Робинзоны Вселенной

Мэрион Зиммер Брэдли

ВЫНУЖДЕННАЯ ПОСАДКА

Marion Zimmer Bradley

DARKOVER LANDFALL

Copyright © 1972 by Marion Zimmer Bradley

© А. Гузман, перевод на русский язык, 1995

От автора

Все песни, исполняемые в романе членами коммуны Новые Гебриды, взяты мною из сборника «Песни Гебрид», составленного Марджори Кеннеди — Фрэйзер и выпущенного в свет издательством «Бузи и Хокз» в 1909 и 1922 годах. Тексты «Чайки с подводной земли» в «Песни рыбака с мыса» переведены на английский самой миссис Кеннеди — Фрэйзер с гаэльского оригинала Кеннета Мак — Леода. «Любовная песнь феи» адаптирована и переведена на английский Джеймсом Хогтом. Песня «Кулины из Рама» переведена на английский Эльфридой Риверз. Слова «Каристьоны» народные, на английский же переведены Кеннетом Мак — Леодом.

1

Беспокоиться сейчас о посадочных механизмах им и в голову не пришло бы; но те, как выяснилось, серьезно затрудняли выход наружу. Гигантский корабль врезался в землю под углом в сорок пять градусов, так что все трапы повисали в воздухе, а люки вели в никуда. Ущерб еще предстояло оценить, но даже по самым грубым прикидкам половина кают экипажа и три четверти пассажирских стали непригодны для жилья.

На расчищенном пространстве уже были собраны на скорую руку полдюжины хлипких домиков, а под большим тентом развернут полевой госпиталь. На это пошли, в основном, большие полотнища упаковочного пластика и стволы местных смолистых деревьев, сваленных циркулярными пилами и лесорубными полуавтоматами колонистов. Все это происходило, несмотря на решительные протесты капитана Лейстера; но, поставленный перед одной чисто технической формальностью, вынужден был смириться и он. Приказания его имели силу закона только в космосе; на планете же ответственность переходила к Экспедиционному Корпусу.

Ну а то, что планета не та… В общем, это была тоже чисто техническая формальность, как обойти которую никто не представлял… пока.

«По крайней мере, — размышлял Рафаэль Мак — Аран, стоя на невысоком гребне, окаймляющем долину, где упал корабль, — смотрится планета довольно приятно». Точнее, не планета, а видимая ее часть — и, причем, весьма скромная. Сила тяжести была тут чуть меньше земной, а кислорода в атмосфере содержалось чуть больше, что само по себе уже объясняло легкую эйфорию, испытываемую с первых же мгновений на планете всеми, кто родился и вырос на Земле. Ни одному землянину XXI века в жизни не доводилось вдыхать воздух столь сладкий и смолистый или разглядывать далекие холмы столь ясным утром.

Возвышающиеся вокруг холмы и горы складывались в бесконечную панораму, цепь за цепью, постепенно меняя цвет — от размыто — зеленоватого к размыто — голубоватому и в конце концов к полупрозрачно — лиловому и фиолетовому. Огромное солнце было темно — красным, цвета пролитой крови; и в первое же утро потерпевшие аварию увидели четыре луны, насаженные на зубцы далеких гор огромными переливчатыми самоцветами.

Мак — Аран опустил на землю рюкзак, извлек теодолит, установил на треногу и, отирая со лба пот, принялся за поверки. О Боже, ну и жара — и это после жуткого ночного холода, после снегопада, налетевшего с горных вершин так стремительно, что они едва успели соорудить укрытие! Теперь же снег струился резвыми ручейками; Мак — Аран стянул нейлоновую пуховку.

Снова отерев лоб, он выпрямился и огляделся, отыскивая подходящий репер условного уровня поверхности. Он уже знал — благодаря альтиметру последней модели, автоматически учитывающему изменение силы тяжести — что по земным меркам они находятся на высоте примерно в тысячу футов над уровнем моря; или, скажем так, над условным уровнем моря, поскольку никто не знал, есть ли здесь моря. В суматохе вынужденной посадки никто, кроме третьего помощника капитана, не успел увидеть, как выглядит планета из космоса — а третий помощник капитана умерла через двадцать минут после падения, пока трупы вахтенных извлекались из — под обломков рубки.

Было известно, что в этой системе три планеты: одна — гигантский шар замороженного метана; другая — крошечный каменный осколок, больше похожий на луну, чем на планету, однако в гордом одиночестве вращающийся по своей орбите вокруг звезды; и вот эта. Было известно, что Экспедиционный Корпус отнес бы ее к классу М: приблизительно земного типа и, вероятно, пригодная для жизни. Плюс теперь еще им было известно, что на этой — то планете они и находятся. Вот, в общем — то, и все, что им было известно — не считая того, что удалось выяснить в последние 72 часа. Красное солнце, четыре луны, сильнейшие перепады температур, окружающие горные цепи — все это выяснялось по ходу дела, пока извлекались из — под обломков корабля трупы и проводилось опознание, пока разворачивался полевой госпиталь, пока все трудоспособные лица привлекались к уходу за ранеными, погребению мертвых и сооружению на скорую руку временных укрытий (пока корабль остается непригодным для жилья).

Рафаэль Мак — Аран собрался было извлечь, из рюкзака прочие инструменты; но остановился на полпути. Он и сам не представлял, как ему необходимо, оказывается, побыть одному; прийти в себя после монотонной шоковой терапии последних часов, после крушения и сотрясения мозга, с которым на перенаселенной, трясущейся над малейшими болячками Земле его немедленно отправили бы в больницу. Но тут офицер медслужбы, и без того измотанный вконец, только вручил ему таблетки от головной боли, а сам вернулся к тяжелораненым и умирающим. Голова Мак — Арана до сих пор продолжала болезненно пульсировать, как один чудовищно разросшийся гнилой зуб — но после ночи сна у него хотя бы не так все плыло в глазах. На следующий после крушения день его вместе с прочими трудоспособными лицами, не имеющими отношения ни к медицинской, ни к инженерной службе, направили на рытье братской могилы. Тут — то Мак — Арана и поджидал самый страшный удар — среди мертвых он обнаружил Дженни.

Дженни. Ему — то представлялось, что она где — то рядом, в полной безопасности, и просто слишком занята, чтобы заниматься поисками родных. И вдруг в груде изуродованных тел серебристо блеснули длинные светлые волосы его единственной сестры. Ошибки быть не могло… Но даже на то, чтобы поплакать, времени сейчас не оставалось. Слишком много было мертвых. И Мак — Аран сделал единственное, что было в его силах — сообщил Камилле Дель — Рей (капитан Лейстер поручил ей руководить опознанием), что Дженни Мак — Аран следует вычеркнуть из списка «предположительно живых» и внести в список «однозначно опознанных мертвых».

— Спасибо, Мак — Аран, — только и вырвалось у Камиллы, напряженно и отрывисто. Ни на скорбь, ни на слезы, ни даже на простое человеческое сочувствие времени сейчас не оставалось. И это при том, что Дженни с Камиллой были лучшими подругами; почему — то Дженни любила эту чертову мисс Дель — Рей, как родную сестру — Рафаэль давно ломал голову, почему, но, значит, должна была быть какая — то причина. Теперь же Мак — Аран, должно быть, в глубине души надеялся, что Камилла прольет над Дженни те слезы, на которые сам он способен не был. Кто — то обязательно должен был поплакать о Дженни, но Мак — Аран пока просто не мог. Пока.

Он вернулся к своим приборам. Если б точно знать, на какой широте упал корабль, все было бы гораздо проще; впрочем, по высоте солнца над горизонтом можно будет примерно прикинуть…

Огромный корабль врезался в землю посреди ложбины миль, по меньшей мере, пяти в поперечнике, поросшей кустарником и карликовыми деревцами. При взгляде на корабль внутри у Рафаэля что — то болезненно екнуло. Предполагалось, что капитан Лейстер с экипажем как раз сейчас выясняют размеры ущерба и сколько времени потребуется на ремонт. В космических кораблях Мак — Аран не понимал ничего; он был геологом. Но почему — то у него возникло ощущение, что этому кораблю уже никуда не подняться.

Это ощущение он постарался подавить. Пусть сначала свое слово скажут инженерные службы. Они в этом разбираются, а Мак — Аран — нет. В конце концов, сегодняшняя техника способна творить настоящие чудеса. В худшем случае предстоит потерпеть несколько дней, ну от силы пару недель — и они отправятся своей дорогой, а на картах Экспедиционного Корпуса появится еще одна пригодная для колонизации планета. Может, им даже причитается какой — то процент как первооткрывателям; это изрядно поправит финансовое положение Колоний Короны, куда они давно должны были прибыть…

А им будет о чем вспомнить под старость, в системе Короны, лет через пятьдесят — шестьдесят…

Но если кораблю не подняться…

Невозможно. Этой планеты нет на картах, Экспедиционный Корпус не давал «добро» на ее колонизацию. Но Колонии Короны — Фи Короны Дельта — это уже преуспевающий горнорудный комплекс. Там построен космопорт; там уже лет десять большая группа инженеров и техников занималась экологическими изысканиями и готовила планету к заселению. Нельзя же так вот, с бухты — барахты брать и высаживаться на совершенно неизвестную планету. Просто нельзя.

Как бы то ни было, это не его забота; а вот определение широты… Он сделал все измерения, какие мог, занес результаты в полевой журнал, сложил треногу и принялся спускаться в ложбину. При пониженной гравитации двигаться по густо усеянному камнями и поросшему кустарником склону было гораздо легче, чем на Земле, и Мак — Аран бросил мечтательный взгляд на далекие горы. Может, если ремонт корабля затянется дольше, чем на несколько дней, в лагере сумеют какое — то время обойтись без него, и удастся хотя бы немного полазать. В конце концов, образцы горных пород могут оказаться весьма кстати Экспедиционному Корпусу; а заниматься альпинизмом тут наверняка много приятнее, чем на Земле, где все национальные парки, от Йеллоустона до Гималаев, забиты толпами туристов триста дней в году. Наверно, это только честно — дать всем и каждому возможность побывать в горах; а с подъемниками и пешеходными дорожками, проложенными до самой вершины Эвереста или Маунт — Уитни, или Маунт — Рэйнье, детям и старушкам стало гораздо легче подняться наверх и насладиться пейзажем. «И все же, — мечтательно подумал Мак — Аран, — как это было бы здорово — забраться на настоящую дикую гору, без пешеходных дорожек и даже без единого подъемника!». Он занимался альпинизмом и на Земле, но чувствовал себя на редкость по — идиотски, когда в подвешенных к тросу роликовых креслах мимо проносились всякие юнцы и хихикали над живым анахронизмом, карабкающимся вверх в поте лица своего!

Ближайшие склоны были испещрены черными шрамами от лесных пожаров; Мак — Аран прикинул, что, пожалуй, с ложбиной, где упал корабль, подобная напасть последний раз случилась несколько лет назад, но с того времени успела подняться молодая поросль. Им еще повезло, что при падении сработали наружные противопожарные системы — а то выжившие после аварии могли бы в самом буквальном смысле угодить из огня да в полымя. В лесу надо быть осторожным с огнем. Лесоводство на Земле давно уже отошло как профессия, и мало кто теперь представлял себе, что может натворить лесной пожар. «Не забыть бы упомянуть об этом в докладе», — подумал Мак — Аран.

По мере приближения к месту аварии недавняя эйфория сходила на нет. В полевом госпитале сквозь полупрозрачный пластик виднелись бесчисленные ряды коек. Несколько человек очищали недавно поваленные деревья от веток, а другая группа устанавливала димаксионовый купол; тот крепился на высоких треугольных опорах и мог быть возведен за полдня. «Не похоже, — мелькнула у Мак — Арана мысль, — чтобы отчет о состоянии корабля оказался слишком уж благоприятным». Несколько механиков копошились на поверхности корпуса, но как — то очень уж вяло. Видимо, надеяться на скорое отбытие не приходилось.

— Рэйф! — окликнул Мак — Арана вышедший из госпиталя молодой человек в мятом и покрытом пятнами мундире офицера медслужбы. — Старший помощник передавала, чтобы ты как можно скорее явился в Первый Купол; там большое сборище, и ты им тоже нужен. Меня послали туда с докладом от медслужбы — как самого старшего офицера, без которого в госпитале какое — то время обойдутся.

Устало подволакивая ногу, он нагнал Мак — Арана. Молодой медик, невысокий и стройный светлый шатен с короткой курчавой бородкой, выглядел очень усталым, словно давно толком не спал.

— Как там дела в госпитале? — нерешительно поинтересовался Мак — Аран.

— По крайней мере, ни одной смерти аж с полуночи; плюс у четверых положение перестало быть критическим. Похоже, утечки из реактора все — таки не было — ту связистку мы уже выписали: ее тошнило просто из — за сильного удара в солнечное сплетение. Слава Богу, хоть с этим повезло — случись утечка из реактора, шансов у нас не было бы просто никаких, плюс еще планету заразили бы.

— Да, хорошая штука — фотонный привод; по крайней мере, сравнительно безопасная, — отозвался Мак — Аран. — Юэн, у тебя совершенно замученный вид. Тебе хоть немного удалось поспать?

— Нет, — покачал головой Юэн Росс. — Старик вчера не жался со стимуляторами, так что, как видишь, я до сих пор на ногах. Конечно, когда — нибудь я свалюсь и продрыхну беспробудно суток, наверно, трое, но пока еще держусь. — Он замялся и неуверенно покосился на своего друга. — Рэйф, я… слышал о Дженни! Такое невезение! Почти все в той секции спаслись, я был уверен, что и она тоже…

— И я был уверен. — Мак — Аран глубоко вдохнул, но чистый воздух лег на грудь невыносимой тяжестью. — Я еще не видел Хедер… она…

— С ней все в порядке; ее пока поставили медсестрой. У нее ни царапинки. Насколько я понимаю, после этого собрания огласят полные списки — погибших, раненых и живых. А ты — то чем занимался? Дель — Рей сказала, что тебя послали на разведку; и что ты там разведывал?

— Геодезические изыскания, нулевой цикл, — доложил Мак — Аран. — Мы же ничего не знаем о планете — ни на какой широте упали, ни диаметра, ни массы, ни какой тут климат, ни что за время года сейчас — вообще ничего. Мне удалось выяснить, что мы не так уж далеко от экватора, и… Ладно, все равно сейчас докладываться. Что, прямо так и заходим?

— Да, вот сюда, в Первый Купол, — сам того не осознавая, Юэн произнес это так, словно слова писались с большой буквы.

«До чего же характерная человеческая черта, — мелькнуло у Мак — Арана, — с первых же мгновений устанавливать для себя какую — то систему ориентиров; на этой планете мы не пробыли еще и трех дней, а уже первый наспех собранный домик стал Первым Куполом, а полупрозрачный навес для раненых — Госпиталем».

Сидений под куполом не оказалось, но тут и там были разложены свернутые полотнища брезента и расставлены опрокинутые вверх дном пустые ящики, а для капитана Лейстера кто — то принес складной стул. Рядом с капитаном, раскрыв на коленях блокнот, сидела на ящике Камилла Дель — Рей — высокая стройная темноволосая девушка с широким неровным порезом через всю щеку, края которого были сведены крошечными пластиковыми зажимами. Верх ее теплого форменного комбинезона был отстегнут, и Камилла осталась в одной тонкой облегающей хлопковой рубашке. Мак — Аран быстро отвел взгляд: «Черт побери, о чем она думает, расселась чуть ли не в нижнем белье перед доброй половиной экипажа! В такое время это просто неприлично…» — потом, подняв глаза на осунувшееся, с ярко выделяющимся порезом лицо девушки, Мак — Аран устыдился собственных мыслей. Просто ей жарко — действительно, под куполом было душновато — да и, в конце концов, она, можно сказать, при исполнении, ее право делать, как ей удобнее.

«Если уж кто и поступает неприлично, так это скорее я — в такое время глазеть на девушку… Это просто стресс. Слишком много, черт побери, вещей, о которых пока безопасней не думать».

Капитан Лейстер поднял седую голову. «У него смертельно усталый вид, — пронеслось в голове у Мак — Арана, — наверно, он тоже не спал с самого крушения».

— Все в сборе? — поинтересовался капитан у мисс Дель — Рей.

— Кажется, да.

— Леди и джентльмены, — произнес капитан. — Мы не будем зря тратить времени на формальности, и пока длится чрезвычайное положение, забудем лучше о тонкостях протокола и этикета. Так как мой адъютант в госпитале, мисс Дель — Рей любезно согласилась поработать сегодня секретарем. Во — первых, я собрал тут всех вас, по представителю от каждой группы, чтобы вы изложили своим людям информацию из первых рук — и пресечь таким образом распространение слухов. А насколько я помню еще с кадетских времен, чтобы пошли шепотки, достаточно собрать вместе человек двадцать пять. Так что давайте условимся верить тому, что говорится здесь, а не тому, что кто — то шепнул чьему — то лучшему другу, или что кто — то услышал в столовой — договорились? Инженеры — давайте начнем с вас. Как дела с двигателями?

Поднялся главный инженер; звали его Патрик, и Мак — Аран был с ним практически не знаком. Тот оказался долговяз, неулыбчив и чем — то напоминал народного героя Линкольна.

— Плохо, — лаконично отозвался он. — Не стану утверждать, что безнадежно, но в машинном отделении такой бардак… Дайте нам неделю на то, чтобы все разгрести — и мы скажем вам, сколько времени потребуется на ремонт. Ориентировочно — недели три; может быть, месяц. Но, честно говоря, не стал бы биться об заклад на годовое жалованье, что угадал правильно.

— Значит, все — таки двигатели можно починить? — спросил Лейстер.

— Вроде бы, да, — отозвался Патрик. — По крайней мере, черт побери, хотелось бы надеяться. Может быть, придется поискать какое — нибудь топливо, но с большим конвертором это не такая уж великая проблема — сгодится все, что угодно; хоть целлюлоза. Это, конечно, я имею в виду питание систем жизнеобеспечения; для маршевого двигателя нужно антивещество. — Он углубился в технические детали; но прежде чем Мак — Аран окончательно утерял нить, Лейстер прервал главного инженера.

— Довольно, довольно. Главное, насколько я понимаю, это что двигатели можно починить, и что на это надо от трех до шести недель. Офицер Дель — Рей, как там дела на мостике?

— Капитан, на мостике сейчас работают ремонтники, расчищают металлолом плазменными резаками. От пульта остались одни обломки, но, похоже, главные банки данных не пострадали, и библиотеки тоже.

— В чем главная проблема?

— Нужно будет по всей рубке установить новые кресла и предохранительные ремни — с этим ремонтники справятся. Ну и, конечно, нам предстоит заново проложить курс; главное определить, где мы находимся, и тогда все сведется к простой астронавигационной задачке.

— Значит, и с этим не совсем безнадежно?

— Честно говоря, капитан, было бы слишком рано обещать что — то определенное. Но, по — моему, надежда есть. Может, я выдаю желаемое за действительное — но сдаваться пока рано.

— Похоже, — произнес капитан Лейстер, — по состоянию на сейчас, положение дел настолько скверное, насколько это вообще возможно; по крайней мере, склоняет всех к мрачному образу мыслей. Может, оно и к лучшему; на этом фоне малейшее просветление окажется приятной неожиданностью. Где доктор Ди Астуриен?

— Сэр, — поднялся Юэн Росс, — главврач послал с докладом меня; он сейчас организует учет и хранение всех уцелевших медикаментов. Смертных случаев больше не зафиксировано, а все погибшие и умершие погребены. Неизвестных заболеваний не обнаружено, но мы продолжаем проверять атмосферу и почву на микроорганизмы, как известные, так и неизвестные. И еще…

— Продолжайте.

— Капитан, доктор Ди Астуриен хотел бы, чтоб вы отдали приказ пользоваться только специально оборудованными отхожими местами. Наши собственные микроорганизмы способны нанести непоправимый ущерб местной флоре и фауне, а гальюн можно сравнительно надежно продезинфицировать…

— Хорошая мысль, — произнес Лейстер. — Дель — Рей, попросите кого — нибудь вывесить соответствующий приказ. Пусть служба безопасности позаботится о том, чтобы все знали, где отхожие места, и проследит за исполнением. А то наверняка ведь найдутся любители отлить на природе, раз уж все равно мы в лесу, и нет никаких местных законов против загрязнения окружающей среды.

— Есть еще одно предложение, капитан, — отозвалась Камилла Дель — Рей. — Пусть на кухне делают то же самое с пищевыми отходами — какое — то время, по крайней мере.

— Дезинфицируют? Хорошая мысль. Ловат, что там у нас с синтезатором пищи?

— В рабочем состоянии, сэр — по крайней мере, временно. Но лучше бы, на всякий случай, поэкспериментировать с местной флорой; проверить, сможем ли мы есть здешние растения и коренья, если вдруг придется. А коли синтезатор сломается — он ведь и не предназначался для длительной эксплуатации при планетной силе тяжести — тогда уже будет слишком поздно начинать эксперименты с местной растительностью. — Джудит Ловат, невысокая крепышка лет под сорок, с зеленой эмблемой Систем Жизнеобеспечения на рукаве, повернулась в сторону двери. — Похоже, это не планета, а сплошной дикий лес; судя по обычной кислородно — азотной атмосфере, тут наверняка должно быть что — то для нас съедобное. Как правило, хлорофилл и фотосинтез одинаковы на всех планетах класса Эм, и конечный продукт обычно — какие — нибудь углеводы с аминокислотами.

— Надо сказать ботаникам, чтобы немедленно этим занялись, — произнес капитан Лейстер. — Так, Мак — Аран, теперь ваша очередь. Удалось выяснить что — нибудь полезное?

— Упади мы на равнину, — произнес, поднимаясь, Мак — Аран, — мне б удалось выяснить гораздо больше… впрочем, не факт, что на этой планете вообще есть равнины… но кое — что разузнать удалось. Во — первых, мы находимся примерно на тысячу футов выше условного уровня моря — и определенно в северном полушарии, но не очень далеко от экватора, судя по тому, как высоко над горизонтом поднимается солнце. Похоже, мы упали в предгорьях гигантской горной цепи, настолько старой, что скалы успели зарасти лесом — то есть никаких действующих вулканов в пределах видимости и никаких следов недавнего вулканизма — в смысле, за последние несколько миллионов нет. Это не слишком молодая планета.

— Какие — нибудь признаки жизни? — поинтересовался Лейстер.

— Очень много птиц. Также маленькие животные — вероятно, млекопитающие, но не уверен. Огромное количество деревьев, и большинство неизвестных видов. Некоторые, кажется, хвойные, но встречаются и какие — то широколиственные, не говоря уже о всевозможных кустарниках. Ботаник мог бы сказать вам гораздо больше, чем я. Никаких следов разумной жизни, ни единого признака того, что почва где — то возделывалась. Короче, такое впечатление, будто этой планеты не касалась рука человека — да и вообще чья бы то ни было рука. Не исключено, правда, что мы могли упасть посреди каких — нибудь здешних сибирских степей или пустыни Гоби — вдали от всех проторенных дорог. В двадцати милях к востоку отсюда, — продолжил он после некоторой заминки, — есть высокий горный пик, — его трудно не заметить, — с которого можно было бы как следует разглядеть окрестности и грубо прикинуть массу планеты, даже простейшими приборами; заодно можно будет присмотреться, как тут поблизости с реками, равнинами, водоемами… да и с признаками цивилизации.

— Из космоса никаких признаков жизни видно не было, — произнесла Камилла Дель — Рей.

— Вы хотели сказать, признаков технологической цивилизации? — негромко вступил Морэй, плотный и коренастый представитель Экспедиционного Корпуса, ответственный за Колонию. — Не забывайте, подлети чей — нибудь корабль к Земле века четыре назад или того раньше, они бы тоже не увидели никаких следов разумной жизни.

— Даже если тут и есть какая — нибудь дотехнологическая цивилизация, — отрывисто отозвался капитан Лейстер, — это все равно, что никакой цивилизации; да к вообще, местные формы жизни, разумные или нет, к нашей главной задаче отношения не имеют. Помочь нам с починкой корабля они все равно не смогут, так что надо постараться ничем не заразить здешние экосистемы и — если тут кто — то все же есть — всячески избегать контакта, чтобы не создавать культурного шока.

— С последним согласен, — медленно произнес Морэй, — но я хотел бы поднять один вопрос, который вы еще не затронули — с вашего позволения, капитан.

— Я же с этого и начал, — усмехнулся Лейстер, — ну его к черту, протокол. Валяйте.

— Что делается для проверки того, пригодна ли эта планета для жизни — на случай, если двигатели так и не удастся починить, и мы тут застрянем?

Мак — Аран ощутил укол ледяного ужаса — а потом горячую волну облегчения. Кто — то сказал это. Кто — то еще думал о том же самом. И Мак — Арану не пришлось ставить вопрос самому.

Но на лице капитана Лейстера застыла гневная маска.

— Это чрезвычайно маловероятно.

Морэй тяжело поднялся на ноги.

— Да. Я слышал, что говорил ваш экипаж, но это звучало не очень убедительно. Мне кажется, нам следует немедленно провести инвентаризацию всего, чем мы располагаем и что может предложить планета — на случай, если застрянем тут навсегда.

— Невозможно, — хрипло произнес капитан Лейстер. — Мистер Морэй, вы что, хотите сказать, будто знаете о состоянии корабля больше, чем мой экипаж?

— Нет. Ни черта я не знаю о космических кораблях, да мне этого и не надо: когда я вижу груду хлама, то знаю, что это груда хлама. Мне известно, что у вас погибла добрая треть экипажа, включая кое — кого из старших специалистов. Я слышал, как офицер Дель — Рей сказала, будто ей кажется, — всего лишь кажется, — что астронавигационный компьютер можно починить, а я в курсе, что управлять фотонным кораблем в межзвездном пространстве без компьютера невозможно. Необходимо иметь в виду, что корабль, может быть, больше никуда и не полетит. А, значит, и мы никуда не полетим. Если, конечно, не найдется какого — нибудь вундеркинда, который лет за пять, из местных материалов, нашими скромными силами соорудит спутник для межзвездной связи и пошлет сообщение на Землю, Альфу Центавра или колониям Короны — чтобы оттуда прилетели и подобрали их маленький заблудший кораблик.

— Мистер Морэй, чего вы пытаетесь этим добиться? — негромко поинтересовалась Камилла Дель — Рей. — Деморализовать нас еще больше? Напугать?

— Нет. Просто пытаюсь быть реалистом.

— Мистер Морэй, мне кажется, вы уводите нас несколько в сторону от темы, — произнес капитан Лейстер, из последних сил стараясь не дать прорваться на поверхность бушующей в душе у него ярости. — Наша главная задача — починить корабль, и для этого может понадобится привлечь всех до единого, включая пассажиров из вашей группы колонистов. Мы просто не можем позволить себе действовать по принципу «если бы да кабы». Так что, — повысив голос, закончил он, — если это был формальный запрос, считайте, что он отклонен. Еще вопросы есть?

Но Морэй не опустился на свое место.

— А если, — поинтересовался он, — через шесть недель выяснится, что корабль невозможно починить? Или через шесть месяцев?

Лейстер тяжело перевел дыхание.

«Похоже, — мелькнуло у Мак — Арана, — он смертельно устал, но из последних сил старается этого не выдать».

— Мистер Морэй, — произнес капитан, — я бы все — таки предложил решать проблемы в порядке поступления. Знаете, есть одна очень старая поговорка: довлеет дневи злоба его. Мне не кажется, что шесть месяцев — такой уж большой срок, чтобы заранее предаваться унынию или впадать в отчаяние. Что касается меня, то я планирую еще пожить и привести корабль в пункт назначения — а если кто вздумает распространять пораженческие настроения, тот будет иметь дело со мной. Все ясно?

Морэй, очевидно, все еще был недоволен; но что — то — наверно, только сила воли капитана — заставило его воздержаться от дальнейших реплик. Продолжая недовольно скалиться, он опустился, на свое место.

— Еще что — нибудь осталось на повестке? — поинтересовался Лейстер, заглядывая в блокнот Камиллы. — Очень хорошо. Тогда, леди и джентльмены, пожалуй, на сегодня все. Списки выживших и раненых, кто в каком состоянии, будут вывешены сегодня к вечеру. Вы что — то хотели сказать, отец Валентин?

— Сэр, меня просили отслужить заупокойную мессу по безвременно усопшим, у братской могилы. Поскольку протестантский капеллан погиб, я хотел бы предложить свои услуги всем, кто может в них зачем — то нуждаться, вне зависимости от вероисповедания.

Капитан Лейстер перевел взгляд на молодого священника с рукой на перевязи и головой в бинтах; лицо его смягчилось.

— Разумеется, святой отец, отслужите свою мессу, — произнес он. — Я бы предложил завтра на рассвете. Найдите кого — нибудь, кто мог бы соорудить на месте могилы достойный памятник; когда — нибудь — может, через несколько сотен лет — эту планету наверняка заселят, и будущим колонистам следует знать о том, что здесь произошло. Надеюсь, на памятник у нас времени хватит.

— Спасибо, капитан. Вы позволите удалиться? Меня ждут в госпитале…

— Конечно, конечно, святой отец. И вообще, все свободны — если ни у кого не осталось вопросов. Очень хорошо. — Лейстер откинулся на спинку складного стула и на мгновение прикрыл глаза. — Мак — Аран и доктор Ловат, вы не задержались бы еще на минуточку?

Мак — Аран медленно приблизился, удивленный сверх всякой меры; раньше ему ни разу, не приходилось разговаривать с капитаном, и до настоящего момента он и не подозревал, что Лейстер хотя бы знает его в лицо. Что могло тому понадобиться? Остальные тем временем потянулись к выходу из купола.

— Рэйф, — шепнул на ухо Мак — Арану Юэн, тронув его за плечо, — мы с Хедер будем на заупокойной мессе. А сейчас мне надо идти. Загляни вечерком в госпиталь, я проверю, как там твое сотрясение. До скорого.

Капитан Лейстер обмяк на стуле, — казалось, годы и усталость взяли свое, — но он слегка выпрямился, когда приблизились Джудит Ловат и Мак — Аран.

— Мак — Аран, — произнес капитан, — насколько я помню из вашего личного дела, у вас есть некоторый альпинистский опыт. А какая у вас специальность?

— Геология. И я действительно немало времени проводил в горах.

— Тогда я назначаю вас руководителем небольшой исследовательской экспедиции. Заберитесь, если получится, на ту гору, о которой говорили, осмотрите окрестности, прикиньте массу планеты, ну и так далее. Среди колонистов есть метеоролог?

— Полагаю, да, сэр. Мистер Морэй должен знать точно.

— Наверняка; неплохая, кстати, мысль — спросить его об этом лично, — еле слышно произнес Лейстер. Он настолько устал, что уже не говорил, а мямлил. — Если у вас появится хотя бы примерное представление, что за погода ожидается на ближайшие несколько недель, можно будет решить, какие временные укрытия ставить для экипажа и колонистов. А любая информация о периоде вращения планеты, ну, и прочее в том же роде, может оказаться полезной для Экспедиционного Корпуса. И… доктор Ловат… подыщите какого — нибудь зоолога… и ботаника… желательно, из числа колонистов — и пошлите их с Мак — Араном. На всякий случай; вдруг пищевой синтезатор все — таки не выдержит. Пусть они проведут полевые испытания и возьмут образцы.

— Я бы предложила послать еще и бактериолога, — сказала доктор Ловат. — Если, конечно, найдется свободный.

— Хорошая мысль. Мак — Аран, постарайтесь не слишком ослаблять ремонтные бригады, но возьмите с собой всех, кого считаете нужным. Еще какие — нибудь соображения есть на этот счет?

— Я бы хотел взять врача — или хотя бы медсестру, — произнес Мак — Аран, — а то вдруг кто — то провалится в трещину или попадется на зуб какому — нибудь местному Tyrannosaurus Rex…

— Или подхватит какую — нибудь жуткую местную болезнь, — закончила доктор Ловат. — Я могла бы и сама об этом подумать.

— Хорошо — если главврач разрешит кого — нибудь отпустить, — согласился Лейстер. — Да вот еще что. С вами пойдет офицер Дель — Рей.

— Зачем, позвольте поинтересоваться? — спросил Мак — Аран, несколько удивленный. — Нет, я, конечно, ничего не имею лично против мисс Дель — Рей, но для женщины, по — моему, это будет тяжеловато. Тут ведь не Земля, и в горах нет ни одного подъемника.

— Капитан, — произнесла Камилла негромко и хрипловато («Интересно, — подумал Рафаэль, — это от горя и усталости, или таков ее нормальный голос?»), — похоже, что Мак — Аран еще не знает самого худшего. Что вам вообще известно о катастрофе и ее причинах, Мак — Аран?

— Ничего, кроме обычных домыслов, — пожал тот плечами. — Помню только, что завыла сирена, я перебрался в спасательный отсек… так называемый «спасательный», — горько добавил он, вспомнив изувеченное тело Дженни, — а в следующее мгновение меня уже вытаскивали из отсека и спускали по трапу. Точка.

— Тогда слушайте. Мы понятия не имеем, где находимся. Мы не знаем, что это за солнце. Мы даже примерно не представляем, в какое звездное скопление угодили. Мы сбились с курса из — за гравитационного шторма — так это обычно называется, а в тонкости я сейчас вдаваться не хочу. При первом же ударе шторма отказало почти все астронавигационное оборудование — нам ничего не оставалось, кроме как засечь ближайшую систему с пригодной для жизни планетой и как можно быстрее садиться. Теперь мне надо провести кое — какие астрономические наблюдения, если получится, засечь известные звезды — спектроскопом, например. Тогда, может быть, мне удастся триангуляцией определить наше положение в галактическом рукаве и хотя бы частично перепрограммировать астронавигационный компьютер. Астрономические наблюдения проще вести на такой высоте, где воздух разрежен. Даже если я не сумею забраться на самую вершину этого ближайшего пика, каждая лишняя тысяча футов высоты увеличивает точность измерений. — Девушка говорила очень серьезно, и Мак — Арану пришло в голову, что она придерживается такой профессионально — дидактической манеры, чтобы в голосе не прорвались истеричные нотки. — Так что, если вы не возражаете против моего участия в экспедиции… я достаточно сильна, проходила спецподготовку и не боюсь каких — то особенных тягот. Я бы послала своего помощника, но он в госпитале с ожогом тридцати процентов поверхности тела, так что если он и выздоровеет — а это пока не факт — то еще долго никуда не сможет выбираться. Боюсь, никто здесь лучше меня не разбирается в астрогации и галактографии, так что я предпочла бы довериться собственным измерениям, нежели чьим — то чужим.

Мак — Аран пожал плечами. Он никогда не был сторонником половой сегрегации, и если девушка считает, что выдержит экспедиционные тяготы — наверное, так оно и есть.

— Хорошо, — сказал он, — дело ваше. Нам потребуется провизии дня, по меньшей мере, на четыре, так что если у вас тяжелые приборы, лучше заранее договориться, чтобы кто — то их понес; у каждого и так наверняка будет куча всякого своего оборудования, — он покосился на тоненькую, пропитавшуюся потом хлопковую рубашку и грубовато добавил: — Только оденьтесь потеплее, черт побери; схватите еще пневмонию.

Девушка удивленно замерла, потом глаза ее сердито вспыхнули; но Мак — Аран уже развернулся к капитану.

— Когда нам отправляться? Завтра?

— Нет; слишком многим из нас давно не удавалось толком выспаться, — отозвался Лейстер, очнувшись от секундной дремоты. — Про себя я уж не говорю — но ведь полэкипажа в таком же состоянии. Сегодня вечером я отдам приказ всем спать — кроме, разве что, наряда дежурных. Завтра утром все, за исключением ремонтников, освобождаются от работы — чтобы могли пойти на заупокойную мессу; потом всякая там инвентаризация, разбор завалов в грузовом отсеке… Так что, пожалуй, лучше бы вам отправиться дня через два, через три. Еще не придумали, кого хотите взять с собой из медслужбы?

— Можно Юэна Росса — если главврач его отпустит?

— Не возражаю, — отозвался Лейстер и на мгновение обмяк на стуле, очевидно, отключившись.

— Спасибо, сэр, — негромко произнес Мак — Аран и развернулся уходить. Невесомым, как перышко, прикосновением Камилла Дель — Рей тронула его за локоть.

— Не смейте осуждать его, — хрипловато, с гневной дрожью в голосе прошептала она. — Он начал принимать стимуляторы еще за два дня до аварии и до сих пор на ногах — это в его — то возрасте! Я позабочусь, чтобы он поспал не меньше суток — даже если для этого придется усыпить весь лагерь!

— …вовсе не спал, — твердо произнес, встрепенувшись, Лейстер. — Еще вопросы есть? Мак — Аран? Ловат?

— Нет, сэр, — вежливо отозвался Мак — Аран и тихо выскользнул из купола, бросив напоследок взгляд на снова погрузившегося в дремоту Лейстера. Первый помощник капитана Камилла Дель — Рей замерла над ним, как — на ум пришел неожиданный образ, и Мак — Аран вздрогнул — как свирепая тигрица — мать над тигренком. Или над старым львом? И какая ему, Мак — Арану, собственно, разница?

2

Почти все пассажирские отсеки корабля были залиты пеной из пожарных автоматов, поэтому капитан Лейстер приказал выдать участникам горной экспедиции теплые непромокаемые комбинезоны, используемые обычно экипажем при исследовании незнакомых планет. Им было сказано приготовиться к выходу на рассвете; и — на рассвете они уже были готовы, пристраивая на плечах рюкзаки с провизией, научным оборудованием и на скорую руку изготовленным походным снаряжением. Мак — Аран дожидался, пока Камилла Дель — Рей давала последние наставления вахтенному.

— Вот время заката и восхода — настолько точно, насколько это вообще возможно измерить в наших условиях; а вот точный азимут на восход. Не исключено, что нам еще придется замерить местный полдень. Но каждый вечер, на закате, включайте в этом направлении самый мощный корабельный прожектор и держите включенным ровно десять минут. Это поможет нам не сбиться с курса, а заодно поточнее установить, где тут восток и запад. Я уже объяснила, как брать полуденные азимутальные отсчеты…

Она обернулась и увидела Мак — Арана.

— Я вас задерживаю? — хладнокровно поинтересовалась она. — Прошу прощения, но вы же понимаете, как важно правильно взять отсчет…

— Трудно не согласиться, — отозвался Мак — Аран, — но зачем у меня об этом спрашивать? Вы же старшая по званию во всей нашей экспедиции, не так ли, мадам?

— Ах, так вот что вас беспокоит! — Она изящно вздернула бровь. — Вообще — то, ничего подобного. Только на мостике. Капитан Лейстер поставил во главе экспедиции вас, и, поверьте, меня это вполне устраивает, Не исключено, что в альпинизме я понимаю не больше, чем вы в астрогации — или даже меньше. Я выросла в колонии на Альфе, а там, как прекрасно известно, сплошные пустыни.

Мак — Аран ощутил значительное облегчение — и одновременно некое капризное раздражение. Черт побери, эта дамочка больно уж восприимчива! Да, конечно, это сведет возможные трения к минимуму, если ему не придется каждый раз просить ее как старшего офицера отдать тот или иной приказ — или выдвинуть предложение. Но факт оставался фактом: каким — то образом ей удалось заставить его почувствовать себя назойливым и неумелым идиотом!

— Ладно, — сказал он, — отправляемся, как только вы будете готовы. У нас впереди весьма дальняя дорога — и по довольно пересеченной местности. В общем, раньше сядем — раньше выйдем.

Он отвернулся и критическим взглядом окинул остальных участников экспедиции. Юэн Росс навьючил на себя большую часть астрономического оборудования Камиллы Дель — Рей, поскольку, по его словам, аптечка почти ничего не весила. Ему вполголоса говорила что — то Хедер Стюарт в неотличимом от остальных теплом форменном комбинезоне; наверно, это любовь, криво усмехнулся Мак — Аран, если девушка приходит помахать тебе на прощание ручкой в такую смертельную рань. У коренастой Джудит Ловат через плечо висела связка небольших контейнеров для образцов. Остальных двоих Мак — Аран видел впервые и решил сначала познакомиться, а потом уж дать команду выдвигаться.

— Кажется, мы встречались еще на корабле, — произнес Рафаэль, — но не уверен, что я вас знаю. Вы…

— Марко Забал. Ксеноботаник, — представился высокий горбоносый мужчина лет тридцати — сорока. — Меня просила помочь доктор Ловат. В горах я не новичок — вырос в Басконии, ходил в Гималаи…

— Очень рад, — произнес Мак — Аран. Они обменялись рукопожатием. Удачно, что в составе экспедиции есть еще кто — то с горным опытом. — А вы?

— Льюис Мак — Леод. Зоолог и ветеринар.

— Из экипажа или колонист?

— Колонист. — На лице Мак — Леода мелькнула улыбка. Он был невысок, полноват и с очень светлой кожей. — И предупреждаю заранее: никакого альпинистского опыта. Но я из горной Шотландии, а у нас до сих пор приходится немало побегать на своих двоих — причем вертикальная составляющая рельефа гораздо ощутимей, чем горизонтальная.

— Что ж, и на том спасибо, — произнес Мак — Аран. — Теперь, когда все в сборе… Юэн, прощайся с девушкой, и двинулись.

Хедер отбросила капюшон и негромко рассмеялась; девушка невысокая и весьма изящного сложения — в комбинезоне, который был ей великоват, она казалась совсем хрупкой.

— Ну хватит, Рэйф. Я иду с вами. Я же микробиолог и буду собирать образцы для доктора Ловат.

— Но… — Мак — Аран в замешательстве нахмурился. Он мог понять, зачем с ними должна идти Камилла — в своем деле она разбиралась лучше, чем любой мужчина. Теперь понятно, почему доктор Ловат выглядит такой озабоченной. — Я же специально просил подобрать для этой экспедиции мужчин, и покрепче, — проговорил он. — Местность впереди чертовски пересеченная. — Ожидая встретить поддержку, он перевел взгляд на Юэна, но тот только рассмеялся.

— Я что, должен процитировать Билль о правах? «Любое ущемление права на труд вследствие расовых, религиозных или половых предубеждений является противозаконным…»

— О Господи, только выслушивать четвертую статью мне тут не хватало, — пробормотал Мак — Аран. — Если Хедер так уж хочется сносить до дыр башмачки, а ты не против, то я и подавно не стану возражать, — он не мог отделаться от подозрения, что все это подстроено Юэном. Ничего себе начало! А он — то уже размечтался, несмотря на столь серьезную цель экспедиции, полазать по неисследованной горе — и тут, вот — те на, выясняется, что он должен тащить с собой не только астрогаторшу (которая, хотя бы, явно в неплохой физической форме), но плюс доктора Ловат (которая, пусть еще далеко не в преклонных годах, но все же не так молода и энергична, как хотелось бы) и Хедер — вообще, судя по всему, тепличный цветок.

— Ладно, двинулись, — произнес он, надеясь, что прозвучало это не слишком мрачно.

Походный порядок был организован следующим образом: впереди шел сам Мак — Аран, сразу за ним — доктор Ловат и Хедер с Юэном (чтобы сразу стало понятно, не слишком ли высокий темп он задал), затем Камилла и Мак — Леод, а замыкающим двигался имеющий горный опыт Марко Забал. Только они отошли от корабля и миновали скопление на скорую руку возведенных домиков, как из — за холмов на горизонте стало подниматься огромное красное солнце, словно воспаленный и налитый кровью гигантский глаз. В долине, где упал корабль, густой стеной стоял утренний туман, но вот экспедиция направилась вверх по склону, и туман стал редеть, рассеиваться, а Мак — Аран невольно ощутил духовный подъем. Не такой это уж, все — таки, пустяк — возглавлять исследовательскую экспедицию (может быть, единственную на сотни лет вперед) на совершенно новой планете.

Они шли молча; им было на что посмотреть. Выбравшись на гребень долины, Мак — Аран остановился и подождал, пока остальные его нагонят.

— У меня нет почти никакого опыта с чужими планетами, — произнес он, — но вот что я скажу. Не забредайте в незнакомый кустарник, смотрите, куда идете, и… надеюсь, мне не надо предупреждать, что ни в коем случае нельзя ничего ни пить, ни есть, пока доктор Ловат не даст «добро». Вы двое специалисты, — он кивнул Забалу и Мак — Леоду, — можете что — нибудь добавить?

— Только общее пожелание: вести себя как можно осторожней, — отозвался Мак — Леод. — Откуда мы знаем, может, вся эта планета кишит ядовитыми змеями и рептилиями… впрочем, комбинезоны предохранят нас практически от любых невидимых опасностей. На самый крайний случай, у меня есть пистолет — вдруг нападет динозавр или какой — нибудь крупный хищник — но всегда лучше бежать, чем поднимать стрельбу. Не будем забывать, наша задача — предварительное обследование, так что не стоит слишком увлекаться классифицированием или сбором образцов; об этом позаботится следующая экспедиция.

— Если она будет, следующая экспедиция, — пробормотала Камилла. Сказано это было себе под нос, но Рафаэль услышал и недовольно покосился на нее. Вслух же только сказал:

— Общая команда — взять по компасу направление на пик; и не забывайте каждый раз делать поправки, когда будем сбиваться с азимута из — за рельефа. Отсюда пик виден; но дальше, в предгорьях, может получиться так, что не будет видно ничего, кроме вершины ближайшего холма или сплошных деревьев.

Поначалу идти было легко и даже приятно — вверх по пологим склонам, между высокими, глубоко зарывшимися корнями в землю стволами хвойных деревьев, удивительно тонких для своей высоты, с длинными сине — зелеными иголками на узких ветках. Если бы не тускло светящее сквозь кроны красное солнце, можно было бы подумать, что они в обычном земном заповеднике. Время от времени Марко Забал ненадолго покидал строй — получше присмотреться к какому — нибудь дереву, листу или переплетению корней; а как — то раз меж стволами мелькнул маленький зверек и тут же опрометью бросился назад, в лес.

— Пункт первый, — сказал Льюис. Мак — Леод доктору Ловат, проводив зверька полным сожаления взглядом. — Тут водятся покрытые мехом млекопитающие. Возможно, сумчатые, но не уверен.

— А я думала, вы собирались брать образцы, — произнесла женщина.

— Я и возьму, на обратном пути. Я же не смогу сохранить их живыми — откуда я знаю, чем их кормить? Но если вас волнуют, в первую очередь, гастрономические соображения, то могу успокоить: пока что все млекопитающие, на всех планетах, оказывались вполне съедобными. Может, не всегда очень вкусными — но, очевидно, у любых молокоотделяющих животных биохимия весьма сходна.

Джудит Ловат заметила, что толстенький коротышка — зоолог громко пыхтит от натуги, но ничего не сказала. Она прекрасно понимала, как это волнующе — быть первым, кто увидит и классифицирует дикую жизнь на совершенно незнакомой планете; обычно этим занимались профессионалы экстра — класса из Передовых Отрядов… Впрочем, наверно, Мак — Аран не взял бы зоолога в экспедицию, если бы посчитал, что тот физически недостаточно подготовлен.

О том же думал Юэн Росс, шагая рядом с Хедер; что он, что она предпочитали не расходовать дыхания на болтовню. «Рэйф задал не слишком высокий темп, — думал Юэн, — но все равно я не уверен, что наши дамы выдержат его до конца». И когда Мак — Аран объявил привал — через час с небольшим после выхода — Росс оставил девушку и подошел к Мак — Арану.

— Скажи, Рэйф, какой высоты этот пик?

— Трудно сказать, слишком он от нас далеко. Скорее всего, тысяч восемнадцать — двадцать футов.

— Думаешь, нашим дамам это под силу?

— Камилле в любом случае придется лезть — ей нужно проделать астрономические наблюдения. Если понадобится, мы с Забалом ей подсобим; а вы можете встать лагерем на нижних склонах, если не будет настроения забираться наверх.

— У меня — то настроение есть, — заявил Юэн. — Не забывай, в здешнем воздухе кислорода больше, чем в земном, и кислородное голодание начинается гораздо выше.

Он обвел взглядом группу; все сидели и отдыхали, кроме Хедер Стюарт, выкапывающей образец почвы и помещающей в контейнер. А Льюис Мак — Леод растянулся на земле во весь рост, тяжело дыша и зажмурив глаза. При виде этого Юэну стало тревожно — его тренированный глаз заметил то, что укрылось от внимания Джудит Ловат; но Юэн промолчал. Не мог же он потребовать, чтобы зоолога отослали назад — по крайней мере, одного.

Молодому доктору показалось, что Мак — Аран читает его мысли; тот вдруг отрывисто произнес:

— Тебе не кажется, что пока все идет как — то слишком легко, слишком… хорошо? Должен же в этой планете быть какой — то подвох. Больно похоже на пикник где — нибудь в заповеднике.

«Ничего себе пикничок, пятьдесят с лишним трупов и больше ста раненых», — подумал Юэн, но промолчал, вспомнив о погибшей сестре Рэйфа.

— Почему бы и нет, Рэйф? — наконец произнес он. — Разве есть такой закон, что неисследованная планета обязательно должна быть опасной? Может, мы просто настолько привыкли к жизни на Земле, без малейшего риска, что без помощи техники боимся и шага ступить? — Он улыбнулся. — Разве не ты жаловался, будто на Земле все горные склоны — включая слаломные трассы — настолько сглажены, что искать острых ощущений лишено всякого смысла? Впрочем, это я все понаслышке — я‑то никогда не был особым любителем острых ощущений.

— Может, в чем — то ты и прав, — отозвался Мак — Аран, но хмурая складка между бровей упорно не желала разглаживаться. — Но, если так, зачем вся эта возня с Передовыми Отрядами, когда открывают новые планеты?

— Понятия не имею. А, может, на планете, где нет человека, не водится и его природных врагов?

Последнее соображение должно было утешить Мак — Арана; но вместо этого по спине у него пробежал холодок. Если человек тут чужой — сумеет ли он вообще выжить? Вслух Мак — Аран этого предпочел не говорить.

— Давайте — ка лучше двигаться, — произнес он. — Нам еще далеко идти, а я хотел бы к вечеру быть, как минимум, у подножия.

Он подошел к Мак — Леоду; тот с трудом поднимался на ноги.

— С вами все в порядке, доктор? — поинтересовался он.

— Лучше зовите меня Мак, — со слабой улыбкой отозвался тот. — Ну ее к черту, корабельную дисциплину. Да, со мной все в порядке.

— Вы у нас специалист по животным. Есть уже какие — нибудь теории, почему мы до сих пор не видели никого крупнее белки?

— Целых две теории, — отозвался Мак — Леод, широко ухмыльнувшись. — Первая, разумеется, что их просто нет. А вторая, которую я и собираюсь защищать с пеной у рта, что когда мы вшестером — нет, всемером — с таким грохотом ломимся через кустарник, все, у кого мозг больше, чем у белки, стараются держаться подальше.

Мак — Аран усмехнулся; Мак — Леод в его глазах сразу подрос на несколько пунктов.

— Может, постараться потише? — поинтересовался он.

— С трудом представляю, как это у нас получится. Лучше подождем ночи. Тогда — если работает аналогия с Землей — на охоту выйдут крупные хищники, в надежде накрыть свою добычу спящей.

— Значит, надо будет позаботиться, чтобы нами по ошибке не закусили, — произнес Мак — Аран, глядя, как остальные вскидывают на плечи рюкзаки и выстраиваются походным порядком. «О хищниках — то, — думал он, — я и забыл». Истинная правда: болезненная забота о безопасности привела к тому, что на Земле для человека практически не осталось опасностей, кроме рукотворных. Даже сафари в джунглях устраивалось на грузовиках с застекленным кузовом; Мак — Арану и в голову не пришло бы, что в лесу ночью на охотничью тропу могут выходить опасные хищники.

После привала прошло минут сорок. Деревья росли все гуще и гуще, а кустарник становился все более цепким и раскидистым; чтобы пройти, уже приходилось отводить в стороны ветки. Вдруг Джудит остановилась и, сморщившись в болезненной гримасе, принялись тереть глаза; а Хедер подняла руки и с ужасом уставилась на свои ладони.

— В чем дело? — тут же встрепенулся шедший рядом Юэн.

— Мои руки… — прошептала Хедер побелевшими губами.

— Рэйф, погоди минутку! — крикнул Юэн, и неровный строй замер. Осторожно взявшись за кончики тонких пальцев, молодой врач стал внимательно разглядывать кисти рук девушки, покрывающиеся узором зеленых пятнышек.

— Джуди! — выкрикнула сзади Камилла. — О Господи! Посмотрите на нее!

Юэн развернулся и уставился на доктора Ловат. Щеки и веки ее были усыпаны зелеными пятнами, которые, казалось, на глазах разрастаются и набухают. Та плотно зажмурилась и собралась было снова потереть веки, но Камилла осторожно перехватила ее руки на полпути.

— Джуди, не трогайте больше лицо… Доктор Росс, что это такое?

— А черт его знает!

Тем временем подоспели остальные, и Юэн обвел всех изучающим взглядом.

— Никто больше пока не зеленеет? Ну тогда ладно, Значит, так: это моя работа, а вы на всякий случай держитесь подальше, пока не разберемся, во что это вляпались. Хедер! — Он потряс девушку за плечо. — Прекрати! Может, это и не смертельно. На первый взгляд, кроме зеленой сыпи на руках, с тобой все в порядке.

— Х‑хорошо. — Выло видно, с каким трудом Хедер удерживается от истерики.

— Вот. Теперь опиши как можно точнее, что ты чувствуешь. Тебе больно?

— Нет… Но они чешутся, черт бы их побрал!

Она неровно дышала, лицо ее раскраснелось; на лоб упала прядь медно — золотистых волос, и Хедер подняла руку поправить прическу. Юэн перехватил ее кисть, стараясь касаться только обшлага.

— Ни в коем случае не трогай лицо! — сказал он. — А то с тобой будет то же самое, что с доктором Ловат. Доктор Ловат, как вы себя чувствуете?

— Не так, чтобы очень, — с некоторым усилием отозвалась та. — Все лицо горит, как в огне, и глаза… в общем, сами видите.

— Это точно… — протянул Юэн.

Тем временем у Джудит Ловат распухли и позеленели веки, и вид у нее стал совершенно гротескный.

«Интересно, — мелькнула у Юэна мысль и тут же скрылась, — им заметно, что в глубине души меня просто трясет от страха?» В космический век страшные истории об экзотических инопланетных болячках впитывались с молоком матери. Но он был врач; и это его работа.

— Значит, так, — произнес он насколько мог твердо, — всем остальным отступить на шаг. И не бойтесь; будь это что — то легочное, мы бы давно уже все заразились — может, даже и в первую ночь. Доктор Ловат, еще какие — нибудь симптомы есть?

— Нет, — попыталась улыбнуться Джуди. — Только… я боюсь.

— Ну, это не самое тревожное… пока, — сказал Юэн. Натянув тонкие резиновые перчатки, он измерил доктору Ловат пульс. — Ни тахикардии, ни затрудненного дыхания. А ты как, Хедер?

— Все нормально, если б не этот чертов зуд!

Юэн пристально вгляделся в зеленые пятнышки. Поначалу они были совсем крошечными, не больше булавочного укола, но каждая папула на глазах набухала до здоровенной везикулы.

— Ладно, займемся отсечением лишнего, — произнес Юэн. — Хедер, было что — нибудь такое, чем занимались только вы с доктором Ловат?

— Я собирала образцы грунтов, искала почвенные бактерии, диатомеи…

— А я рассматривала какие — то листья, — сказала Джуди, — достаточно ли в них хлорофилла…

— Давайте я буду сегодня Шерлоком Холмсом, — объявил Марко Забал, отворачивая обшлага куртки. — Вот в чем все дело. — Он продемонстрировал одно — два крошечных зеленых пятнышка у запястья. — Мисс Стюарт, вам не приходилось разгребать палую листву, чтобы взять образцы почвы?

— Э… приходилось, — отозвалась Хедер. — Такие плоские, красноватые листья.

— В этом — то все и дело, — кивнул Забал. — Как любой уважающий себя ксеноботаник, я не трогаю незнакомой флоры без перчаток, пока не выясню, что это за растение; я заметил, что красные листья покрыты эфирными маслами, но подумал, что так и надо. Вероятно, какой — то дальний родственник урушиола — rhus toxicodendron — вроде вашего сумаха ядоносного. Смею предположить, что если сыпь появилась так быстро, то это простой контактный дерматит, без каких бы то ни было опасных последствий. — Длинное узкое лицо его прорезала усмешка. — Советую попробовать антигистаминовую мазь, если такая есть в аптечке; а доктору Ловат надо бы вколоть чего — нибудь посильнее, а то ее веки так распухли, что она почти совсем не видит. Так что теперь лучше не трогайте, пожалуйста, никаких хорошеньких листочков, пока я не дам «добро». Ладно?

Юэн последовал совету ксеноботаника с облегчением чуть ли не болезненным. Похоже, инопланетные болячки оказались доктору Юэну Россу несколько не по зубам. Он вколол Джудит Ловат здоровую дозу антигистаминов, и опухоль на веках тут же спала, хотя зеленоватый оттенок остался.

— Красная опасность, от которой зеленеют, — сухо произнес высокий баск, демонстрируя всем образцы листа, запечатанный в прозрачный пластиковый контейнер. — Вот совет на будущее: научитесь держаться по возможности подальше от незнакомых растений.

— Ну что, если все в порядке, то двинулись дальше, — произнес Мак — Аран, с плеч которого словно гора свалилась; и пока остальные надевали рюкзаки, Рафаэля снова заколотила холодная дрожь. Какие еще угрозы могут таить в себе самого невинного вида дерево — или цветок?

— Говорил же я, слишком тут хорошо, чтобы это было взаправду, — вполголоса бросил он Юэну.

Реплика донеслась до слуха Марко Забала, и тот усмехнулся.

— Мой брат, — сказал он, — был в Передовом Отряде, посланном в систему Короны. Вот почему я туда направлялся… и вот откуда все мои феноменальные познания. Экспедиционный Корпус старается не слишком афишировать, что новые миры могут оказаться неистощимы на неприятные сюрпризы; иначе никого вообще с нашей родной уютной планетки было бы в колонии и калачом не заманить. Ну а к тому времени, когда прибывают основные поселенцы, — как наши колонисты, например, — Передовые Отряды обычно уже ликвидируют главные опасности и, как бы это сказать… наводят некоторый глянец.

На это Мак — Аран ничего не ответил и только повторил: «Двинулись». Планета действительно дикая, и что тут можно поделать? Он же сам когда — то хвастался, что любит риск — что ж, наконец ему представилась возможность рискнуть.

Но больше никаких происшествий не было, и незадолго до полудня они устроили привал — перекусить и дать возможность Камилле Дель — Рей повозиться с гномоном.

— Чем это вы таким занимаетесь? — поинтересовался Мак — Аран, пристраиваясь рядом с ней. Та сосредоточенно наблюдала за воткнутым в землю небольшим столбиком.

— Ловлю момент, когда будет самая короткая тень — это точный астрономический полдень. Я измеряю длину, тени каждые две минуты — и если та начнет удлиняться, значит, я поймала двухминутный интервал, когда солнце было точно на меридиане. Для наших измерений знать истинный местный полдень с такой точностью достаточно. — Она повернулась к Мак — Арану и спросила тоном ниже: — С Хедер и Джудит действительно все в порядке?

— О, да. Юэн не раз осматривал их по пути. Он говорит, что понятия не имеет, как долго будет сходить эта зелень, но с ними действительно все в порядке.

— Я чуть не сорвалась в истерику, — пробормотала Камилла. — Смотрю на Джудит, и мне становится стыдно. Она вела себя так спокойно…

Мак — Аран не сумел точно уловить момент, когда «лейтенант Дель — Рей», «доктор Ловат» и «доктор Мак — Леод» (а на корабле ко всем, кроме ближайших знакомых, было принято обращаться именно так) превратились в Камиллу, Джуди и Мака. Мак — Аран это только приветствовал. Не исключено, что им предстоит задержаться тут надолго. Он вкратце поделился с Камиллой этим своим наблюдением, потом вдруг спросил:

— Вы хотя бы примерно представляете, на сколько затянется ремонт?

— Совсем не представляю, — ответила она. — Но капитан Лейстер говорит — шесть недель, если это в наших силах.

— «Если»?

— Разумеется, это в наших силах, — отрывисто произнесла она и отвернулась. — Другого выхода просто нет. Не можем же мы остаться здесь.

«Интересно, чего тут больше, фактов или оптимизма?» — подумал Мак — Аран, но спрашивать не стал. Следующая его реплика была какой — то обычной банальностью насчет качества сублимированной пищи и скромным пожеланием в адрес Джуди отыскать подходящий подножный корм.

Солнце начало — медленно опускаться к далекой горной цепи; стало прохладней, поднялся сильный ветер.

— Похоже, плакали мои астрономические наблюдения, — пробормотала Камилла, опасливо разглядывая сгущающиеся облака. — На этой чертовой планете что; каждый вечер обязательно идет дождь?

— Похоже на то, — лаконично отозвался Мак — Аран. — Может, конечно, — добавил он по некотором размышлении, — это просто сезон такой. Но пока что все происходит достаточно однообразно: в полдень жара, потом быстро холодает, днем облачно, вечером дождь, к полуночи снег. А утром туман.

— Насколько я понимаю, — нахмурила брови Камилла, — сейчас должна быть весна; по крайней мере, за каждые из последних пяти суток световой день удлинялся, примерно на три минуты. Похоже, ось этой планеты наклонена к плоскости орбиты гораздо сильнее, чем земная — оттого и такие резкие погодные скачки. Но, может быть, когда снегопад пройдет, а туман еще не поднимется; небо ненадолго прояснится… — И она задумчиво умолкла. Мак — Аран не стал ее отвлекать, а когда в воздухе повисла мелкая морось, принялся искать место для лагеря. Хорошо бы успеть поставить палатку прежде, чем морось превратится в ливень.

Пологий склон спускался к широкой, поросшей очень редким лесом долине — не на самом их пути, милях в двух — трех южнее, но весьма приятной на вид и зеленой. Мак — Аран задумчиво обвел ее взглядом, прикидывая, что будет меньшим из зол: крюк в несколько миль или ночевка в лесу. Очевидно же, что в предгорьях такие маленькие долины не редкость; а через эту, похоже, еще и бежала узенькая водяная струйка… Речка? Ручей? Может, удастся пополнить запасы воды?

— Да, конечно, воду надо проверить обязательно, — отозвался Мак — Леод, когда Мак — Аран поделился с ним своими сомнениями. — Но разбить лагерь безопасней тут, посреди леса.

— Почему?

Вместо ответа Мак — Леод махнул рукой вниз; проследив за его взглядом, Мак — Аран увидел стадо каких — то животных. Как следует их было не рассмотреть, но больше всего они напоминали небольших пони.

— Вот почему, — сказал Мак — Леод. — Откуда мы знаем, может, они, конечно, и неопасные… или даже одомашненные. А уж если они пасутся, то, значит, точно не хищные. Но мне как — то не хотелось бы ночью оказаться у них на пути, если им вдруг взбредет в голову устроить забег. Затопчут. А в лесу мы заранее услышим, если кто будет приближаться.

— Может быть, они годятся в пищу, — заметила подошедшая Джудит. — Или их можно приручить, если когда — нибудь эту планету соберутся заселять — не надо будет завозить с Земли мясной скот и вьючных животных.

«Трагедия прямо какая — то, — думал Мак — Аран, провожая взглядом плавно текущее по зеленому травяному покрову стадо, — ну почему человек способен думать о животных только с точки зрения того, что они могут ему дать? Черт побери, я ведь не меньше любого другого ценю хороший кусок мяса; с чего это вдруг такой миссионерский настрой?» Не говоря уже о том, что через несколько недель они, может быть, отсюда уже улетят — и низкорослые непарнокопытные останутся предоставлены сами себе, на веки вечные.

Они встали лагерем прямо на склоне; дождь моросил все сильнее, и Забал принялся разводить огонь.

— Надо бы мне на закате подняться на вершину холма и попробовать установить направление на корабль, — сказала Камилла. — Они обещали специально включать прожектор.

— В такой дождь вы ничего не разглядите, — резко отозвался Мак — Аран. — Видимость не больше полумили. Самый мощный прожектор не пробьется через эту кашу, Забирайтесь под тент, вы и так уже промокли до нитки.

— Мистер Мак — Аран, — волчком развернулась к нему Камилла, — неужели надо опять напомнить, что я не обязана подчиняться вашим приказам? Вы командуете этой экспедицией — но у меня свое поручение от капитана Лейстера, и я обязана его выполнять. — Она отвернулась от небольшого пластикового куполообразного тента и направилась вверх по склону. Мак — Аран, кляня всех упрямых офицеров космофлота женского пола вместе взятых, устремился за ней.

— Можете вернуться, — отрывисто произнесла Камилла. — Инструменты у меня с собой. Справлюсь и сама.

— Вы только что сказали, что экспедицией командую я. Хорошо, черт побери, тогда я приказываю, чтобы никто не отходил от лагеря один! Никто — даже, в том числе, и старший помощник капитана!

Не говоря ни слова, она отвернулась и принялась карабкаться вверх по склону, потуже затянув горловину капюшона пуховки. Дождь припустил гуще, косо секущие струи стали совсем ледяными, и Камилла несколько раз шумно оступилась в кустарнике, несмотря на мощный фонарь. Мак — Аран нагнал ее и крепко взял под локоть.

— Не валяйте дурака, лейтенант! — выдохнул он, когда та попыталась стряхнуть его ладонь. — Если вы сломаете ногу, нам придется вас тащить — или поворачивать назад! Двоим явно проще найти дорогу в этой каше, чем одному. Давайте же — держитесь за мою руку. — Камилла продолжала оцепенело, как автомат, карабкаться вверх, и Мак — Аран прорычал: — Черт побери, да будь вы мужчиной, я не предлагал бы вам помощи — я приказал бы ее принять!

— Хорошо, — коротко рассмеялась она и крепко уцепилась за его локоть; по размокшей земле заплясали рядом круги света от двух фонарей. Мак — Аран слышал, как Камилла стучит зубами от холода, но от нее не донеслось ни слова жалобы. Склон становился все круче, и последние несколько футов Мак — Арану пришлось карабкаться на четвереньках, а потом помогать девушке взобраться следом. Выпрямившись, она принялась оглядываться и, в конце концов, ткнула пальцем в еле проглядывающий сквозь стену отвесного дождя отблеск света.

— Это может быть то, что надо? — неуверенно поинтересовалась она. — По направлению, вроде бы, похоже…

— Если прожектор лазерный, — тогда, пожалуй, его может быть видно и сквозь дождь, даже из такой дали. — Свет померк, на секунду вспыхнул и снова погас. Мак — Аран выругался. — Это уже не дождь, а настоящий мокрый снег! Давайте спускаться, а то как бы не пришлось скатываться вниз по льду.

Склон под ногами был крутой и скользкий, и как — то раз Камилла оступилась на обледенелом лиственном перегное и покатилась вниз, пока ее не остановил огромный древесный ствол; там она и лежала, оглушенная, покуда Мак — Аран, выкрикивая: «Камилла!» — и водя фонарем из стороны в сторону, не поймал ее в луч света. Дыхание вырывалось изо рта девушки спазматическими всхлипами, ее трясло от холода, но когда Мак — Аран протянул руку, она мотнула головой и поднялась на ноги.

— Спасибо, я как — нибудь сама… но все равно спасибо, — нехотя добавила она.

Камилла чувствовала себя изможденной и униженной до последней степени. Всю жизнь ей втолковывали, что главный долг ее — работать наравне с мужчинами, и в обычном ее мире, мире машин и кнопок, брать в расчет физическую силу и выносливость ей и в голову не пришло бы. Ни на мгновение не приходилось ей задуматься о том, что самые изматывающие физические упражнения, какие встречались в ее практике — это занятия гимнастикой в спортивном зале, на корабле или на космической станции. Ей казалось, будто каким — то образом она не оправдала возложенного на нее доверия, оказалась — недостойной. А ведь считается, что офицер космофлота компетентней любого штатского! Она устало тащилась вниз по крутому склону, с угрюмым упорством передвигая ноги, и чувствовала, как слезы досады и усталости замерзают на холодных щеках.

Мак — Аран, медленно спускаясь следом за ней, и не подозревал о происходящей в душе девушки борьбе; но как она устала, он понял по ее поникшим плечам. Секунду поколебавшись, Рэйф нагнал ее, осторожно обнял за талию и негромко произнес:

— Как я уже говорил, если вы снова упадете и расшибетесь, нам придется вас нести. Разве вам этого так хочется, Камилла?.. Вы ведь позволили бы Дженни помочь вам, правда? — неуверенно добавил он.

Она ничего не ответила, но позволила себе опереться на его плечо. Мак — Аран направил ее нетвердый шаг к пробивающемуся сквозь полупрозрачный купол тента огоньку. Где — то над головой, в переплетающихся ветвях деревьев, ночная птица хриплым криком на мгновение перекрыла шум дождя и мокрого снега — и тут же умолкла. Даже собственные шаги их звучали здесь незнакомо и странно.

Оказавшись под тентом, Мак — Аран как — то разом обмяк, с благодарностью принял из рук Мак — Леода пластиковую чашку с горячим чаем и осторожно отступил в угол, где бок о бок были разложены спальные мешки его и Юэна. Потягивая ароматный напиток, Мак — Аран стряхивал с ресниц крошечные льдинки; Хедер и Джуди суетились над Камиллой, помогая той снять обледеневшую пуховку, укутывая в одеяло и отпаивая горячим чаем.

— Что там творится? — поинтересовался Юэн. — Дождь? Град? Мокрый снег?

— Пожалуй, и то, и другое, и третье. Такое впечатление, будто мы угодили в самый эпицентр экваториального шторма. Не может же такое безобразие твориться тут круглый год!

— Направление засекли?

Мак — Аран утвердительно кивнул.

— Следовало бы пойти кому — то из нас, — вполголоса произнес Юэн. — Госпожа лейтенант явно не лучший в мире ходок по такому рельефу и в такую погоду. Что вообще ее туда понесло?

Мак — Аран покосился на Камиллу; та сидела, закутавшись в одеяло, и потягивала горячий чай, а Джуди сушила ее мокрые спутанные волосы.

— Noblesse oblige[1]— отозвался вдруг к собственному удивлению Мак — Аран.

— Понимаю… — кивнул Юэн. — Хочешь супа? Джуди творит с полуфабрикатами настоящие чудеса. Удачно, что ни говори, иметь под боком профессионального диетолога.

Они все смертельно устали и почти не обсуждали увиденного за день; да и в любом случае оглушительно бушующая снаружи стихия делала разговор затруднительным. Через полчаса все уже поели и расползлись по своим спальным мешкам. Хедер придвинулась поближе к Юэну, устроив голову у того на плече, и лежавший следующим Мак — Аран ощутил укол невнятной, бесформенной зависти. В этой близости не было почти ничего сексуального. Скорее, она проявлялась в том, как осторожно, почти бессознательно эти двое меняли по очереди положение тела, лишь бы не потревожить другого. Сам того не желая, Мак — Аран вспомнил то мгновение, когда Камилла позволила себе опереться на его плечо, и криво усмехнулся в темноте. Вот уж кто — кто, а она явно терпеть его не может… да и ему — то не больно интересна. Но, черт побери, что — то в ней есть!

Сон не шел, и Мак — Аран лежал, прислушиваясь к шуму ветра в тяжелых кронах деревьев, к далекому грохоту и треску падения не выдержавшего натиска бури гигантского ствола («Бог ты мой! Да стоит такому упасть на тент — от нас и мокрого места не останется»), к странным звукам из окружающего купол кустарника (словно сквозь колючую поросль ломились какие — то животные). В конце концов Мак — Аран забылся, но сон его был беспокойным; сквозь дрему Рафаэль слышал постанывания Мак — Леода, потом Камилла издала леденящий душу крик и тут же снова погрузилась в сон. К утру буря утихла, дождь прекратился, и Мак — Аран заснул как убитый; только из какой — то страшной дали доносились рык и щебет неизвестных зверей и птиц, наводнивших ночной лес и далекие холмы.

3

Незадолго перед рассветом его разбудило шевеление в дальнем углу палатки. Приоткрыв один глаз, он увидел, что Камилла вылезает из спального мешка и с трудом натягивает на себя задубевшую с вечера форму.

— В чем дело? — прошептал он, неслышно выскользнув из своего мешка.

— Дождь перестал, и небо ясное; мне хотелось бы взглянуть на звезды и снять несколько спектрограмм, пока нет тумана.

— Хорошо. Вам помочь?

— Нет. С приборами мне поможет Марко.

Мак — Аран собрался было запротестовать, но передумал, пожал плечами и забрался обратно в мешок. Не от него одного все зависит. Она знает свое дело и не нуждается в его неусыпном наблюдении. Это она дала понять совершенно недвусмысленно.

Но какое — то смутное предчувствие не давало ему заснуть; он беспокойно ворочался в полудреме, а вокруг просыпался лес. Порхая с дерева на дерево, перекликались птицы — то хрипло и пронзительно, то проникновенно и щебечуще. Кто — то кряхтел и шуршал в кустарнике, а издали доносился звук, напоминающий собачий лай.

И вдруг тишину разорвал ужасный вопль — однозначно человеческий, исполненный чудовищной муки хриплый крик, повторившийся дважды и оборвавшийся жутким клокочущим стоном.

Полуодетый, Мак — Аран выскользнул из спального мешка и выскочил из палатки; на полшага от него отставал Юэн, за Юэном наружу высыпали остальные — кто в чем был, сонные, перепуганные, ничего не понимающие. Мак — Аран устремился на звук, к вершине холма; оттуда громко звала на помощь Камилла.

Она установила спектрограф на полянке у самой вершины, но теперь прибор валялся на земле, а рядом, бессвязно стеная, бился в конвульсиях Забал. К лицу его прихлынула кровь, оно жутко распухло; Камилла же лихорадочно отряхивалась, то и дело подтягивая перчатки.

— В двух словах — что случилось? — бросил Камилле Юэн, упав на колени рядом с извивающимся на земле ксеноботаником.

— Какие — то твари… как насекомые, — выдавила она и протянула дрожащие руки. На затянутой в перчатку ладони лежало раздавленное насекомое, ярко — оранжевое с зеленым, меньше двух дюймов в длину, с загнутым скорпионьим хвостом и жутковатого вида жалом там, где, по идее, была морда. — Он ступил вон на тот бугорок, я услышала крик, и он упал…

Юэн поставил аптечку на землю и энергичными круговыми движениями принялся массировать Забалу левую сторону груди. Подбежавшей Хедер он скомандовал срезать с ксеноботаника одежду; от прилива крови лицо Марко становилось все темнее и темнее, а укушенная рука страшно распухла. Забал уже потерял сознание и только бессвязно, горячечно стонал.

«Мощный нервный яд, — подумал Юэн, — сердце отказывает, дыхание затруднено». Единственное, что он мог сделать — это вколоть стимулятор помощнее и ждать наготове, если вдруг понадобится делать искусственное дыхание. Он не осмеливался дать укушенному даже болеутоляющего, так как все наркотики одновременно являлись респираторными депрессантами. Затаив дыхание, он ждал, приставив к груди Забала стетоскоп; но вот, вроде бы, сбивчиво стучащее сердце забилось ровней. Юэн поднял голову, покосился на бугорок, о котором говорила Камилла, поинтересовался, кусали ее или нет, — не кусали, но два этих жутких насекомых заползли к ней на рукав, — и потребовал, чтобы все встали как можно дальше от бугорка, муравейника или как его там. «Чистое везенье, что в темноте мы не поставили прямо на него палатку! А Мак — Аран и Камилла вечером вполне могли прямо туда вляпаться — или под снегом эти твари впадают в спячку?»

Время тащилось ползком. Забал стал дышать более ровно, изредка постанывая, но в сознание не приходил. Огромное красное солнце, источая туман, медленно, поднялось из — за окружающих холмов.

Юэн послал Хедер в палатку за большой аптечкой; Джуди и Мак — Леод принялись готовить завтрак. Камилла стоически обрабатывала результаты нескольких измерений, которые успела проделать до нападения скорпиономуравьев — так их временно окрестил Мак — Леод, изучив раздавленный экземпляр.

— Жить будет? — спросил у Юэна Мак — Аран, присев рядом с лежащим без сознания Забалом.

— Не знаю. Возможно. Подобное мне приходилось видеть один — единственный раз в жизни — когда ко мне обращались с укусом гремучей змеи. Но одно могу сказать точно: сегодня ему нельзя двигаться никуда; и завтра, вероятно, тоже.

— Может, перенести его в палатку? — спросил Мак — Аран. — Вдруг тут еще где — то ползают эти твари…

— Лучше пока не трогать. Может быть, через пару часов.

Мак — Аран поднялся, в замешательстве глядя на лежащего без сознания Забала. Им нельзя задерживаться — но в экспедиции не было ни одного лишнего человека, и послать к кораблю за помощью некого.

— Мы должны двигаться дальше, — наконец произнес Мак — Аран. — Давай договоримся так: через несколько часов мы перенесем Марко под купол, там безопасней, и ты останешься за ним ухаживать. Остальные, в общем — то, могут заниматься своими исследованиями прямо здесь — собирать образцы почвы, флоры, фауны… Но нам с лейтенантом Дель — Рей обязательно надо забраться как можно выше — мне прикинуть массу планеты, ей для астрономических наблюдений. Так что мы уйдем вперед настолько далеко, насколько удастся. Если пик окажется недоступным, мы не станем и пытаться лезть — померяем, что сможем, и тут же вернемся.

— Не лучше ли немного подождать — может, еще получится выйти всем вместе? Мы же понятия не имеем, на что еще можно наткнуться в этом лесу.

— У нас нет времени, — нервно произнесла Камилла. — Чем скорее мы выясним, где находимся, тем скорее появится возможность… — Она умолкла.

— Не имеем, причем, ни малейшего, — кивнул Мак — Аран. — Может быть, как раз все наоборот: чем меньше отряд, тем в лесу безопасней, а одному — так просто безопасней некуда. Вероятность совершенно одинакова. По — моему, нам следует все — таки разделиться.

На том и порешили; через два часа Забал так и не пришел в себя. Мак — Аран, Юэн и Мак — Леод соорудили из подручных материалов носилки и перенесли его под тент. Не все были согласны с тем, что следует разделиться, но всерьез спорить никто не стал, и Мак — Арану пришло в голову, что его действительно стали считать начальником экспедиции, чье слово — закон. Когда красное солнце поднялось в зенит, Мак — Аран с Камиллой уже перепаковали рюкзаки и были готовы отправиться, взяв с собой только легкую спасательную палатку, еды на несколько дней и астрономические приборы.

Время от времени Забал шевелился и стонал, но в сознание не приходил. Мак — Арана неотступно мучило в связи с ним какое — то смутное предчувствие, но делать было нечего, приходилось оставить укушенного на попечение Юэна. В конце концов, главная задача экспедиции — оценить размеры и массу планеты; и чтобы Камилла подсчитала, на какой край Галактики их занесло!

Какая — то мысль не давала ему покоя. Неужели он что — то забыл? Неожиданно Хедер Стюарт сняла форменную куртку и стянула через голову теплый вязаный свитер.

— Камилла, он теплее, чем твой, — негромко произнесла она. — Надень, пожалуйста. Здесь такие снегопады! А у вас не будет ничего, кроме маленькой палатки…

— Здесь тоже будет холодно, — рассмеявшись, помотала головой Камилла.

— Но… — Личико Хедер дрогнуло в нервной гримаске. Она прикусила губу. — Пожалуйста, Камилла, — взмолилась она. — Назови меня дурехой, если хочешь; меня мучает какое — то идиотское предчувствие… только, пожалуйста, возьми свитер!

— У вас тоже предчувствие? — сухо поинтересовался Мак — Леод. — Тогда лучше возьмите свитер, лейтенант. Мне — то казалось, у меня одного прорезалась болезненная интуиция. Я никогда серьезно не относился к экстрасенсорике, но кто его знает… может, на незнакомой планете это свойство необходимое для выживания. Да и, в любом случае, что вы теряете, если возьмете несколько лишних теплых одежек?

Мак — Аран осознал, что неуловимая мысль, не дававшая ему покоя, была как — то связана с погодой.

— Лучше возьми свитер, Камилла, — посоветовал он. — А я возьму горную пуховку Забала, она тяжелее и теплее, чем моя, и свою оставлю ему. И если у вас найдется несколько лишних свитеров… Нет, себя обделять тоже не стоит; но, когда пойдет снег, ваше укрытие будет повнушительней, чем наше, а на высоте бывает такой холод… — Он с любопытством покосился на Хедер и Мак — Леода; обычно он не больно — то верил всяким байкам насчет экстрасенсов, но если странное предчувствие появляется у двоих человек независимо, да и сам он ощущает нечто схожее… Может быть, конечно, просто все дело в разных мелочах, откладывающихся в подсознании, а потом суммирующихся. Да и не больно — то нужна экстрасенсорика, чтобы предсказать плохую погоду в горах на незнакомой планете, да еще и с таким мерзким климатом! — Положите любую лишнюю одежку, какая найдется, — скомандовал он, — и обязательно по запасному одеялу; остальное мы уже захватили. И отправляемся.

Пока Хедер и Джудит укладывали рюкзаки, он переговорил наедине с Юэном.

— Ждите здесь по меньшей мере восемь дней, — вполголоса проинструктировал он. — Мы будем подавать сигналы каждый вечер на закате — при возможности. Если к тому времени от нас ничего не будет слышно или видно — снимайте лагерь и возвращайтесь к кораблю. Если мы вернемся, то нет смысла заставлять людей зря волноваться — а не вернемся, ты останешься за главного.

— А что делать, если Забал умрет? — нерешительно поинтересовался Юэн; ему явно не хотелось, чтобы Мак — Аран уходил…

— Похоронить его, — хрипло выдохнул Мак — Аран, — что же еще. — Он отвернулся и кивнул Камилле. — Отправляемся, лейтенант.

Не оглядываясь, они направились прочь от поляны. Для начала Мак — Аран задал средний темп ходьбы, не слишком высокий, но и не слишком низкий.

По мере того как они поднимались выше, ландшафт менялся; деревьев становилось меньше, трава редела, все чаще попадались голые камни. Склоны в этих предгорьях были не слишком крутыми, но когда Камилла и Мак — Аран взобрались на вершину холма, нависающего над лощиной, где накануне они встали лагерем, Рафаэль объявил привал с перекусом. Если напрячь зрение, сквозь переплетение древесных стволов можно было разглядеть крошечный оранжевый квадратик оставшейся внизу палатки.

— Как далеко мы отошли, Мак — Аран? — спросила Камилла, откинув капюшон куртки.

— Понятия не имею. Наверно, миль на пять — шесть; и поднялись на две тысячи футов. Голова болит?

— Совсем чуть — чуть, — уклончиво ответила девушка.

— Это потому, что меняется давление воздуха, — пояснил он. — Скоро привыкнете. Слава Богу, тут еще не очень крутой подъем.

— Даже не верится, что вчера мы ночевали там… внизу, — с дрожью в голосе произнесла Камилла.

— Ничего, сейчас перевалим через гребень, и лагеря больше не будет видно. Кстати, если вы передумали лезть на пик, еще не поздно вернуться.

— Не искушайте, — пожала она плечами.

— Боитесь?

— Разумеется. Не такая уж я дура, чтобы не бояться. Но обещаю без истерик, если вы об этом.

— Тогда двинулись, — произнес Мак — Аран, поднимаясь и отряхивая с колен крошки. — И смотрите, куда идете — дальше будут скалы.

Но, к его удивлению, она вполне уверенно зашагала по каменистой осыпи у самого гребня, и ему не пришлось помогать ей или искать путь полегче. С гребня открывалась дальняя панорама — на долину, где они накануне вставали лагерем, на длинную, травянистую равнину и на следующую долину, где упал корабль; хотя даже в мощный бинокль Мак — Аран сумел разглядеть только крошечную темную черточку, которая, конечно, могла быть кораблем, но могла и не быть. Гораздо лучше просматривалась неровная вырубка, где они в первую после аварии ночь валили деревья.

— Первый след человека, — произнес Мак — Аран, передавая бинокль Камилле.

— Надеюсь, и последний, — отозвалась та.

Мак — Арану захотелось в лоб поинтересоваться у нее, возможно ли вообще починить корабль, но сейчас для таких вопросов был не самый подходящий момент.

— Наверняка тут должны быть горные ручьи, — вместо этого произнес он, — а Джуди давным — давно проверила местную воду. Так что не стоит ограничивать себя в питье — еще найдется, где наполнить фляги.

— У меня страшно пересохло в горле. Это из — за вин соты?

— Возможно. На Земле мы не смогли бы забраться намного выше, чем сейчас, без кислородных баллонов, но здесь в атмосфере кислорода больше. — Мак — Аран бросил последний взгляд на оранжевую палатку, сунул бинокль в футляр и повесил на плечо. — Ладно, следующий гребень будет гораздо выше. Пошли. — Камилла тем временем разглядывала крошечные оранжевые цветочки, растущие в щелях среди камней. — Лучше не трогайте их. Может, это опять какая — то зараза.

— Уже поздно, — усмехнулась она и развернулась к Мак — Арану. В ладонях у нее был оранжевый цветок. — Если мне грозит смерть на месте только из — за того, что я сорву цветок — пусть это лучше выяснится сразу. Не уверена, что мне захочется жить дальше — если на этой планете нельзя трогать вообще ничего… Рэйф, — добавила она, посерьезнев, — это же неизвестная планета — и совсем исключить риск у нас не получится при всем желании, всегда может найтись что — нибудь смертельно опасное, чего мы никак не могли предусмотреть. По — моему, нам следует ограничиться какими — то естественными мерами предосторожности и надеяться, что повезет.

Впервые после аварии она обратилась к нему по имени, и Мак — Аран невольно смягчился.

— В общем — то, вы, конечно, правы, — произнес он. — Если мы не хотим ходить тут в скафандрах, то об абсолютной защите и думать не приходится, так что впадать в паранойю не стоит. Будь мы Передовым Отрядом, мы бы знали, где стоит рисковать, а где нет; а так действительно остается только надеяться на везение. — Становилось жарко, и он стянул ветровку. — Что — то непохоже, чтобы оправдывалось предчувствие Хедер насчет плохой погоды.

Они перевалили через гребень и направились вниз. Два — три часа поискав тропинку, они наткнулись на кристально чистый родник, бьющий из трещины в скале, и наполнили фляги; Мак — Аран предложил отправиться вниз по руслу ручейка — наверняка это должен был быть кратчайший путь.

Стало смеркаться; клонящееся к горизонту солнце то и дело скрывалось за тяжелыми тучами. Из глубокой долины, куда они спустились, следуя ручью, не было ни малейшей возможности послать сигнал ни на корабль, ни в базовый лагерь. Пока они устанавливали свою крошечную палатку, и Мак — Аран разводил огонь, начало моросить; бранясь сквозь зубы, Мак — Аран попытался передвинуть костер под край тента, чтобы хоть чуть — чуть укрыться от дождя. Ему удалось нагреть воду, но не вскипятить — в конце — концов неожиданный порыв мокрого снега задул огонь, и Мак — Аран, сдавшись, высыпал концентраты в едва теплую водичку.

— Вот, — объявил он. — Вряд ли очень вкусно, но, по крайней мере, съедобно — и питательно, хотелось бы надеяться.

Попробовав варево, Камилла скорчила гримаску, но, к облегчению Мак — Арана, ничего не сказала. Вокруг бушевал дождь с мокрым снегом, и Камилла с Мак — Араном поскорее забрались в палатку, плотно задраив за собой вход. Внутри едва — едва хватало пространства, чтобы один человек вытянулся в полный рост, а другой устроился сидя — одноместные спасательные палатки были действительно одноместными. Мак — Аран собрался было отпустить какую — то легкомысленную реплику насчет теплого уютного гнездышка, но, взглянув на осунувшееся лицо девушки, передумал.

— Надеюсь, вы не страдаете клаустрофобией, — заметил он вместо этого, стягивая пуховку и раскладывая спальный мешок.

— Я с семнадцати лет офицер Космофлота. Какая еще клаустрофобия? — Несмотря на темноту, Мак — Аран был уверен, что Камилла улыбается. — Скорее, наоборот.

На этом разговор, в общем — то, и закончился. В какой — то момент девушка произнесла и темноту: «Интересно, как там Марко?» — но на это Мак — Арану было нечего ответить; а думать о том, насколько удачней было бы, окажись с ними Забал с его гималайским опытом — значило только зря себя изводить.

— Как насчет того, — сонно поинтересовался Мак — Аран, — чтобы подняться на рассвете и повторить попытку со спектрографом?

— Не стоит. Лучше я подожду до главного пика. Если, конечно, мы до него доберемся. — Конец фразы прозвучал еле слышно, дыхание девушки успокоилось, только иногда тишину нарушал усталый вздох. Мак — Аран же еще какое — то время лежал без сна и думал, что ждет их впереди. Снаружи дождь с мокрым снегом шумно сек ветви деревьев, а из кустарника доносился неумолчный шелест — то ли ветер бушевал, то ли какие — то животные копошились. В конце концов Мак — Арана сморил сон, но спал он чутко, вздрагивая при каждом незнакомом звуке. Раз — другой Камилла негромко вскрикивала во сне, и Мак — Аран подскакивал, буравя темноту беспокойным взглядом. Может, у нее началось кислородное голодание? То, что кислорода в воздухе больше, это, конечно, хорошо; но все равно они забрались уж очень высоко и с каждым следующим кряжем забираются выше и выше. Ладно, одно из двух — либо она акклиматизируется, либо нет. Совершенно киношная ситуация, мелькнула у Мак — Арана мысль, когда он уже проваливался в сон: мужчина наедине с красивой женщиной на незнакомой планете, полной опасностей. Разумеется, абстрактно он хотел ее — черт побери, ничто человеческое или мужское ему не чуждо — но в данных конкретных обстоятельствах секс приходил на ум в последнюю очередь. «Наверно, тлетворное влияние цивилизации», — успел подумать Мак — Аран и устало забылся.

Следующие три дня в точности повторяли первый — если не считать того, что к четвертому вечеру, когда сгустились сумерки, а Камилла с Мак — Араном забрались на высокий перевал, ночной дождь еще не начинался. Воспользовавшись случаем, Камилла установила на треногу телескоп и провела серию наблюдений. Мак — Аран тем временем в темноте расставлял палатку.

— Ну что? — в конце концов поинтересовался ой, не в силах сдержать любопытства. — Теперь понятно, куда нас занесло?

— Не совсем. С самого начала было известно, что этого солнца нет на картах; а все знакомые созвездия — в галактоцентрических координатах — сильно смещены влево. Подозреваю, что мы за пределами спирального рукава Галактики — обратите внимание, как мало на небе звезд, даже по сравнению с Землей, не говоря уже о колониях, лежащих ближе к галактическому ядру. О, мы очень сильно сбились с пути! — В голосе ее слышалась нервная дрожь, а, подойдя ближе, Мак — Аран увидел на щеках слезы.

Ему остро, до боли, захотелось утешить ее.

— Ну, по крайней мере, — произнес он, — когда мы отбудем, куда следует, то сможем занести на свой счет открытие пригодной для колонизации планеты. Может быть, нам всем даже причитается какой — то процент как первооткрывателям…

— Но мы так далеко… — Она осеклась. — У нас получится послать сигнал на корабль?

— Можно попытаться. Мы выше, чем они, тысяч на восемь футов, и не исключено, что даже на линии прямой видимости. Вот, держите бинокль, попробуйте разглядеть какой — нибудь огонек. Хотя, может быть, конечно, они остались за холмами.

Рафаэль обнял девушку за плечи, выравнивая бинокль. Та не отстранилась.

— Вы помните азимут на корабль? — поинтересовалась Камилла.

Он сказал; она повела биноклем, косясь на компас.

— Вот огонек… нет, это, кажется, молния… А, какая разница! — Она нетерпеливо опустила бинокль. Мак — Аран чувствовал, что ее бьет дрожь. — Вам ведь нравятся эти огромные открытые пространства, правда?

— Э… да, — медленно отозвался он. — Мне всегда нравились горы. А вам?

В полумраке Камилла помотала головой. Из — за горизонта показалась первая из четырех крошечных лун, бледно — фиолетовая, и темный воздух словно бы пошел призрачной рябью.

— Нет, — еле слышно отозвалась она. — Я их… боюсь.

— Боитесь?

— Я прошла отбор для Космофлота в пятнадцать лет и почти все время потом жила или на орбитальной базе, или на тренировочном корабле. Немудрено, что… — голос ее дрогнул, — развивается… агорафобия.

— И вы сами вызвались в эту экспедицию! — вырвалось у Мак — Арана; он был искренне удивлен и восхищен. Но Камилле в его голосе послышались критические нотки.

— Больше — то некому было, — огрызнулась она и отправилась обустраивать спальное место в крошечной палатке.

И снова после ужина — правда, на этот раз горячего, потому что дождь так и не пошел и костра не загасил — девушка заснула сразу, а Мак — Аран еще долго лежал без сна. Обычно снаружи доносился по ночам только вой ветра, шелест дождевых струй, треск и скрипение ветвей; но сегодня лес переполняли странные шумы и шорохи, словно вся окружающая таинственная живность спешила воспользоваться редкой бесснежной ночью. Вот донесся далекий вой, напомнивший Мак — Арану некогда слышанную на Земле запись вымершего дикого волка; вот почти тигриный рык, низкий и хриплый, за ним испуганный писк какого — то маленького зверька, а потом тишина. А потом, ближе к полуночи, послышался кошмарный пронзительный крик, долгий, с завываниями — вопль, от которого Мак — Арана бросило в холодный пот. Он был так жутко похож на вопль, изданный Марко при нападении скорпиономуравьев, что Мак — Аран подскочил и принялся выпутываться из спального мешка; только когда, разбуженная его метаниями, испуганно приподнялась Камилла, Мак — Аран осознал, что человеческая глотка на такие звуки просто не способна. Пронзительный воющий вопль делался выше и выше, пока не перешел чуть ли не в ультразвук; по крайней мере, Мак — Арану казалось, будто крик отдается в его барабанных перепонках еще долго после того, как стало тихо.

— Что это такое? — раздался дрожащий шепот Камиллы.

— Бог его знает. Наверно, какая — то птица или зверь.

Душераздирающий крик повторился, и они умолкли.

— Похоже, оно в агонии, — пробормотала Камилла, придвигаясь ближе к Мак — Арану.

— Не фантазируй. Откуда мы знаем — может, это его нормальный голос.

— Ни у кого не может быть такого нормального голоса, — твердо заявила Камилла.

— С чего такая уверенность?

— Ну как ты можешь так спокойно… Ой! — Лицо ее перекосилось, когда пронзительный крик зазвучал вновь. — Меня бросает в холодный пот.

— Может быть, оно парализует этим звуком добычу, — произнес Мак — Аран. — Черт побери, мне ведь тоже страшно! Будь мы на Земле… я ведь из Ирландии… в общем, я подумал бы, что за мной явился древний банши[2]рода Арранов.

— Надо будет окрестить эту тварь банши, когда узнаем, что это такое, — очень серьезно произнесла Камилла. Жуткий вопль повторился, и она зажала уши. — Прекратите! Прекратите!!!

Мак — Аран звонко шлепнул ее по щеке.

— Сама прекрати! Черт побери, а вдруг эта тварь рыскает где — то поблизости и может проглотить нас обоих вместе с палаткой? Будь умницей и лежи тихо; надеюсь, оно уйдет.

— Легко сказать… — пробормотала Камилла и вздрогнула, когда душераздирающий крик банши раздался снова. — Вы… не подержите меня за руку? — еле слышно произнесла она, придвинувшись еще ближе к Мак — Арану.

Он нащупал в темноте ее холодные, как ледышки, пальцы, осторожно зажал между ладонями и принялся отогревать. Она склонила голову к нему на плечо; Рэйф наклонился и мягко коснулся губами ее виска.

— Не бойтесь, — прошептал он. — Все равно палатка пластиковая, и вряд ли пахнет съедобно. Будем надеяться, эта тварь — банши, если угодно, — скоро поймает себе что — нибудь достойное на обед и угомонится.

Воющий крик прозвучал снова — но уже не так близко и душераздирающе. Камилла вздрогнула и обмякла; Мак — Аран осторожно высвободил плечо и уложил девушку, пристроив ее голову у себя на коленях.

— Тебе надо немного поспать, — тихо произнес он.

— Спасибо, Рэйф, — еле слышно прошептала та.

Когда, судя по ровному дыханию, она заснула, Мак — Аран наклонился и запечатлел на ее губах невесомый поцелуй. «Чертовски удачное время выбрал ты для романа, Мак — Аран, — сердито сказал он сам себе, — забыл, что ли, сколько работы впереди, и нечего тут примешивать всякую отсебятину. Нечего, нечего». Но сон еще долго не шел.

Когда утром они вылезли из палатки, мир совершенно преобразился. Небо было прозрачным, ни облачка, ни дымки, а жесткую бесцветную траву покрыл красочный ковер из распускающихся на глазах цветов. Не будучи биологом, Мак — Аран все же встречался с подобным в пустынях, как скалистых, так и песчаных; ему приходилось видеть, как в местах с неустойчивым климатом развивались формы жизни, спешащие воспользоваться любыми благоприятными изменениями температуры или влажности, сколь угодно краткими. Камиллу буквально зачаровали крошечные пестрые цветочки и деловито жужжащие вокруг них похожие на пчел насекомые; впрочем, последними она старалась восхищаться на расстоянии.

Мак — Аран же, приложив ладонь козырьком ко лбу, изучал, что лежит впереди. За неширокой долиной, по дну которой струился ручеек, поднимались склоны последнего пика; до цели было рукой подать.

— При любом раскладе, сегодня вечером мы должны быть уже у подножия, — произнес он, — а завтра в полдень можно будет провести измерения. Теория — то элементарная: разбить на треугольники расстояние от пика до корабля, посчитать угол падения тени — и можно прикинуть диаметр планеты. Давным — давно то ли Архимед, то ли кто — то еще точно так же оценил размеры Земли — за тысячи лет до изобретения высшей математики. А если ночью опять не будет дождя, ты сможешь снять свои спектрограммы.

— Просто удивительно, — улыбнулась Камилла, — стоит чуть развиднеться — и как меняется настроение. А туда будет тяжело забраться?

— Не думаю. Отсюда так вообще кажется, что можно, не напрягаясь, пешком дойти до самой вершины — на этой планете горы гораздо лесистей, чем это обычно бывает. На самой — то вершине, конечно, голый камень; но стоит спуститься на какую — то пару тысяч футов, и уже начинается растительность. А мы еще даже до границы вечных снегов не добрались.

На горных склонах, несмотря ни на что, к Мак — Арану вернулся его былой энтузиазм. Да, конечно, это незнакомая планета — но все равно вокруг горы, и все равно предстоит восхождение. Пусть восхождение и действительно оказалось элементарным — ни скальных стенок, ни ледопадов — зато совершенно беспрепятственно можно было наслаждаться открывающейся панорамой и чистым высокогорным воздухом. Только присутствие Камиллы, сознание того, что она боится открытых пространств и высоты, удерживало Мак — Арана от полного растворения в пейзаже. Еще недавно он был уверен, что его будет раздражать, когда придется помогать неопытному новичку преодолевать простейшие препятствия или искать путь полегче через сыпуху — там, где сам Мак — Аран мог бы пройти и с ногой в гипсе; но происходило что — то странное — Рэйф, словно бы, проникался страхом девушки как собственным и словно бы сам медленно, с натугой одолевал каждый новый склон.

— Вот, — наконец произнес он, остановившись несколькими футами ниже главного пика, — самое подходящее место. Как раз плоская площадка для твоей треноги. Тут и подождем полудня.

— Я думала, ты хотел забраться на самый пик, Рэйф, — к его удивлению, застенчиво произнесла Камилла (он — то ожидал услышать вздох облегчения). — Полезли, если хочешь; я не против.

Мак — Аран хотел было огрызнуться, что, мол, если ему придется еще и тащить за собой какую — то перепуганную неумеху, то никакого кайфа будет не словить, восхождение станет сущей мукой — но внезапно осекся, осознав, что это больше не так. Он скинул с плеч рюкзак и легонько коснулся руки Камиллы.

— Пик подождет, — с улыбкой объявил он, — мы же не на увеселительной прогулке. Здесь самая удачная точка для того, что нам надо сделать. Кстати, хронометр по местному времени выставлен?

Они поудобней бок о бок устроились на склоне, глядя на развернувшуюся до горизонта панораму лесов и холмов. «Какая красота, — подумал Мак — Аран, — вот планета, достойная любви, планета, на которой стоит жить».

— Интересно, — проронил он, — как ты думаешь, в системе Короны так же красиво?

— Откуда я знаю? Я там ни разу не была. Я вообще плохо разбираюсь в планетах. Но эта действительно красивая. Ни разу в жизни не видела солнца такого цвета, а тени… — она умолкла, разглядывая, игру темно — лиловых теней и зелени в далеких долинах.

— Наверно, к такому цвету неба было бы не очень сложно привыкнуть, — произнес Мак — Аран и снова замолк.

Вскоре укоротившиеся тени предупредили о том, что вот — вот полдень. После всех приготовлений собственно процесс мог показаться каким — то несолидным; развернуть и строго вертикально установить стофутовый алюминиевый шест, с точностью до миллиметра измерить длину отбрасываемой им тени, и все.

— Сорок миль на ногах, плюс восемнадцать тысяч футов вверх на карачках, — кривовато усмехнувшись, произнес Мак — Аран, складывая шест, — и все ради ста двадцати секунд измерений.

— Не говоря уж о Бог его знает скольких световых годах, — пожала плечами Камилла. — Это и называется наука, Рэйф.

— Теперь делать нечего, только ждать ночи, чтобы ты сняла свои спектрограммы.

Рэйф сложил шест и уселся на камни, наслаждаясь такой редкостью, как прямые солнечные лучи. Девушка еще немного повозилась со своим рюкзаком; потом устроилась рядом с Мак — Араном.

— Как ты думаешь, Камилла, — поинтересовался тот, — тебе, действительно удастся определить, куда нас занесло?

— Надеюсь, да. Я попробую отыскать на небе несколько цефеид, пронаблюдать временной ход их светимости, и если удастся однозначно идентифицировать хотя бы три, то смогу подсчитать, где мы находимся относительно центрального рукава Галактики.

— Тогда остается только молиться, чтобы еще несколько ночей были ясными, — сказал Рэйф и умолк, рассматривая скалы у самой вершины, футах в ста над головой.

— Ну хватит, Рэйф, — в конце концов сказала Камилла, проследив за его взглядом. — Тебе же не терпится забраться наверх; давай, я не возражаю.

— Серьезно? Ты не против посидеть здесь и подождать?

— Кто сказал, что я собираюсь сидеть здесь и ждать? По — моему, забраться наверх вполне в моих силах. К тому же, — добавила она, улыбнувшись, — мне тоже интересно, что там дальше!

— Тогда, — вскочил, словно подброшенный пружиной, Мак — Аран, — мы можем оставить здесь все, кроме фляг. Залезть на самый верх тут действительно несложно — собственно, это даже не скалолазание будет, а бег в гору на четвереньках.

На душе у Мак — Арана стало легко — легко, так обрадовался он, что Камилла чутко отозвалась на его настроение. Он полез первым, выбирая путь полегче, показывая девушке, куда ступать. Здравый смысл подсказывал ему, что это восхождение — не обусловленное никакой реальной необходимостью, только любопытством, что же лежит дальше — чистой воды сумасбродство (а вдруг кто — нибудь из них сломает ногу?); но удержаться не было никаких сил. Вот позади последние несколько футов, вот они уже на самой вершине — и Камилла издала удивленный вскрик. Склон, на который они все эти дни карабкались, не давал им увидеть собственно горную цепь; невероятную горную цепь, простирающуюся до самого горизонта, укрытую вечными снегами, гигантскую и иззубренную, вздымающую к небесам несчетные пики, слепящую глаза блеском ледников, чуть ниже которых дрейфовали бледные облака, медленно и лениво.

Рэйф присвистнул.

— Бог ты мой, — пробормотал он, — да по сравнению с этим Гималаи — жалкие предгорья.

— Кажется, она бесконечная! Наверно, мы не видели ее раньше, потому что воздух не был таким ясным; все время облака, туман, дождь… — Камилла изумленно помотала головой. — Настоящая стена вокруг мира!

— Это еще кое — что объясняет, — медленно произнес Рэйф. — Сумасшедшую погоду. Если воздушные массы переползают через такие ледники — не удивительно, что тут постоянно дождь, туман, снег… полный набор! И если эти горы действительно такие высокие, как кажутся — не берусь даже гадать, как они далеко, но в такой ясный день… может, миль сто… и это объясняет, кстати, почему у планеты так наклонена ось. А на Земле Гималаи еще иногда называют третьим полюсом. Вот он, настоящий третий полюс! Третья ледовая шапка, по крайней мере.

— Нет, лучше я буду смотреть в другую сторону, — сказала Камилла и отвернулась к наслаивающимся друг на друга зелено — лиловым складкам лесов и долин. — Мне больше нравятся планеты, где есть леса, цветы… и солнечный свет — даже если он цвета крови.

— Будем надеяться, сегодня ночью нам покажут хотя бы несколько звезд — и лун.

4

— Нет, эту погоду я просто отказываюсь понимать, — заявила Хедер Стюарт.

— Ну, и что теперь скажешь, будет буран или как? — добродушно усмехнулся Юэн, отворачивая полог тента.

— И слава Богу, что я ошиблась, — твердо произнесла Хедер. — Тем лучше для Рэйфа и Камиллы там, наверху. — Она озабоченно нахмурилась. — Правда я не так уж и уверена, что ошиблась; что — то в этой погоде меня пугает. Какая — то она… неправильная для этой планеты.

— Ага, — усмехнулся Юэн, — опять защищаем честь своей шотландской бабушки и ее знаменитой интуиции?

— Я никогда не доверяла интуиции, — очень серьезно произнесла Хедер. — Даже дома, в Шотландии. Но сейчас я уже не так уверена… Как там Марко?

— Без особых изменений; хотя Джуди удалось заставить его проглотить немного бульона. Похоже, ему лучше; хотя пульс до сих пор чудовищно неровный. Кстати, а где Джуди?

— Отправилась в лес с Мак — Леодом; но я взяла с нее обещание далеко не отходить от поляны.

Из палатки послышалось шевеление, и Хедер с Юэном бросились внутрь; впервые за три дня Забал издавал что — то, кроме бессвязных стонов.

— Que paso? — хрипло бормотал он, пытаясь приподняться. — O Dio, me duelo… duele tanto…[3]— Все в порядке, Марко, — негромко проговорил Юэн, склонившись над ним, — мы здесь, рядом. Вам больно?

Тот снова пробормотал что — то по — испански; Юэн непонимающе взглянул на Хедер.

— Я не знаю испанского, — мотнула головой девушка. — Это, скорее, к Камилле… а я помню только несколько слов.

Но прежде чем она собралась напрячь память, Забал пробормотал:

— Больно? Еще как! Что это были за твари? Как долго… Где Рэйф?

Прежде чем ответить, Юэн померил у Забала пульс.

— Только не пытайтесь сесть, — наконец произнес он. — Я подложу вам еще одну подушку. Вы были очень плохи; мы и не надеялись, что вы вытянете.

«Да и сейчас я не больно — то уверен, — мрачно подумал Юэн, скатывая в рулон свою запасную куртку и подкладывая Забалу под голову; Хедер тем временем пыталась заставить ксеноботаника съесть немного супа. — Нет, пожалуйста, хватит с нас смертей!» Но он прекрасно понимал, что от его мольбы толку мало. На Земле, как правило, умирали только от старости. Здесь же все было иначе. Чертовски иначе.

— Вам пока вредно разговаривать, — произнес он. — Лежите спокойно, мы все вам расскажем.

Стремительно опустилась ночь — снова удивительно ясная, ни тумана, ни дождя. Даже горных вершин не затянула дымка; и Рэйф, устанавливая телескоп и прочие астрономические приборы на плоской площадке, где они с Камиллой разбили лагерь, первый раз увидел, как над темными изрезанными зубцами поднимаются звезды, четкие, ослепительно яркие, но очень далекие. Сам он не сумел бы отличить цефеиды от созвездия, и многое из того, что пыталась проделать Камилла, было для него все равно что китайская грамота. Но при свете как следует заэкранированного фонарика — чтобы не сбить настройки приборов — он тщательно заносил в блокнот длинные ряды цифр и координат, что диктовала Камилла. Казалось, длилось это много часов подряд; в конце концов девушка вздохнула и потянулась, расправляя затекшие мускулы.

— Ну вот, пожалуй, пока и все; еще кое — что надо будет померить перед самым рассветом… Как там, дождь не собирается?

— Да нет, слава Богу.

С нижних склонов поднимался сладкий пьянящий цветочный запах; по всей округе после двух сухих и жарких дней многочисленные кустарники возрождались к жизни, выкидывали побеги, покрывались соцветиями. От незнакомых ароматов голова шла кругом. Над горой, бледно мерцая, выплыла огромная радужная луна; следом за ней, через несколько мгновений, еще одна — искрясь бледно — лиловым.

— Только погляди на луну… — прошептала Камилла.

— На которую? — улыбнулся в темноте Рэйф. — Это на Земле была одна Луна, с большой буквы, и все. Полагаю, когда — нибудь для этих лун придумают названия…

Они присели в мягкую сухую траву; на глазах у них из — за гор поднялись все четыре луны и повисли в ночном небе.

— «Если бы звезды вспыхивали в ночном небе лишь раз в тысячу лет, — негромко процитировал Рэйф, — какой горячей верой прониклись бы люди, в течение многих поколений сохраняя память о граде Божием!»[4]— Всего десять дней без звезд над головой, — кивнула Камилла, — и мне уже чего — то не хватает.

Умом Рэйф прекрасно понимал, что это чистой воды безумие — сидеть так в темноте, когда вокруг наверняка все кишит хищными зверями и птицами; а как вспомнится вчерашний крикун — банши, так сразу мороз по коже. В конце концов так он и сказал Камилле. Та вздрогнула, словно освободившись от чар.

— Ты прав, — отозвалась она. — Мне же надо очень рано вставать.

Но Рэйф не испытывал большого энтузиазма при мысли о том, что надо забиваться в тесную душную палатку.

— Давным — давно, — произнес он, — считалось, что опасно спать при лунном свете; от этого, мол, сходят с ума. Откуда, собственно, слово «лунатик» и происходит. Интересно, спать при свете четырех лун — это что, вчетверо опасней?

— Нет, — негромко рассмеялась Камилла, — но это… чистое безумие.

Мак — Аран замер, развернулся к девушке и мягко положил ладони ей на плечи; Камилла удержала готовую было сорваться с языка колкость и замерла, то ли в страхе, то ли в надежде, что он ее поцелует; но Мак — Аран опустил руки. И отвернулся.

— Да кому нужен этот здравый ум, — произнес он. — Значит, договорились — подъем на рассвете. — И широкими шагами отошел в сторону, предоставляя девушке первой устраиваться на ночлег.

Над планетой четырех лун стояла ясная ночь. На высокогорье охотились банши, парализуя душераздирающими криками свою теплокровную добычу, а потом слепо устремляясь к ней на инфракрасное излучение, но никогда не опускаясь ниже линии снегов; в ночь без снегопада все живое на каменных или травянистых склонах могло чувствовать себя в безопасности. Над равнинами парили гигантские хищные птицы; в самой глуши глухого леса выходили на охотничью тропу неведомые землянам звери, и, никем, не слышимые, рушились оземь древесные стволы. В лунном свете, под непривычно жарким и сухим дуновением ветра распускались цветы, наполняя ночь запахом пыльцы. Ночные цветы, испускающие густой пьянящий аромат…

В ясном безоблачном небе поднялось красное солнце; рассвет был ослепителен — словно яркий безупречный рубин вспыхнул посреди гранатового неба. Рэйф и Камилла, часа два уже возившиеся с телескопом, присели в траву насладиться видом, ощущая ту приятную усталость, какая бывает, когда можно на какое — то время прервать не слишком обременительный труд.

— Наверно, надо спускаться, — произнесла Камилла. — Вряд ли такая волшебная погода долго продержится. Хоть я немного привыкла к горам, мне как — то не слишком хочется съезжать по льду.

— Правильно. Собери приборы — ты в этом понимаешь лучше меня — а я пока соображу что — нибудь перекусить и сверну палатку. Давай действительно начнем спускаться, пока держится такая погода — хотя не похоже, чтобы она собиралась в ближайшее время портиться. Если она продержится до ночи, встанем на вершине какого — нибудь холма, и ты снимешь еще несколько спектрограмм.

Через сорок минут они уже начали спуск. Прежде чем направиться вниз, Рэйф бросил последний мечтательный взгляд на гигантскую горную цепь, куда еще не ступала нога человека. «И, вероятно, не ступит», — мысленно добавил он.

«Не будь так уверен», — отчетливо произнес внутренний голос, но Рэйф сделал вид, будто ничего не слышал. Он не верил в предчувствия.

Он вдыхал легкий цветочный аромат — приятный, но в то же время неуловимо раздражающий какой — то едкой, приторной сладостью. Больше всего кругом было крошечных оранжевых цветочков — таких же, как Камилла рвала накануне; еще в глаза бросались очень красивые белые звездообразные цветы, с золотистыми венчиками и синими колокольчиками — навершиями, из которых высовывались стебельки, покрытые искрящейся золотистой пыльцой. Камилла склонилась к цветам, вдыхая пряный аромат.

— Эй, осторожней! — сообразил наконец предупредить Рэйф. — Тоже хочешь позеленеть, как Хедер и Джуди?

Девушка подняла смеющееся лицо; казалось, от осевшей пыльцы щеки окутывает золотистый ореол.

— Если б это было что — то опасное, оно давно подействовало бы — в воздухе полно пыльцы, разве ты не чувствуешь? О, это так прекрасно, я могу опьянеть от запаха этих цветов, я сама чувствую себя цветком…

Она восторженно замерла, не сводя взгляда с синих колокольчиков; казалось, воздух вокруг нее наполнен золотистым свечением. «Опьянеть, — подумал Рэйф, — опьянеть от запаха цветов». Он почувствовал, как рюкзак сполз с плеч и укатился в траву.

— Ты и есть цветок, — хрипло произнес он; сдавил ее в объятиях и впился в губы поцелуем. Девушка ответила — вначале робко, потом все более страстно. Они приникли друг к другу посреди поля колышущихся цветов; вот Камилла высвободилась, устремилась к текущему по склону ручью и со смехом погрузила руки в воду.

«Что с нами случилось?» — изумленно подумал Рэйф; но мысль, едва проскользнув, тут же исчезла. Казалось, стройная фигурка девушки вибрирует, то расплываясь перед глазами, то вновь оказываясь в фокусе. Вот Камилла скинула горные ботинки, стянула толстые носки и осторожно попробовала воду носком.

Рэйф склонился к ней и увлек в высокую траву.

В базовом лагере Хедер Стюарт почувствовала на лице жаркие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь оранжевый шелк палатки, и стала медленно просыпаться. Марко Забал так и дремал в своем углу, с головой укутавшись одеялом; но, словно ощутив взгляд Хедер, зашевелился и приподнял голову.

— И вы тоже заспались?

— Остальные, наверно, на поляне, — шевельнувшись, отозвалась Хедер. — Джуди говорила, что собирается исследовать какие — то лесные орехи на съедобные углеводы — и что — то я действительно не вижу ее полевой сумки. Как вы себя чувствуете, Марко?

— Лучше, — ответил он, потягиваясь. — Думаю, сегодня стоит попробовать на минуточку встать. Такие солнце и воздух… что — то в этом есть совершенно чудодейственное.

— Да, день чудесный, — согласилась Хедер. Казалось, каждый новый вдох ароматного воздуха добавлял жизнерадостности, если не сказать эйфории. Должно быть, дело в большом содержании кислорода.

Она вылезла из палатки, потягиваясь, словно кошка на жарком солнце.

И в мозгу у нее вспыхнула картинка, яркая, назойливая и странно возбуждающая; Рэйф и Камилла, слившиеся в объятии…

— Как прекрасно, — вслух произнесла Хедер и вдохнула полной грудью легкий теплый ветерок, напоенный странным, словно бы золотистым ароматом.

— Что прекрасно? — спросил Юэн Росс, появляясь из — за палатки. — Это ты прекрасна. Пошли в лес, прогуляемся…

— Но Марко…

— Марко уже лучше. Тебе вообще приходило в голову, что из — за постоянной толпы вокруг нам не удавалось нормально поговорить, наверно, с самой аварии?

Взявшись за руки, они устремились к деревьям; навстречу им выбежал Мак — Леод с полной охапкой круглых зеленоватых фруктов.

— Вот, попробуйте, — предложил он, протягивая Юэну и Хедер — горсть; по его подбородку тек сок. — Просто восхитительно!

Хедер со смехом погрузила зубы в мякоть гладкого круглого плода. Тот брызнул во все стороны сладким душистым соком; девушка проглотила его без остатка и потянулась за следующим.

— Ты с ума сошла, — попробовал остановить ее Юэн, — они же еще не проверены…

— Я их проверил, — расхохотался Мак — Леод. — Съел на завтрак по меньшей мере полдюжины и прекрасно себя чувствую! Если нравится, можете считать меня психом. От них не будет никакого вреда, они под завязку набиты всеми известными витаминами, не считая парочки неизвестных! Говорю же вам, я точно это знаю!

Он поймал взгляд Юэна, и молодой доктор медленно закивал, чувствуя, как глубоко внутри у него рождается странное новое ощущение.

— Да. Вы правы; конечно, эти фрукты можно есть. А этот гриб, — он показал на сероватый нарост на ближайшем дереве, — очень полезен и полон белка; но те орехи, — он показал на свисающие с ветки изысканно — золотистые орешки, — ядовиты: стоит пару раз куснуть, и у вас жутко заболит живот, а полчашки — смертельная доза… черт побери, откуда я все это знаю? — Он почесал лоб, внезапно нестерпимо зазудевший, и взял у Хедер плод.

— Ладно, если уж сходить с ума, то вместе. Превосходно! Всяко лучше полуфабрикатов… кстати, где Джуди?

— С ней все в порядке, — со смехом отозвался Мак — Леод. — Пойду принесу еще фруктов!

Марко Забал лежал один в палатке, зажмурив глаза, и в полудреме ему грезилось палящее солнце на холмах родной Басконии. Ему казалось, что издалека, из леса, доносится пение, неумолчная, четкая, красивая мелодия. Он поднялся на ноги, не позаботившись ничего на себя накинуть; оглушительно заколотилось сердце, но он пренебрег этим предупреждением. Казалось, все вокруг исполнено неуловимой, текучей красоты, и он — в самом центре захлестывающего эйфорического потока. Ослепительный солнечный свет падал на пологие склоны поляны, темные ветви деревьев словно манили, обещая убежище, а цветы, казалось, искрятся и переливаются всеми оттенками золота и голубизны; цвета, каких ему еще не приходилось видеть, заплясали, искрясь, перед глазами.

Из глубины леса доносилась мелодия, высокая, пронзительная, невероятно прекрасная; флейта Пана, лира Орфея, зов сирен. Забал почувствовал, что слабость куда — то исчезает, и к нему возвращается юность.

В противоположном конце поляны он увидел Хедер, Юэна и Мак — Леода; те со смехом растянулись в траве, и в воздухе среди цветов замелькали голые пятки девушки. Забал замер, как завороженный; на мгновение его окутала паутина ее фантазии… «Я соткана из цветов…» Но далекая мелодия звала его дальше. Ему замахали руками, приглашая присоединиться, но он только улыбнулся, послал девушке воздушный поцелуй и легкими юношескими прыжками умчался в лес.

Вдали между деревьями мелькнул белый отблеск… птица? Обнаженное тело… Забал понятия не имел, как далеко убежал от поляны, его окутывала блаженная эйфория освобождения от боли, и он не чувствовал, как бешено колотится сердце, он следовал за белым отблеском мелькающей вдали фигуры — или птицы? — и завороженно, с мукой в голосе выкликал:

— Подождите, подождите…

Мелодия зашлась на пронзительной ноте, и в такт ей, казалось, завибрировали голова и сердце Забала. Мягко, не ощущая боли, он повалился в ароматную траву. Мелодия продолжала звучать, и Забал увидел, что над ним склоняется прекрасное женское лицо, с ниспадающими на плечи вьющимися бесцветными волосами и что — то произносит нечеловечески, душераздирающе певучим голосом, и пробивающиеся сквозь деревья косые солнечные лучи обращают ее волосы в серебро, и Забал ликующе, самозабвенно провалился во тьму, а в умирающих глазах его застыл женский лик, прекрасный и безумный.

Рэйф бежал по лесу, оскальзываясь и падая на круто взбирающейся вверх тропинке; сердце его бешено колотилось.

— Камилла! — выкрикивал он на бегу! — Камилла!

Что произошло? Только что она мирно покоилась в его объятиях — а в следующее мгновение лицо ее исказил дикий ужас, и она, давясь, забормотала о каких — то лицах, смотрящих с гор, лицах, выглядывающих из облаков, об открытых пространствах, готовых обрушиться на нее и раздавить в лепешку, а еще через мгновение она вырвалась от Мак — Арана и с дикими воплями скрылась среди деревьев.

А деревья, казалось Мак — Арану, оплывают и колышутся перед глазами, отращивают ведьмины когти, тянут корни — чтобы опутать, подставить ножку, швырнуть с размаху в жгучий терновник. Шипы пробороздили кожу на плече, в руке огнем вспыхнула боль, в небе полыхнула молния; в стороне, шумно топоча, пронеслось какое — то животное, копыта, копыта, громче, ближе… Мак — Аран скорчился в ужасе, обхватил древесный ствол, вжался в него что есть силы, и грохот бешено бьющегося сердца заглушил все прочие звуки. Кора была гладкой и мягкой, словно мех какого — нибудь животного; Мак — Аран прижался к ней пышущим жаром лицом. С деревьев за ним наблюдали какие — то лица, бесчисленные лица, лица…

— Камилла, — ошалело пробормотал он, соскользнул на землю и застыл без сознания.

У горных вершин собирались облака; начал подниматься туман. Ветер затих, и принялся моросить мелкий холодный дождик, постепенно превращаясь в мокрый снег — вначале на высокогорье, а потом и в долине. Закрывались синие колокольчики — навершия на белых звездообразных цветах; пчелы и прочие насекомые прятались по своим щелям в древесной коре или по норкам среди корней кустарников; а пыльца, сделав свое дело, оседала на землю…

Камилла очнулась в полумраке; голова у нее — шла кругом. Она ничего не помнила с момента, как очертя голову, с дикими криками, понеслась между деревьев, в ужасе от безмерности межзвездного пространства, от того, что ничего нет между ней и разбегающимися звездами… Нет; это был бред. А все остальное — тоже бред? Медленно, на ощупь она принялась исследовать окружающую темноту и в конце концов была вознаграждена лучиком света; вход в пещеру. Выглянув наружу, она внезапно содрогнулась; холод пронизывал до костей. А на ней была только хлопчатая рубашка и тоненькие брючки, изорванные и мятые… нет, слава Богу, на плечи наброшена пуховка, и рукава обвязаны вокруг шеи. Да, конечно; это сделал Рэйф, в траве, рядом с ручьем.

Рэйф. Где он? И, кстати, ее — то куда занесло? Что из удержавшихся в памяти рваных обрывков правда, а что безумные фантазии? Очевидно, она подхватила какую — то местную заразу, какое — то жуткое заболевание, только ждавшее своего часа. Ну и планета! Ну и местечко! Сплошной ужас. Сколько прошло времени? Почему она тут одна? Где ее приборы, где рюкзак? Где — и это самое главное — где Рэйф?

Камилла натянула пуховку и до самого горла застегнула молнию; дрожь немного утихла, но девушке было зябко, она хотела есть, ее мутило, а многочисленные синяки и царапины стали заявлять о себе во весь голос. Может, Рэйф укрыл ее в пещере, а сам отправился за помощью? Как долго она лежала в бреду? Нет — наверняка он оставил бы какую — нибудь записку на случай, если она придет в себя.

Снег падал густыми хлопьями; девушка огляделась, пытаясь понять, где она может быть. Над головой возвышался темный склон. Должно быть, она забежала в пещеру, чтобы укрыться от безумного ужаса открытых пространств в благословенной темноте и тесноте. Может быть, как раз сейчас Мак — Аран ищет ее посреди бушующей непогоды, и они будут часами бродить так в темноте, проходя друг от друга в нескольких футах, но видя только бешено вихрящийся снег?

Логика требовала, чтобы Камилла никуда не срывалась с места, а попыталась спокойно разобраться в сложившейся ситуации. Она тепло одета и до рассвета могла бы спокойно переждать в пещере. «Но если Мак — Аран тоже заблудился где — то на склоне? Если этот неожиданный ужас, эта паника обрушились на них одновременно? И откуда взялись предшествовавшие ужасу восторг и самозабвение… Нет, потом; сейчас вспоминать об этом слишком больно».

Где Мак — Аран стал бы искать ее? Разумней всего, пожалуй, было бы карабкаться наверх. Да, конечно — там остались рюкзаки; оттуда они смогли бы как — то сориентироваться, когда утихнет снегопад и взойдет солнце. Значит, она полезет вверх и будет надеяться, что Мак — Аран, логически поразмыслив, придет к тому же выводу. Если же нет, и до рассвета Мак — Аран не появится — тогда она одна спустится к базовому лагерю, и они вместе отправятся на поиски… или вернутся к кораблю.

На ощупь, в темноте, посреди снежного мельтешения девушка принялась карабкаться по склону. Через какое — то время у нее появилось ощущение, что именно по этой тропинке они взбирались несколько дней назад.

«Да. Так оно и есть». Ощущение быстро переросло в уверенность, и Камилла ускорила шаг, ничуть не удивившись, когда через какое — то время впереди замелькал оранжевый огонек, а попадающие в луч света снежинки принялись вспыхивать яркими искорками; и вот уже по тропинке устремился навстречу Мак — Аран и крепко стиснул ее ладони.

— Откуда ты знал, где меня искать? — спросила она.

— Интуиция… или что — то в этом роде, — отозвался он. В оранжевом свете карманного фонаря Камилла разглядела, что брови и ресницы у него опушены снегом. — Просто знал, и все. Камилла… давай об этом как — нибудь потом. Нам еще карабкаться и карабкаться — туда, где мы бросили приборы и рюкзаки.

— Думаешь, так они там нас до сих пор и дожидаются? — скривив губы, произнесла Камилла; воспоминание о том, как лямки рюкзака слетели с плеч, резануло горечью.

— Об этом не беспокойся, — сказал Мак — Аран и взял ее за руку. — Пошли… Тебе надо отдохнуть, — мягко добавил он. — Обсудим все как — нибудь в другой раз.

Камилла расслабилась и доверилась Мак — Арану. Тот же, молча прокладывая дорогу сквозь снежную мглу, мысленно исследовал возможности своего нового дара и пытался понять, откуда что взялось. Ни на секунду же у него не возникало сомнения, что в темноте он движется прямым курсом к Камилле, он чувствовал, что она впереди; но если так и сказать — примут за психа.

Крошечная палатка ждала их, установленная под прикрытием скал. Камилла тут же с радостью забралась внутрь, благодарная Мак — Арану, что не пришлось возиться в темноте. Тот же пребывал в замешательстве; когда это успели они поставить палатку? Он ведь точно помнит: утром, перед спуском, он сворачивал ее и упаковывал в рюкзак. Когда они могли вспомнить о палатке — до или после того, как лежали в траве у ручья? Смутное беспокойство не переставало грызть его, но он приказал себе не обращать на это внимания — в любом случае, к тому моменту что он, что она были уже изрядно улетевшие, они могли сделать все, что угодно, ни в чем не отдавая отчета. Рюкзаки их оказались аккуратно сложены внутри палатки, и у него словно гора с плеч свалилась: «Бог ты мой, нам еще повезло, могли ведь и потерять все результаты наблюдений…»

— Хочешь, я соображу что — нибудь перекусить перед сном?

— Н‑нет, не надо, — мотнула она головой. — Господи, такое ощущение, словно закинулась какой — то очень мощной дрянью. Рэйф, что такое с нами стряслось?

— Понятия не имею. — Почему — то он ощутил приступ робости. — Ты… ничего не ела в лесу? Может, какие — нибудь фрукты?..

— Нет. Я помню, что положила глаз на какие — то плоды, очень они мне приглянулись, но в последний момент что — то остановило… Я только воду пила.

— Нет, не то. Воду Джуди проверила давным — давно, с водой все в порядке, так что это отпадает.

— Но что — то это должно было быть, — не сдавалась Камилла.

— Трудно не согласиться. Только, пожалуйста, на сегодня хватит. Можно так еще сколько угодно переливать из пустого в порожнее, и с места не сдвинуться. — Он погасил фонарь. — Постарайся поспать. Мы и так уже потеряли день.

— Будем надеяться, — произнесла в темноте Камилла, — что насчет бурана Хедер ошиблась.

Мак — Аран промолчал. «Может, мне послышалось? — думал он, — может, она сказала не „буран“, а просто „погода“? Может, здешний безумный климат как — то связан со всем, что случилось?». Снова у него появилось жутковатое, едва ли не болезненное ощущение, что он как никогда близок к разгадке, а та неуловимо ускользает — но Рэйф смертельно устал и, не переставая слепо нашаривать ускользнувший — таки ответ, провалился в сон.

5

Целый час они тщетно бродили по лесу, выкрикивая: «Марко! Марко!», и в конце концов нашли Забала — уже окоченевшего, вытянувшегося, как струна, у сероватых корней неизвестного дерева. Легкий снег присыпал его тонким саваном, невесомым слоем не толще четверти дюйма; а рядом с ним на коленях застыла Джудит Ловат, недвижная и мертвенно — белая за пеленой неторопливо кружащих в воздухе снежинок. В первое мгновение у них мелькнула ужасная мысль, что и Джудит тоже мертва.

Но тут она шевельнулась, подняла на них затуманенный взгляд — и к ней бросилась Хедер, укутала плечи теплым покрывалом, стала что — то шептать на ухо, пытаясь привлечь внимание. Но за все время, что Юэн и Мак — Леод тащили Марко назад, к поляне, Джудит не проронила ни слова, и Хедер пришлось направлять ее шаги, словно бы та была одурманена или в трансе.

И пока маленькая скорбная процессия петляла между деревьями сквозь мельтешащий снег, Хедер казалось — или, правильней сказать, грезилось — что в голове у нее по — прежнему вихрятся чужие мысли; беспросветное отчаяние Юэна: «Хорошенький же я врач, валяю дурака, а тем временем пациент у меня на глазах впадает в буйное помешательство, сбегает и умирает…» Конфуз и смятение Мак — Леода, странным образом переплетающиеся с ее собственной фантазией, старой сказкой о лесном народце, что запомнилась ей с детства… «не должно герою брать женщину или жену из рода человеческого или эльфийского, и соткали для него женщину из цветов… это меня, соткали из цветов…»

Оказавшись в палатке, Юэн опустился на корточки и недвижно замер, буравя взглядом оранжевый шелк. Джудит же продолжала пребывать в трансе.

— Юэн! — тряхнула его за плечо Хедер. — Марко уже ничем не поможешь, но Джудит — то жива! Пойди, посмотри, может, у тебя получится вывести ее из ступора.

Устало подволакивая ногу («Господи, — промелькнуло в голове у Хедер, — такое впечатление, что черные мысли так и роятся вокруг него»), Юэн склонился над Джудит, посчитал пульс, выслушал стетоскопом.

— Джуди, — негромко произнес он, посветив ей в глаза маленьким фонариком, — это вы уложили Марко так, как мы нашли его?

— Нет, — прошептала она, — не я. Это был один из Прекрасных. Сначала мне показалось, что это женщина… пение, словно птичье… и глаза… его глаза…

— Она все еще бредит, — отрывисто произнес Юэн и, безнадежно махнув рукой, повернулся к Хедер. — Приготовь ей поесть — и, главное, заставь хоть что — нибудь проглотить. Нам всем надо бы подкрепиться, и чем основательней, тем лучше — подозреваю, с сахаром крови у нас все не лучшим образом… и если бы только с сахаром крови.

— Как — то раз, — кривовато усмехнулся Мак — Леод, — я закинулся хорошей дозой альфианского эйфорического сока. Ощущение было очень похожее. Так что с нами все — таки случилось, Юэн? Вы врач, вам виднее.

— Бог свидетель, не имею ни малейшего представления, — отозвался Юэн. — Сначала я думал, что все дело во фруктах, но мы же принялись за них только после того. А воду мы берем из ручья вот уже три дня, и все было нормально. Да и в любом случае, ни Джуди, ни Марко к фруктам и не притрагивались.

Хедер вручила ему миску горячего супа и устроилась рядом с Джудит, попеременно то кормя ее с ложечки, то прикладываясь к собственной порции.

— Ума не приложу, с чего все началось, — произнес Мак — Леод. — Мне показалось… я не уверен, но было такое ощущение, словно… словно бы налетел порыв ледяного ветра, и меня затряс озноб… и я будто открылся, до самого дна. Тогда я и понял вдруг, что фрукты годятся в пищу, и попробовал один…

— Безрассудство, — пробормотал Юэн.

Но зоолог, все еще открытый чужим эмоциям, понимал, что на самом — то деле молодой доктор клянет себя за преступную халатность.

— Почему? — спросил Мак — Леод. — Фрукты ведь действительно годятся в пищу, иначе мы давно заболели бы.

— У меня не проходит ощущение, — нерешительно протянула Хедер, — что все дело в погоде. Что — то изменилось…

— Психоделический ветер! — фыркнул Юэн. — Призрачный ветер, навеявший временное помешательство!

— Ну, это еще не самое странное, что могло бы случиться, — отозвалась Хедер и ловко скормила Джудит очередную ложку супа.

Доктор Ловат неожиданно вздрогнула, тряхнула головой и непонимающе огляделась.

— Хедер? — неуверенно проговорила она. — Как… как я сюда попала?

— Это мы привели тебя, родная. Успокойся, все в порядке.

— Марко… я видела Марко…

— Он умер, — тихо произнес Юэн, — убежал в лес, пока мы сходили с ума; больше мы его не видели. Должно быть, не выдержало сердце — я ведь предупреждал, что ему даже садиться опасно.

— Значит, это сердце? Ты уверен?

— Насколько я вообще могу быть уверен без вскрытия — да. — Юэн проглотил остатки супа; в голове у него постепенно прояснялось, но ощущение вины лежало на душе тяжелым грузом. И он понимал, что никогда от этой тяжести — полностью не освободится. — Послушайте, давайте сравним, кто что помнит, пока воспоминания еще свежи. Должен ведь быть какой — то общий фактор; что — то, что делали мы все. Съели или выпили…

— Или вдохнули, — добавила Хедер. — Наверняка это было что — то в воздухе, Юэн. Фрукты, например, ели только мы втроем. Джуди, ты ведь ни к чему не притрагивалась в лесу?

— Нет, почему — я пробовала какой — то сероватый древесный гриб…

— Но из нас троих, — продолжил Юэн, — древесный гриб не пробовал никто, кроме Мак — Леода; мы ели фрукты, но ни Марко, ни Джуди к фруктам и не притрагивались. Джуди нюхала цветы, а Мак — Леод раскладывал их по контейнерам, но ни Хедер, ни я цветов не трогали — пока все не началось. Мы с Мак — Леодом лежали в траве… — краем глаза Юэн заметил, что лицо Хедер заливается краской, но продолжал тем же тоном, — и по очереди занимались любовью с Хедер, и все трое галлюцинировали. Если Марко встал и убежал в лес, то могу предположить только одно: ему тоже что — то померещилось. Джудит, а с чего все началось у вас?

— Не знаю, — покачала та головой. — Я помню только… что цветы стали ярче, а небо, небо расщепилось, словно бы на множество радуг. Радуг и призм. Потом я услышала пение; наверно, птичье, хотя точно не уверена. Я отправилась в самую гущу теней, и они были абсолютно сиреневые, лилово — сиреневые и синие. Потом появился он…

— Марко?

— Нет. Он был очень высокий и с серебряными волосами…

— Джуди, это же галлюцинация, — врач с жалостью посмотрел на нее. — Мне, например, казалось, будто Хедер соткана из цветов.

— Четыре луны… — продолжала Джуди, — …я видела их, несмотря на то, что был день. Он не говорил ни слова, но я слышала его мысли.

— Ну, нам всем мерещилось, что мы вдруг стали телепатами, — произнес Мак — Леод. — Не уверен, правда, что мерещилось…

— Наверняка мерещилось, — отрезал Юэн. — Никаких следов разумной жизни нам здесь обнаружить не удалось. Хватит, Джуди, — уже помягче добавил он, — тебе надо поспать. Когда мы вернемся к кораблю… ну, наверняка же будет какое — нибудь расследование.

«Преступная халатность, пренебрежение служебным долгом — вот что, в лучшем случае, на меня повесят; или мне удастся сослаться на временное помешательство?» Пока он так размышлял, Хедер помогала Джуди устроиться в спальном мешке.

— Надо похоронить Марко, — устало произнес Юэн, когда Джуди наконец заснула. — Хорошо бы, конечно, сделать вскрытие — но тогда придется тащить тело обратно к кораблю.

— Преглупый будет у нас, должно быть, вид, — проговорил зоолог, — когда мы вернемся и станем утверждать, будто все одновременно сошли с ума… Я чувствую себя круглым идиотом, — робко добавил он, избегая смотреть на Хедер или Юэна, — как — то никогда особенно не увлекался групповым сексом…

— Мы все должны друг друга простить, — твердо сказала Хедер, — и забыть о том, что произошло. Что было, то было. Откуда нам знать, может, и у них тоже… — Она осеклась, и глаза у нее расширились от ужаса. — Представьте только, если то же самое случилось с двумястами людьми…

— Подумать страшно, — вздрогнул Мак — Леод.

— Ну, вообще — то, — успокоил Юэн, — в массовом безумии нет ничего особенно нового. В средние века хорея поражала целые деревни; или отравления спорыньей — от хлеба, выпеченного из недоброкачественной ржи.

— Мне кажется, — предположила Хедер, — что бы это ни было… оно поразило только высокогорье.

— Опять твое знаменитое предчувствие? — усмехнулся Юэн, на этот раз добродушно. — По крайней мере, в данный момент нам всем не остается ничего, кроме как верить предчувствию. Давайте не будем больше заниматься голым теоретизированием и подождем, пока не появится больше фактов.

— А это годится как факт? — неожиданно взметнулась Джуди; все думали, что она спит. Та уселась, пошарила за надорванным воротом рубашки и извлекла что — то, завернутое в листья. — Вот… и вот… — Она вручила Юэну маленький голубой камешек, похожий на звездчатый сапфир.

— Какой красивый камень, — медленно проговорил Юэн. — Но вы могли найти его в лесу…

— Верно, — согласилась Джуди. — И вот это я тоже нашла.

Она разжала ладонь, и в первое мгновение остальные трое не могли поверить своим глазам.

То, что лежало у нее на ладони, было дюймов шести, не больше, в длину, с рукояткой резной кости, изысканной формы, но без единого узора. Что это такое, не могло быть ни малейшего сомнения.

Это был маленький кремневый нож.

6

За десять дней, что экспедиция отсутствовала, вырубка ощутимо расширилась. Рядом с кораблем выросли еще два или три небольших домика; а на краю вырубки небольшой участок земли был распахан, огорожен заборчиком, и маленькая табличка гласила: «Агрономический полигон».

— По крайней мере, с едой теперь будет полегче, — произнес Мак — Леод, но Джуди никак не отреагировала, и Юэн озабоченно покосился на нее. С Того Дня — так все они мысленно называли то, что произошло — Джуди пребывала в апатии, и Юэна это очень тревожило. Не будучи психологом, он все же понимал, что с ней что — то очень серьезно не в порядке. «Черт побери, а что вообще в порядке? Я позволил Марко умереть, я не могу вернуть Джуди назад к реальности…»

На их появление никто не отреагировал, и Мак — Арана кольнуло нехорошее предчувствие. Где все? Неужели эпидемия буйного помешательства докатилась и до долины? Неужели и здесь все до одного сошли с ума? Когда они с Камиллой спустились к базовому лагерю, Хедер, Юэн и Мак — Леод все еще до хрипоты спорили, пытаясь отыскать объяснение происшедшему, и… вспоминать об этом было не слишком приятно. Если планета заражена безумием, если над ними будет постоянно висеть угроза помешательства — как они сумеют выжить? И, может, здесь найдется что — нибудь похлеще? Мак — Аран обводил взглядом вырубку, чувствуя, что на лбу у него выступает холодная испарина; но тут откинулся полог госпитального тента, и оттуда появились несколько фигур в мундирах медслужбы, а возле корабля мелькнул кто — то из экипажа. Мак — Аран испустил вздох облегчения; на первый взгляд, все выглядело нормально.

«Но, на первый — то взгляд, и мы, пожалуй, выглядим совершенно нормально…»

— Ну, с чего начнем? — произнес он. — Первым делом доложимся капитану?

— Мне — то, по крайней мере, точно надо, — отозвалась Камилла.

Лицо ее заметно осунулось, под глазами залегли тени. Мак — Арану хотелось обнять ее, утешить — хотя он сам с трудом понимал, почему. С того дня на горе он ощущал по отношению к ней постоянно грызущий голод, острое, звериное желание защитить; она же, наоборот, всячески избегала его, замыкалась в своей прежней оболочке, при каждом удобном случае демонстрировала, что вполне способна обойтись без него. Мак — Арану было больно, обидно… и одиноко. Он не осмеливался и прикоснуться к ней, и это его страшно раздражало.

— Подозреваю, капитан захочет увидеть всех нас, — предположил он. — Мы должны еще доложить о смерти Марко, и где его похоронили… Вообще, у нас для него куча информации, Не говоря уже о кремневом ноже.

— Да. Если планета населена, это создает дополнительные проблемы, — отозвался зоолог, но развивать своей мысли не стал.

Капитан Лейстер был занят с экипажем внутри корабля, но дежурный офицер сообщил, что ему приказано в случае возвращения экспедиции немедленно доложить, и предложил им подождать в небольшом, недавно возведенном куполе. Там они и устроились, каждый про себя недоумевая, с чего начать доклад.

И вот в куполе появился капитан Лейстер; казалось, он еще постарел, на лице его пролегли новые морщины. Камилла вскочила на ноги, но он кивком приказал ей сесть на место.

— К черту формальности, лейтенант, — добродушно произнес он. — Вы все очень устали; нелегко было, да? Что — то я не вижу доктора Забала…

— Он мертв, сэр, — тихо проговорил Юэн. — Умер от укусов ядовитых насекомых. Попозже я напишу подробный отчет.

— Только лучше представьте его главврачу, — сказал капитан. — Я все равно не пойму ни слова. А остальные, пожалуйста, подготовьте свои отчеты к общему собранию — скорее всего, это будет сегодня вечером. Мистер Мак — Аран, вам удалось померить то, что вы хотели?

— Да, — кивнул Мак — Аран. — Насколько мне удалось прикинуть, планета чуть — чуть больше Земли; а масса, учитывая меньшую силу тяжести, должна быть немного меньшей. Сэр, попозже я представлю подробный отчет; но вот что я хотел бы узнать в первую очередь: за время нашего отсутствия здесь не случалось… чего — нибудь необычного?

Капитан недовольно нахмурился.

— Что вы имеете в виду — «необычного»? Вся эта планета необычна, и что бы тут ни случилось, едва ли может быть сочтено рутинным.

— Мы имеем в виду, — вмешался Юэн, — что — нибудь наподобие эпидемии или массового помешательства.

— Никак не возьму в толк, о чем это вы, — пожал плечами Лейстер. — Нет, ни о какой эпидемии медслужба не докладывала.

— Доктор Росс хочет сказать, — пояснил Мак — Аран, — что в горах со всеми нами случился приступ безумия. Это произошло после двух подряд ночей без дождя. Что бы это ни было, оно зацепило Камиллу… то есть, лейтенанта Дель — Рей… и меня у вершины — и группу в базовом лагере, почти на шесть тысяч футов ниже. Сэр, мы все вели себя… безответственно.

— Безответственно? — насупился капитан; глаза его недобро сверкнули.

— Безответственно, — подтвердил Юэн, не отводя взгляда; кулаки его были крепко сжаты. — Доктор Забал начинал поправляться; мы убежали в лес, оставив его без присмотра — тогда он поднялся и тоже убежал, и умер от разрыва сердца. Мы не отвечали за свои поступки; мы ели не прошедшие проверки фрукты и грибы. Не говоря уже о… некоторых чисто галлюцинаторных эффектах.

— Не все из них были чисто галлюцинаторными, — твердо произнесла Джудит Ловат.

Юэн покосился на нее и покачал головой.

— Боюсь, сэр, доктор Ловат не в состоянии адекватно оценивать происшедшее. Да и в любом случае… например, всем нам казалось, что у нас появились телепатические способности.

Капитан с болезненным присвистом перевел дыхание.

— Лучше представьте отчет главврачу, — повторил он. — Нет, здесь не было ничего подобного… Вот что я вам предложил бы: все подготовьте подробные отчеты и представьте руководителям соответствующих служб… или доложите сегодня вечером, на общем собрании. А вас, лейтенант Дель — Рей, я хотел бы заслушать лично. Остальные свободны.

— И вот еще что, сэр, — Мак — Аран извлек из рюкзака кремневый нож и протянул капитану. — Эта планета обитаема.

— Это к майору Фрэйзеру, — тут же сказал Лейстер, едва взглянув на нож. — Он у нас штатный антрополог. Передайте ему, чтобы подготовил свои соображения к сегодняшнему вечеру. А теперь, пожалуйста, если никто не возражает…

Джудит, Юэн, Мак — Леод и Мак — Аран откланялись, оставив Камиллу с капитаном. Рафаэль отправился искать антрополога; должно быть, он ожидал более энергичного приема, и теперь его грызла некая смутная неудовлетворенность. Порыскав по лагерю минут десять, он сумел, кажется, установить источник этой неудовлетворенности: ревность. Ну как может он конкурировать с Лейстером? Господи, какая чушь, тот по возрасту годится Камилле в отцы. Неужели он серьезно верит, что Камилла любит капитана?

Нет. Но эмоционально она очень привязана к Лейстеру, а это гораздо хуже.

Если равнодушие, с каким капитан встретил известие о кремневом ноже, разочаровало Мак — Арана, то майор Фрэйзер отреагировал куда как энергичнее.

— С самой аварии я говорил, что этот мир пригоден для жизни, — заявил он, вертя в руках нож, — и вот вам доказательство, что жизнь тут есть — и даже разумная.

— Гуманоиды? — поинтересовался Мак — Аран.

Фрэйзер пожал плечами.

— Откуда нам знать? Пока что разумная жизнь была обнаружена только на трех — четырех планетах — кошачьи, приматы и еще три формы, которые не удалось классифицировать; в конце концов, я не ксенобиолог. По одному артефакту нельзя сказать ничего; мало ли кто мог изобрести нож. Но под человеческую руку он вполне годится, хотя и несколько маловат.

Столовая для экипажа и пассажиров была оборудована под одним большим тентом, и на полднике Мак — Аран рассчитывал пересечься с Камиллой; но та явилась с опозданием и тут же подсела к группе космофлотцев. Мак — Аран никак не мог поймать ее взгляда, и у него было явное ощущение, что девушка его избегает. Пока Рафаэль заторможенно ковырялся в тарелке, к нему подсел Юэн.

— Рэйф, если ты не слишком занят, нас всех хотят видеть на совещании у главврача; там попытаются разобраться, что же с нами случилось.

— Ты серьезно думаешь, Юэн, что от этого будет какой — нибудь прок? Мы уже столько всего переговорили…

— Не мое дело обсуждать приказы, — пожал плечами Юэн. — Ты, конечно, главврачу не подчиняешься, но все равно…

— Как они там, очень сурово с тобой из — за Марко? — поинтересовался Мак — Аран.

— Нет, не очень. Хедер и Джудит подтвердили, что мы все были временно невменяемы. Но в Медслужбе хотели бы узнать поподробней, что там и как было у вас с Камиллой…

Мак — Аран пожал плечами и отправился вместе с Россом.

Созванное главврачом совещание проходило под тентом полевого госпиталя, уже полупустого — почти все тяжелораненые умерли, почти все легкораненые выписались. Кроме Юэна с Мак — Араном присутствовали четверо врачей, двенадцать медсестер и несколько представителей разных научных служб, явившиеся послушать доклады.

— Похоже на какую — то легочную инфекцию, — медленно произнес аристократического вида седовласый главврач Ди Астурией, выслушав по очереди все доклады. — Не исключено, что вирусную.

— Но в пробах воздуха не было ничего подозрительного, — возразил Мак — Леод, — а эффект больше напоминал наркотический.

— Легочный наркотик? Маловероятно… — сказал Ди Астуриен. — Хотя, судя по вашим рассказам, возбуждающий эффект был довольно значительным. Я правильно понимаю, что все вы в той или иной мере ощущали сексуальную стимуляцию?

— Сэр, об этом я уже упоминал, — отозвался Юэн. — Мисс Стюарт, доктор Мак — Леод и я — да, ощущали; доктор Забал, насколько мне известно, нет — но он был в критическом состоянии.

— А вы что скажете, мистер Мак — Аран?

Мак — Аран почему — то смутился; Ди Астуриен не сводил с него бесстрастного профессионального взгляда.

— Да, сэр, — наконец произнес Рафаэль. — Если вам угодно, можете справиться у лейтенанта Дель — Рей.

— Хм‑м… Доктор Росс, насколько я понимаю, вы и мисс Стюарт, в любом случае, в данный момент, э‑э… в браке; так что эффект нельзя считать чистым. Но, мистер Мак — Аран, вы и лейтенант…

— Она мне интересна, — неестественно ровным голосом проговорил Мак — Аран, — но, насколько могу судить, я ей абсолютно безразличен. Если не сказать антипатичен. Кроме… того единственного случая.

Вот он и сформулировал наконец; в Тот День она ничего сама по себе не испытывала. Просто на нее подействовал вирус или наркотик… в общем, то, что свело их всех с ума. Для него это означало любовь, для нее — безумие; и теперь она старалась обо всем забыть.

К величайшему облегчению Мак — Арана, главврач не стал развивать тему.

— А что скажет доктор Ловат?

— Ничего не скажу, — тихо отозвалась Джуди, не поднимая головы. — Я ничего не помню. То есть что — то помню, но это может быть… чисто галлюцинаторный эффект.

— Доктор Ловат, — сказал Ди Астуриен, — было бы лучше, если б вы все же оказали нам содействие…

— Нет, лучше не стоит.

Сложив руки на коленях, не поднимая глаз, Джуди вертела в руках какой — то камешек и на уговоры не поддавалась.

— Значит, — заключил Ди Астуриен, — примерно через неделю надо будет проверить всех вас троих на возможную беременность.

— Это еще зачем? — поинтересовалась Хедер. — Я, по крайней мере, регулярно делаю гормональные уколы. Не могу, конечно, гарантировать насчет Камиллы, но, вроде бы, по правилам Космофлота, это обязательно для всех от двадцати до сорока пяти.

Ди Астуриен неуютно шевельнулся.

— Да, это так, — наконец проговорил он, — но на сегодняшней утренней летучке выяснилось нечто… исключительное. Вам слово, сестра Раймонди.

— Я веду медицинский архив, — поднялась Маргарет Раймонди, — и отвечаю за выдачу противозачаточных средств всем женщинам репродуктивного возраста, как из экипажа, так и колонисткам. Всем, наверно, знакома стандартная процедура: каждые две недели, при менструациях и между менструациями, всем женщинам делаются гормональные уколы — или, в некоторых случаях, приклеивается гормональный пластырь, микродозами фильтрующий гормоны в кровь — что подавляет овуляцию. После аварии остались в живых сто девятнадцать женщин от двадцати до сорока пяти лег — то есть, если принять среднюю продолжительность менструального цикла за тридцать дней, каждый день ко мне должны были бы обращаться примерно четыре женщины — за тампонами или гормональными уколами, которые делаются через четыре дня после менструаций. С аварии прошло десять дней — значит, за тем или иным ко мне должны были бы обратиться около трети всех женщин. Скажем, человек сорок.

— И сколько женщин к вам обратилось? — задал вопрос Ди Астуриен.

— Девять, — мрачно отозвалась сестра Раймонди. — Девять! Значит, у двух третей женщин на этой планете нарушились биологические циклы — то ли дело в изменившейся силе тяжести, то ли в каких — то гормональных нарушениях. А поскольку все наши стандартные противозачаточные средства железно привязаны ко внутреннему циклу, мы никак не можем судить об их эффективности.

Насколько все это важно, Мак — Арану не надо было разъяснять. Нежданная волна беременностей была бы как нельзя более некстати — не говоря уже о том, что серьезно подорвала бы эмоциональный климат. Младенцы — и даже маленькие дети — не вынесли бы сверхсветового перелета; а после того как на перенаселенной Земле были приняты новые демографические законы и появились действительно надежные контрацептивы, аборты стали в общественном сознании чем — то совершенно немыслимым. Понятие «нежеланный ребенок» исчезло — контроль шел на уровне зачатия. Но будет ли у них здесь выбор?

— Вообще — то, — произнес Ди Астуриен, — на новых планетах женщины обычно стерильны первые несколько месяцев — в основном, из — за другой силы тяжести и состава атмосферы. Но не стоит слишком на это рассчитывать.

«Если Камилла беременна, — думал Мак — Аран, — теперь она меня просто возненавидит». Он представил себе, что их гипотетический ребенок может стать жертвой аборта, и по спине у него пробежал холодок.

— Что же нам делать, доктор? — очень серьезно спросил Юэн. — Не можем же мы потребовать с двухсот взрослых мужчин и женщин дать обет целомудрия!

— Разумеется, нет, — ответил Ди Астуриен. — С точки зрения психологического климата, это был бы наихудший выход. Надо обязательно предупредить всех, что мы больше не можем ручаться за эффективность наших противозачаточных средств.

— Понимаю… И притом немедленно.

— Сегодня вечером капитан созывает общее собрание, — подытожил Ди Астуриен, — и экипажа, и колонистов. Может быть, там и объявим нашу новость. — Он скривился. — Не могу сказать, что очень об этом мечтаю. Чувствую, большого энтузиазма она не вызовет. Как будто и без того забот мало!

Общее собрание проводилось под тентом полевого госпиталя; это оказалось единственное сооружение, достаточно большое, чтобы вместить и экипаж, и колонистов. В середине дня начали собираться облака; вечером уже моросил ледяной дождик, а над горами вспыхивали далекие зарницы. Джудит, Юэн, Мак — Аран и Мак — Леод устроились в первом ряду — на случай, если понадобится выступить с докладами об экспедиции. Камилла же предпочла появиться с капитаном Лейстером и остальными космофлотчиками; все они были в форменных мундирах, и Мак — Арану почудился в этом недобрый знак. С чего это им вдруг понадобилось так подчеркивать профессиональную солидарность?

Электрики соорудили небольшую трибуну и подключили простенький громкоговоритель — так, чтобы голос капитана, негромкий и хрипловатый, донесся до самых дальних уголков обширного помещения.

— Я созвал всех вас, а не только руководителей служб, — начал Лейстер, — чтобы на корню пресечь неизбежное в столь многочисленном коллективе, несмотря на самые строгие меры предосторожности, распространение всевозможных слухов и домыслов. Начну я с хороших новостей — г — которых, признаться, не больно — то много. Насколько удалось выяснить, здешние воздух и вода вполне для нас пригодны — по крайней мере, никаких болезнетворных эффектов не выявлено — а почва, вероятно, годится для выращивания земных культур, что позволит пополнять пищевые запасы в то время, что мы вынуждены оставаться здесь. Теперь новости похуже. Ущерб, причиненный аварией маршевым двигателям и астрогационному компьютеру, оказался гораздо более серьезным, чем предполагалось ранее, и надеяться на скорую починку не приходится. Хотя теоретическая возможность подняться в космос остается, с имеющимися в нашем распоряжении материалами и специалистами это практически нереально.

Он сделал паузу, и помещение наполнилось нервным гомоном; капитан поднял руку, требуя тишины.

— Я не хочу сказать, что наше положение безнадежно, однако ремонт корабля становится делом очень отдаленного будущего; делом, которое потребует существенных изменений всего нашего уклада и активного содействия всех до одного здесь присутствующих.

Повисла тишина. «Интересно, что бы это значило, — отстраненно подивился Мак — Аран, — что он все — таки хочет сказать — можно починить корабль или нельзя?»

— Вы можете подумать, будто я себе противоречу, — продолжил капитан. — Да, действительно, имеющихся у нас материалов недостаточно для ремонта. Но в нашем распоряжении имеется еще и знание — а также целая неисследованная планета, где мы наверняка сможем отыскать сырье и изготовить недостающие материалы.

Мак — Аран нахмурился, изо всех сил пытаясь вникнуть в сказанное; Лейстер тем временем пустился в подробные разъяснения.

— Многие ваши профессии, — он широко махнул рукой, имея в виду колонистов, — очень пригодились бы в обустроенной колонии, куда вы направлялись — но здесь совершенно бесполезны. Через день — другой начнет работать отдел кадров, и мы поточнее узнаем наш профессиональный состав; тогда тем из вас, кто зарегистрируются как фермеры или ремесленники, придется пройти переподготовку у наших инженеров и техников. Я требую поголовного содействия…

— Прошу прощения, капитан, — поднялся из задних рядов Морэй, — позвольте вопрос.

— Пожалуйста.

— Вы что, хотите сказать, будто мы, вот эти двести человек, в состоянии за пять или, там, десять лет развить технологическую культуру, способную построить — или отремонтировать — космический корабль? Что мы в состоянии отыскать необходимые металлы, добыть их, переработать и соорудить недостающую технику?

— Да, при содействии всех до единого присутствующих это в наших силах, — негромко подтвердил капитан. — Примерно за три — пять лет.

— Вы сошли с ума, — бесстрастно заявил Морэй. — Вы требуете, чтобы мы развили целую технологию!

— Что человек однажды уже сделал, он в состоянии повторить, — невозмутимо отозвался капитан. — В конце концов, мистер Морэй, напомню вам, что выбора у нас нет.

— Черта с два нет!

— Вы нарушаете регламент, — сухо произнес капитан. — Сядьте, пожалуйста.

— Еще чего! Если вы серьезно во все это верите, могу предположить только, что вы окончательно рехнулись. Или что мозг инженера или космонавта работает как — то совершенно по — другому, чем у любого нормального человека, и нам друг друга никогда не понять. Вы говорите, на это потребуется три — пять лет. Позвольте со всем уважением напомнить вам, что запасов пищи и медикаментов нам хватит на год — полтора. Позвольте также напомнить, что даже сейчас — в конце весны — климат здесь очень суров, и нам необходимы какие — то более серьезные жилища. Здешняя зима — учитывая, как сильно наклонена ось планеты — обещает морозы, какие ни одному землянину и не снились!

— Разве это не доказывает, что мы должны убраться отсюда как можно скорее?

— Нет, это доказывает, что мы как можно скорее должны отыскать надежные источники пищи и обустроить надежное жилье, — возразил Морэй. — Вот где необходимо поголовное содействие! Забудьте о корабле, капитан. Никуда он больше не полетит. Придите в себя. Мы колонисты, а не ученые. У нас есть все необходимое, чтобы здесь выжить… чтобы здесь поселиться. Но у нас ничего не получится, если половину сил тратить на какой — то безумный план вернуть к жизни вдребезги разбитый корабль!

Зал взорвался; перекрывая негодующие выкрики, капитан снова и снова призывал к тишине. Наконец стало тихо.

— Я требую голосования! — выкрикнул Морэй, и снова воцарился бедлам.

— Мистер Морэй, я отказываюсь даже рассматривать ваше предложение, — произнес капитан. — Это не тот вопрос, который решается голосованием. Позвольте вам напомнить, что в данный момент верховная власть на корабле принадлежит мне. Мне что, приказать вас арестовать?

— Как же, арестовать! — презрительно фыркнул Морэй. — Капитан, вы больше не в космосе. И не на мостике своего корабля. И ваша власть на нас не распространяется — разве что на экипаж, если они хотят вам повиноваться.

Возвышающийся над трибуной Лейстер стал белее собственной шелковой форменной сорочки; глаза его яростно сверкнули.

— Напоминаю всем, что экспедиция Мак — Арана обнаружила следы разумной жизни. А Экспедиционный Корпус категорически запрещает колонизировать обитаемые планеты. Если мы поселимся здесь, то аборигенам, в их каменном веке, будет не избежать культурного шока.

Зал снова взорвался.

— Вы что, — сердито выкрикнул Морэй, перекрывая гомон, — думаете, от ваших попыток развить тут целую технологию культурного шока не будет? Сэр, побойтесь Бога, — у нас есть все необходимое, чтобы организовать здесь колонию. Если мы станем тратить половину сил на ваш безумный ремонт, тогда не факт, что нам вообще удастся выжить!

Капитан пытался сдержать бушующую в нем ярость, но получалось это у него плохо.

— И что же вы предлагаете? — хрипло выдохнул он. — Вернуться к варварству?

Морэй внезапно помрачнел; он вышел к трибуне и встал рядом с Лейстером.

— Надеюсь, нет, капитан, — голос его звучал ровно. — Варварство — это не уровень технического развития, это состояние души. Может быть, нам придется обойтись и без новейших чудес техники — по крайней мере, первые несколько поколений; но это вовсе не значит, что не в наших силах обустроить для нас и наших детей приличный, цивилизованный мир. Существовали, в конце концов, цивилизации, которые веками обходились почти без техники. Представление, будто история человечества сводится к эволюции средств производства — грубая технарская пропаганда. Этому нет никаких оснований — ни в социологии, ни в философии.

— Мистер Морэй, — хрипло проговорил Лейстер, — меня не интересуют ваши социальные теории.

— Капитан, — поднялся доктор Ди Астуриен, — необходимо учесть вот еще что. Сегодня выяснился один очень тревожный факт…

В этот момент прогремел оглушительный гром, и весь тент содрогнулся. На скорую руку проведенное электричество отключилось, и стало темно, хоть глаз выколи. А от входа один из постовых службы безопасности закричал:

— Капитан! Капитан! Лесной пожар!

7

Удивительно, но паники не было.

— Дайте свет! — проорал с платформы Лейстер. — Эй, наряд, дайте кто — нибудь свет!

Какой — то молодой врач нашел карманный фонарик и вручил капитану.

— Внимание всем! — прокричал кто — то из офицеров Космофлота. — Оставайтесь на своих местах и ждите приказов, здесь вы в безопасности! И выясните побыстрее, что там с проводкой!

Мак — Аран сидел достаточно близко к выходу, чтобы видеть разгорающееся на темном фоне далекое зарево. Через несколько минут постовые службы безопасности принялись раздавать фонари.

— Капитан, — настойчиво произнес с платформы Морэй, — у нас есть лесопильные и землеройные машины. Позвольте мне послать людей копать заградительные рвы.

— Хорошо, мистер Морэй, приступайте, — хрипло разрешил Лейстер. — Господа офицеры, внимание! Отправляйтесь на корабль и спрячьте понадежней все горючие и взрывчатые материалы.

Светя себе фонариком, он скрылся в тени задней стенки тента. Морэй же скомандовал всем трудоспособным мужчинам выходить к краю вырубки и затребовал у постовых все фонари, не задействованные на мостике.

— Разбейтесь на бригады так же, как когда копали братские могилы, — распорядился он.

Мак — Аран оказался в одной бригаде с отцом Валентином; вместе с еще восемью незнакомыми Мак — Арану мужчинами они принялись валить деревья по периметру вырубки, образуя просеку шириной футов десять. Рев огня доносился еще приглушенно, за много миль, и красное зарево едва освещало горизонт, но воздух уже пах дымом, а в горле першило от странного едкого привкуса.

— Как вообще могут эти леса гореть после здешних дождей? — пробормотал кто — то рядом с Мак — Араном.

И в памяти у Мак — Арана всплыло, что говорил Марко Забал, в тот первый вечер: «В этих деревьях жуткая уйма смолы — не деревья, а сплошной трут. Некоторые наверняка могут гореть даже насквозь мокрыми — обратите внимание, для костра мне даже не пришлось искать сухостой, сырые дрова и так превосходно горят. Подозреваю, достаточно шальной молнии, и вспыхнет настоящий лесной пожар». «Нам еще повезло, — думал Мак — Аран, — мы же вставали лагерем в самой лесной чаще и даже не задумывались о пожаре или о заградительных рвах».

— Подозреваю, — произнес он, — теперь придется окружать заградительными полосами места любых работ и даже временные стоянки.

— Можно подумать, — отозвался отец Валентин, — вы считаете, что мы тут надолго.

Мак — Аран покрепче перехватил ручки пилы.

— Какая разница, кто прав — капитан или Морэй, — проговорил он, не поднимая головы, — в любом случае, похоже, нам куковать тут годы и годы.

Он слишком устал и слишком разуверился в себе, чтобы прямо сейчас решать, кто из двоих ближе к истине; да и в любом случае в одном — то он мог быть уверен — его мнения никто спрашивать не будет. Но в глубине души он чувствовал, что улетать с этой планеты ему было бы жаль.

— По — моему, — тронул его за локоть отец Валентин, — лейтенант ищет вас.

Мак — Аран выпрямился; к нему направлялась Камилла Дель — Рей. У нее был смертельно уставший вид, волосы в беспорядке, одежда в грязи. Больше всего на свете ему хотелось обнять ее; но он молча стоял и смотрел, пока она говорила, а Камилла старательно избегала его взгляда.

— Рэйф, — сказала она, — капитан хочет с тобой посоветоваться. Ты лучше всех знаешь окружающий рельеф. Как, по — твоему, пожар можно потушить или остановить?

— Только не в темноте — и нужна тяжелая техника, — тут же ответил Мак — Аран, но отправился вслед за Камиллой к полевому штабу.

Нельзя было не оценить того, насколько эффективно организовано сооружение заградительных полос. «Слава Богу, — думал Мак — Аран, проходя мимо застывших возле госпиталя корабельных пожарных автоматов, — что у капитана хватило ума не отказаться от услуг Морэя. Вот уж воистину два сапога пара — если бы только их можно было запрячь в одну упряжку… Но прямо сейчас они скорее похожи на непобедимую силу и неодолимое препятствие».

Когда Камилла с Мак — Араном добрались до полевого штаба, ледяная морось уже начала превращаться в мокрый снег. Под куполом было тесно и темно; подвешенный к перекладине фонарик светил вполнакала — похоже, садилась батарейка.

— …наши источники энергии уже на исходе, — говорил Морэй. — Прежде чем что бы то ни было предпринимать — по вашему, сэр, плану или по моему — надо найти какие — нибудь источники тепла и света. Для колоний Короны мы везли солнечные батареи и ветряки — хотя сомневаюсь, что со здешним климатом от солнечных батарей будет много толка. Мак — Аран, — обернулся он, — насколько я понимаю, тут есть горные речки, правильно? Как насчет гидроэлектростанции?

— Не уверен… за те несколько дней, что мы были в горах, нам попадались только совсем крошечные ручьи, — ответил Мак — Аран. — Но с ветром тут все нормально.

— Значит, какое — то время придется обойтись ветряками, — сказал капитан Лейстер. — Мак — Аран, как по — вашему, насколько далеко от нас пожар?

— Достаточно далеко, чтобы не представлять непосредственной опасности, — произнес Мак — Аран. — Но а сегодняшнего дня любые стоянки надо обязательно окружать заградительными полосами.

— Но если эти леса горят и в дождь…

— Снег гораздо плотнее и тяжелее… — начал было Мак — Аран, но его оборвал громкий треск, похожий на беспорядочную стрельбу. — Это еще что такое?

— Всякое крупное зверье в панике бежит от пожара, — пояснил Морэй, — и как раз в нашу сторону. Капитан, я понимаю, ваши офицеры руководствуются самыми благими намерениями, и свежее мясо нам не помешало бы… но хочу снова напомнить, что боеприпасы следовало бы поберечь для самых крайних случаев. Даже на Земле до сих пор распространена охота с луком. У Службы досуга наверняка должны быть спортивные или охотничьи луки — как раз подойдут для пополнения мясных запасов.

— Мысль, я смотрю, бьет ключом, — буркнул Лейстер.

— Капитан, — поджав губы, заявил Морэй, — ваше дело управлять космическим кораблем; мое же — организовать колонию с наиболее экономичным использованием имеющихся ресурсов.

Секунду — другую Лейстер и Морэй буравили друг друга взглядами сквозь полумрак, словно все остальные вдруг перестали существовать. Камилла протиснулась вдоль стенки и встала за капитаном; Мак — Арану показалось, что она оказывает пожилому Лейстеру поддержку — не столько физическую, сколько моральную. Снаружи доносился обычный шум большого поселения, и негромко шипел снег, косо секущий пластиковый купол. Неожиданно налетел порыв ураганного ветра, все сооружение завибрировало, и в распахнувшуюся дверь ворвался обжигающе ледяной воздух. Камилла рванулась к образовавшемуся проему, но очередной порыв отбросил ее назад. Дверь бешено крутанулась, сорвалась с наспех привинченных к деревянной раме петель и сшибла девушку с ног. Мак — Аран помог ей подняться; Лейстер выругался сквозь зубы и принялся во весь голос звать кого — то из помощников.

Морэй поднял руку, привлекая внимание.

— Капитан, — произнес он, — нам нужно жилье понадежней и подолговечней. Эти купола ставились из расчета на шесть недель. Как, можно мне скомандовать, чтобы начинали строить из расчета на несколько лет?

Повисла тишина; Мак — Аран почувствовал, что в нем опять просыпается новая, обостренная чувствительность, и он будто бы явственно слышит, что думает Лейстер. Не попытка ли это завоевать плацдарм? Как бы так использовать несомненные организаторские таланты Морэя, чтобы не дать ему слишком большой власти над колонистами и не подорвать таким образом собственной власти? Когда капитан заговорил, в голосе его звучала горечь; но все же он решил красиво отступить.

— Мистер Морэй, в технике выживания вы разбираетесь лучше. Я же только ученый — и космонавт. Временно я назначаю вас ответственным по лагерю. Составьте список всего необходимого и затребуйте у главного интенданта. — Он подошел к дверному проему и замер, глядя на вихрящийся снег. — Тут никакой пожар долго не протянет. Объявите общий сбор и накормите людей; потом пусть продолжают с заградительной полосой. Теперь вы тут главный — на какое — то время.

Капитанская выправка оставалась безупречной, но в голосе его звучала усталость. Морэй чуть склонил голову — без тени подобострастия.

— Только не подумайте, будто я сдался, — предупредил Лейстер. — Корабль будет отремонтирован.

— Может быть, — еле заметно пожал плечами Морэй. — Но если мы не протянем тут достаточно долго, ремонтировать его будет некому. И это пока единственное, что меня волнует.

Он развернулся к Мак — Арану и Камилле, больше не обращая внимания на капитана.

— Мак — Аран, ваша экспедиция хотя бы немного исследовала окружающую местность. Мне надо, чтобы вы представили подробный отчет обо всех местных ресурсах, включая пищевые… Впрочем, это, скорее, к доктору Ловат. Лейтенант Дель — Рей, вы астрогатор и умеете обращаться с приборами; не могли бы вы составить что — нибудь типа метеорологического обзора, чтобы хоть чуть — чуть наладить дело с прогнозами погоды? — Он осекся. — Хотя середина ночи не самое удачное время для этого. Начнем уже завтра.

Он направился к двери, но выход загораживал Лейстер; тот стоял все так же неподвижно и так же завороженно разглядывал снежную круговерть. Морэй попробовал протиснуться мимо капитана — раз, другой — и в конце концов тронул того за локоть. Капитан вздрогнул и отодвинулся, освобождая проход.

— Первым делом надо бы позвать наших бедолаг с холода, — произнес Морэй. — Капитан, кто отдаст приказ об остановке работ — вы или я?

Лейстер хладнокровно встретил взгляд Морэя; в глазах его читалась откровенная неприязнь.

— Совершенно все равно, — негромко ответил он. — Меня не слишком волнует, кто из нас отдает приказы — и да поможет вам Бог, если вы добиваетесь только такой власти. Камилла, найдите майора Лэйтона, пусть он скомандует отбой тревоги; и проследите, чтобы все, кто работал на заградительной полосе, получили горячий ужин.

Девушка накинула капюшон и исчезла в белесой вихрящейся мгле.

— Морэй, в определенных талантах вам, пожалуй, не откажешь, — произнес капитан. — Можете, если заблагорассудится, при случае задействовать и мои скромные способности — не возражаю. Но в Космофлоте есть одна старая поговорка: пусть интриган дорвется себе до власти — и поделом ему!

Широко ступая, он зашагал прочь от купола, и врывающийся в пустой дверной проем ветер завыл с удвоенной силой; а Мак — Аран покосился на Морэя, и почему — то ему показалось, что эту схватку, пожалуй, выиграл все же капитан.

8

Дни становились длиннее, но все равно времени вечно не хватало. Через трое суток после пожара вырубку уже окружала заградительная полоса шириной тридцать футов, а для чрезвычайных ситуаций были сформированы несколько пожарных расчетов. Примерно тогда же под командованием Мак — Арана отправилась в путь вторая исследовательская экспедиция — составлять затребованный Морэем обзор местных ресурсов. Из участников первой в эту попали только Джудит Ловат и Мак — Леод. Джуди до сих пор вела себя тихо и замкнуто, оставаясь крайне неразговорчивой; Мак — Арана это не могло не тревожить, но свою работу Джуди делала исправно, временами проявляя чуть ли не сверхъестественное чутье.

Экспедиция выдалась не особенно богатая событиями. Были отысканы тропы (с видами на то, чтобы когда — нибудь проложить там нормальные дороги) в долину, где первой экспедиции встретились стада похожих на пони животных; был оценен ущерб от пожара (оказавшийся не слишком значительным); были нанесены на карту все местные речки и ручьи; и на высокогорье Мак — Аран собрал внушительную коллекцию геологических образцов, чтобы впоследствии оценить возможное содержание в них руд.

Приятную монотонность экспедиции нарушило одно — единственное событие. Как — то вечером, когда день уже близился к закату, они прорубались через необычно густой подлесок; и вдруг шедший первым Мак — Леод замер как вкопанный, обернулся, приложил палец к губам и поманил Мак — Арана.

Рафаэль осторожно приблизился; за ним на цыпочках последовала Джуди. Она казалась необычно возбужденной.

Мак — Леод ткнул пальцем вверх, в самую гущу листвы. Два древесных ствола вздымались на головокружительную высоту, и первые ветки начинались по меньшей мере футах в шестидесяти от земли; а в вышине между стволами был перекинут мостик. И никакое другое название к этому сооружению не подходило — самый настоящий мост, сплетенный из чего — то наподобие ивняка, с ажурными перильцами.

— Вот и доказательство, что тут действительно есть аборигены, — прошептал Мак — Леод. — Может, они живут в древесных кронах и потому — то нам не попадались…

— Тихо! — оборвала его Джуди.

Издалека донесся пронзительный, вибрирующий крик, и на мостике появилось существо.

В это мгновение все успели хорошенько его разглядеть. Существо было футов пяти ростом, бледнокожее или покрытое бледным мехом, с плоским, но удивительно человекоподобным лицом, уплощенным носом и красными глазками; и оно цепко хваталось за перильца самыми настоящими ручками — ни у кого не хватило присутствия духа сосчитать, сколько на руках у существа пальцев. Секунд, наверное, десять существо, замерев изваянием, разглядывало их с не меньшим изумлением, чем они его; наконец, испустив пронзительный птичий крик, оно метнулось к ближайшему дереву и, по — обезьяньи перепрыгивая с ветки на ветку, скрылось в листве.

Мак — Аран испустил протяжный вздох. Значит, все же этот мир обитаем; и, может, вовсе не жаждет раскрыть объятия человечеству.

— Джуди, — вполголоса спросил Мак — Леод, — это их ты видела в Тот День? Это и есть твои «Прекрасные»?

Лицо Джуди снова замкнулось в характерной упрямой маске, какая появлялась каждый раз, когда с ней заговаривали о Том Дне.

— Нет, — негромко, но очень решительно ответила она. — Это маленькие братья, не обладающие мудростью.

И ничего больше от нее было не добиться, так что расспросы пришлось очень быстро прекратить. Но Мак — Леод и майор Фрэйзер были на седьмом небе.

— Гуманоиды, живущие на деревьях. Образ жизни, скорее всего, ночной, судя по глазам; вероятно, приматы — хотя скорее ближе к долгопятам, чем к обезьянам. Наверняка разумные — пользуются инструментами и уже есть какие — то зачатки ремесел. Homo Arborens. Человек древесный, — произнес Мак — Леод.

— Если нам придется здесь остаться… — неуверенно проговорил Мак — Аран, — как могут два разумных вида ужиться на одной планете? Разве это не приведет обязательно к войне на уничтожение?

— Вовсе не обязательно, будем надеяться, — отозвался майор Фрэйзер. — В конце концов, на Земле долго жили бок о бок четыре разумных вида: люди, дельфины, киты… и, вероятно, слоны. Просто так получилось, что технологическую цивилизацию, строили мы одни. Они живут на деревьях, мы — на земле. Так что никаких оснований для конфликта я не вижу — ни достаточных, ни необходимых.

Мак — Аран не был настроен столь оптимистически, но предпочел держать сомнения при себе.

Несмотря на всю монотонность и размеренность экспедиции, от непредвиденных опасностей никто не мог считать себя застрахованным. В долине, где паслись стада похожих на пони животных — для удобства ее окрестили равниной Забала — рыскали крупные хищники явно из семейства кошачьих, и только костры караульных удерживали их ночью на почтительном отдалении. А на высокогорье Мак — Аран впервые увидел птиц с голосами банши; огромных бескрылых птиц с жутковатого вида клювами, двигающихся столь стремительно, что лишь разряд ручного лазера, взятого для самых крайних случаев, спас доктора Фрэйзера от неминуемого потрошения; тут же произведя вскрытие, Мак — Леод обнаружил, что чудовищная птица абсолютно слепа.

— Интересно, как они охотятся — по слуху… или еще как — то? — задумчиво полюбопытствовал он.

— Подозреваю, они реагируют на инфракрасное излучение, — отозвался Мак — Аран. — Похоже, там, где нет снега, их можно не опасаться.

Жутких птиц нарекли банши, и впредь экспедиция старалась преодолевать перевалы только при свете дня. На пути им встретились муравейники скорпионоподобных тварей, от укуса которых погиб Забал, и завязалась дискуссия, не стоит ли тех потравить. Против этого решительно выступил Мак — Леод — мол, не следует нарушать местный экологический баланс, о котором пока все равно ничего не известно. В конце концов, сошлись на том, что надлежит уничтожить все муравейники в радиусе трех миль от корабля и разъяснить колонистам и экипажу, что скорпиономуравьи смертельно опасны. Это была временная мера — но, в конце концов, все, что делали они на этой планете, было временными мерами.

— Если нам повезет убраться отсюда к чертовой матери, — хрипло проговорил Фрэйзер, — желательно оставить этот мир таким же, каким он был.

Вернувшись к кораблю после трехнедельного отсутствия, они обнаружили, что посреди вырубки появились два внушительных строения из дерева и камня — досуговый центр и столовая, а также здание поменьше — лабораторный корпус. Собственно, это был последний раз, когда Мак — Аран вел счет времени неделями; длительность местного года по — прежнему оставалась неизвестной, но для удобства и более рациональной организации дежурств и рабочих смен было решено ввести условный десятидневный цикл с десятым днем — общевыходным. Успело организоваться внушительное садоводство, и первые семена уже начали давать всходы, а в лесу полным ходом шел сбор тех немногих фруктов, что диетологи успели признать годными в пищу.

Начал работать небольшой ветрогенератор, но электричество пускалось только на самые экстренные нужды; для ночного освещения из древесной смолы плавили свечи. Большая часть колонистов и экипажа по — прежнему жила в легких временных куполах — кроме тех, кто до сих пор находился в госпитале; Мак — Аран оказался «вписан» в тринадцатиместный холостяцкий купол.

На следующий день по возвращении экспедиции Мак — Арана и Джуди вызвал в госпиталь Юэн Росс.

— Вы пропустили объявление доктора Ди Астуриена, — сообщил он. — Короче, наши гормональные контрацептивы здесь ни к черту не годятся; пока что беременностей не зарегистрировано — если не считать одного очень сомнительного раннего выкидыша — но мы так долго полагались на гормоны, что в доисторических противозачаточных средствах никто уж и не разбирается. Акушерско — диагностических комплексов у нас тоже нет — кому это надо на космическом корабле! Так что если нам и удастся зарегистрировать беременность, то без диагностической аппаратуры это будет слишком поздно, и ни о каких безопасных абортах и речи идти не может.

— Мог бы и не напрягаться — мне от этого ни тепло, ни холодно, — криво усмехнулся Мак — Аран. — Единственная девица, которая, так получается, в данный момент меня интересует, смотрит на меня как на пустое место — или, по крайней мере, не возражала бы, стань я действительно пустым местом.

Камиллы после возвращения он так до сих пор и не видел.

— А ты что скажешь, Джуди? — поинтересовался Юэн. — Я заглянул в твою медицинскую карточку; в твоем возрасте гормональные уколы — дело уже не обязательное, а добровольное…

— Наверно, считается, — слабо улыбнулась Джуди, — что в столь зрелом возрасте человек уже в состоянии контролировать свои эмоции. Нет, последнее время я не замечала за собой всплесков сексуальной активности; никто меня особенно не интересовал, так что я и не беспокоилась насчет гормональных уколов.

— Хорошо; но все равно на всякий случай зайди к Маргарет Раймонди, она тебя проконсультирует, Секс — дело, конечно, добровольное, но инструктаж — обязательное. Может, ты и предпочтешь воздержание — но ты абсолютно свободна не воздерживаться; так что будь пай — девочкой, забеги к Маргарет, и она тебя проинструктирует.

Доктор Ловат рассмеялась, и Мак — Арану пришло в голову, что он не видел Джудит смеющейся с того самого дня, когда ими овладело безумие. Но в смехе этом ощущалась некая истерическая нотка, и Мак — Арану стало не по себе; к его облегчению, Джуди наконец заявила, отсмеявшись:

— Хорошо, хорошо. Вреда от этого, по крайней мере, никакого не будет.

Она удалилась; Юэн проводил ее взглядом, в котором тоже читалась тревога.

— Мне это не нравится. Похоже, она до сих пор не может оправиться от того, что с нами тогда случилось; но у нас нет ни одного свободного психиатра — да и к тому же она вполне справляется со своей работой, а значит, с точки зрения закона, с ней все в порядке. Ладно, надеюсь, она еще придет в себя. Кстати, в экспедиции она как себя вела, нормально?

Мак — Аран задумчиво кивнул.

— Может быть, она прошла через что — то, о чем предпочла нам не говорить. Она ведет себя здесь, на удивление уверенно. Очень похоже на… помнишь, ты рассказывал, как Мак — Леод знал, что из лесных фруктов можно есть? Не могло ли получиться, что эмоциональный шок пробудил потенциальные пси — способности?

— Бог его знает, — покачал головой Юэн, — а у нас и так дел выше головы, проверять времени нет. Да и как можно что — то такое проверить? Пока она справляется со своей основной работой, я предпочел бы не вмешиваться.

Выйдя из госпиталя, Рафаэль зашагал через вырубку. Все выглядело вполне мирно, от маленькой мастерской, где изготавливали орудия для полевых работ, до огороженного участка вокруг корабля, где хранились временно демонтированные крупные агрегаты. Камиллу он обнаружил в куполе, чуть не рухнувшем под напором ветра в ночь пожара; разболтавшийся каркас укрепили, а под куполом организовали компьютерный терминал. Камилла подняла глаза от клавиатуры, и во взгляде ее Мак — Арану почудилась откровенная враждебность.

— Что тебе надо? Может, Морэй приказал устроить тут метеобудку или еще что — нибудь в том же роде?

— Нет… но мысль неплохая, — отозвался Мак — Аран. — Еще один такой же буран, как в ночь пожара — и пиши пропало, если он застанет нас врасплох.

Камилла поднялась от клавиатуры и замерла перед Мак — Араном; кулачки ее были крепко стиснуты, лицо перекосила гневная гримаса.

— По — моему, вы все просто спятили, — заявила она. — О колонистах я уж и не говорю — в конце концов, они просто гражданские, от них ничего ждать и не приходится; все, что им надо, это организовать свою драгоценную колонию. Но ты — то, Рэйф! У тебя научное образование, ты — то должен понимать, что все это значит! Единственное, на что мы можем надеяться — это починить корабль; а если распылять силы на что — то еще, шансов остается меньше и меньше! — В голосе ее звенела истерика. — И тогда мы застрянем тут навечно!

— Камилла, — медленно произнес Мак — Аран, — не забывай, я ведь тоже из колонистов. Я отправился с Земли в систему Короны…

— Но там настоящая колония, со всей инфраструктурой… нормальный цивилизованный мир. Это я еще понимаю. Твоя профессия, образование — там они чего — то стоили бы!

— Камилла… — взяв ее за плечи, Мак — Аран вложил в звук имени все свое страстное томление. Она не отозвалась, но и вырываться не стала — недвижно замерла в его руках, подняв к нему несчастное осунувшееся лицо.

— Камилла, — повторил он, — послушай, пожалуйста, хоть минутку. Я готов идти за капитаном до конца — по крайней мере, действовать по его плану. Я готов на любую работу, лишь бы починить корабль. Но я не забываю о том, что из этого может ничего и не выйти; и я хотел бы быть уверенным, что мы сумеем тут выжить, если из ремонта ничего — таки не выйдет.

— Выжить ради чего? — пронзительно выкрикнула Камилла, чуть не сорвавшись на визг. — Чтобы деградировать до первобытного состояния, стать фермерами, варварами — безо всего того, что придает жизни смысл? Лучше уж погибнуть, но зато с честью!

— Любовь моя, я тебя не понимаю. В конце концов, первые люди начинали даже с меньшего. Может быть, с климатом им повезло больше — но за нами знания и умения десяти — двенадцати тысячелетий. Если капитан Лейстер считает, что нам под силу починить космический корабль — значит, мы тем более должны суметь обустроить этот мир для себя, наших детей и всех последующих поколений.

Он попытался привлечь Камиллу в объятия, но та вырвалась, белая от ярости.

— Лучше уж смерть, — хрипло выдавила она, — и любой цивилизованный человек ответил бы так же! Ты даже хуже, чем эти новогебридцы, эти идиотики, которые кричат: «Назад, к природе!» — и подыгрывают Морэю…

— Никогда не слышал ни о каких новогебридцах… Камилла, дорогая, не сердись, пожалуйста. Я только пытаюсь рассматривать вопрос с обеих сторон…

— Но никакой другой стороны нет! — обрушилась на него девушка. — И если ты этого не понимаешь, о чем тогда с тобой говорить! Как мне стыдно!.. Боже, как мне стыдно — когда — то я думала, что ты не такой, как все! — По щекам ее текли слезы; она сердито отбросила его руки. — Убирайся и не смей подходить ко мне! Убирайся, черт возьми!

Характер у Мак — Арана был именно тот, какой, считается, должен быть у рыжеволосых. Он отдернул руки, словно обжегся, и развернулся кругом.

— С превеликим удовольствием, — бросил Рэйф через плечо и шагнул прочь из купола, хлопнув новой утяжеленной дверью с такой силой, что петли жалобно заскрипели.

Камилла без сил опустилась на свое рабочее место, уронила голову на руки и разрыдалась — пока не накатила волна жуткой, выматывающей тошноты, и Камилла с трудом успела доковылять до туалета. Оттуда она еле выползла; в голове уже мучительно пульсировало, лицо пылало, и в каждом нерве отдавалась боль.

Вернувшись под купол с компьютером, она вдруг вспомнила: такой приступ тошноты случался с ней уже третий раз. Холодный нерассуждающий страх когтистой лапой стиснул сердце, и Камилла вцепилась зубами в побелевшие костяшки пальцев, чтобы не закричать в голос.

— О нет… — прошептала она. — О нет, нет…

Мольбы и проклятия невысказанными замерли у нее на губах, а в широко раскрытых серых глазах застыл ужас.

Мак — Аран проходил между досуговым центром и общей столовой (два новых здания успели стать своего рода ядром многочисленного и неорганизованного сообщества), когда заметил на импровизированной доске объявлений записку о собрании коммуны Новые Гебриды. Ничего удивительного в этом не было: в систему Короны Экспедиционный Корпус отправлял не только отдельных лиц (вроде Мак — Арана или Дженни), но и небольшие группы или коммуны, семейные кланы и даже — в полном составе — два — три филиала торговых компаний, желавших расширить сферу влияния или открыть дочерние фирмы. Все подобные группы тщательнейшим образом проверялись на совместимость в рамках детально сбалансированного плана развития колонии — но компания все равно не могла не складываться достаточно разношерстная. Коммуна Новые Гебриды, подозревал Мак — Аран, представляла собой одну из множества неоруралистских коммун[5] возникших в последнее время на Земле как реакция на охватившую все сферы жизни индустриализацию и регламентацию. Многие из подобных коммун предпочитали отправиться в колонии; и все соглашались, что те, кого на Земле считали неудачниками и не от мира сего, становились прекрасными колонистами. Прежде Мак — Аран не обращал на них ни малейшего внимания; но после того, что услышал от Камиллы, ему стало любопытно. Интересно, а на собрание пускают посторонних?

Теперь Рафаэль смутно припоминал, что еще на корабле эта группа периодически резервировала для своих собраний одну из рекреаций; похоже, общинная жизнь их носила довольно замкнутый характер. Ладно, в худшем случае его попросят удалиться.

Новогебридцев он обнаружил в пустой столовой. Большинство, рассевшись в круг, настраивали музыкальные инструменты.

— Прости, друг, но собрание закрытое, — поднял голову высокий юноша с длинной косичкой.

— Перестань, Аластэр, — возразила девушка с рыжими распущенными волосами до пояса. — Это же Мак — Аран, из экспедиции, он как раз наверняка знает ответы на многие наши вопросы. Проходите, устраивайтесь.

— Фиона, тебя не переспоришь! — рассмеялся Аластэр. — К тому же с таким именем его можно смело считать почетным членом коммуны!

Мак — Аран протиснулся в круг. Почему — то он не слишком удивился, увидев среди сидящих знакомую невысокую кругленькую рыжеволосую личность — Льюиса Мак — Леода.

— Боюсь, на корабле я ни с кем из вас не был знаком, — произнес Рафаэль, — и не имею ни малейшего представления, кто вы и что вы.

— Мы, разумеется, неоруралисты, — негромко отозвался Аластэр. — Кое — кто из истэблишмента называет нас антитехнократами, но мы вовсе не призываем разрушать. Просто ищем достойную альтернативу обществу, сложившемуся на Земле — и обычно в колониях нам рады ничуть не меньше, чем на Земле рады от нас избавиться. Поэтому… Мак — Аран, расскажите нам, что, собственно, происходит? Когда нам можно будет выделиться и организовать собственное поселение?

— Я знаю не больше вашего, — ответил Рафаэль. — Климат здесь довольно суров — ну, это вы и сами заметили; и если сейчас лето, можно себе представить, какая тут зима.

— Большинство из нас выросли на Гебридах, — рассмеялась Фиона, — или даже на Оркнейских островах. А там самый скверный на земле климат. Мак — Аран, мы не боимся холода. Но нам хотелось бы организовать полноценную общину, со своими порядками и обычаями, до наступления зимы.

— Не уверен, — медленно произнес Мак — Аран, — что Лейстер позволит кому — либо покинуть лагерь. Нашей главной задачей до сих пор официально считается ремонт корабля, и подозреваю, что капитан считает всех нас единым сообществом. Если мы начнем как — то делиться…

— Да ладно вам, — махнул рукой Аластэр. — Ученых среди нас нет. Не можем же мы угробить пять лет на ремонт космического корабля; это против всей нашей философии!

— Выживание…

— Ну и … с выживанием! — (Гаэльского языка своих предков Мак — Аран почти не понимал, но догадался, что Аластэр имел в виду что — то очень неприличное.) — Для нас выживание означает лишь то, что надо как можно быстрее развернуть колонию. Мы записались в колонию Короны; капитан Лейстер ошибся и высадил нас здесь — но нам — то все едино. По нам, так тут даже лучше.

— А я и не знал, — Мак — Аран удивленно поднял брови и повернулся к Мак — Леоду, — что вы принадлежите к этой группе.

— Я и не принадлежу, — отозвался зоолог. — Скажем так, я им сочувствую — и хочу остаться здесь.

— Мне показалось, они не слишком любят ученых…

— Ученые должны знать свое место, — заявила Фиона, — служить и помогать человечеству — а не манипулировать им и подрывать уверенность людей в себе. Доктора Мак — Леода — то есть Льюиса, мы не пользуемся титулами — с его знанием зоологии мы рады считать одним из нас.

— Вы что, — изумленно поинтересовался Мак — Аран, — собираетесь поднять бунт против капитана Лейстера?

— Какой еще бунт, приятель? Мы что, его экипаж или подчиненные? — возразил незнакомый парнишка. — Мы просто хотим жить по — своему на новой планете. Не можем же мы ждать три года, пока он не откажется от своей безумной затеи починить корабль. К тому же мы могли бы уже организовать полноценную общину.

— А если он все же починит корабль и отправится в систему Короны? Вы останетесь здесь?

— Это наш мир, — произнесла Фиона, встав рядом с Аластэром. Взгляд ее, устремленный на Мак — Арана, был одновременно кроток и несгибаем. — Наш и наших детей, которые родятся здесь.

— Вы что, хотите сказать… — потрясенно начал Рафаэль.

— Точно мы еще не знаем, — сказал Аластэр, — но не исключено, что некоторые наши женщины уже беременны. Можете считать это знаком — знаком того, что мы принимаем этот мир, знаком того, что мы прощаемся с Землей и не хотим того мира, какой пытается навязать нам капитан Лейстер. — Так ему можете и передать:

И Мак — Аран ушел; а за спиной у него опять заиграли музыкальные инструменты, и вступил скорбный девичий голос, и зазвучала древняя песня, вечная, как меланхолия; плач по погибшим, живой осколок прошлого, истерзанного войнами и изгнанием мучительней, чем прошлое любого другого народа Земли:

Белокрылая чайка,

я молю, отвечай — ка,

где покоятся наши герои.

В мерно плещущих волнах,

и ни вздоха, ни стона не исторгнуть из хладных губ.

Из трав морских соткан саван.

и арф погребальный напев слышен в унылом плеске.

К горлу у Мак — Арана подступил ком, а на глаза невольно навернулись слезы. «Плач плачем, — подумалось ему, — но они понимают, что жизнь продолжается. Шотландцы провели в изгнании столетия, тысячелетия. И это просто еще одно изгнание, чуть более дальнее, чем бывало обычно; и под новыми звездами они будут петь старые песни, откроют новые горы и новые моря…»

Выходя на воздух, он автоматически поднял капюшон; уже должен был накрапывать дождь. Но дождь не накрапывал.

9

Мак — Аран уже видел, к чему приводят на этой планете две подряд сухие и бесснежные ночи. Вот и теперь в садоводстве бушевало растительное безумие, а землю покрывал сплошной ковер — в основном, из крошечных оранжевых цветочков. Четыре луны вспыхивали ослепительной аркой поперек небосвода задолго до заката солнца и продолжали сиять после рассвета, заливая небесную сферу сиреневым мерцанием.

В лесах царила сушь, и обстановка была самой что ни на есть пожароопасной. Морэю пришло в голову установить на каждом холме в радиусе нескольких миль от вырубки по громоотводу на вершинах гигантских деревьев, Вряд ли это не допустило бы пожара в случае сильной грозы, но хоть чуть — чуть подстраховаться в любом случае не мешало.

А на высокогорье раскрывались огромные золотистые колокольчики, и ветер разносил по склонам сладковатый аромат пыльцы. В долинах же установилось безветрие.

Пока…

После того как целую неделю стояли лунные бесснежные ночи и необычно теплые дни, — необычно теплые по меркам этой планеты, а по сравнению с ней Норвегия показалась бы летним курортом, — Мак — Аран отправился к Морэю просить разрешения организовать еще одну экспедицию в предгорья. Не стоит, чувствовал он, пренебрегать такой редкой возможностью пополнить коллекцию геологических образцов — а заодно поискать пещеры, которые могут пригодиться как временное жилье при будущем освоении планеты. Под свой кабинет Морэй занял маленькую комнату в боковом крыле досугового центра; и пока Рафаэль ждал в коридоре, отворилась входная дверь, и появилась Хедер Стюарт.

— Ну, и как тебе эта погода? — поинтересовался Мак — Аран, следуя старой земной привычке: не знаешь, что сказать, говори о погоде. Что ж, на этой планете погода, и неизменно скверная — неисчерпаемая тема для беседы.

— Не нравится она тине, — очень серьезно ответила Хедер. — Все не могу забыть, что случилось с нами на высокогорье после нескольких ясных дней.

«И ты тоже?» — подумал Мак — Аран, но вслух запротестовал:

— Да ты что, Хедер, при чем тут может быть погода!

— Легочный вирус. В цветочной пыльце или в пыли. Рэйф, я же микробиолог — ты даже не представляешь себе, сколько всего может быть в нескольких кубических дюймах воздуха, воды или почвы. На разборе у главврача Камилла говорила, что последнее ее воспоминание перед тем, как она уже окончательно отъехала — это что она нюхала цветы; и я тоже помню сильный цветочный запах. — Она слабо улыбнулась. — Конечно, то, что я помню, вряд ли можно считать твердым фактом — и упаси меня Господи еще раз проверять методом проб и ошибок! Всего несколько дней назад, я окончательно удостоверилась, что не забеременела, и как подумаю, что все могло бы повториться… Нет, но какой ужас был для женщин жить, когда не придумали еще по — настоящему надежных контрацептивов! Долгие месяцы сомневаться и мучиться… — Ее передернуло. — Рэйф, а что Камилла? Она уже проверилась? Со мной она об этом не хочет разговаривать…

— Понятия не имею, — мрачно отозвался Мак — Аран. — Со мной она вообще не разговаривает.

Подвижное личико Хедер исказила испуганная гримаска.

— Ой, Рэйф, прости, пожалуйста! Мы были так рады за вас; и Юэн, и я надеялись… О, похоже, Морэй наконец освободился.

Распахнулась дверь, и вылетевший в коридор высокий рыжеволосый Аластэр чуть не сшиб Мак — Арана и Хедер с ног.

— Нет, Морэй — нет и еще раз нет! — обернувшись, выкрикнул он. — Мы отделяемся — вся наша коммуна! Сегодня же! Сейчас же!

— Коммуна эгоистов! — произнес, появляясь в дверях, Морэй. — Вы только и можете, что болтать про общее благо, но всякий раз получается, что вы желаете благ лишь для своей узкой группки, а не для всех людей, оказавшихся на этой планете. Вам не приходило в голову, что все мы, двести с лишним человек, поневоле составляем единую общность? Можно сказать, мы и есть человечество, мы и есть общество. А как же великое и могучее чувство ответственности перед ближним, приятель?

— У вас, остальных… совершенно другие цели, — пробурчал Аластэр, уставившись в пол.

— Цель у нас у всех одна — общее благо и выживание, — негромко проговорил Морэй. — Сейчас подойдет капитан. Дайте мне, по крайней мере, возможность поговорить с остальными новогебридцами.

— Я уполномочен говорить от имени всех нас…

— Аластэр, — очень серьезно сказал Морэй, — вы понимаете, что нарушаете собственные правила? Если вы истинный, убежденный анархист, то должны дать своим людям возможность выслушать то, что я намерен им сказать.

— Вы просто пытаетесь манипулировать всеми нами…

— А вы боитесь, что я смогу их переубедить? Боитесь, что они вас не послушаются?

— Ну и ладно! — взорвался загнанный в угол Аластэр. — Черт с вами, выступайте, сколько душе угодно! Флаг вам в руки!

Он метнулся к выходу, и Морэй последовал за ним.

— Прости, приятель, — на ходу бросил он Мак — Арану. — Что бы там у тебя ни было — придется подождать. Я должен попытаться втолковать этим малолетним психам, что все мы — одна большая семья, и на их маленькой семейке свет клином не сошелся.

Перед досуговым центром уже собрались человек тридцать новогебридцев. Рафаэль обратил внимание, что они демонстративно отказались от полевой формы из корабельных запасов в пользу обычной гражданской одежды — и все с рюкзаками. Морэй стал держать речь. От дверей досугового центра Мак — Аран почти ничего не слышал, но на лужайке то и дело поднимался громкий ор, и все одновременно начинали размахивать руками. Он стоял и наблюдал, как над распаханной землей закручиваются смерчики пыли, а доносящийся с края вырубки шорох ветра в листве походил на неумолчный шум моря, на бесконечную песню без слов. Мак — Аран перевел взгляд на стоящую рядом Хедер; лицо ее словно бы переливалось и мерцало под сумрачными лучами солнца — не лицо, а песня.

— Музыка… — с хрипотцой произнесла она. — Музыка ветра…

— Господи Боже, чем они там занимаются? — пробормотал Рафаэль. — Танцевать собрались, что ли?

Из корабля появились несколько офицеров Службы Безопасности в форме, и Мак — Аран заспешил к месту событий. Один из офицеров обратился к Аластэру и Морэю.

— …и сложить рюкзаки, — донеслось до Мак — Арана. — У меня приказ капитана заключить вас всех под стражу за дезертирство в условиях чрезвычайного положения.

— Ваш капитан нам не указ, чрезвычайное положение там или что — слышал, легавый? — выкрикнул высокий рыжеволосый парень; одна из девушек швырнула в сторону офицеров пригоршню подобранной с земли грязи, и все новогебридцы покатились со смеху.

— Нет! — выдохнул Морэй, шагнув к офицерам. — Ничего этого не надо! Я сам справлюсь с ними!

Офицер, в которого попало грязью, принялся стаскивать с плеча оружие. Мак — Аран ощутил, как накатывается волна хорошо знакомого страха. «Ну вот, теперь крышка», — пробормотал он и перешел на бег. В тот же момент, словно по команде, новогебридцы скинули рюкзаки и в полном составе — и юноши, и девушки — демонически завывая, бросились на офицеров.

Один из них отбросил оружие, зашелся в приступе истерического смеха и стал кататься по земле, оглушительно голося. Мак — Аран, в какую — то долю секунды осознав, что все это значит, прибавил ходу. Ворвавшись в гущу толпы, он схватил валяющееся на земле ружье, вырвал оружие у второго офицера и пустился бежать к кораблю; в это время третий офицер, у которого был только пистолет, открыл огонь. Выстрелить он успел только раз, но в болезненно вибрирующей голове Мак — Арана выстрел отдался бесконечно повторяющимся эхом; а одна из девушек, испустив пронзительный крик, рухнула на землю и забилась в корчах.

С грохотом волоча за ремни два ружья, Мак — Аран ворвался на мостик к капитану. Лейстер недовольно вскинул кустистые брови, и те на глазах у Мак — Арана поползли по лбу, как гусеницы, замахали крылышками и унеслись порхать под купол… нет. Нет!

— Капитан! — панически выдохнул Мак — Аран, еле удерживаясь на самом краю неумолимо затягивающего водоворота бреда. — Это начинается опять! То, что было с нами наверху! Ради бога, срочно заприте все оружие и боеприпасы, пока кого — нибудь не убили! Уже есть одна раненая…

— Что? — недоумевающе воззрился на него Лейстер. — Вы, должно быть, преувеличиваете…

— Капитан, я через это уже проходил, — выдохнул Мак — Аран, с невероятным трудом подавляя желание броситься кататься по полу или вцепиться капитану в глотку и придушить… — Честное слово. Спросите Юэна Росса. Его много лет учили на врача, он давал клятву Гиппократа — и вот он организует этакую импровизированную шведскую семейку, не обращая внимания, что пациент, которому впору в реанимацию, пробегает мимо и валится с разрывом аорты. А Камилла… то есть лейтенант Дель — Рей, бросает телескоп и начинает гоняться за бабочками.

— И вы думаете, это… эта эпидемия доберется сюда?

— Капитан, я не думаю — я знаю: она сюда уже добралась, — взмолился Мак — Аран. — Я… еще чуть — чуть, и я совсем рехнусь.

При недостатке воображения или умения оперативно действовать в чрезвычайных ситуациях капитаном космического корабля не становятся. С вырубки донесся еще один выстрел, и Лейстер бросился к выходу, ткнув по пути кулаком кнопку «Тревога». Никто не откликнулся, и, громко выкрикивая на бегу команды, капитан устремился через вырубку.

Мак — Аран, не отстававший от капитана ни на шаг, в мгновение ока оценил ситуацию. Раненая девушка по — прежнему корчилась от боли на земле, а офицеры безопасности и новогебридцы бились стенка на стенку, кроя друг друга, на чем свет стоит. Грохнул третий выстрел; один из офицеров взвыл от боли и осел на землю, сжимая простреленное колено.

— Дэнфорт! — взревел капитан.

Дэнфорт развернулся волчком, не опуская пистолета, и какое — то мгновение Мак — Арану казалось, что сейчас прогремит четвертый выстрел; но сказался выработанный за годы службы рефлекс беспрекословного подчинения капитану, и обезумевший офицер замешкался. На какой — то миг — но этого хватило: Мак — Аран с разбегу обрушился на него всем весом, и они покатились по земле, а пистолет отлетел в сторону. На пистолет коршуном набросился Лейстер, моментально выщелкнул обойму и сунул в карман.

Дэнфорт царапался как безумный и все пытался дотянуться до горла Мак — Арана; Рафаэль же ощутил, что и в нем вздымается волна слепой нерассуждающей ненависти, а перед глазами начинают бешено вращаться кровавые круги. Ему хотелось загрызть офицера, выцарапать тому глаза… в памяти промелькнули события Того Дня, и невероятным усилием воли Мак — Аран заставил себя вернуться к реальности, выпустил противника и позволил тому подняться на ноги. Дэнфорт уставился на капитана и разревелся, и принялся тереть кулаками глаза, из которых струились слезы, и что — то неразборчиво забормотал.

— Дэнфорт, тебе это так не пройдет! — рявкнул Лейстер. — Шагом марш в кубрик!

Дэнфорт последний раз судорожно дернул кадыком, Черты лица его разгладились, и он лениво улыбнулся.

— Капитан, — промурлыкал он, — вам кто — нибудь говорил, что у вас изумительнейшие голубые глаза? Послушайте, почему бы нам не… — в упор глядя на командира, невинно улыбаясь, совершенно серьезно он сделал Лейстеру такое непристойное предложение, что тот аж поперхнулся, побагровел от ярости и только набрал полную грудь воздуха, дабы рявкнуть что — нибудь подобающее случаю, как Мак — Аран схватил его за плечо.

— Капитан, пожалуйста, не делайте ничего такого, о чем будете потом жалеть. Неужели вы не видите — он сам не понимает, что делает или говорит.

Но Дэнфорт уже потерял интерес к капитану и неторопливо удалился, расшвыривая ногами камешки. Бушевавшая вокруг всего несколько секунд назад драка утратила накал: кто — то из участников, опустившись на землю, неразборчиво ворковал себе под нос, остальные разбились на группки по два — три человека. Кто — то, разлегшись на жесткой траве, предавался животным ласкам, являя собой картину полного самоуглубления и пренебрежения всеми и всяческими условностями; кто — то перешел уже к более активным и непосредственным действиям в самых произвольных комбинациях — мужчины с женщинами, женщины с женщинами, мужчины с мужчинами… Капитан Лейстер в ужасе уставился на эту полуденную оргию и зарыдал.

В душе у Мак — Арана полыхнула вспышка отвращения, выжигая последние остатки уважения и сочувствия к старому капитану. В одно и то же мгновение всколыхнулись самые конфликтующие эмоции и принялись раздирать Рафаэля на части: ослепляющая животная похоть, желание нырнуть в самую гущу извивающихся на земле тел; коротенькая нотка раскаяния по отношению к Лейстеру: «Он сам не понимает, что делает, даже еще меньше, чем я…» — и приступ неудержимой тошноты. На какую — то долю секунды ужас и тошнота затмили все прочие шевеления — и Мак — Аран на подкашивающихся ногах метнулся прочь.

А за спиной у него совсем молоденькая длинноволосая девушка, почти еще девочка, подошла к капитану и уложила на траву, пристроила его голову у себя на коленях и принялась укачивать, как ребенка, вполголоса напевая по — гаэльски…

Первую волну надвигающегося безумия Юэн Росс ощутил как внезапный приступ беспричинной паники… И в то же мгновение забинтованный с ног до головы больной, многие дни не выходивший из коматозного состояния, сорвал бинты и на глазах остолбеневших от ужаса Юэна и медсестры со смехом истек кровью. Медсестра швырнула в умирающего большой оплетенной бутылью с жидким зеленым мылом; только тогда Юэн, что есть сил сопротивляясь волне накатывающегося сумасшествия (земля под ногами ходила ходуном, бешеной силы, головокружение угрожало вывернуть все нутро наизнанку, перед глазами раскручивались безумные цвета…), бросился к медсестре и вырвал у нее скальпель, которым та пыталась перепилить себе запястья. Он вывернулся из обвивших его рук («Повалить ее на койку, содрать халат…»), ворвался к доктору Ди Астуриену и умоляюще, заплетающимся языком выпалил, что надо срочно запереть под замок все яды, наркотики и хирургические инструменты. С помощью Хедер (та не забыла, что случилось в прошлый раз) Юэн успел запереть почти все препараты и надежно спрятать ключ прежде, чем весь госпиталь сошел с ума.

В лесной чаще непривычно яркий солнечный свет усеял поляны и лужайки цветами и наполнил воздух запахом пыльцы, которую принес ветер с высокогорья.

Насекомые суетливо перелетали от цветка к цветку, от листочка к листочку; птицы торопливо спаривались и строили из перышек теплые гнезда, и откладывали яйца в самые настоящие глинобитные коконы с прослойками из питательных нектаров и смол — до следующего такого же каприза погоды. Травы и злаки разбрасывали семена, которые после первого же снега, после удобрения и увлажнения дадут новые всходы.

Напоенный сладковатым ароматом пыльцы ветер веял над долинами, и крупные животные, похожие на оленей, пускались ни с того ни с сего в паническое бегство, а то дрались не на жизнь, а на смерть или самозабвенно спаривались при свете дня. А в лесистых предгорьях безумствовали в древесных кронах маленькие пушистые гуманоиды, отваживаясь спускаться на землю — некоторые первый и последний раз в жизни — от пуза наедаясь плодами, на глазах наливающимися соком, и вприпрыжку носились по лужайкам, даже думать забыв о хищных животных. Наследственная память многих тысячелетий неизгладимо запечатлела уже на генном уровне, что в это время даже их природные враги не способны долго и методично преследовать добычу.

На планету четырех лун опускалась ночь; в удивительно прозрачные сумерки закатилось темное солнце, и на небе выступили редкие звезды. Одна за другой из — за горизонта выплыли четыре луны; огромный блестящий сиреневый диск, потом бледно — зеленоватый и голубоватый внушительные самоцветы и, наконец, молочно — белая жемчужина. На вырубке, посреди которой лежал чуждый этому миру межзвездный корабль, огромный и угрожающий, люди Земли вдыхали странный ветер и странный аромат пыльцы; и в головах у них рождались помыслы, один другого курьезней.

Отец Валентин и человек шесть незнакомых ему космофлотчиков распростерлись в кустарнике, изнуренные и пресыщенные.

Больные оглашали госпиталь лихорадочными стонами, но некому было за ними ухаживать; некоторые вскакивали с коек и стремглав скрывались в лесу, преследуя не пойми что. Человек со сломанной ногой пробежал, петляя между деревьев, целую милю, пока нога вдруг не отказала, и он, заливаясь счастливым смехом, рухнул ничком посреди залитой лунным светом лужайки; а появившийся из — за деревьев похожий на тигра зверь лизнул его в лицо и завилял хвостом.

Джудит Ловат мирно лежала на своей койке, раскачивая на цепочке голубой кристаллик, который после возвращения из первой экспедиции она все время носила на шее. Теперь же она извлекла его на свет, словно странные звездообразные сполохи внутри камешка оказывали на нее гипнотическое воздействие. В мозгу у нее завихрились воспоминания о веселом безумии Того Дня. Через какое — то время, следуя некоему неслышному призыву, она поднялась с койки и потеплее оделась, без малейших угрызений совести позаимствовав самую теплую одежку своей соседки по комнате (ее соседка по комнате, девушка, которую звали Элоиза, офицер — связистка из экипажа корабля, в это время сидела под деревом с длинными листьями, слушала шум ветра в листве и напевала песню без слов). Джуди хладнокровно прошла через всю вырубку и углубилась в лес. Она сама точно не знала, куда идет, но была уверена, что ей укажут путь, когда настанет время; так что она шла прямо по взбирающейся на холм тропинке, не отклоняясь ни на шаг, и слушала музыку ветра.

Фразы, слышанные когда — то на какой — то другой планете, отдавались в голове неясным эхом: «…Где женщина о демоне рыдала».

«Нет, не демон, — думала Джуди, — но для человека он слишком необычен и прекрасен…». Откуда — то донесся сдавленный всхлип, и Джуди запоздало поняла, что это плачет она сама, вспоминая ту музыку, мерцание ветра и цветы, странный блеск глаз полузабытого существа, холодный укол страха, быстро переродившегося в очарование, а затем и в счастье, в ощущение невероятной близости, какой Джуди еще не приходилось испытывать никогда и ни с кем.

Может, примерно о таком и повествовали древние земные легенды? О страннике, позволившем околдовать себя феям и эльфам; о поэте, воскликнувшем зачарованно:

В лесу я деву повстречал,

она мне шла навстречу с гор.

Летящий шаг, цветы в кудрях,

блестящий дикий взор.

Так это было? Или, может быть, так: «Тогда Сын Божий увидел дочерей человеческих, что они красивы…»[6]Нет, разумеется, Джуди была ученым до мозга костей; и она не могла не понимать, что такое странное поведение отдает безумием. Она и не сомневалась, что часть воспоминаний эмоционально окрашена или искажена тем измененным состоянием сознания, в котором она была в Тот День. Но непосредственное, живое ощущение тоже нельзя было сбрасывать со счетов. И даже если ее поведение было отчасти безумным, за безумием скрывалось еще что — то: что — то вполне реальное, столь же реальное, как явственно звучащее в данный момент в мозгу: «Иди ко мне. Тебе покажут путь, и ничего с тобой не случится».

Над головой как — то странно зашелестела листва, и Джуди, замерев в предвкушении, подняла взгляд. Так сильно надеялась она и мечтала вновь увидеть то необычное, незабываемое лицо, что чуть не расплакалась, когда сквозь листву на нее диковато и робко уставились красные глазки одного из низкорослых древесных существ; покрытое светлым мехом создание соскользнуло вниз по стволу и встало перед Джуди, не переставая дрожать мелкой дрожью, но уверенно протянуло к ней ручки.

Вряд ли можно было сказать, что между их сознаниями установился контакт. Джуди помнила, что «маленькие братья» находятся на гораздо низшей ступени развития — не говоря уже об языковом барьере. Но какое — то понимание между ними все же возникло. Низкорослое создание точно знало, что нашло именно кого надо, и зачем; Джуди точно знала, что «маленький брат» послан именно за ней и несет то самое послание, которое она так жаждет услышать. Подняв голову, она разглядела среди листвы еще не одну пару робких красных глазок; видно, «маленькие братья» ощутили, что Джуди не желает им никакого зла, и в следующее мгновение она оказалась в кольце пушистых фигурок, Один из них ухватился за кончики ее пальцев узкой прохладной ладошкой; другой, высоко подпрыгнув, набросил ей на шею венок из цветов и ярких листьев. Почтительно, чуть ли не благоговейно они повлекли ее вглубь леса, и без единого слова возражения она последовала за ними, понимая, что это только пролог к той, настоящей встрече, которую она так ждет.

Высоко над землей, в кормовой части косо врезавшегося в землю гигантского корабля прогремел взрыв, и эхо его прокатилось по лесу, вспугивая с деревьев птиц. Тучей, на мгновение затмившей солнце, они взметнулись в воздух, но никто из землян не обратил на оглушительный грохот ни малейшего внимания…

Морэй ничком растянулся на мягкой вспаханной почве садоводства и прислушивался к шевелениям растительной жизни глубоко под землей. Ему казалось в эти мгновения, что сознание его бесконечно расширилось, и он слышит, как прорастает трава, и на деревьях распускаются листья: слышит, как одни высаженные в незнакомую почву земные растения жалуются на жизнь, плачут и умирают, в то время как другие растут и меняются, вплоть до клеточной структуры, чтобы приспособиться и выжить. Вряд ли Морэю удалось бы высказать все это с помощью слов; а, будучи практиком и материалистом, в экстрасенсорное восприятие он все равно никогда не поверил бы. Но странное безумие этого мира активировало у него в мозгу не использовавшиеся ранее центры, и вопрос о том, верить или не верить — или, тем более, как — то понять происходящее — даже не стоял. Он просто знал и принимал это знание, и понимал, что теперь оно останется с ним навсегда.

Отца Валентина разбудили лучи поднимающегося над вырубкой солнца. В первое полубессознательное мгновение, еще не оправившись от нахлынувшего накануне целого сонма новых ощущений, он сел и уставился в изумлении на солнце и все четыре луны — которые, благодаря какой — то игре света или странным образом обострившемуся зрению отца Валентина, ярко выделялись на фоне темно — лилового рассвета: зеленая, лиловая, алебастрово — жемчужная и переливчато — синяя. Но стоило бросить взгляд на раскинувшиеся вокруг в изнеможении тела, как потопом хлынули воспоминания о вчерашнем, и за ними — ужас. Жуткий, неотвязный ужас при мысли о том, что происходило, когда накатила тьма, и на свободу вырвались животные инстинкты — ужас этот обрушился на мозг, и без того настолько замутненный и перевозбужденный, что собственного безумия не сознавал.

У одного из космофлотчиков на поясе висел нож. Сотрясаясь в рыданиях, отец Валентин выхватил нож из чехла и очень серьезно принялся удалять с лица земли всех свидетелей своего грехопадения, недвижным взглядом провожая струящиеся среди корней кустарника ручейки крови и бормоча под нос отходные молитвы.

«Все дело в ветре», — подумал Мак — Аран. Хедер была права: ветер принес какую — то дрянь. С пыльцой или с пылью, какую — то легочную инфекцию, вызывающую массовое безумие. С ним это случалось уже второй раз, и теперь он хотя бы примерно понимал, что происходит; по крайней мере, достаточно, чтобы выдержать первую волну безумия и, перебарывая время от времени накатывающие приступы паники или эйфории, прятать под замок оружие, боеприпасы и яды из химической лаборатории. Он понимал, что тем же самым, в меру возможностей, занимаются в госпитале Хедер и Юэн. И все равно события прошедшего дня и ночи отдавались во всем теле холодным мертвящим ужасом; поэтому, когда опустилась тьма, Мак — Аран здраво рассудил, что один наполовину спятивший немногое может; против двухсот абсолютно невменяемых, и просто спрятался в лесу, временами борясь с накатывающими волнами безумия. Будь проклята эта планета! Будь проклята, вместе с ее навевающими безумие ветрами, бесшумно, как призраки, обрушивающимися с высокогорья и поражающими всех поголовно — и людей, и зверье. Вездесущий, ненасытный ветер — призрак безумия и ужаса! «Капитан прав. Мы должны уносить отсюда ноги. Человек здесь не выживет, слишком он уязвим…»

«Что с Камиллой?» — не отпускала его тревожная мысль. В эту безумную ночь насилия, крови, паники, борьбы не на жизнь, а на смерть и вандализма — где она? Он уже пробовал искать ее, но безрезультатно; несмотря на то, что обострившимися чувствами пытался «слушать эфир», как тогда, на горе, когда он безошибочно вышел к Камилле сквозь буран. Но собственный его страх забивал «эфир» сплошными статическими разрядами и от слишком — если не сказать болезненно — чувствительного приемника проку было мало; Мак — Аран ощущал, что она где — то рядом — но где? «Может быть, — думал он, осознав бесполезность дальнейших поисков, — она тоже просто спряталась где — нибудь от безумной толпы? Может быть, ей застлала глаза дикая животная страсть, и ее затянуло в одну из множества группок, что самозабвенно предавались плотским утехам по всей вырубке?». Думать так была сущая мука… но Мак — Аран понимал, что это самая безопасная альтернатива. Более того, это была единственно терпимая альтернатива; стоило только подумать, что ей мог встретиться какой — нибудь потенциальный маньяк — убийца до того, как все оружие было надежно заперто, или что она могла в приступе паники убежать в лес и попасться в лапы хищным зверям… нет, о таком Мак — Аран пытался не думать вообще.

В голове у него гудело, и ноги заплетались. Пересекая вырубку, он старался внимательно глядеть по сторонам; в зарослях кустарника возле ручья неподвижно замерли несколько тел — трудно сказать, раненые, убитые или пресытившиеся до изнеможения: по крайней мере, Камиллы среди них точно не было. Казалось, земля колеблется под ногами, и Мак — Арану требовалось предельное сосредоточение, чтобы не броситься очертя голову назад в лес в поисках… в поисках… тряхнув головой, он вспомнил, наконец, предмет своих поисков и угрюмо направился дальше.

Не в актовом зале — где распростерлись в изнеможении или меланхолично дули в свои дудки и щипали арфы новогебридцы. Не в госпитале — хотя, судя по устилающим пол бумажным сугробам, кто — то совсем недавно неплохо позабавился с медицинским архивом… нагнуться, подобрать горсть бумажных обрывков, просеять сквозь пальцы невесомыми снежными хлопьями, и клочки завихрятся ветром… Мак — Арану никогда не довелось узнать, как долго стоял он, замерев, слушая музыку ветра и не сводя недвижного взгляда с прихотливого узора, вытканного облаками на рассветном небе; в конце концов волна безумия схлынула, как мучительно медленно откатывающийся от берега отлив. Но мечущиеся по небу облака уже скрыли солнце, и дул ледяной ветер; Мак — Аран откровенно запаниковал и пустился обшаривать все мыслимые и немыслимые закоулки.

Заглянуть в компьютерный терминал ему пришло в голову в последнюю очередь; под куполом было темно хоть глаз выколи («Что случилось с электричеством?. Неужели тот взрыв напрочь отрубил все питание?»), и в первое мгновение Мак — Арану показалось, будто там никого нет. Потом глаза его привыкли к полумраку, и в дальнем углу он разглядел какие — то призрачные размытые фигуры; ага, капитан Лей — стер и… да, Камилла — присела рядом с ним на колени и держит за руку.

В мозгу что — то шевельнулось; теперь Мак — Аран уже принимал как должное, что он может читать мысли капитана: «Камилла, почему раньше я никогда тебя толком и не замечал?». Каким — то дальним, не поддавшимся безумию уголком сознания Мак — Аран подивился всколыхнувшейся в нем первобытной ярости, кипучей и неудержимой: эта женщина — моя!

Мягко, по — звериному ступая, он направился к ним, чувствуя, что у него сводит горло, зубы оскаливаются, а из глотки вырывается клокочущий рык. Капитан Лейстер подскочил и с вызовом уставился сквозь полумрак на Мак — Арана; а тот с отстраненной ясностью снова погрузился в поток мыслей капитана и ощутил, что Лейстер все не так понял…

«Еще один безумец, я должен защитить от него Камиллу, хотя бы такая малость в моих силах…» — последние внятные мысли смазал взметнувшийся вал ярости и желания. Рафаэль обезумел; низко пригнувшись, Лейстер бросился на него, и они покатились по полу, царапаясь и утробно рыча. Мак — Аран оказался наверху и на какое — то мгновение взгляд его упал на Камиллу; та безвольно полулежала, прислонившись к стенке, нов расширенных зрачках ее читалось нетерпение. Наша драка возбуждает ее, пронеслось в голове у Рафаэля; кто бы ни победил, тому она готова принадлежать, пассивно, безразлично…

Тут наступило краткое просветление. Мак — Аран с трудом высвободился от капитана и поднялся на ноги.

— Послушайте, сэр, это чистой воды идиотизм, — низким, убедительным тоном начал он. — Если вы будете сопротивляться, безумие отступит. Попробуйте…

Но вскочивший на ноги Лейстер отозвался только яростным рыком; на губах у него выступила пена, глаза застлала безумная муть. Пригнув голову, он с разбегу бросился на Мак — Арана; тот, уже вполне овладев собой, отступил на полшага в сторону.

— Прошу прощения, капитан, — с искренним сожалением проговорил Рэйф и, хладнокровно примерившись, хуком слева послал Лейстера в глубокий нокаут.

Секунду — другую он стоял и смотрел на неподвижно раскинувшуюся на полу фигуру, чувствуя, как из организма вытекают последние капли безумной ярости. Потом он подошел к Камилле и опустился рядом на корточки. Она подняла на него взгляд и улыбнулась, и в то же мгновение между ними установился несомненный контакт.

— Камилла, — нежно произнес он, — почему ты не сказала, что ждешь ребенка? Я бы, конечно, страшно беспокоился — но был бы счастлив.

«Не знаю. Сначала мне было страшно, я никак не могла поверить; это слишком изменило бы всю мою жизнь».

«Но теперь ты не против?»

— В данный момент — нет, не против, — вслух произнесла она. — Но сейчас все так необычно… Я могу опять измениться.

— Значит, это не иллюзия, — пробормотал Мак — Аран. — Мы действительно читаем мысли друг друга.

— Разумеется, — отозвалась Камилла все с той же безмятежной улыбкой на лице. — А ты так и не понял?

«Ну, конечно, — подумал Мак — Аран — вот почему ветер приносит безумие».

Первобытный человек на Земле наверняка владел экстрасенсорным восприятием, полным комплектом лей — талантов — как дополнительным козырем в борьбе за существование. И это объясняло бы не только стойкую веру в экстрасенсорику (не основывающуюся практически ни на каких доказательствах), но и выживание в тех ситуациях, когда одного разума было явно недостаточно. Первобытный человек, будучи существом весьма хрупким, просто не сумел бы выжить, не обладай он способностью точно знать (при том, что зрение у него было гораздо слабее, чем у птиц, а слух на порядок хуже, чем у собаки или любого другого хищника), где можно найти пищу, воду, укрытие; как избежать своих природных врагов. Но по мере развития цивилизации и техники эти таланты атрофировались за ненадобностью. Человек, ведущий сидячий образ жизни, отучается бегать и карабкаться; несмотря на то, что все мускулы на месте и в случае необходимости могут быть разработаны, как прекрасно известно любому гимнасту или цирковому акробату. Полагаясь на записные книжки, человек утрачивает способности древних бардов помнить наизусть гигантские эпические поэмы и генеалогические таблицы. Но все эти тысячелетия память об экстрасенсорных талантах сохранялась в человеческих генах и хромосомах; и какой — то химикат в инопланетном ветре (пыльца? вирус? пыль?) пробудил эту дремлющую память.

И как следствие — безумие. На человека, привыкшего использовать только пять своих чувств, внезапно обрушилась лавина неисчислимых новых раздражителей; и примитивный перевозбужденный мозг, не в состоянии выдержать столь массированной бомбардировки, не справлялся — у кого слетали все установленные цивилизацией тормоза, кто экстатически раскрывался до самого дна, а кто замыкался в непроницаемой оболочке аутизма… «Значит, если мы хотим выжить на этой планете, нам следует прислушиваться к этому новому чувству, не противиться ему, а привыкать и учиться использовать».

— Послушай, Рэйф, — негромко произнесла Камилла, взяв его за руку. — Ветер стихает; скоро пойдет дождь, и все кончится. Наверно, мы станем другими… Рэйф, ветер уляжется, и я наверняка опять стану другой. Давай не будем терять такой возможности… пока это в моих силах.

В голосе ее звучала такая грусть, что Мак — Аран сам чуть не расплакался. Вместо этого он взял ее за руку и, осторожно ступая, они направились к выходу; у двери Камилла замешкалась, мягко высвободила ладонь и вернулась к Лейстеру. Склонившись над капитаном, она осторожно подсунула тому под голову свою сложенную ветровку; на мгновение присела рядом с ним на корточки и легонько поцеловала в щеку. Потом поднялась на ноги и вернулась к Рэйфу, и приникла к нему, сотрясаясь в беззвучных рыданиях; он взял ее за руку и повел прочь от купола.

На высокогорье начал подниматься туман, и в воздухе повисла легкая ледяная морось. Низкорослые создания, покрытые светлым мехом, словно очнувшись от долгого сна, растерянно поводили вокруг красными глазками и опрометью кидались под лесную сень, к своим плетеным из веток домикам в древесных кронах, Крупные травоядные, выделывавшие в долинах немыслимые курбеты, обиженно и голодно мычали, прекращали свои прыжки и принимались пастись, как и паслись всю жизнь, по лугам вдоль ручьев. А чужаки с Земли, чувствуя на лицах капли дождя, пробуждались каждый от своего длинного — длинного, путаного кошмара; и когда действие ветра сходило на нет, в большинстве случаев оказывалось, что кошмар неразрывно слился с явью.

Капитан Лейстер медленно пришел в себя; в компьютерном терминале было пусто и темно, а по куполу громко колотил дождь. Челюсть болезненно ныла; шатаясь, Лейстер поднялся на ноги и удрученно ощупал лицо, пытаясь хоть как — то упорядочить кошмарный завал, отложившийся в памяти за последние тридцать шесть часов или около того. С упорядочением было туго; он растерянно помотал головой и, поморщившись, сжал ладонями болезненно запульсировавшие виски. Щеки его покрывала щетина, мундир был измят и перепачкан.

В голове крутилась сумасшедшая карусель фрагментарных картинок, произвольно перепутанные звенья одной длинной бредовой цепи. Стрельба, а потом какая — то драка; склоняющееся над ним милое личико в ореоле огненно — рыжих волос, а потом обнаженное девичье тело, радостно раскрывающееся ему навстречу — это — то, интересно, было на самом деле или тоже плод болезненной фантазии? Взрыв, от которого под ногами дрогнула земля… корабль? Где он был потом и что делал, не вспоминалось хоть тресни; стоило напрячься, и перед мысленным взором сплошной стеной вставал туман. Следующая четкая картинка — он возвращается к компьютеру и обнаруживает там Камиллу, одну — одинешеньку… разумеется, она первым делом рванулась защищать компьютер, как наседка — своего единственного цыпленка… Чем они занимались дальше, сохранилось в памяти гораздо хуже; кажется, они очень долго сидели рядом, он держал ее за руку, и между ними установился очень глубокий контакт, абсолютная, невероятно, до боли сильная связь, только не сексуальная, хотя нет, сексуальная, кажется, тоже… или он все перепутал, и накладывается другая картинка, с той рыжеволосой девушкой, которую он даже по имени не знает… она пела странные песни… а потом снова взметнулся вал животного страха и неуемного желания защитить, потом ослепительная вспышка в голове, почти взрыв… черная тьма и забытье.

Кошмар медленно отступал, и возвращалась ясность мышления. Что произошло с кораблем, экипажем, колонистами за время всеобщего безумия? Об этом Лейстер не имел ни малейшего представления. Пора бы начать выяснять. Он вроде бы смутно припоминал, что кто — то у него на глазах был ранен — последнее, что он помнил перед тем, как окончательно отъехать. Или это тоже безумная фантазия? Он нажал кнопку «тревога», но никто из Службы Безопасности не явился. Тут до Лейстера дошло, что электричество отключено. Значит, в припадке безумия кто — то добрался до генератора. Ну, что еще у нас плохого? Давно пора пойти и выяснить. Кстати, а где Камилла?

(«Прости, querido[7] — шептала в это время Камилла Мак — Арану, — но я должна пойти посмотреть, что там с кораблем и с капитаном. Не забывай, я по — прежнему офицер Космофлота. Боюсь, нам пора расстаться — на какое — то время, по крайней мере. Ближайшие дни у всех у нас дел будет по горло. Честно, я должна сейчас идти к нему… да, конечно, я люблю и его тоже по — другому, не так, как тебя; но теперь, дорогой, я знаю о любви гораздо больше… а он мог пораниться».)

Она поспешила через вырубку под усиливающимися потоками дождя, перемешанного с хлопьями тяжелого мокрого снега. «Надеюсь, — подумала она, — когда — нибудь кто — то обнаружит здесь каких — нибудь пушных зверей; одной земной одеждой тут будет зимой не обойтись». Мысль промелькнула и скрылась, отступила на задний план; Камилла зашла под темный купол терминала.

— Где вы были, лейтенант? — послышался охрипший голос капитана. — У меня странное ощущение, будто я должен перед вами за что — то извиниться, но совершенно не помню, за что.

Камилла обвела взглядом купол, оценивая причиненный терминалу ущерб.

— Хватит этих глупостей, какая я вам «лейтенант»; вы уже звали меня Камиллой, еще до аварии.

— Камилла, где все? Я так понимаю, это то же самое, что было с вами в горах?

— Наверно, да. Подозреваю, мы теперь до скончания века будем расхлебывать последствия… — Ее передернуло. — Капитан, мне страшно… — она осеклась, и кривовато усмехнулась. — Я даже не знаю, как вас зовут.

— Гарри, — рассеянно отозвался Лейстер, пристально разглядывая компьютер; и Камилла, испуганно вскрикнув, зажгла смоляную свечку и осветила контрольную панель.

Массивные железные пластины защищали главные банки данных от пыли, механических повреждений или случайного стирания. Камилла нашарила поблизости разводной ключ и в лихорадочной спешке принялась откручивать гайки.

— Давайте, я вам посвечу, — хрипло произнес капитан, которому передалась ее тревога.

Камилла вручила свечку Лейстеру, и работа пошла куда более споро.

— Капитан, кто — то снимал предохранительные панели, — сквозь зубы процедила она. — Мне это не нравится…

Массивная железная пластина наконец отошла — и с грохотом упала на пол; Камилла бессильно опустила руки, лицо ее побелело от ужаса.

— Вы понимаете, что случилось? — безжизненно проговорила она; слова выходили с трудом, словно застревая в горле. — Компьютер… По крайней мере, половина программ — если не больше — стерты. Подчистую. А без компьютера…

— Без компьютера, — медленно закончил за нее капитан Лейстер, — корабль — это уже не корабль, а несколько тысяч тонн металлолома. Все кончено, Камилла. Мы застряли тут на веки вечные.

10

Высоко над лесом в домике из плотно переплетенных прутьев ивняка слышался шум дождя, шуршащего по выложенной листьями крыше; Джуди, устроившись на чем — то наподобие кушетки, покрытой мягкой волокнистой тканью, внимала — и не только ушами — тому, что пытался объяснить ей прекрасный среброглазый инопланетянин.

«Безумие овладевает и нами тоже; мне крайне жаль, что пришлось столь бесцеремонно вмешаться в вашу жизнь. Когда — то — много эпох назад, но память об этом сохранилась — мы тоже, как и вы, путешествовали меж звезд. Может быть, давным — давно, у начала времен, все люди были одной крови, и вы тоже братья наши меньшие, как и древесные пушистые создания. Воистину похоже на то; ибо повеял ветер безумия и свел нас вместе, и теперь ты носишь моего ребенка. Не то чтоб я раскаивался…»

Невесомое соприкосновение рук, ничего больше — но никогда перед Джуди не раскрывалась такая бездна нежности, как сейчас в грустных глазах инопланетянина.

«Теперь, милая малышка, когда безумие покинуло мою кровь, великая скорбь овладела мной. Никому у нас не позволили бы вынашивать ребенка в одиночестве; но ты должна вернуться к своему народу, не в наших силах позаботиться о тебе. Даже в разгар лета, дитя мое, тебе было бы слишком холодно в наших жилищах, а зимы ты просто не перенесла бы».

«Значит, я теперь больше тебя никогда не увижу?» — возопила Джуди — не голосом, не мысленно даже, а всем своим существом.

«Только когда веет ветер безумия, мне под силу докричаться до тебя, — хлынул ответ. — Хотя теперь твой мозг чуть более открыт для меня, чем раньше, обычно ваше сознание для нас — как неплотно притворенная дверь. Разумней всего было бы, если б ты сейчас ушла и больше не вспоминала об этом сумасшествии; но… — долгое молчание и затем тяжкий вздох… — но я не могу, просто не могу, даже подумать страшно, что ты уйдешь, и больше я тебя не увижу…»

Среброглазый инопланетянин протянул руку и коснулся голубого самоцвета на тонкой цепочке, свисающего с шеи Джуди.

«Мы пользуемся ими — иногда — при обучении детей. Взрослым они уже не нужны. Это был подарок в знак нашей любви; не самый мудрый поступок, сказали бы наши старейшины. Но если твое сознание достаточно открыто для того, чтобы научиться пользоваться камнем — тогда, может быть, у меня получится иногда достучаться до тебя и проведать, все ли в порядке с тобой и с малышом».

Джуди перевела взгляд на камешек, синий, как звездчатый сапфир, с мерцающими в глубине крохотными огоньками; потом печально подняла глаза. Инопланетянин был выше, чем простые смертные и очень изящно сложен; длинные чувствительные пальцы, очень светлая кожа, бледно — серые, едва ли не серебряные глаза, длинные, почти бесцветные волосы, свисающие до плеч невесомым шелковым покрывалом, и босые, несмотря на холод, ноги — все в нем было необычно и прекрасно, до предела, до боли. Бесконечно нежно и грустно он обнял Джуди и на мгновение прижал к себе; она ощутила, что это не обычный жест, а уступка ее отчаянию и одиночеству. Разумеется — зачем расе телепатов внешние проявления эмоций?

«А теперь ты должна уйти, бедняжка моя. Я провожу тебя до опушки, дальше тебе покажет дорогу маленький народец. Я боюсь ваших людей, милая, они такие… необузданные… и сознание их непроницаемо…»

Джуди поднялась, не сводя глаз с инопланетянина; и ее собственный страх расставания немного рассеялся, стоило ей ощутить чужую боль и горе.

— Понимаю… — вслух прошептала она, и осунувшееся лицо среброглазого неуловимо просветлело. — «Мы еще увидимся?»

«Столько всяких возможностей перед нами, дитя мое, и хороших, и плохих. Не знаю; боюсь что — то обещать».

Невесомым касанием он окутал ее в отороченный мехом плащ. Она кивнула, пытаясь сдержать слезы; только когда его высокая фигура скрылась за деревьями, она разрыдалась и позволила маленьким пушистым созданиям увлечь ее в путь по незнакомым тропам.

— Вы — подозреваемый номер один, — жестко произнес капитан Лейстер. — Вы никогда не скрывали, что не хотите улетать отсюда; теперь компьютер испорчен — можете считать, что своего вы добились.

— Нет, капитан, вы ошибаетесь. — Морэй, не мигая, смотрел прямо в глаза Лейстеру. — Я с самого начала понимал, что мы застряли тут навсегда. Да, признаюсь, во время… как бы это обозвать, черт побери?.. массовый улет? Да, во время массового улета мне приходило в голову, что не работай компьютер, все было бы куда как проще; по крайней мере, вы перестали бы притворяться, будто в наших силах починить корабль…

— Я не притворялся, — ледяным тоном перебил его Лейстер.

— Как вам угодно… — пожал плечами Морэй. — Хорошо, значит, вы перестали б играть в свои игры и занялись бы наконец серьезным делом — нашим тут выживанием. Но я не портил компьютера. Что греха таить, такая мысль могла бы прийти мне в голову — но я же в компьютерах совершенно не разбираюсь; я даже не знаю, что там, собственно, надо портить. Допустим, я мог бы его просто взорвать — смутно припоминаю, что слышал какой — то взрыв — но дело в том, что когда я услышал взрыв, я лежал на грядке и… — он смущенно хохотнул, — имел плодотворную, как никогда и ни с кем, беседу с капустной рассадой — или еще с чем — то в том же роде.

— Никто не взрывал компьютера, — нахмурился Лейстер. — Да и, в общем — то, не портил. Просто была стерта часть программ. Это под силу любому грамотному человеку.

— Любому грамотному человеку, понимающему в космических кораблях, — поправил его Морэй. — Капитан, ума не приложу, как бы мне убедить вас… но я ведь эколог, не техник. Я даже простейшей компьютерной программы не напишу. А если компьютер работоспособен, из — за чего весь сыр — бор? Нельзя, что ли, его перепрограммировать — или как там это называется? Что, эти пленки — или о чем там речь — такие незаменимые?

И это Лейстера убедило. Морэй действительно не понимал, о чем речь.

— К вашему сведению, — сухо произнес капитан, — в компьютере содержалась примерно половина всех накопленных человечеством знаний по физике и астрономии. Даже будь под моим началом человек пятьдесят действительных членов Эдинбургского Королевского Астрономического общества, только на восстановление астрогационных программ им потребовалось бы лет тридцать. И это, кстати, еще не говоря о медицинских программах — что с ними, мы пока не успели проверить — или о Большом Корабельном информатории. В общем, это акт вандализма почище поджога Александрийской библиотеки.

— Что ж, могу только повторить, что я тут ни при чем — и понятия не имею, кто бы мог это сделать, — сказал Морэй. — Поищите лучше среди своих людей; наверняка это должен был быть кто — то с техническим образованием… — он издал сухой, невеселый смешок, — и чрезвычайно устойчивой психикой. Кстати, Медслужба еще не выяснила, что это было?

— Лучшее предположение, какое мне пока доводилось слышать, — пожал плечами капитан, — это что ветер принес с пылью какой — то мощнейший галлюциноген. До сих пор не удалось выяснить, какой именно — и, боюсь, не удастся, пока все более или менее не утрясется в госпитале.

Морэй покачал головой. Убедить капитана, что он ни при чем, ему удалось — но, честно говоря, он и сам был не больно — то рад тому, что компьютер вышел из строя. До тех пор, пока все усилия Лейстера направлялись на ремонт корабля, он не очень мешал Морэю в организации жизнеспособной колонии. А теперь, оставшись без корабля, мог начать путаться под ногами. Только сейчас Морэй понял бородатую шутку насчет Космофлота: «Капитана не отправить в отставку — проще пристрелить».

По спине пробежал холодок, и Морэй неуютно поежился. По натуре он был довольно спокойным человеком — но за последние тридцать шесть часов открыл в себе много неожиданного… и даже неприятного, если не сказать опасного. «Не исключено, что в следующий раз кто — нибудь вспомнит эту старую шутку и примет ее за руководство к действию… Откуда я взял, что будет следующий раз? И, может, не кто — нибудь, а я сам — за что теперь можно ручаться?»

— О потерях уже докладывали? — поспешно спросил он, гоня подальше такие мысли.

— Погибших девятнадцать человек — от медслужбы подробного рапорта еще не было, но, по меньшей мере, четверо больных умерли по недосмотру, — отрывисто сообщил Лейстер. — Два самоубийства. Одна девушка порезалась битым стеклом и умерла от потери крови — но это, скорее, не самоубийство, а несчастный случай. И… про отца Валентина вы, наверно, уже слышали.

Морэй устало прикрыл глаза.

— Слышал. Но без подробностей.

— А подробностей никто и не знает, — произнес Лейстер. — По крайней мере, никто из живых. Да и сам отец Валентин толком ничего не помнит — и не вспомнит, если Ди Астуриен не решит вколоть ему чего — нибудь сильнодействующего. Я слышал только, что вроде бы наш капеллан прибился к группе электриков, занимавшимися всякими безобразиями у ручья… э‑э, сексуальными безобразиями. Словом, форменные Содом и Гоморра. Когда первая волна безумия пошла на убыль, он осознал, что произошло, вынести этого, судя по всему, не смог и принялся резать глотки.

— Значит, насколько я понимаю, одно из самоубийств — это отец Валентин?

— Нет, — покачал головой Лейстер. — Судя по всему, когда он окончательно пришел в себя, то уже в самый раз, чтобы осознать, что самоубийство — тоже смертный грех. Смех, да и только; похоже, я уже начинаю осваиваться с прелестями вашей милой планетки — только о том и думаю, насколько проще все было бы, не остановись отец Валентин на полпути. Теперь придется судить его за убийство; да еще решать — или устраивать референдум — вводить ли тут смертную казнь.

— Напрасный труд, — слабо улыбнулся Морэй. — Какой, интересно, вердикт сможет вынести суд, кроме временного умопомешательства?

— Боже мой, конечно, — выдохнул Лейстер и устало потер лоб.

— Капитан, я совершенно серьезно. Не исключено, что это случится еще, и не один раз. Я предложил бы — по крайней мере, пока мы точно не узнаем причины — чтобы вы немедленно разоружили Службу Безопасности; помните, все началось с того, что один из ваших офицеров открыл пальбу и ранил сначала девушку из новогебридцев, а потом кого — то… э‑э, из коллег. Еще я предложил бы после первой же сухой ночи запирать под замок все оружие, кухонные ножи, хирургические инструменты и прочее в том же роде. Разумеется, это не абсолютная мера — нельзя же запереть все здешние булыжники или дубье… а, судя по вашему виду, кто — то напрочь забыл о субординации и… обошелся без подручных средств.

— Кому рассказать — не поверят, — произнес Лейстер, потирая подбородок. — В моем — то возрасте — и драка из — за девушки!

Морэй понимающе ухмыльнулся; впервые за все время между ним и капитаном на короткое мгновение возникло самое настоящее взаиморасположение. Впрочем, не более чем на мгновение.

— Я подумаю о вашем предложении, — пообещал Лейстер. — Боюсь, это будет непросто.

— Капитан, а что вообще здесь просто? — угрюмо проговорил Морэй. — Но у меня такое ощущение, что если мы немедленно не начнем серьезнейшую кампанию по насаждению этики ненасилия — такой, чтобы работала на подсознательном уровне, даже при массовом улете — никто из нас не доживет до осени.

11

«Слава Богу, — подумал Мак — Аран, — садоводство не пострадало. Может быть, какой — то глубинный инстинкт подсказал обезумевшим колонистам, что это их единственный шанс на выживание». Ремонт госпиталя шел полным ходом, а на скорую руку сформированные рабочие бригады принялись разбирать корабль на лом — Морэй недвусмысленно объяснил, что на многие годы вперед это будет их единственным источником металла для сельскохозяйственных и прочих инструментов. Постепенно от корабля оставался голый остов; мебель переселялась из кубриков и рекреаций в жилые постройки и досуговый центр, а целые бригады учетчиков занимались инвентаризацией инструментов из корабельных мастерских, кухни и даже с мостика. Камилла, насколько знал Мак — Аран, была занята тем, что срочно тестировала компьютер, выясняя, какие программы сохранились. Вплоть до шариковых ручек и женСкой косметики, все подлежало учету и строжайшему рационированию. Морэй ясно дал понять: когда привезенные с Земли запасы всяких бытовых мелочей подойдут к концу, пополнить их будет негде и придется выдумывать заменители на основе того, что может предложить местная природа; работа над тем, чтобы переход был возможно более плавным, уже велась.

Вырубка, на взгляд Мак — Арана, являла собой престранное зрелище; небольшие купола из пластика и синтетического волокна, едва выдержавшие напор бурана, усиливались каркасами из местной древесины; надзор и уход за нагромождениями сложной техники осуществлялся бригадой корабельных механиков — в форме и под началом главного, инженера Патрика; а новогебридцы — те сами вызвались (насколько понимал Мак — Аран) работать в садоводстве и в лесу.

В руках у Рафаэля были два клочка бумаги — старая земная привычка рассылать меморандумы в письменном виде сохранялась до сих пор; вряд ли она продержится долго — запасы бумаги не бесконечны. Интересно, что придумают на замену? Систему колокольных сигналов, свою для каждого — как делалось на Земле в некоторых больших универмагах, когда требовалось привлечь внимание какого — то конкретного человека? Или придумают, как делать бумагу из местного сырья, и многовековой привычке не суждено отмереть? Один из клочков бумаги требовал от Мак — Арана зайти в госпиталь для, как это было сформулировано, «профилактического осмотра»; другой — к Морэю для «профессионального освидетельствования».

В основном, известие о том, что компьютер вышел из строя, и вопрос о ремонте корабля больше не стоит, было встречено достаточно спокойно. Один — два человека из экипажа пробормотали себе под нос, что того, кто это сделал, следует линчевать; но в данный момент не представлялось ни малейшей возможности выяснить, кто почистил банки данных астрогационного компьютера или заложил самодельную бомбу в машинное отделение. Что касается бомбы, то подозрение пало на одного из корабельных энергетиков, который незадолго до массового улета подал заявление о приеме в коммуну Новые Гебриды, и чье изувеченное тело было найдено неподалеку от места взрыва; копать глубже ни у кого желания не было.

Затишье, подозревал Мак — Аран, было не более чем временным, раньше или позже новые бури обязательно разразятся; но в данный момент все поневоле вынуждены были сплотиться, дабы устранить ущерб, причиненный массовым улетом, и подготовиться к неведомым тяготам надвигающейся зимы. Мак — Аран и в собственных — то чувствах не больно был уверен — но, по крайней мере, он с самого начала был морально готов к колониальной жизни; в глубине души ему даже казалось, что колонизация дикой планеты — занятие куда увлекательнее освоения мира, по которому уже основательно прошлась нивелирующая гребенка Экспедиционного Корпуса. Но к чему Мак — Аран никак не был морально готов — так это к тому, что они окажутся отрезанными от земной цивилизации: ни тебе регулярного межзвездного сообщения, ни связи с остальной Галактикой — на многие — многие поколения, если не навсегда. Вот с этим свыкнуться было тяжело; может, даже невозможно.

На двери кабинета Мак — Арана встретила табличка! «Входить без стука». Отворив дверь, он обнаружил, что у Морэя уже есть посетитель — молодая девушка, судя по одежде, из новогебридцев.

— Да, да, конечно, милая моя, понимаю, вы хотели бы работать в садоводстве — но в вашем личном деле говорится, что вы специалист по керамике, а это для нас очень важно. Вам никогда не приходило в голову, что самое первое ремесло почти у всех цивилизаций было гончарное? Да и в любом случае… насколько я помню из доклада Медслужбы, вы ждете ребенка.

— Да, как раз вчера у меня была церемония Возвещения. Но у нас принято, чтобы женщины работали до самых родов.

По лицу Морэя промелькнула слабая улыбка.

— Я рад, — проговорил он, — что у вас такой боевой настрой. Но в колониях женщинам не разрешается заниматься физическим трудом.

— Статья четвертая…

— Статья четвертая, — перебил Морэй, и лицо его посуровело, — придумана для Земли и для земных условий. Аланна, пора бы уже и запомнить, что мы на планете с другой силой тяжести, другим спектральным классом солнца и другим содержанием кислорода в атмосфере. Нам еще повезло: кислорода здесь чуть больше, сила тяжести чуть слабее… Но даже на самых райских планетах всегда устанавливается какой — то переходный период, и статистика тут не в нашу пользу, особенно с таким мизерным населением. Так вот, первые пять — десять лет половина женщин стерильны; у остальных же в половине случаев дело кончается выкидышем. А из родившихся детей половина умирает, не прожив и месяца — в течение тех же пяти — десяти лет. Аланна, в колониях женщин следует беречь как зеницу ока. Пожалуйста, будьте благоразумны — а то, не дай Бог, придется вас госпитализировать и колоть успокоительное. Если вы хотите иметь живого здорового ребенка — пожалуйста, будьте благоразумны.

В конце концов Аланна удалилась — ошарашенная услышанным, сжимая в кулачке направление на амбулаторное обследование в госпитале; Мак — Аран занял ее место перед заваленным бумагами столом.

— Ну что, слышали? — поморщился Морэй. — Как вам понравилась бы такая работка — нагонять страх на юных девиц, ждущих ребенка?

— Не слишком, — отозвался Рафаэль.

Раз начав, он никак не мог прекратить думать о Камилле, тоже беременной. Значит, по крайней мере, она не стерильна. Но один шанс из двух, что у нее случится выкидыш — и потом вероятность не более пятидесяти процентов, что ребенок выживет… Безжалостная вещь — статистика; по спине у Мак — Арана пробежал холодок. А с Камиллой Морэй уже беседовал? Что она сказала? Согласилась ли… как это он сказал… быть благоразумной? Половину последней десятидневки Рафаэль ее практически не видел; она безвылазно пропадала с капитаном в компьютерном терминале.

— Спуститесь на землю, — прервал его раздумья Морэй. — Вам, можно сказать, повезло, Мак — Аран, — вас ждет работа по специальности.

— Как это?

— Вы геолог — и в качестве геолога вы нам и нужны. Вы же слышали, что я говорил Аланне: первое ремесло, которое нам надо развивать и как можно быстрее — горшечное. А для этого нам нужен каолин — или какой — нибудь его заменитель. Нам нужен надежный строительный материал — вроде цемента или бетона; нам нужен известняк или какой — нибудь другой похожий на него мягкий камень; нам нужны силикаты, чтобы делать стекло, не говоря уже о всевозможных рудах… Короче, нам нужен подробный геологический обзор этой части планеты — и до наступления зимы. Не буду врать — обзор этот не на самом первом месте в нынешнем списке приоритетов; но на втором или третьем точно. У вас получится в ближайшие день — два набросать план полномасштабной геологической экспедиции — и чтоб я хоть примерно представлял, сколько людей вам понадобится?

— Конечно, конечно… только мне казалось, вы говорили, что у нас не будет возможности поддерживать технологическую цивилизацию…

— Не будет, — кивнул Морэй, — по крайней мере, в том смысле, как понимает это инженер Патрик. Без тяжелой промышленности, без механизированных средств передвижения… но такой вещи, как нетехнологическая цивилизация, не существует в природе. Даже у пещерных людей была своя технология — они обрабатывали кремень… впрочем, вы наверняка видели реконструкции первобытных «цехов» в музее антропологии. Я никогда и не замышлял отката к варварству. Вопрос только в том, какие технологии мы сможем себе позволить — особенно, первые три — четыре, поколения.

— Вы планируете настолько далеко?

— Приходится.

— Вы сказали, что мое направление — не самое приоритетное… А какое самое?

— Пропитание, — со всей приземленностью реалиста отозвался Морэй. — Опять же, нам еще повезло. Почва тут плодородна — правда, еле — еле, так что придется все время накачивать ее удобрениями и компостом — и возможности для развития сельского хозяйства есть. А то мне приходилось видеть планеты, где добыча пропитания — столь тяжкое дело, что даже развитие простейших ремесел пришлось бы отложить на два — три поколения. Колонизации такие планеты не подлежат — но нам, можно сказать, еще сравнительно повезло. А тут могут оказаться даже пригодные для одомашнивания животные; этим сейчас занимается Мак — Леод. Следующее по приоритетности направление — жилье… Кстати, когда будете делать обзор, посмотрите заодно в нижних предгорьях, нет ли там каких — нибудь пещер поуютней. Не исключено, что в пещере будет теплее, чем в любом из наших жилищ — зимой, по крайней мере. Ну а после пропитания и жилья можно позаботиться о простейших жизненных удобствах — одежда, керамика, освещение, музыка, садовый инвентарь, мебель… В общем, понятно. Давайте, Мак — Аран, составьте план экспедиции, и я дам вам столько людей, сколько потребуется. — Он опять хмуро усмехнулся. — Как я уже говорил, вам еще повезло. Сегодня утром мне пришлось объявить специалисту по дальней космической связи, что работы по специальности ему не светит поколений, по меньшей мере, десять, и предложить на выбор стать фермером, плотником или кузнецом!

Когда Мак — Аран выходил от Морэя, мысли его непроизвольно вернулись к Камилле. Ей что, тоже предстоит похожий выбор? Да нет, ни в коем случае: как может цивилизованное общество обойтись без компьютерной библиотеки! Не факт, правда, что Морэй с его безжалостным списком приоритетов думает точно так же.

Полуденное солнце висело высоко в небе, красное, как воспаленный и налитый кровью глаз; на земле лежали бледно — лиловые тени. Направляясь к госпиталю, Мак — Аран обратил внимание на маленькую фигурку, складывающую вдали из камней невысокую изгородь; это отец Валентин в одиночестве совершал свое покаяние. В принципе, Мак — Аран соглашался с теорией, что колония не может позволить себе разбрасываться рабочими — руками; и что пускай лучше в расплату за свое преступление отец Валентин займется общественно — полезным трудом, чем «будет повешен за шею на веревке вплоть до последующего удушения»; и в памяти Мак — Арана до сих пор свежо было воспоминание о том, как он чуть не убил капитана Лейстера в безумном припадке ревности — так что искренне ужасаться преступлению священника он никак не мог. Решение капитана сделало бы честь царю Соломону; отцу Валентину было приказано похоронить мертвых — и тех, кто пал от его руки, и остальных жертв массового улета — установить надгробные плиты и обнести кладбище изгородью от диких зверей или возможного вандализма и осквернения; а также соорудить памятник над братской могилой погибших при аварии. Мак — Аран, честно говоря, с трудом понимал, зачем им сейчас нужно кладбище — разве лишь напоминать, что смерть и жизнь, безумие и рассудок соседствуют бок о бок. Плюс таким образом можно было держать отца Валентина подальше от остальных колонистов — не осознающих, как близки они были к тому, чтобы повторить его преступление — по крайней мере, какое — то время, пока страсти успеют несколько улечься; а тяжелый труд хоть чуть — чуть утолит мучающую несчастного отца Валентина нестерпимую жажду покаяния.

Почему — то при виде этой одинокой согбенной фигуры Мак — Арану расхотелось проходить «профилактический осмотр»; подождет до другого раза. Он направился в сторону леса, вдоль длинных зеленеющих грядок садоводства, где трудились новогебридцы. Аластэр, опустившись на колени, пересаживал крошечные ростки из глубокого, наполненного компостом таза в землю. Мак — Аран помахал ему рукой, и тот ответил улыбкой. «Они — то ничуть не жалеют о случившемся, — подумал Мак — Аран, — этот мир словно специально создан для них». Аластэр что — то сказал парню, державшему таз с ростками; потом поднялся и вприпрыжку направился к Мак — Арану.

— Патрон … Ну, Морэй… говорит, вы скоро отправляетесь в геологическую экспедицию. Насколько вероятно найти какие — нибудь подходящие силикаты, чтобы изготовить стекло?

— Понятия не имею. А в чем дело?

— В здешнем климате будет не обойтись без оранжерей, — ответил Аластэр. — Парниковый эффект, плюс защита от снежных бурь. Пока что мы пытаемся обойтись пластиковыми панелями, отражателями из фольги и ультрафиолетом, но долго так не продержаться. И посмотрите заодно, если сможете, как тут с естественными удобрениями и нитратами. А то почва не больно — то плодородная…

— Постараюсь, — пообещал Мак — Аран. — А на Земле вы тоже занимались сельским хозяйством?

— Упаси Господи! — состроил гримасу Аластэр. — На Земле я был автомехаником. А капитан еще хотел подключить меня к энергетикам. Теперь я готов ночи напролет молиться за неизвестного благодетеля, который взорвал корабль.

— Хорошо, я попробую найти какие — нибудь силикаты, — пообещал Мак — Аран, пытаясь вспомнить, на каком месте в морэевском списке приоритетов стояло производство стекла. И музыкальных инструментов. Вроде бы, на довольно высоком. Дикарские племена и то не обходились без музыки; что уж говорить о новогебридцах, у которых пение в крови. «Если зима будет действительно такая жуткая, как представляется сейчас, — не исключено, только музыка и поможет нам не сойти с ума; могу поспорить, Морэй — до чего же скрытный тип! — об этом уже подумал».

Словно в ответ на эти мысли, одна из трудящихся на грядках девушек негромко затянула печальную песню. Голос ее, низкий и хрипловатый, чем — то напоминал голос Камиллы; а слова старой гебридской песни отдались в голове у Мак — Арана грустным монотонным звоном:

О Каристьона,

ответь на мой зов!

Не дает ответа.

Горе мне…

О Каристьона…

«Камилла, почему ты избегаешь меня, почему не отвечаешь мне? Ответь на мой зов!.. Горе мне…»

Злые кошки на сердце скребутся,

а из глаз слезы горькие льются.

О Каристьона… ответь на мой зов!

«Камилла, я понимаю, тебе нелегко, но почему, почему ты избегаешь меня?»

Зажав в кулаке направление на осмотр, Камилла медленно и неохотно вошла в госпиталь. Приятно, конечно, было хоть ненадолго отвлечься от изрядно опостылевшего за последние несколько дней компьютера — но, увидев вместо главврача Ди Астуриена («Тот хотя бы говорит по — испански!») Юэна Росса, она раздраженно нахмурилась.

— А где главврач? У вас нет допуска на обследование экипажа!

— Старик сейчас оперирует того беднягу, которому прострелили колено во время Призрачного Ветра; да и в любом случае, всякая текучка висит на мне. В чем дело, Камилла? — на молодом лице его расплылась обворожительная улыбка. — Чем я не подхожу? Честное слово, у меня великолепная характеристика. К тому же я думал, мы друзья — по крайней мере, собратья по несчастью, первые жертвы Ветра. Ты что, покушаешься на мой авторитет?

— Юэн, негодник, — невольно улыбнулась Камилла, — ты просто невозможен! Да, пожалуй, это именно текучка. Пару месяцев назад главврач объявил, что наши контрацептивы больше не действуют — и, похоже, мне как раз не повезло. Я хотела бы поскорее сделать аборт.

Юэн негромко присвистнул.

— Прошу прощения, Камилла, — мягко произнес он. — Ничего не получится.

— Но я же беременна!

— Значит, поздравляю — или что там еще полагается говорить в таком случае. Может быть, ты даже войдешь в историю как первая здешняя мать — если, конечно, тебя не опередит кто — нибудь из коммуны.

Камилла недоуменно нахмурилась.

— Полагаю, мне все же придется обратиться к доктору Ди Астуриену, — деревянным голосом произнесла она. — Вы, судя по всему, не знакомы с правилами Космофлота.

Юэн с жалостью посмотрел на нее; с правилами Космофлота он был знаком, и даже слишком хорошо.

— Ди Астуриен ответил бы точно так же, — мягко сказал он. — Ты ведь наверняка слышала, что в колониях аборты делают только в самых крайних случаях — если точно известно, что ребенок будет страдать тяжелыми наследственными заболеваниями, или если роды угрожают жизни матери; честно говоря, я не уверен даже, что прогнозирование наследственности нам здесь под силу. Высокая рождаемость абсолютно необходима — по меньшей мере, первые три поколения; наверняка же ты знаешь, что Экспедиционный Корпус и заявлений не принимает от женщин, если те переросли репродуктивный возраст или отказываются подписать обязательство иметь детей.

— Но мой случай особый! — вспыхнула Камилла. — Я‑то ни в какой Экспедиционный Корпус заявлений не подавала, я офицер Космофлота! К тому же ты и сам прекрасно знаешь, что для женщин с учеными степенями делается исключение — иначе ноги бы моей не было в колониях; мне слишком дорога моя карьера! Юэн, я этого так не оставлю! Черт возьми, не могут же меня заставить иметь ребенка! Что за бред!

Юэн печально улыбнулся.

— Камилла, сядь и успокойся, — произнес он. — Во — первых, милая, тот факт, что у тебя ученая степень, делает тебя для нас вдвойне ценной. Твои гены гораздо нужнее нам, чем твои инженерные таланты; таланты такого рода пригодятся тут поколений через пять — шесть, в лучшем случае. Но без твоих генов, без твоих выдающихся математических способностей генофонд наш значительно обеднеет, а этого допустить никак нельзя.

— Ты хочешь сказать, что меня заставят рожать? Я что вам, доисторическая женщина, ходячее чрево с какой — нибудь дикарской планеты? — Лицо ее побелело от ярости. — Немыслимо! Да все женщины из экипажа тут же объявят забастовку, стоит им услышать это!

— Сомневаюсь, — пожал плечами Юэн. — Во — первых, ты поставила закон с ног на голову. Экспедиционный Корпус даже не рассматривает заявлений от женщин, если у них плохая наследственность, если они вышли из репродуктивного возраста или не желают подписывать обязательства иметь детей — и только в порядке исключения принимаются женщины старше репродуктивного возраста: если имеют ученую степень. В любом же другом случае шансы отправиться в колонии становятся практически нулевыми — ты вообще в курсе, сколько обычно приходится ждать? Я прождал четыре года; родители Хедер внесли ее в списки, когда ей было, десять — а сейчас ей двадцать три. А после того как приняли новые демографические законы, некоторым женщинам приходится ждать по двенадцать лет, только чтобы завести второго ребенка. Двенадцать!

— Делать им больше нечего, что ли! — в голосе Камиллы звучало отвращение. — Один ребенок — уже более чем достаточно; если, конечно, у женщины есть что — то в голове, кроме застарелых комплексов и неврозов!

— Камилла, — Юэн старался говорить как можно мягче, — всему этому есть чисто биологическое объяснение. Еще в двадцатом веке экспериментировали на крысах — да и опыт гетто кое — чему научил; короче, выяснилось, что первейшая реакция на критическое перенаселение — атрофия материнского инстинкта. Это патология в чистом виде. Человек — рассудочное животное; поэтому социологи выдумали всякую там эмансипацию и прочее — но на самом — то деле все сводится к обычной патологической реакции на перенаселение. Если нельзя было позволить женщинам иметь детей, приходилось изыскивать им какое — нибудь другое занятие — ради их собственного душевного здоровья. Но это проходит. Отправляясь в колонии, женщины подписывают обязательство иметь не меньше двух детей — но большинство из них, стоит вырваться с Земли, снова обретают умственный и эмоциональный баланс, и в средней колониальной семье обычно четыре ребенка — что, в общем — то, близко к норме, с точки зрения психологии. К тому времени, когда тебе придет черед рожать, нормальный гормональный баланс, будем надеяться, восстановится, и из тебя выйдет превосходная мать, Если же не восстановится — что ж, ребенок все равно унаследует твои гены; а приемную мать можно будет всегда найти среди тех женщин, которые пока стерильны. Поверь мне, Камилла…

— Хочешь сказать, что я должна родить этого ребенка?

— Именно должна, — ответил Юэн, и голос его неожиданно посуровел, — и не ты одна; если, конечно, у вас получится нормально доносить. Пятьдесят процентов — вероятность, что у тебя случится выкидыш. — Глядя Камилле в глаза, он ровным, без выражения, голосом сообщил ей те же цифры, что Мак — Аран слышал утром от Морэя. — Если нам повезет, Камилла, то получается, что сейчас нестерильных женщин пятьдесят девять. Если даже все они забеременеют в этом году, то в лучшем случае выживут двенадцать детей… а если мы не хотим, чтобы наша колония вымерла, то должны увеличить свою численность человек хотя бы до четырехсот, прежде чем самые старшие женщины выйдут из репродуктивного возраста. Очень долго мы будем балансировать на грани — и у меня такое ощущение, что если женщина откажется иметь столько детей, сколько она способна физически, ее просто не поймут: она будет даже не Врагом Общества Номер Один, а…

В голосе Юэна сквозила суровость; но, благодаря обостренной чувствительности, какой наделил его еще первый Ветер, он словно бы собственными глазами увидел чудовищные картины, разворачивающиеся перед мысленным взором Камиллы:

«Не личность, а просто вещь, ходячее чрево, инструмент для продолжения рода, безгласный, безмозглый… просто племенная кобыла…»

— Камилла, не так все мрачно, честное слово, — сочувственно проговорил он. — Твои таланты зря не пропадут. Но ничего тут уже не изменишь. Я понимаю, тебе, наверно, тяжелее, чем другим — но все тут в одинаковом положении. От этого зависит наше выживание. — Он отвел глаза, такая нестерпимая мука была в ее взгляде.

— Может быть, — произнесла она, горько скривив губы, — в таком случае лучше было бы и не выживать.

— Думаю, этот разговор стоит отложить на другой раз, когда ты будешь лучше себя чувствовать, — тихо сказал Юэн. — Я выпишу тебе направление на предродовое обследование у Маргарет…

— …никогда!

Юэн вскочил с места. Сделав за спиной Камиллы знак медсестре, он крепко схватил девушку за локти так, что та не могла пошевелиться. В предплечье Камиллы вонзилась игла; девушка метнула на Юэна сердитый, подозрительный взгляд, но глаза ее уже начали затуманиваться.

— Что…

— Безвредное успокоительное. Запасы уже подходят к концу, но пока можно позволить себе такую роскошь, — спокойно пояснил Юэн. — Камилла, а кто отец? Мак — Аран?

— Не твое дело! — огрызнулась она.

— Согласен — но я же не любопытства ради; это нужно для генетического архива. Капитан Лейстер?

— Мак — Аран, — сердито, но без прежнего пыла произнесла Камилла; и внезапно острой, грызущей болью резануло воспоминание: как они были счастливы, пока дул Ветер…

Юэн с глубоким сожалением посмотрел на забывшуюся тяжелым сном девушку.

— Свяжитесь с Рафаэлем Мак — Араном, — распорядился он. — Пусть будет рядом, когда она придет в себя. Может, у него получится вправить ей мозги.

— Как можно быть такой эгоисткой! — с ужасом в голосе произнесла медсестра.

— Она воспитывалась на орбитальной станции, — объяснил Юэн, — и в колонии Альфы. В пятнадцать она поступила на службу в Космофлот, и всю жизнь ей втолковывали, что деторождение — не для нее. Ничего, научится. Это только вопрос времени.

Боюсь, подумал он, большинство женщин из экипажа думают точно также; а стерильность может быть вызвана факторами далеко не только физиологическими, но и психологическими. И сколько может понадобиться времени, чтобы преодолеть давно и прочно вбитые страх и отвращение…

Да и возможно ли это — поднять численность колонии выше порога выживания на столь суровой и негостеприимной планете?

12

Сидя подле спящей Камиллы, Мак — Аран прокручивал в памяти недавний разговор с Юэном Россом. Объяснив все насчет Камиллы, врач задал один — единственный вопрос.

— Не помнишь, Рэйф, занимался ты еще с кем — нибудь сексом во время Ветра? Поверь, это не просто досужее любопытство. Некоторые вообще не могут вспомнить или называют добрых полдюжины имен. Собрав до кучи кто что точно помнит, можно будет начать действовать методом исключения; я имею в виду составление генетического архива. Например, если какая — нибудь женщина говорит, что отец ее будущего ребенка — кто — то из трех данных мужчин, достаточно взять у всех троих кровь на анализ, чтобы хоть примерно установить, кто на самом деле отец.

— Только с Камиллой, — чуть помедлив, отозвался Мак — Аран.

— Удивительное постоянство, — улыбнулся Юэн. — Надеюсь, ты сумеешь хоть немного вправить ей мозги.

— Честно говоря, с трудом представляю себе Камиллу в роли матери, — медленно проговорил Мак — Аран, чувствуя себя предателем.

— Какая разница? — пожал плечами Юэн. — У нас будет предостаточно женщин, желающих, но не способных иметь детей: кто не доносит до срока, у кого родятся мертвые. Если ей так уж неохота возиться с воспитанием, в чем, в чем, а в приемных матерях у нас недостатка не будет!

И вот Мак — Аран не сводил взгляда со спящей на кушетке Камиллы, а в душе у него закипало негодование. Любовь между ними, даже в лучшие моменты, возникала из антипатии, колебалась между враждебностью и безудержной страстью; и вот сейчас гнева было не сдержать. «Испорченная девчонка, — проносилось в голове у Мак — Арана, — всю жизнь все ей потакали — и вот стоило появиться хоть малейшему намеку на то, что нужно поступиться собственным удобством ради каких — то других соображений, она тут же поднимает шум! Черт бы ее побрал!»

Можно было подумать, ожесточенность его мыслей передалась Камилле, беспокойно дремлющей в ослабевающих тенетах навеянного уколом сна: голубые глаза ее, окаймленные длинными черными ресницами, широко раскрылись, и непонимающий взор, пройдясь по полупрозрачному пластику стен госпитального тента, остановился на Мак — Аране.

— Рэйф?

На мгновение по лицу ее скользнула тень боли. «По крайней мере, — подумал Рафаэль, — она больше не зовет меня Мак — Араном».

— Мне очень жаль, что ты не слишком хорошо себя чувствуешь, любовь моя, — как можно мягче произнес он. — Меня попросили немного посидеть с тобой.

Нахлынули воспоминания, и лицо Камиллы заледенело; Мак — Арану показалось, что боль ее передалась ему со всей остротой и пронзительностью, и былое негодование как рукой сняло.

— Камилла, честное слово, мне очень жаль. Я понимаю, ты этого не хотела. Если уж тебе надо кого — нибудь ненавидеть, ненавидь лучше меня. Это моя вина; понимаю, я действовал совершенно безответственно…

Его нежность, его готовность принять на себя всю вину обезоружили ее.

— Нет, Рэйф, — с болью в голосе проговорила она, — так нечестно. Когда все случилось, мне хотелось этого ничуть не меньше, чем тебе, поэтому не надо терзаться. Беда в том, что все мы давно разучились ассоциировать секс и беременность, мы для этого теперь слишком цивилизованны. К тому же никто из нас не мог знать, что стандартные контрацептивы не работают.

Мак — Аран нагнулся к кушетке и взял Камиллу за руку.

— Ладно, значит, мы виноваты оба. Но неужели ты не можешь попробовать вспомнить то время? Как нам было хорошо?

— Тогда я была не в себе. И ты тоже.

В голосе ее было столько горечи, что Мак — Аран дернулся, как от боли. Камилла попыталась высвободить руку, но он удержал в ладони ее тонкие пальцы.

— Камилла, сейчас я вполне в здравом уме — по крайней мере, так мне кажется — и я по — прежнему тебя люблю. Мне не хватает слов, чтобы выразить, как сильно.

— А мне казалось, ты должен меня ненавидеть.

— Ну как я могу тебя ненавидеть? Конечно, меня беспокоит, что ты не хочешь этого ребенка, — добавил он, — и будь мы на Земле, может, я и согласился бы, что у тебя есть право выбора… сохранять ребенка или нет. Конечно, это меня тоже беспокоило бы… и я, разумеется, не собираюсь сокрушаться насчет того, что нашему ребенку предоставляется шанс выжить.

— Значит, — вскинулась Камилла, — ты рад, что меня хотят заставить рожать?

— Ну как могу я быть рад чему бы то ни было, что делает тебя такой несчастной! — в отчаянии воздел руки Мак — Аран. — Ты думаешь, мне приятно видеть тебя в таком состоянии? Это меня просто убивает! Но ты беременна, и тебе плохо, и если тебе делается хоть немного лучше, когда ты даешь волю языку… Камилла, я люблю тебя, и что мне остается, кроме как все выслушивать и пытаться изредка вставить что — нибудь обнадеживающее? Если бы только ты не была так несчастна — а я так беспомощен!

Его беспокойство и смятение передались Камилле в полную мощь — и она, привыкшая ассоциировать этот эффект исключительно со временем Ветра, была поражена настолько, что былое негодование и жалость к себе как рукой сняло. Она медленно приподнялась на кушетке и взяла Рафаэля за руку.

— Рэйф, ты ни в чем не виноват, — тихо произнесла она, — и если мое поведение так тебя беспокоит, я… попробую исправиться. Не в моих силах притворяться, будто я хочу ребенка… но если иначе никак — а иначе, похоже, никак — я рада, что он твой, а не чей — то другой… Полагаю, — добавила она, слабо улыбнувшись, — при том, как все было, это мог быть кто угодно… но я рада, что это был ты.

Рэйф Мак — Аран обнаружил, что потерял дар речи — а потом понял, что тот ему, в общем — то, и не нужен. Он нагнулся и поцеловал Камилле руку.

— Я сделаю все, что смогу, лишь бы тебе было полегче, — пообещал он. — Боюсь только, в моих силах очень немногое.

Последними на профессиональное освидетельствование к Представителю Колонии явились главный инженер Лоуренс Патрик и капитан Лейстер.

— Знаете, Морэй, — сказал Патрик, — до того, как заняться фотонным приводом, я работал в фирме, проектирующей, малые вездеходы. Железа, уже снятого с корабля, хватит на несколько таких машин — и на каждую можно поставить маленький реактор — конвертер. Наверняка это очень помогло бы при поиске полезных ископаемых, и я готов организовать сборку. Когда можно будет приступить?

— Простите, Патрик, — произнес Морэй, — но в лучшем случае через несколько поколений.

— Не понимаю. Разве это не помогло бы при поиске и добыче полезных ископаемых? Или вы задались целью создать уклад настолько дикарский и варварский, насколько возможно? — сердито выпалил инженер. — Не хватало еще, чтобы в Экспедиционном Корпусе оказалось сплошное засилье антитехнократов и неоруралистов!

— Никакого засилья, — невозмутимо покачал головой Морэй. — К вашему сведению, свою первую колонию я организовывал с широким использованием электричества и вообще по последнему слову техники, и до сих пор очень ею горжусь; честно говоря, я намереваюсь — точнее, ввиду нашей с вами общей беды, правильней было бы сказать намеревался — удалившись на покой, поселиться именно там. И мое назначение в колонию Короны как раз и означает, что я специализируюсь в основном на технических цивилизациях. Но так уж вышло…

— Не все еще пропало, — произнес капитан Лейстер. — Морэй, мы в состоянии передать технологическое наследие земной цивилизации нашим детям и внукам, чтобы когда — нибудь — даже если мы застрянем тут до конца жизни — потомки смогли вернуться домой, Неужели вы не знакомы с историей, Морэй? От изобретения парохода до высадки человека на Луну прошло меньше двухсот лет. От начала космической эры до создания фотонного привода и высадки на Альфу Центавра — меньше ста. Может быть, нам суждено кончить дни свои на этом Богом забытом шарике; наверняка, так оно и есть. Но если мы сумеем сохранить в неприкосновенности технологию, чтобы хоть внуки наши вернулись в лоно земной цивилизации — можно считать, что мы умираем не зря.

Морэй посмотрел на него с глубокой жалостью.

— Неужели вы так до сих пор ничего и не поняли? Тогда, с вашего разрешения, капитан, — и с вашего, мистер Патрик, — я все разложу по полочкам. Этот мир не в состоянии поддерживать никакой сложной индустрии. В отличие от Земли, у этой планеты ядро не железо — никелевое, а из каких — то непроводящих веществ малой плотности. Горные породы — насколько можно судить без сложного оборудования, которого у нас нет и изготовить которое нам не под силу — богаты силикатами, но крайне бедны металлическими рудами. И вообще, с металлами здесь всегда будет напряженно — очень напряженно. На планете, которую я уже упоминал — той, где я организовывал колонию с широким использованием электричества — были богатейшие залежи угля и нефти плюс мощные горные реки, чтобы ставить на них ГЭС… Плюс очень устойчивая экологическая система. Этот же мир — по крайней мере, та часть его, куда нас занесло — относится к зоне рискованного земледелия. Только лесные насаждения спасают почву от полномасштабной эрозии, так что мы должны вести вырубки с величайшей осторожностью; вообще, здешние леса — главная наша защита от голодной смерти. Не говоря уже о том, что мы просто не можем позволить себе тратить столько трудовых ресурсов на сборку этих ваших вездеходов, их обслуживание и прокладывание просек. Если хотите, я могу привести точные факты и цифры, но в двух словах: если вы настаиваете на сохранении машинной технологии, тем самым вы подписываете смертный приговор — если и не всем нам, то, по крайней мере, нашим внукам. Поколения три мы как — нибудь протянем — пока нас мало, мы можем просто переселяться на другое место по мере истощения почвы. Но не дольше.

— Если нашим внукам суждена такая жизнь, — с горечью произнес Патрик, — стоит ли тогда бороться за выживание? Да и заводить внуков…

— Не в моих силах заставить вас заводить внуков, — пожал плечами Морэй. — Но я отвечаю за детей, которые уже на подходе… Между прочим, очередь в колонии неоруралистского толка ничуть не меньше, чем в те, где широко, используется электричество. Выживем мы или нет, будет зависеть, в основном, не от людей вашего типа; вы — прошу прощения за выражение — только балласт. Для этой планеты лучше всего подходят люди типа новогебридцев; и, подозреваю, если нам вообще удастся выжить, это будет, в основном, их заслуга.

— Что ж, — сказал капитан Лейстер, — по крайней мере, недоговоренностей не осталось. — Какое — то время он обдумывал услышанное. — И что теперь нам светит, Морэй?

Морэй бросил взгляд на лежащий перед ним лист бумаги.

— В вашем личном деле значится, — проговорил он, — что во время учебы в академии у вас было хобби — делать музыкальные инструменты. Не могу сказать, чтобы это относилось к главным нашим приоритетам — но зимой очень даже пригодится. А пока… никто из вас, случайно, не был когда — нибудь стеклодувом, медбратом, диетологом или учителем младших классов?

— Вообще — то, — неожиданно заявил Патрик, — в Космофлот меня приняли рядовым санитаром медслужбы; только потом я подал заявление на офицерские курсы.

— Тогда зайдите в госпиталь, поговорите с Ди Астуриеном. На первое время я запишу вас санитаром, с привлечением по мере надобности к строительным работам. Вы инженер, а это не так далеко от архитектора или прораба. Что до вас, капитан…

— Что за глупость, какой я теперь капитан, — раздраженно вырвалось у Лейстера. — Ради Бога, капитан чего?

— Хорошо, тогда Гарри, — Морэй кривовато усмехнулся. — Полагаю, звания и прочее в том же роде тихо — мирно отомрут года за три — четыре — но если кто — то предпочитает именоваться полным титулом, я не стану возражать.

— Ну, тогда считайте, что я сложил все свои полномочия поэтапно, — заявил Лейстер. — Что мне теперь предстоит — пропалывать огород? Ни на что иное бывший капитан не годится.

— Нет, — твердо произнес Морэй. — В первую очередь, мне от вас нужно то, что и сделало вас капитаном… может быть, дух лидерства.

— Вы еще не издали закона, запрещающего сохранение тех технологических знаний, что у нас остались? Может, стоит занести их в компьютер — для наших гипотетических внуков?

— В вашем случае — не таких уж и гипотетических, — улыбнулся Морэй. — Фиона Мак — Мореэ — сейчас она в госпитале, проходит обследование у сестры Раймонди — назвала вас как возможного отца.

— Это кто еще такая, черт побери… прошу прощения за выражение… Фиона Мак… как ее там? — оскалился Лейстер. — Никогда о такой не слышал.

— Так ли это важно? Что до меня, скажем, то почти все время Ветра я занимался любовью с капустной рассадой или бобовыми ростками… по крайней мере, выслушивал их жалобы на жизнь… Но большинство из нас провели это время… скажем так, не столь серьезно. Доктор Ди Астуриен, кстати, просил передать, чтобы вы зашли к нему и указали всех, с кем могли иметь связь.

— Максимум, что я помню, — отозвался Лейстер, — это как я дрался… из — за одной девушки — но схватку проиграл. — Он потер подбородок с успевшим изрядно побледнеть синяком. — Э‑э… подождите… это не такая рыженькая, из коммуны?

— В лицо я ее не помню. Вообще — то, новогебридцы почти все рыжие — это, в основном, шотландцы, плюс несколько ирландцев. Я бы сказал, у вас есть хорошие шансы, если у девушки не случится выкидыша, месяцев через девять — десять стать отцом рыжего мальчугана или девчушки. Так что, Лейстер, можете считать, вы уже застолбили себе на этой планете маленький участок.

Капитан медленно залился румянцем.

— Я не хотел бы, чтобы мои потомки жили в пещерах и только и знали, что ковырять землю ради хлеба насущного. Мне хотелось бы, чтоб они не забыли родного мира.

Морэй помедлил с ответом. Наконец он проговорил:

— Я спрашиваю совершенно серьезно — и можете не отвечать, я не собираюсь висеть у вас над душой, но, прошу, подумайте над этим — не лучше ли будет, если наши потомки сами разовьют технологию, соответствующую особенностям этого мира? Зачем искушать их знанием, которое может оказаться для этой планеты гибельным?

— Я рассчитываю на здравомыслие наших потомков, — произнес Лейстер.

— Тогда идите и заносите в компьютер все, что вам заблагорассудится, — еле заметно пожал плечами Морэй. — Может быть, потомки будут просто до ужаса здравомыслящие и к вашему компьютеру даже не притронутся.

Лейстер развернулся уходить.

— Да, кстати, — напоследок поинтересовался он, — мне вернут моего помощника, или как? Может, Камилле Дель — Рей уже поручили что — нибудь архиважное — помогать на кухне, или шить занавески для госпиталя?

Морэй отрицательно мотнул головой.

— Она вернется к вам, как только выпишется из госпиталя. По моим спискам она проходит как беременная, а, значит, ей можно поручать только самую легкую работу; вообще — то, мы собирались засадить ее составлять задачник по математике для начальной школы. Но работа на компьютере не слишком утомительна; если ей так хочется, я не возражаю.

Он сосредоточенно вперил взгляд куда — то в самую гущу загромоздивших стол бумаг; и Гарри Лейстер, бывший капитан межзвездного корабля, понял, что может быть свободен.

13

Юэн Росс в нерешительности замер над карточкой генетического архива и поднял взгляд на Джудит Ловат.

— Честное слово, Джуди, — произнес он, — я вовсе не пытаюсь усложнить тебе жизнь, эта информация действительно важна для архива. Так кто был отец?

— Я уже говорила, и ты мне не поверил, — бесстрастно отозвалась та, — а если знаешь лучше меня, пиши, что хочешь.

— Не знаю прямо, что и сказать, — Юэн пребывал в растерянности. — Не помню, честно говоря, чтоб я был с тобой, но как скажешь…

Она упрямо помотала головой, и врач издал тяжкий вздох.

— Опять та же история насчет пришельца. Джуди, неужели ты не понимаешь, насколько фантастично это звучит? Насколько невероятно? Ты что, возьмешься утверждать, будто аборигены настолько похожи на нас, что способны скрещиваться с нашими женщинами? — Он замялся. — Джуди, а ты, часом, не шутишь?

— Ничего я не утверждаю, Юэн. Я не генетик, я простой диетолог. И я рассказываю все, как было.

— Да — но ты была тогда невменяема. Оба раза.

Невесомым движением Хедер тронула его за локоть.

— Джуди не врет, — сказала девушка. — Она говорит правду — или то, что считает правдой. Пожалуйста, спокойней, Юэн.

— Но, черт возьми, что бы там она ни считала — это же не доказательство! — Со вздохом пожал плечами Росс. — Ладно, Джуди, как хочешь. Но это должен был быть Мак — Леод — или Забал. Или я. Что бы там тебе ни казалось, других вариантов нет.

— Ну, если ты так говоришь, значит, конечно нет, — отозвалась Джуди, тихо поднялась и удалилась; и не заглядывая в карточку, она знала, что там написал Юэн: «Отец неизвестен; возможно — Мак — Леод, Льюис; Забал, Марко; Росс, Юэн».

— Дорогой, — тихо сказала Хедер, когда за Джудит закрылась дверь, — уж больно ты с ней был суров.

— Так уж получилось — мне почему — то кажется, что столь суровая планета не самое подходящее место для фантазий. Черт возьми, Хедер, меня ведь учили тому, что спасать жизнь следует любой ценой — любой ценой! А люди уже умирали у меня на руках… и я позволял им умереть… — Глаза молодого доктора диковато блеснули. — Нет, когда не дует Призрачный Ветер, мало быть просто в здравом уме, мы должны быть в суперздравом уме, чтобы хоть как — то компенсировать временное помешательство!

Хедер добрую минуту раздумывала, прежде чем ответить.

— Юэн, — наконец произнесла она, — а как отличить одно от другого? Может, то, что на Земле сочли бы здравомыслием, будет здесь отъявленной глупостью? Например… ты слышал же, что главврач обучает женщин дородовому уходу и как принимать роды — на случай, если (это я цитирую его слова) зимой будет столько потерь среди личного состава, что одна медслужба не справится. Еще он говорил, что сам не принимал родов с тех пор, как был интерном… действительно, в Космофлоте такое случается нечасто. Так вот, а начал он вот с чего: если женщине угрожает выкидыш, не следует принимать никаких экстренных мер для его предотвращения. Если постельного режима и теплого одеяла не достаточно, чтобы спасти ребенка, ничего больше делать не надо — ни гормоны колоть, ни пренатальные стимуляторы, вообще ничего.

— Ушам своим не верю! — вырвалось у Юэна. — Это же преступление.

— Точно так же говорил и доктор Ди Астуриен, — кивнула Хедер. — На Земле это было бы преступлением. Но здесь, по его словам, выкидыш — это единственный способ, каким природа может избавиться от зародыша, не способного привыкнуть к местным условиям — силе тяжести, там, и так далее. Лучше пускай пораньше произойдет выкидыш, и женщина начнет все заново — чем еще шесть месяцев донашивать ребенка, который все равно умрет или вырастет дефективным. На Земле мы могли позволить себе роскошь даже спасать дефективных детей — со смертельными наследственными заболеваниями, умственно отсталых, с родовыми травмами, нарушениями развития плода и прочим в том же роде. У нас была специальная аппаратура и целая инфраструктура для таких вещей, как переливание крови, трансплантация органов с гормонами роста, реабилитация и воспитание дефективных детей. Но здесь, если мы не хотим когда — нибудь оставлять дефективных детей на съедение диким зверям или… убивать самим — лучше заранее свести число их к абсолютному минимуму… Кстати, половина дефективных детей, рождающихся на Земле — не знаю, может, не половина, может, и девяносто процентов, на Земле ведь давным — давно укоренилось, что выкидыш следует предотвращать любой ценой — появляются на свет потому, что природе не дали осуществить естественный отбор, помешали умереть ребенку, который все равно ведь не жилец. А на такой планете, как эта, речь, между прочим, идет о жизни или смерти всей нашей популяции — мы просто не можем позволить наследственным заболеваниям и врожденным дефектам попасть в генофонд. Теперь понимаешь, что я имею в виду? То, что на Земле сочли бы безумием, здесь абсолютно необходимо для выживания. Естественный отбор должен идти своим чередом — а значит, ни в коем случае нельзя героически предотвращать выкидыш или спасать ребенка со смертельным наследственным заболеванием или родовой травмой.

— А при чем тут сумасшедшие россказни Джуди, будто отец ребенка — инопланетянин? — требовательно поинтересовался Юэн.

— А вот при чем. Мы должны научиться мыслить по — новому — а не отвергать что — то с порога только потому, что это фантастично звучит.

— Ты что, веришь, будто какой — то там неведомый абориген… ну хватит, Хедер, ради Бога!

— Какого именно бога? — полюбопытствовала Хедер. — Все боги, о каких мне доводилось слышать — земные. Я понятия не имею, кто зачал ребенка Джуди. Меня там не было. Но она — то была — и в отсутствие доказательств я предпочитаю поверить ей на слово. Склонности к фантазированию за ней не замечалось, и если она заявляет, что с ней занимался любовью какой — то инопланетянин, и она забеременела — черт побери, я буду этому верить, пока не докажут обратного. Или, по крайней мере, пока я не увижу ребенка. Если он будет как две капли воды похож на тебя или на Забала, или на Мак — Леода — тогда, может быть, я поверю, что Джуди спятила. Но во время второго Ветра ты мог в определенной мере себя контролировать. Мак — Аран мог до определенной степени себя контролировать. Очевидно, после первого раза вырабатывается некоторый иммунитет к действию этой галлюциногенной пыльцы. Джуди дала вполне рациональное объяснение тому, что она делала во время второго массового улета — и это логически стыкуется с тем, что, по ее словам, было с ней в первый раз. Так почему бы не истолковать сомнение в ее пользу?

Медленно двигая карандашом, Юэн вычеркнул из карточки все имена, оставив только: «Отец: неизвестен».

— Это единственное, что мы можем сказать с уверенностью, — наконец произнес он. — Ладно, потом разберемся.

В большом здании, где размещались столовая, кухня и актовый зал — хотя уже строилась отдельная кухня, из тяжелого бледного полупрозрачного местного камня — несколько женщин из коммуны Новые Гебриды, в клановых юбках и теплых форменных куртках, готовили обед. Одна из них, девушка с длинными рыжими волосами, напевала негромким сопрано:

Грустно вдоль воды брожу,

день же клонится к закату.

Где сын солнца дочь лесов привораживал когда — то,

почему сидеть, вздыхать я должна одна, устало дергая, дергая, дергая орляк?..

На кухню зашла Джуди, и девушка умолкла.

— Доктор Ловат, все готово. Я сказала им, что вы в госпитале, так что мы начали без вас.

— Спасибо, Фиона. Скажите, пожалуйста, а что это такое вы пели?

— А, это из наших старых островных песен, — ответила та. Вы не знаете гаэльского? Так я и думала… Это «Любовная песнь феи» — про фею, которая полюбила смертного и осталась вечно бродить среди Скайских холмов, разыскивая его, недоумевая, почему он к ней не возвращается. По — гаэльски это звучит гораздо лучше.

— Тогда уж пойте ее по — гаэльски, — предложила Джуди. — Скука смертная будет, если на этой планете сохранится только один язык. Скажи, пожалуйста, Фиона, святой отец не заходит в общую столовую, так?

— Нет, обычно ему выносит еду кто — нибудь из дежурных.

— Можно, я сегодня отнесу ему обед? Мне хотелось бы поговорить с ним, — произнесла Джуди.

Фиона сверилась с приколотым к стене листком, где был криво расчерчен график дежурств по кухне.

— Скорей бы уж, — пробормотала девушка, — точно выяснилось, кто беременны, а кто нет; хоть можно было бы составить нормальный график дежурств, Хорошо, — повернулась она к Джуди, — я скажу Элси, что вы ее опередили. Вон тот пакет.

Отец Валентин в одиночку ворочал массивные камни, выкладывая основание памятника погибшим. Джуди вручила ему пакет; развернув, он расставил миски на большом плоском камне.

— Святой отец, — негромко произнесла Джуди, усаживаясь рядом с ним, — мне нужна ваша помощь. Полагаю, вы не станете меня исповедовать…

Отец Валентин медленно помотал головой.

— Доктор Ловат, я больше не священник. Откуда, во имя всего святого, мне взять столько дерзости, чтоб именем Господа осуждать чужие грехи? — По лицу его скользнула еле заметная улыбка. Он был невысок и худощав, не старше тридцати, но выглядел совершеннейшим стариком. — В любом случае, я много всякого успел передумать, ворочая эти камни. Как могу я, не лицемеря, проповедовать Слово Христово на планете, куда не ступала Его нога? Если Бог захочет спасти этот мир, придется ему послать сюда нового Спасителя… если здесь это имеет какой — то смысл. — Он запустил ложку в миску каши с тушенкой. — Вы захватили свой обед? Хорошо… Теоретически я приемлю изоляцию. На практике же оказалось, что мне как никогда не хватает общества ближних своих.

Казалось, тема теологического диспута исчерпана; но Джуди, задавшаяся целью хоть как — то упорядочить хаотические метания души, не отступала.

— Значит, святой отец, вы просто оставляете нас безо всякой пастырской опеки?

— Ну что касается пастырской опеки, то с этим у меня всегда было напряженно, — отозвался отец Валентин. — Да, наверно, и у любого священнослужителя, если подумать. Безусловно, я сделаю все, что в моих силах, в порядке дружеской помощи — для вас или для кого бы то ни было; все, что в моих скромных силах. Целая жизнь, отданная добрым делам, не перевесила бы и малой доли того ужаса, что я совершил — но это всяко лучше, чем сидеть, облачившись в дерюгу, посыпать голову пеплом и возносить покаянные молитвы.

— Кажется, понимаю… — медленно произнесла Джуди. — Но, отец Валентин… вы серьезно думаете, что здесь нет места вере или религии?

Тот недовольно махнул рукой.

— Пожалуйста, не называйте меня «отцом». Если так уж хочется — лучше «братом». Все мы должны быть братьями и сестрами, в нашей общей беде. Нет, доктор Ловат, ничего подобного я не говорил… кстати, как вас зовут? Джудит… Так вот, Джудит, ничего подобного я не говорил. Любому человеческому существу необходимы вера в благую силу, его сотворившую — каким бы именем Творца ни называть — и некое религиозное или этическое мировоззрение. Но я не думаю, что следует воспроизводить один к одному доктрины и организационные структуры того мира, от которого уже сейчас осталось лишь смутное воспоминание — а для наших детей и внуков это будет вообще пустой звук. Этика — да. Искусство — да. Музыка, ремесла, знания, человечность — да. Но ни в коем случае не ритуалы, которые очень быстро вырождаются в суеверия. И ни в коем случае не жесткие нормы поведения или набор взятых с потолка бихевиористских штампов, не имеющих ничего общего с нашим теперешним сообществом.

— И как с такими взглядами вы собирались вписаться в стандартную церковную иерархию в системе Короны?

— Как — то собирался… Честно говоря, об этом я просто не думал. Я принадлежу к ордену Святого Кристофера Центаврийского, организованного с целью нести слово реформированной католической церкви к звездам — и цель эту я считал в высшей степени достойной. Вопросы доктрины никогда меня особенно не занимали; так, чтобы серьезно, основательно о них задуматься — это мне в голову никогда не приходило. Но здесь, среди этой кучи камней, у меня было предостаточно времени для размышлений. — Он слабо улыбнулся. — Не удивительно, что когда — то на Земле каторжников отправляли в каменоломни: руки заняты, размышляй — не хочу.

— Значит, — медленно проговорила Джуди, — вы не считаете, что нормы этики и поведения абсолютны? По — вашему, тут нет ничего божественно предписанного, раз и навсегда данного?

— Да как что — то может быть дано раз и навсегда? Джудит, вы же прекрасно знаете, что я совершил. Если б я не позволил вбить себе в голову, что некоторых поступков, по самой их природе, достаточно, чтоб угодить прямиком в ад — тогда, придя в себя после Ветра, я мог бы спокойно жить дальше. Мне было бы стыдно, тревожно или тошно — но у меня не было бы абсолютной убежденности в том, что после случившегося никто из нас не достоин жить на белом свете. В семинарии нас учили, что никаких полутонов не существует: есть только добро и зло, добродетель и грех — и ничего между ними. Да, я был не в себе — но рука моя не дрогнула перед убийством; в семинарии нас учили, что похоть — смертный грех, за который можно отправиться в ад, так что убийство ничего не должно было уже изменить. В ад можно попасть лишь единожды — а я и так уже был обречен на вечное проклятие. Этика, имеющая под собой рациональную основу, подсказала бы мне: что бы там ни совершили мы в ночь всеобщего безумия — эти несчастные из экипажа, упокой Господи их души, и я — это повредило лишь нашему чувству собственного достоинства и нарушило нормы общественного приличия (что вообще вряд ли существенно). Убийством тут и не пахло бы.

— Я не разбираюсь в теологии, от… брат Валентин, — произнесла Джуди, — но как может считаться смертным грехом то, что совершено в невменяемом состоянии?

— Поверьте мне, я обдумывал этот вопрос со всех мыслимых сторон. Да, конечно, я понимаю: будь у меня возможность сбегать к своему духовнику, покаяться во всем, что совершил в припадке безумия (отвратительные, по некоторым меркам, вещи, но по сути безобидные) и получить отпущение грехов — может, тогда никаких убийств и не было бы; но от этого понимания ничуть не легче. Что — то изначально дефектное должно быть в системе, позволяющей избавиться от вины не хлопотней, чем снять пальто. Что касается невменяемого состояния… безумные поступки не возникают на пустом месте, в нервную систему все уже должно быть заложено. Только сейчас я начинаю понимать: чего я действительно не смог вынести — это вовсе не знания о том, что в припадке безумия я совершил нечто запретное; нет — знания о том, что я совершил это с радостью и по собственной воле, о том, что я больше не верил в то, что это очень плохо, о том, что я никогда не смогу забыть времени, когда наши сознания были открыты друг другу, когда всем сердцем и телом мы познали самую чистую и абсолютную любовь, на какую способно человеческое существо, Я знал, что не в моих силах будет скрыть это знание — поэтому вытащил свой перочинный ножичек и попытался укрыться от самого себя. — Он криво усмехнулся; так мог бы оскалиться череп. — Джудит, пожалуйста, простите меня; вы пришли ко мне за помощью, вы хотели исповедаться — а вместо этого вам пришлось выслушать мою исповедь.

— Если вы правы, — очень мягко сказала она, — всем нам придется быть друг другу священнослужителями… по крайней мере, исповедниками. — Одна сказанная отцом Валентином фраза особенно запала Джудит в память, и она повторила вслух:

— «Наши сознания были открыты друг другу… мы познали самую чистую и абсолютную любовь, на какую способно человеческое существо». Вот что сделал с нами этот мир — в большей или в меньшей степени — но абсолютно со всеми. То же самое и он мне говорил… — медленно, с трудом подыскивая слова, она рассказала отцу Валентину об инопланетянине, об их первой встречи в лесу, о том, как тот послал за ней во время Ветра, и о странных вещах, что были поведаны ей без помощи речи.

— Он сказал мне… что наше сознание для них как неплотно прикрытая дверь, — говорила Джуди. — Но мы все равно понимали друг друга, превосходно понимали… потому что из — за Ветра наши сознания были, как вы говорите, открыты друг другу. Но никто мне не верит! — закончила она горестным возгласом. — Они думают, я спятила или вру!

— Какая разница, что там они думают, — медленно произнес священник. — Может быть, их неверием вы даже защищаете этого вашего пришельца. Вы же сами говорили, что, по его словам, они нас боятся — а если они тихий мирный народ, это не удивительно. Стоит расе прирожденных телепатов уловить то, что мы передаем в «эфир» во время Призрачного Ветра, и наверняка они решат, что мы жуткий и опасный люд; в чем — то они даже будут правы — хотя и не все так просто. Но если наши поверят в… как там пела Фиона?.. «лесного возлюбленного», они наверняка примутся за поиски лесного народа, и кончиться это может печально. — Он слабо улыбнулся. — У нашей расы уже успела сложиться дурная репутация в том, что касается контакта с культурами, которые мы считаем низшими. Джуди, если вам небезразличен отец вашего ребенка — пусть лучше вам здесь продолжают не верить…

— И так… навсегда?

— На столько, на сколько нужно. Эта планета уже изменяет нас, — сказал Валентин. — Может быть, когда — нибудь наши дети и лесной народ сумеют найти общий язык; поживем — увидим.

Джуди принялась задумчиво крутить висящую вокруг шеи цепочку.

— Это был крест?

— Да, но я сняла его; простите, пожалуйста, наверно, этого было нельзя…

— Почему? Все равно здесь крест ничего уже не значит. А что это у вас там такое?

С цепочки свисал ярко — голубой камешек; казалось, внутри него то и дело вспыхивают серебристые узоры.

— Он говорил… они с помощью таких камешков учат детей; и если я научусь им пользоваться, то смогу держать связь… сообщить, что со мной и ребенком все в порядке.

— Дайте посмотреть, — протянул руку Валентин, но Джуди болезненно поморщилась и отстранилась.

— Что такое?..

— Не могу этого объяснить. Я и сама не понимаю. Но если кто — то другой трогает камешек, мне… больно, как будто это… часть меня самой, — скороговоркой закончила она. — Как по — вашему, я спятила?

— Что такое безумие? — покачал головой священник. — Кристалл, усиливающий телепатические способности… может, он как — то резонирует с электрическими сигналами мозга… Должно же в основе телепатии лежать какое — то природное явление, не могут все многочисленные свидетельства основываться на пустом месте. Может быть, кристалл подстроился под некую специфическую функцию сигналов мозга, отвечающую вашей личности. В любом случае, кристалл существует, и… кстати, вы пытались связаться с этим вашим пришельцем?

— Пыталась. Это похоже… — она замялась, подыскивая слова, — как если бы я слышала чей — то голос и узнавала, чей… нет, не так… но, в общем, это случалось. Мне казалось — на какое — то мгновение, но совершенно явственно — будто он стоит рядом, прикасается ко мне… а потом опять все пропадало. Словно он напоминает о том, что любит меня, хочет приободрить… но все на какое — то мгновение. Однако у меня временами возникает странное ощущение, будто это только начало, что когда — нибудь я узнаю гораздо больше…

Она спрятала камешек за ворот рубашки и застегнула верхнюю пуговицу.

— На вашем месте, — наконец произнес священник, — я пока держал бы это в тайне. Я говорил, что мы уже начали меняться на этой планете — боюсь только, недостаточно быстро. Наверняка ведь найдутся ученые, которым захочется поэкспериментировать с этим камешком, разобраться, как он устроен… может быть, даже его отберут, а вас опять заставят отвечать на бесчисленные вопросы и сдавать анализы, вас будут снова и снова проверять, не врете ли вы и не сошли ли с ума. Никому не говорите об этом камне, Джудит. Пользуйтесь им, как объяснял вам ваш пришелец. Может быть, когда — нибудь нам действительно важно будет знать, как работает этот кристалл — как он на самом деле работает у лесного народа, а не как хотелось бы заставить его работать нашим ученым.

Он поднялся, отряхивая с колен крошки.

— Ладно, пора вернуться к моим валунам.

Джуди приподнялась на цыпочках и легонько поцеловала его в щеку.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Вы очень мне помогли.

Отец Валентин протянул руку и невесомо погладил ее по щеке.

— Я рад, — произнес он. — Это… только начало. Дорога назад будет очень долгой — но начало уже положено. Ступайте с Богом.

Джудит направилась к столовой; священник проводил ее долгим взглядом, и в голову ему пришла странная, чуть ли не еретическая мысль: «Откуда мне знать, может быть, ребенка ей посылает Господь… только наполовину человека… но здесь, на дикой планете? — Он попытался прогнать эту мысль. — Наверно, я сошел с ума, — промелькнуло у него в голове; но тут же нахлынула другая мысль, еще более мучительная: — Откуда мы знаем, может, Сын Человеческий, которому я поклонялся все эти годы — плод такого же странного союза?»

— Какая нелепость! — вслух произнес он и опять принялся ворочать валуны.

14

— Никогда бы не подумала, что стану молиться о плохой погоде, — произнесла Камилла. Она затворила дверь небольшого, с усиленным деревянным каркасом купола, в котором размещался компьютерный терминал, и прошла к консоли, где уже сидел Гарри Лейстер. — Вот о чем я думала. Если нам известны продолжительность здешнего дня, солнечное склонение и так далее — можем мы точно подсчитать продолжительность здешнего года?

— Ну, это довольно элементарно, — отозвался Лейстер. — Напиши простенькую программку, и компьютер все тебе скажет; может быть, даже сколько тут длится лето, и сколько зима.

Камилла сделала шаг к консоли; беременность уже начинала становиться заметной, хотя походка по — прежнему оставалась легкой и грациозной.

— Я уже занес в банки данных почти полную информацию о фотонном приводе, — сказал Лейстер. — Когда — нибудь — помнится, Морэй как — то говорил, что от изобретения парового двигателя до первых полетов к звездам прошло меньше трехсот лет… Камилла, когда — нибудь наши потомки сумеют вернуться на Землю.

— Если захотят, — заметила Камилла, усаживаясь за клавиатуру.

— А ты в этом сомневаешься? — недоуменно воззрился на нее Лейстер.

— Ни в чем я не сомневаюсь. Просто я не беру на себя смелости предполагать, чем захотят заниматься мои пра — пра — пра — пра… а черт! В общем, мои внуки в девятом колене. В конце концов, земляне преспокойно жили многие поколения подряд и даже не думали создавать вещи, изобрести которые, в общем — то, было раз плюнуть, после того как научились плавить железо. Вы что, серьезно думаете, человек стремился бы к звездам, если бы не демографический взрыв и не загрязнение окружающей среды? Не говоря уж о множестве социальных факторов…

— Морэю дай волю — и все наши потомки будут варварами, — сказал Лейстер, — но до тех пор, пока с нами остается компьютер, знания будут сохранены.

— Если компьютер переживет следующий Ветер… — пожала плечами Камилла. — Честно говоря, у меня такое ощущение, будто все, что мы притащили с собой, не протянет дольше одного поколения.

С большим трудом Лейстер удержался от резкости. «Она же беременна, — напомнил он себе, — не зря ведь долгие годы считалось, что женщина не может быть ученым — когда она ждет ребенка, ее… посещают странные мысли».

Пальцы Камиллы замелькали над клавиатурой.

— А зачем тебе продолжительность здешнего года? — поинтересовался Лейстер.

«Что за глупый вопрос!» — подумала девушка, но вовремя вспомнила, что Лейстер вырос на космической станции, и погода для него ничего не значит. «Вряд ли, — подумалось ей, — ему даже придет в голову выстроить простейшую триаду: климат — урожай — выживание».

— Во — первых, — принялась разъяснять она, — нам надо прикинуть, сколько тут длится севооборот, чтобы знать, когда можно рассчитывать на урожай. Это проще, чем методом проб и ошибок — будь мы в нормальной колонии, исследовательские отряды Экспедиционного Корпуса понаблюдали бы за планетой, по меньшей мере, несколько годовых циклов. Во — вторых, Фионе, Джуди… да и всем нам, остальным, тоже хотелось бы знать, в какое время года родятся наши дети, и какой ждать тогда погоды. Я сама шитьем детской одежды не занимаюсь, но кто — то этим будет заниматься, и неплохо бы знать, на какую погоду рассчитывать!

— Вы настолько далеко планируете? — удивленно спросил Лейстер. — Ведь вероятность не больше пятидесяти процентов, что ребенка удастся нормально доносить, и такая же, что он не погибнет при родах.

— Не знаю… Почему — то я ни секунды не сомневалась, что мой ребенок будет среди тех, кому повезет. Может быть, предчувствие или экстрасенсорика. А насчет Рут Фонтаны… у меня было ощущение, что у нее случится выкидыш — так и произошло.

— Не самый приятный дар, — поежился Лейстер.

— Не самый, — спокойно согласилась Камилла, но я уже немного привыкла. Морэю и остальным в садоводстве это тоже очень кстати, не говоря уже о колодце, который Хедер показала, где копать. Очевидно, это просто активизация скрытых способностей, изначально заложенных природой, и ничего в этом нет такого уж страшного. Как бы то ни было, похоже, нам поневоле предстоит научиться использовать этот дар.

— Когда я был еще студентом, — проговорил Лейстер, — кто — то ввел в компьютер все известные факты насчет экстрасенсорного восприятия, и ответ был, что с вероятностью тысяча против одного такого явления не существует в природе… а единичные случаи, где не удалось придумать однозначного научного опровержения — ошибки эксперимента.

— Вот вам и доказательство, — широко улыбнулась Камилла, — что компьютер не Бог. — Она потянулась и откинулась на спинку перетащенного с мостика астрогаторского кресла. — До чего же дурацкая штука! Правда, никто и не думал пользоваться им при нормальной силе тяжести. Надеюсь, удобная мебель находится в списке приоритетов не на последнем месте, а то Младшему не нравятся жесткие сиденья…

«Господи Боже, как я люблю эту девушку! Кто бы мог подумать, в моем — то возрасте…»

— Камилла, — торопливо спросил Лейстер, дабы лишний раз ткнуть себя носом в непреложность фактов, — ты выходишь замуж за Мак — Арана?

— Вряд ли, — ответила она с еле заметной улыбкой. — Об этом мы как — то и не задумывались. Я люблю его — нас сблизил еще первый Ветер, у нас столько всего общего, в каждом из нас навсегда осталась частица другого. Я живу с ним, когда он в лагере — что случается не слишком часто — если это то, что вам хотелось знать. В основном, потому что я так ему нужна, а когда вы были с кем — то настолько близки, когда вы… — Она замялась, подыскивая подходящее слово, — когда чувствуешь, как сильно ты ему нужна, ты просто не можешь не утолить этой жажды и оставить его несчастным. А насчет того, что будет дальше, захотим ли мы жить вместе до конца дней — честное слово, не знаю. Вообще — то… не думаю. Слишком мы разные. — Она улыбнулась, глядя прямо в глаза Лейстеру, и внутри у него все перевернулось. — Наверно, если говорить о долговременных отношениях, я была бы куда счастливее с вами. У нас гораздо больше общего. Рэйф такой нежный, такой хороший, но вы понимаете меня лучше.

— Камилла, ты носишь его ребенка и можешь говорить такое?

— Вас это шокирует? — с искренним участием поинтересовалась она. — Прошу прощения, честное слово, я не хотела. Да, это ребенок Рэйфа, и я, наверно, даже рада. Он так этого хочет — по крайней мере, один из родителей должен хотеть ребенка. Но для меня — ничего не могу с собой поделать, мне слишком долго промывали мозги — для меня это по — прежнему прискорбный биологический инцидент. Если бы, например, это был ваш ребенок — что вполне возможно, могло ведь произойти все, что угодно; Фиона, вот, носит вашего ребенка, а вы ее и в лицо — то едва знаете — если б это был ваш ребенок, роли бы поменялись: вы бы и думать об этом не могли, вы бы хотели, чтоб я боролась до конца.

— Не уверен. Может быть, вовсе нет. По крайней мере, сейчас бы — точно нет, — глухо произнес Гарри Лейстер. — Но от таких разговоров мне до сих пор как — то не по себе. Что — то меня шокирует. Наверно, я просто слишком стар.

— Нам придется научиться не стыдиться друг, друга, — мотнула головой она. — В обществе, в котором будут расти наши дети, зная, что все их чувства как на ладони — какой смысл прятаться друг от друга за масками?

— Страшноватая перспектива.

— Немного. Но для них, возможно, это будет чем — то совершенно естественным. Откинувшись в сторону, она оперлась спиной на грудь Лейстеру, нашарила его ладонь и крепко сжала. — Не пугайтесь, — медленно проговорила она. — Но… если доживу… если доживем… мне хотелось бы, чтобы следующий мой ребенок был от вас.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Он был настолько тронут, что потерял дар речи. Камилла еще крепче сжала его пальцы, потом убрала руку.

— Я уже говорила об этом с Мак — Араном, — совершенно спокойно произнесла она. — Из генетических соображений лучше, если у женщины будут дети от разных отцов. Но, как я уже сказала, дело далеко не только в этом.

Глаза ее затуманились, — на мгновение Лейстеру показалось, будто она разглядывает что — то невидимое и через вуаль — и лицо ее перекосила гримаса боли. На его встревоженный вопрос, в чем дело, она выдавила улыбку.

— Нет — нет, со мной все в порядке. Давайте лучше посмотрим, что можно выяснить насчет длительности года. Кто знает, вдруг сегодня наш первый Национальный праздник!

Ветряные мельницы теперь были видны аж от базового лагеря — огромные сооружения с деревянными лопастями, приводящие в действие жернова (из лесных орехов получалась сладковатая мука тонкого помола, которой до первой жатвы вполне можно было обойтись взамен овса и ржи) и вырабатывающие чуть — чуть электричества. Но на этой планете с электричеством, судя по всему, всегда должно было быть напряженно, и энергия пускалась только на самые неотложные нужды поселения: на освещение в госпитале, на несколько станков в слесарной мастерской и на новую оранжерею. За лагерем, окруженный отдельным заградительным валом, был разбит так называемый Новый Лагерь, хотя переселившиеся туда новогебридцы предпочитали называть его Нью — Скаем. Там же разместилась экспериментальная животноводческая ферма, где Льюис Мак — Леод с группой помощников пытались одомашнивать некоторых местных животных.

Рэйф Мак — Аран дал знак своей геологоразведочной бригаде остановиться и прежде чем углубляться в лес, обернулся бросить с гребня холма взгляд на долину. Сверху оба лагеря были видны как на ладони, и в обоих кипела бурная деятельность; но чем — то неуловимым вид этот отличался от любого знакомого Мак — Арану по Земле поселения, и секунду — другую он никак не мог сообразить, в чем дело. Наконец до него дошло: дело в тишине. Впрочем, в тишине ли? Звуков снизу доносилось предостаточно. Огромные лопасти мельниц со скрипом проворачивались под напором ветра. Со стройплощадки, где сооружались внушительные дома с расчетом на зиму, слышались бодрый перестук молотков и пение пил. Свои звуки доносились и с фермы — мычание крупных рогатых млекопитающих, всевозможные хрюканье, щебет и писк. В конце концов, Рэйф сообразил, в чем дело. Не было слышно звуков искусственного происхождения. Не шумел транспорт. Не надрывалась всяческая техника — если не считать негромкого свиста гончарных кругов и нестройного звяканья ручных инструментов. За каждым из этих звуков подразумевался определенный человеческий умысел. Практически не раздавалось безличных звуков. Казалось, каждый звук служит отражением некой конкретной цели, и почему — то Мак — Аран вдруг почувствовал себя странно и одиноко. Всю жизнь он прожил в огромных земных городах; и даже на диком высокогорье постоянно слышался далекий рев вездеходов, гудение высоковольтных ЛЭП, свист разрезающих воздух высоко над головой реактивных самолетов — знакомый успокаивающий фон. Здесь же было тихо, до жути тихо — потому что стоило какому — нибудь звуку разрушить безмолвие, за этим звуком тут же открывался какой — то конкретный смысл. И никуда от него было не деться. Если раздавался звук, к нему обязательно надо было прислушаться. Звуков, которые можно безболезненно проигнорировать, на этой планете попросту не существовало. Ведь когда на Земле слышишь далекий рев реактивных двигателей или видишь вспухающий над горизонтом дымный след взлетающей орбитальной ракеты, то прекрасно знаешь, что это не имеет к тебе ни малейшего отношения. На этой же планете любой шорох мог иметь к слушателю самое непосредственное отношение; и почти все время Рэйф напряженно слушал окружающее.

Ладно — ладно. Наверно, и к этому можно привыкнуть.

Он принялся инструктировать свою бригаду.

— Сегодня будем работать вдоль нижних скальных гребней — и особенно по руслам ручьев. Нам нужны образцы любой земли необычного вида… какой, к черту, земли — почвы. Каждый раз, как только цвет глины или суглинка меняется, берите образец и отмечайте на карте, где именно взяли… Джанис, ты картограф? — спросил он у девушки.

— Я работаю с миллиметровкой, — кивнула та, — наношу на карту мельчайшие изменения рельефа.

Утренний полевой выход оказался не слишком богат событиями, если не считать одной находки возле самого русла ручья, о которой Рэйф упомянул, когда в полдень бригада собралась перекусить — испечь на костре лепешки из ореховой муки и запить «чаем», заваренным на местных листьях и сладковатым освежающим вкусом напоминающим настой американского лавра. Костер разожгли в аккуратно сложенном из камней очаге — самым строгим в колонии законом было ни в коем случае не разводить огня без противопожарных канав или заградительных каменных стенок — и стоило смолистым поленьям удивительно быстро прогореть до углей, как с вершины холма к бригаде Мак — Арана спустилась еще одна исследовательская группа: трое мужчин и две женщины.

— Привет! Позвольте присоединиться к вам на обед? Не хотелось бы разводить еще один костер, — произнесла Джудит Ловат.

— Конечно, присоединяйтесь, мы только будем рады, — кивнул Мак — Аран. — Но, Джуди, что ты делаешь в лесу? Я думал, тебя давно отстранили от любой физической работы.

— Если уж на то пошло, — отозвалась та, — ко мне тут относятся как к багажному месту — и пальцем не позволяют шевельнуть, не говоря уж о том, чтобы подниматься в горку. Но если я проведу кое — какие анализы прямо в лесу, в лагерь надо будет тащить гораздо меньше образцов. Кстати, так мы и наткнулись на канатные лианы. Юэн говорит, прогулки на свежем воздухе — самая полезная вещь, если я, конечно, не переутомлюсь или не простужусь. — Она плеснула себе в кружку чаю и присела рядом с Мак — Араном. — Повезло сегодня?

— Как раз только что, — кивнул Рэйф. — Вот уже три недели, день изо дня, не попадалось ничего, кроме бесчисленных кварцитов и кальцитов. Последнее, на что мы тогда наткнулись, — это графит.

— Графит? А зачем он нужен?

— Ну, среди всего прочего, из него делают карандашные грифели, — пояснил Мак — Аран, — а древесины для карандашей тут предостаточно; так что можно будет хорошо сэкономить на других писчих материалах. Еще из графита делают машинную смазку, а, значит, больше животных и растительных жиров можно будет пустить в пищу.

— Удивительно, — произнесла Джуди, — сколько всяких вещей, о которых никогда не задумываешься. Буквально миллионы мелочей, которые мы привыкли принимать как должное.

— Точно — точно, — подхватил кто — то из бригады Мак — Арана. — Я всю жизнь думал, что косметика — это роскошь… ну, в смысле, никак не предмет первой необходимости. А тут недавно Марсия Камерон сказала, что работает над одной из самых приоритетных в списке Морэя программ — гигиеническим кремом, а когда я спросил, зачем это нужно, она объяснила, что на планете, где столько снега и льда, жизненно необходимо, чтобы кожа оставалась мягкой и не трескалась, а то могут пойти инфекции.

— Именно так! — рассмеялась Джуди. — А в данный момент все мы сходим с ума, пытаясь найти заменитель кукурузному крахмалу, из которого делается детская присыпка. Взрослые могут обойтись тальком, и его тут хватает, но если дети станут вдыхать тальк, у них начнут развиваться болезни легких. А все местные зерна или орехи не желают молоться достаточно мелко; мука — хороший адсорбент, но слишком груба для нежных младенческих попок.

— И сколько на это; осталось времени? — спросил Мак — Аран.

— На Земле, — пожала плечами Джуди, — мне оставалось бы месяца два с половиной. Камилла, я и Аланна, девушка Аластэра, идем вровень; следующая партия ожидается еще через месяц. Что будет со сроками здесь… ни малейшего представления. По расчетам Камиллы, — тише добавила она, — зима наступит раньше. Но ты хотел рассказать, что такое вы сегодня обнаружили.

— Фуллерову землю, — объявил Мак — Аран, — или что — то настолько на нее похожее, что мне отличить слабо, — Джуди недоуменно вскинула брови, и Мак — Аран пояснил: — Она используется в легкой промышленности для обработки тканей. Берется чуть — чуть животного волокна, что — нибудь типа шерсти — например, от рогатых кроликов, которыми тут все кишит… да и, наверно, их можно разводить на ферме — но с фуллеровой землей все процессы обработки существенно упрощаются, и ткань легче усаживается.

— Подумать только, — удивилась Джанис. — Оказывается, чтобы наладить выпуск текстиля, надо обращаться к геологу!

— Если задуматься, — отозвалась Джуди, — все науки взаимосвязаны; это на Земле специализация стала настолько узкой, что перспектива потерялась. — Она допила остатки чая. — Рэйф, вы куда, в базовый лагерь?

— Нет, — мотнул головой Мак — Аран, — мы назад, в лес; может быть, даже к тем самым предгорьям, куда мы ходили нашей первой экспедицией. Не исключено, что там можно отследить речки, текущие с высокогорья. Еще мы хотим поискать какие — нибудь следы маленького лесного народца; вот зачем с ними доктор Фрэйзер — поточнее оценить уровень развития их культуры. Пока единственное, что мы знаем точно — это что они перекидывают плетеные мостики между деревьями; залезть посмотреть мы даже и не пытались, эти существа явно гораздо легче нас — не говоря уже о том, что не хотелось бы отпугивать их или что — то испортить.

— Жалко, у меня не получится к вам присоединиться, — не без зависти в голосе отозвалась Джуди. — Но Морэй запретил будущим матерям отлучаться от базового лагеря дальше, чем на несколько часов ходу, пока не разрешимся от бремени.

В глазах ее мелькнула глубокая тревога, и Мак — Аран, в последнее время ставший особенно чувствительным к чужим эмоциям, успокаивающе погладил ее по плечу.

— Не бойся, Джуди, мы будем вести себя очень осторожно — и с маленьким лесным народцем, и… с кем бы то ни было. Если бы кто — то здесь был враждебен нам, это выяснилось бы уже давно. У нас нет ни малейшего намерения их беспокоить. Одна из главных причин этой вылазки в предгорья — удостовериться, что мы тут не нарушаем ничьей экологической ниши. Когда мы поймем, где они живут, то будем знать, где нам селиться не следует.

— Спасибо, Рэйф, — негромко сказала Джуди, улыбнувшись. — Приятно слышать. Если Морэй действительно собирается следовать такой политике — мне не о чем беспокоиться.

Вскоре два отряда разделились; диетологи двинулись к базовому лагерю, а бригада Мак — Арана направилась в предгорья.

За следующую десятидневку следы большеглазых пушистых аборигенов встретились им только дважды; высоко над горным ручьем обнаружился аккуратно перевязанный тростниковыми петлями плетеный мостик, к которому из древесных крон вели веревочные лестницы. Доктор Фрэйзер, стараясь ничего не трогать руками, внимательно обследовал лианы, из которых были сплетены лестницы; по его словам, вызывалось это отнюдь не одним досужим любопытством — уже в самое ближайшее время нужды колонии в шпагате, волокнах и бечеве должны были многократно перекрыть скромные возможности канатных лиан. А когда они удалились в предгорья еще миль на сто, им встретилось нечто странное — кольцо деревьев, высаженных почти идеально ровным кругом и буквально увешанных веревочными лестницами; но сооружение выглядело заброшенным, а соединявшая деревья плетеная платформа — опять же из чего — то наподобие ивняка — искрошилась в труху, и сквозь проеденные червем — древоточцем дыры виднелось небо.

— Готов отдать пять лет жизни, лишь бы толком рассмотреть это сооружение, — заявил Фрэйзер; глаза его полыхнули алчущим блеском. — Пользуются ли они мебелью? Что это вообще такое — храм, жилье, еще что — то? Но на эти деревья мне не влезть, а веревочные лестницы не выдержат, пожалуй, даже веса Джанис — не говоря уже о моем; насколько я помню, эти существа не крупнее десятилетнего ребенка.

— Времени у нас предостаточно, — сказал Мак — Аран. — Судя по всему, заброшена эта конструкция уже давно и никуда от нас не денется. Когда угодно можно будет вернуться сюда с нормальными лестницами и поисследовать ее до полного душевного удовлетворения. Вообще — то, мне кажется, что это ферма.

— Ферма?

Мак — Аран ткнул пальцем в ближайшее дерево. На расставленных по кругу через равные промежутки стволах идеально прямыми и строго параллельными, словно прочерченными по линейке, линиями рос восхитительно вкусный серый древесный гриб, открытый Мак — Леодом во время первого Ветра.

— Вряд ли такое могло произойти само по себе, — заметил Рафаэль. — Наверняка они высажены искусственно. Может быть, лесной народец появляется тут только раз в несколько месяцев — собрать урожай; а эта платформа наверху может быть чем угодно — домом отдыха, складом, полевым лагерем… Весьма вероятно, правда, что эту ферму забросили уже много лет назад.

— Хорошая новость, что эти грибы можно культивировать, — произнес Фрэйзер и принялся аккуратно заносить в полевой дневник данные о породе дерева и расположении грибной плантации. — Только взгляните! Простейшая и абсолютно эффективная система ирригации — по специальным желобкам вода отводится от грибов и направляется к корням!

Джанис тщательно нанесла на карту местоположение «фермы», и экспедиция двинулась дальше; Мак — Аран же размышлял о маленьких лесных созданиях. Конечно, это примитивный народ — но какая еще цивилизация возможна на такой планете? Судя по изощренности некоторых их сооружений, вряд ли они так уж глупее среднего землянина.

«Капитан говорит о возврате к варварству. Подозреваю, это не получилось бы у нас при всем желании. Начать хотя бы с того, что мы — отнюдь не среднестатистическая выборка, мы группа избранных, практически все с высшим образованием, если, не с учеными степенями, прошедшие строжайший отбор Экспедиционного Корпуса. За нами знание, наработанное миллионами лет эволюции и несколькими сотнями лет вынужденного технического прогресса на перенаселенной, экологически небезопасной планете. Может быть, не получится перенести сюда всю нашу культуру один к одному, такого эта планета просто не выдержит — даже пытаться было бы равносильно самоубийству. Но капитан совершенно зря беспокоится, что мы можем скатиться к варварству. Какое бы общество ни построили мы на этой планете, подозреваю, оно будет по крайней мере не примитивнее земного — в смысле эффективности использования того, что в нашем распоряжении. Оно будет совершенно другим… допускаю, через несколько поколений и я с трудом смог бы поверить, что оно происходит от земной культуры. Но человек — это всегда человек; и разум по определению не способен работать вполсилы».

Маленькие лесные создания эволюционировали в соответствии с требованиями этого мира; лесной народ с меховым покровом («Полезная вещь», — думал Мак — Аран, дрожа от промозглого холода летней ночи), живущий в симбиозе со своим окружением и обладающий весьма гибким, судя по элегантности технических решений, сознанием.

Как их называла Джуди? Маленькие братья, не обладающие мудростью. А эти… Прекрасные? Очевидно, здесь независимо развились две разумные расы, способные, в определенных рамках, сосуществовать. Хороший знак — может; и нам повезет вписаться. Но Прекрасные… Если верить рассказу Джуди, они должны быть очень близки к человеку, раз возможно скрещивание; и мысль эта вызывала у Мак — Арана некое странное беспокойство.

На четырнадцатый день экспедиция достигла нижних склонов гигантского ледника, который Камилла окрестила Стеной Вокруг Мира. Стена вздымалась в полнеба, и Рафаэль прекрасно понимал, что даже со здешним содержанием кислорода в атмосфере так высоко им не забраться. Чуть выше уже начинались голый камень и лед, и вечное неистовство ледяного ветра, так что идти дальше смысла не было. Мак — Аран дал команду к возвращению; но в тот самый момент, когда экспедиция повернулась спиной к гигантской горной цепи, Мак — Арана вдруг до глубины души возмутило это пораженческое «не забраться». Нет ничего невозможного, напомнил он себе; не сейчас, так в другой раз. Может, уже не на моем веку; и точно не раньше, чем лет через десять — двадцать. Не свойственно это человеческой натуре — мириться с поражением. Когда — нибудь эта горная цепь покорится мне. Или моим детям. Или их детям.

— Ладно, в этом направлении мы, можно сказать, дошли до предела, — произнес доктор Фрэйзер. — Следующей экспедиции лучше отправиться в противоположную сторону. Здесь сплошные леса, леса и ничего, кроме лесов.

— Леса — тоже вещь полезная, — изрек Мак — Аран. — А в противоположной стороне, может быть, пустыня. Или океан. Или — нам — то откуда знать — плодородные долины и города. Поживем — увидим.

Он бросил удовлетворенный взгляд на изрядно пополнившуюся топографическими знаками карту — прекрасно понимая, правда, что исследовать все белые пятна целой жизни не хватит. Этой ночью они встали лагерем у самого подножия ледника; незадолго до рассвета Мак — Арана разбудило то, что привычный ночной снегопад прекратился раньше обычного, и умолкло шуршание по палаточному шелку тяжелых мягких хлопьев. Выбравшись наружу, он поднял голову к темному небу, на котором горели незнакомые звезды; три из четырех лун самоцветной гирляндой зависали над гребнями застилающей полнеба горной цепи. Потом он развернулся кругом и уставился на восток, где была их долина, где ждала его Камилла, и где за горизонтом уже начинало разгораться огненное зарево. И невероятное, невыразимое удовлетворение переполнило душу Мак — Арана.

На Земле он никогда не был счастлив. В колонии, наверно, было бы лучше, но и там ему пришлось бы вписываться в мир, организованный другими людьми — и людьми далеко не его склада. Здесь же он мог строить с самого начала, с нуля — строить то, что нужно ему; что, как он считает, понадобится его детям и внукам. Трагедия и катастрофа открыли им дорогу в этот мир, безумие и смерть угрожают им на каждом шагу — но Мак — Аран понимал, что ему повезло. Этот мир ему по душе, и он обязательно найдет здесь свое место.

Весь этот день и значительную часть следующего они повторяли в обратном порядке свой недавний маршрут; небо заволакивало, в воздухе висела холодная серая морось — а Мак — Аран, который приучился уже на этой планете не доверять хорошей погоде, ощущал, тем не менее, хорошо знакомое беспокойство. К вечеру второго дня начался снегопад, да такой, какого никому из них и видеть не приходилось. Даже в самых теплых пуховках холод пробирал до костей, а умение ориентироваться не помогало в мире, на глазах превратившемся в белое вихрящееся безумие, бесцветное и бесформенное. Остановиться они не осмеливались, но скоро стало очевидно, что ковылять, сцепившись друг с другом, через растущие с угрожающей быстротой сугробы мягкого сыпучего снега они больше не могут. Оставалось только двигаться вниз. Все прочие направления потеряли смысл. Под деревьями было чуть — чуть лучше; но в вышине завывал ветер, и оглушительно скрежетали, раскачиваясь, ветви, подобно скрипучему такелажу невероятно огромного парусника — и полумрак полнился бесчисленными жутковатыми отголосками. В какой — то момент они попытались расставить под деревом палатку — но дважды налетал страшный порыв ветра, и шелковое полотнище, пронзительно вибрируя, вырывалось из рук и уносилось во тьму, и они преследовали бьющийся в объятиях воздушных потоков лоскут по снежной целине, пока тот не запутывался в ветвях какого — нибудь дерева и в непотребно перекрученном виде не возвращался к законным владельцам. Мороз все крепчал; и хотя нейлоновые пуховки не пропускали влаги, от такого немыслимого холода они совершенно не спасали.

— Если это называется лето, — стуча зубами, заявил Фрэйзер, когда они сгрудились в кучу под очередным гигантским деревом, — какие, черт побери, снегопады бывают здесь зимой?

— Подозреваю, — угрюмо отозвался Мак — Аран, — зимой лучше и носу не высовывать из базового лагеря.

Ему вспомнилось, как после первого Ветра опрыскал по лесу в поисках Камиллы, и в воздухе кружился легкий снежок. А им тогда казалось, что это настоящий буран. Как мало известно об этом мире! Он ощутил болезненный укол страха — и глубокое сожаление. Камилла. Она в безопасности, в базовом лагере — но суждено ли туда вернуться? «Может быть, — подумал он, чувствуя, что ему жалко себя до слез, — я никогда не увижу своего ребенка…» И тут же, рассердившись, постарался об этом не думать. Пока еще рано задирать лапки кверху и ложиться умирать — наверняка поблизости должно быть какое — нибудь укрытие. Иначе они не доживут до утра. От палатки проку не больше, чем от листка бумаги — но что — то надо придумать.

«Думай. Зря, что ли, бил себя давеча пяткой в грудь, какие мы тут собрались все из себя умницы и аристократы духа? Шевели мозгами, а то ведешь себя хуже австралийского аборигена.

Кстати, о жителях буша. В чем, в чем, а в выживании они там у себя весьма преуспели. Тебя же всю жизнь холили и лелеяли.

Ну же!»

Одной рукой он притянул к себе Джанис, другой ухватил за плечо доктора Фрэйзера; привлек поближе Доменика, парня из коммуны, учившего, чтобы отправиться в колонии, геологию. И закричал, перекрывая вой снежной бури:

— Кто — нибудь видит, где лес гуще всего? Пещер тут нет, от палатки проку никакого — надо забраться в самую чащу, спрятаться от ветра и снега!

— Почти ничего не видно, — еле слышно отозвалась Джанис, — но вон там что — то вроде темнеет. Если не что — то сплошное — значит, деревья растут так густо, что сквозь них ничего не видно. Вы это имели в виду?

У Мак — Арана сложилось такое же впечатление; получив подтверждение, Рэйф решил ему довериться. В тот раз его вывели прямо к Камилле.

Опять предчувствие? Может, и так. Терять, в любом случае, нечего.

— Всем взяться за руки, — скомандовал он — не столько голосом, сколько жестами. — Если разбредемся, то нипочем уже друг друга не найдем.

Крепко сцепившись, они принялись прокладывать путь к темному пятну, еле — еле выделяющемуся на фоне сплошной стены деревьев.

Доктор Фрэйзер до боли стиснул ладонь Мак — Арана.

— Может быть, я схожу с ума, — прокричал он Рэйфу в самое ухо, — но я видел свет!

Мак — Арану тоже казалось, будто перед его слезящимися от ветра глазами блуждает расплывчатый огонек; что еще невероятней, за огоньком ему на мгновение почудилась человеческая фигура — высокая, бледно мерцающая и совершенно голая, несмотря на бушующую стихию… Наваждение тут же исчезло, но в последний момент словно бы поманило рукой из сгущающегося впереди мрака. Они прибавили шагу.

— Вы его видели? — пробормотала Джанис.

— Кажется, да.

Позже, уже под прикрытием плотно переплетенных древесных стволов, они сравнили, кто что видел. Совпадений не оказалось. Доктор Фрэйзер видел только свет. Мак — Аран — манящую из темноты обнаженную фигуру. Джанис — только лицо в странном светящемся ореоле; словно бы — по словам девушки — на самом деле лицо это жило только в ее воображении, и стоило сощурить глаза, чтобы получше его разглядеть, тут же исчезало, подобно Чеширскому коту. Доменик же видел фигуру, высокую и сияющую («Как ангел, — говорил он. — Или как женщина… женщина с длинными блестящими волосами.»). Что бы это ни было, но, следуя за ним, группа наткнулась на деревья, так плотно переплетенные, что между стволами едва удалось протиснуться. Мак — Аран упал в снег и, по — змеиному извиваясь, прополз в узкую щель; остальные последовали за ним.

Внутри снегопад напоминал о себе только редкими легкими хлопьями, а ветра не чувствовалось вовсе. Они сгрудились поплотнее, укутавшись в извлеченные из рюкзаков одеяла, и без особенного аппетита принялись доедать холодные остатки обеда. Потом Мак — Аран включил фонарь, и они увидели ряд аккуратно прибитых к одному из древесных стволов плоских планок — лестницу, исчезающую в темноте над головой…

Еще до того как они стали по ней карабкаться, Рафаэлю пришло в голову, что сооружение это вряд ли рассчитано на маленький лесной народец. Ступеньки отстояли одна от другой настолько далеко, что даже у Мак — Арана были некоторые проблемы — что уж говорить о низенькой Джанис, которую пришлось буквально затаскивать на руках. Доктор Фрэйзер попытался было запротестовать, но Мак — Аран ни секунды не колебался.

— Даже если каждому мерещилось что — то свое, — сказал он, — факт остается фактом: нас сюда привели. Что — то передавало сигналы напрямую к нам в мозг, Можно сказать, нас сюда пригласили. Если это создание действительно было без одежды — а двоим из нас казалось именно так — значит, ему такая погода нипочем, но он… или оно… понимает, что нам угрожала смертельная опасность. Предлагаю принять это приглашение — со всем надлежащим уважением.

С немалым трудом все протиснулись в щель неплотно подвязанного люка — и вот они оказались в сложенном, из тесно пригнанных бревен домике. Мак — Аран хотел было включить фонарь, но обнаружил, что этого не нужно: покрывающий стены неизвестный люминофор испускал тусклое мерцание. Снаружи завывал ветер, а ветви гигантских деревьев скрипели и раскачивались, так что мягкий пол, казалось, слегка шевелится — вызывая ощущение не то чтобы неприятное, но несколько тревожное. Весь домик состоял из одной большой комнаты; пол был покрыт чем — то мягким и губчатым — вроде мха или какой — нибудь морозостойкой травы. Смертельно уставшие, до костей промерзшие путешественники благодарно растянулись на полу, расслабляясь в тепле, сухости и уюте, и тут же уснули.

Прежде чем погрузиться в сон, Мак — Арану показалось, будто издалека, сквозь бурю доносится звонкая мелодия — то ли музыка, то ли пение. Пение? Невозможно — в такой буран!.. Но звук настойчиво звенел в ушах; и вдруг в дремотном сознании Мак — Арана словно приоткрылась некая дверца, и хлынул поток образов, словесных и зрительных.

Гораздо ниже, в предгорьях, безумно блуждать по лесу после первого Призрачного Ветра — потом прийти в себя и обнаружить, что палатка уже поставлена, а внутри аккуратно сложены рюкзаки и приборы. Камилла думала, что это сделал он. Он думал, это сделала она.

«Кто — то наблюдает за нами. Охраняет нас.

Джуди говорила правду».

На мгновение перед мысленным взором его возникло прекрасное спокойное лицо, не мужское и не женское, и зазвучал голос:

«Да. Мы знаем, что вы здесь. Мы не желаем вам вреда, но пути наши различны. Тем не менее, мы будем помогать вам, чем возможно — хотя докричаться через запертые двери вашего восприятия ой как непросто. Лучше будет нам слишком не сближаться: но сегодня спите спокойно и расстанемся с миром…»

Вокруг прекрасного лица, казалось Мак — Арану, светится ореол, а глаза лучатся серебром; но ни сейчас, ни когда — либо после ему так и не довелось узнать, действительно ли видел он светящийся среброглазый лик, или мозг услужливо смонтировал картинку из всплывших детских снов об ангелах, эльфах и святых с нимбами. И Мак — Аран забылся под звуки далекого пения и убаюкивающий шум ветра.

15

— …вот, в общем — то, и все. Мы оставались внутри около полутора суток, пока не прекратился снегопад и не утих ветер, а потом ушли. Мы так ни разу и не видели того, кто там живет; подозреваю, он специально держался подальше, пока мы не ушли. Джуди, а тебя не туда же вызывали?

— Нет, ближе. Гораздо ближе. К тому же это было, скорее, не его жилище, а один из городов лесного народца; он их называл «народом древесных дорог». Но я не смогла бы еще раз найти то место, даже если б и захотела.

— Но они относятся к нам доброжелательно, в этом я уверен, — произнес Мак — Аран. — Полагаю… вряд ли это был тот же самый пришелец, который встречался о тобой?

— Откуда я знаю? Очевидно же, что они — раса телепатов. Подозреваю, известное одному из них, знают и все остальные… по крайней мере, близкие… члены семьи… если у них есть семьи.

— Может, когда — нибудь они поймут, что мы не желаем им зла, — сказал Мак — Аран.

Джуди слабо улыбнулась.

— Уверена, они и так знают, что ты — или я — не желаем им зла; но не всех же из нас они знают так хорошо… и, подозреваю, вопрос времени стоит у них далеко не так остро, как у нас. Что, впрочем, не настолько необычно, как может показаться; на востоке, в отличие от западной Европы, давным — давно было принято мыслить категориями поколений, а не месяцев или лет. Вероятно, он считает, что еще успеет толком узнать нас в ближайшие век — другой.

— По крайней мере, — усмехнулся Мак — Аран, — никуда мы не денемся, это уж точно. Времени хоть отбавляй. Доктор Фрэйзер, кстати, на седьмом небе от счастья; он теперь года три, наверно, будет в свободное от основной работы время разгребать собранный материал. По — моему, он составил опись абсолютно всего, что было в домике; надеюсь, хозяева не слишком обиделись за такую наглость. И, разумеется, Фрэйзер подробнейше изучил тамошние пищевые запасы — если мы действительно настолько биологически близки, все, что едят они, годится и нам… Конечно, — добавил Рафаэль, — к его запасам мы и не притрагивались, только составили опись. Я говорю «он» чисто для удобства; Доменик уверен, что это была женщина. Кстати, единственное, что там было из мебели — из крупной мебели — нечто типа прялки со снаряженным мотовилом. Еще там вымачивалось какое — то растительное волокно — вроде коробочек, что остаются после обмолота нашего молочая; явно из него готовились сучить пряжу. По пути обратно мы наткнулись на это растение и захватили несколько образцов для Мак — Леода; похоже, можно получить очень мягкую ткань.

Мак — Аран поднялся, намереваясь откланяться.

— Вы понимаете, — на прощание сказала Джуди, — большинство в лагере до сих пор не верят, что здесь есть какие — то аборигены.

— Ну и что с того, Джуди? — мягко спросил Мак — Аран, поймав ее безнадежный взгляд. — Мы — то знаем. Может, просто надо немного подождать — и научиться мыслить категориями поколений. Может, наши дети будут знать все.

На планете красного солнца продолжалось лето. С каждым днем солнце поднималось над горизонтом выше и выше; миновало летнее солнцестояние, и день начал понемногу укорачиваться; Камилла, задавшаяся целью составить календарь, обратила внимание, что впервые за последние четыре месяца дни становятся не длиннее, а короче — и, значит, дело идет к зиме, о которой страшно и помыслить. Компьютер, которому скормили всю информацию, какую удалось собрать, предсказал долгую — долгую ночь, среднюю годовую температуру около нуля по Цельсию и практически постоянные снежные бури. «Но, — напомнила себе Камилла, — это всего лишь математический прогноз, а не истина в последней инстанции».

В последние месяцы, были моменты, когда она сама себе удивлялась. Ни разу раньше ей и в голову не приходило усомниться в самодостаточности сурового мира естественнонаучных дисциплин; или помыслить, что ей придется столкнуться с проблемами (ну, не считая проблем личного плана), которые окажутся этим дисциплинам не по зубам. Насколько она понимала, ее товарищи по экипажу подобными сомнениями не терзались. Несмотря на то, что накапливалось все больше и больше свидетельств ее усиливающихся день ото дня способностей читать чужие эмоции и даже мысли, заглядывать в будущее и делать сверхъестественно точные прогнозы, руководствуясь одним, как она это называла «предчувствием», — несмотря на все это, ее товарищи по экипажу только посмеивались и пожимали плечами. И при этом она знала, что подобное происходит нес ней одной.

Благодаря Гарри Лейстеру — про себя она по — прежнему называла его капитаном Лейстером — Камилле удалось внятно сформулировать проблему и даже взглянуть на нее со стороны.

— Камилла, придерживайся фактов. По — другому просто нельзя; это называется научной добросовестностью. Если что — то невозможно, значит, оно невозможно.

— А если невозможное происходит? Например, экстрасенсорное восприятие?

— Значит, — жестко произнес он, — это ошибка эксперимента или интерпретация, основанная не на фактах, а на подсознательном стремлении выдать желаемое за действительное. И нечего из — за этого сходить с ума, Придерживайся фактов.

— А что именно вы сочли бы надежным свидетельством? — тихо спросила Камилла.

— Честно говоря, — качнул он головой, — ничего я не счел бы надежным свидетельством. Случись со мной… я бы сам себя объявил сумасшедшим, а значит; неадекватно оценивающим происходящее.

«А как насчет того, — подумала Камилла, — чтобы выдавать нежелаемое за недействительное? И какая тут научная добросовестность, если так вот брать и объявлять невозможными целый набор фактов даже без экспериментальной проверки?» Но ей не хотелось обижать капитана, да и старая привычка к субординации взяла верх. Раньше или позже, может, придется поговорить начистоту; но, с тихим отчаянием надеялась она, лучше позже, чем раньше.

Каждую ночь исправно лил дождь, и ветер безумия не дул больше с высокогорья; но трагическая статистика, как и предвидел Юэн Росс, брала свое. Из ста четырнадцати женщин в первые пять месяцев должны были забеременеть восемьдесят — девяносто; на самом деле забеременели сорок восемь, и у двадцати двух из них в первые же два месяца произошли выкидыши. Камилла с самого начала чувствовала, что окажется среди тех, кому повезет — и ей действительно повезло; беременность ее проходила настолько спокойно, что временами она совершенно забывала, что ждет ребенка. У Джуди тоже все шло абсолютно спокойно; а вот у Аланны, из новогебридцев, схватки начались на шестом месяце, и она родила недоношенных близнецов, которые умерли через несколько секунд после появления на свет. Камилла, почти не пересекалась с девушками из коммуны — большинство из них работали в Нью — Скае, кроме беременных, которые обследовались в госпитале, но, стоило ей услышать об Аланне — и что — то сродни мучительной боли поразило ее до глубины души, и тем же вечером она отыскала Мак — Арана и долго оставалась с ним, приникнув к нему в бессловесной муке, происхождения которой сама не могла ни объяснить, ни понять.

— Рэйф, — в конце концов поинтересовалась она, — ты знаешь такую Фиону?

— Да, и довольно неплохо; такая рыжая красавица из Нью — Ская. Не надо только ревновать, дорогая; вообще — то, в данный момент она живет с Мак — Леодом. А в чем дело?

— Я смотрю, ты много кого знаешь в Нью — Скае.

— Да, последнее время я там бываю довольно часто; но в чем, все — таки, дело? Мне казалось, ты их держишь за отвратительных дикарей, — произнес Рэйф, словно оправдываясь, — но они очень милые люди, и мне нравится, как они живут. Я же не прошу тебя к ним присоединиться; знаю, ты не захочешь, а одного меня, без своей женщины, все равно не примут. Они стараются поддерживать баланс полов, хотя и не практикуют брака, но меня они уже считают все равно что своим.

— Очень рада за тебя, — с необычной мягкостью проговорила она, — и ничуть не ревную. Просто мне хотелось бы встретиться с Фионой — и сама не могу объяснить, зачем. Ты не мог бы взять меня на какое — нибудь их собрание?

— Ничего не надо объяснять, — сказал он. — Как раз сегодня вечером у них концерт — ничего официального, но тем не менее… в общем, приглашаются все желающие. Если у тебя будет настроение спеть, можно даже выступить; я так иногда и делаю. Наверняка ведь ты знаешь какие — нибудь старые испанские песни, правда? Уже начинает, кстати, разворачиваться своего рода самодеятельный проект сохранить всю музыку, какую сможем вспомнить.

— С удовольствием, но как — нибудь в другой раз; последнее время меня мучает одышка, — сказала Камилла. — Может, после того, как родится ребенок. — Она крепко сжала ладонь Мак — Арана, и тот почувствовал укол самой настоящей, дикой ревности. «Она знает, что Фиона носит ребенка капитана, и хочет встретиться с ней, Вот почему она не ревнует, вот почему ей совершенно все равно… А я ревную. Но разве хотел бы я, чтоб она мне лгала? Она любит меня, она родит мне ребенка — чего мне не хватает?»

Музыка донеслась до них гораздо раньше, чем они подошли к недавно возведенному в Нью — Скае концертному залу, и Камилла, вздрогнув, испуганно посмотрела на Мак — Арана.

— Господи Боже, это что еще за кошмар?

— Дорогая, я совсем забыл, что ты не из Шотландии; разве тебе не нравятся волынки? — рассмеялся Мак — Аран. — Это упражняются Морэй, Доменик и еще несколько умельцев, но явка, как я уже говорил, добровольная; можно подождать, пока они закончат.

— Хуже дикого банши, — твердо заявила Камилла. — Надеюсь, у них не вся музыка такая?

— Нет, еще есть арфы, гитары, лютни и все, что душе угодно; они то и дело выкапывают какие — то новые инструменты. — Волынки умолкли; Мак — Аран крепко сжал ладонь Камиллы, и они вошли в концертный зал. — Здесь стараются следовать традициям. Волынки и все такое прочее. Даже кильты и мечи.

В зале, ярко освещенном свечами и факелами, Камилла неожиданно ощутила острый укол зависти; девушки с яркими клетчатыми пледами, мужчины в кильтах и при мечах, с такими же пледами определенных клановых расцветок, удерживаемыми на плечах специальными застежками… И большинство присутствующих — огненно — рыжие. «Впечатляющая сила традиций. Они передают их из поколения в поколение, а наши традиции… отмирают. Ладно, хватит, какие, к черту, традиции? Ежегодный парад Космической Академии, что ли? Их традиции, по крайней мере, вписываются в этот странный мир».

На сцене двое мужчин, Морэй и высокий рыжеволосый Аластэр, исполняли танец с мечами, проворно прыгая через блестящие клинки под звуки волынки. На мгновение перед внутренним взором Камиллы мелькнуло странное видение, где блестящей стали придавался отнюдь не ритуальный смысл, а совершенно серьезный, смертельно серьезный — но видение тут же пропало, и Камилла принялась вслед за всеми громко аплодировать танцорам.

Потом плясалось еще много танцев и пелось много песен — по большей части, неизвестных Камилле — со странной, меланхоличной, убаюкивающей, словно плеск моря, мелодикой. И пелось в большинстве случаев тоже про море. Даже при свете факелов в зале было темно, и Камилла нигде не видела медноволосой девушки, в поисках которой явилась в Нью — Скай, а через какое — то время и думать об этом забыла, отдавшись атмосфере печальных песен об исчезнувшем мире морей и островов.

Мхари, любовь моя, очи твои,

бездонные, синие, как океан,

навеки сковали заклятьем меня,

и канул берег родной в туман.

Мак — Аран покрепче обнял ее, и она склонила голову ему на плечо.

— Как странно… — прошептала она. — На планете, где нет морей, петь столько песен про море…

— Ничего, — пробормотал Мак — Аран, — мы еще найдем тут моря, достойные того, чтоб о них петь… — и осекся, потому что песня стихла, и кто — то крикнул:

— Фиона! Фиона! С тебя песня!

Крик был подхвачен, и через некоторое время на сцене, пробившись через толпу, появилась сухощавая рыжеволосая девушка в длинной зелено — голубой юбке, которая только подчеркивала, чуть ли не с вызовом, выступающий живот.

— Но не больше одной, — произнесла она мелодичным голоском, — сейчас у меня быстро начинается одышка. Что вы хотели бы услышать?

Из зала выкрикнули какое — то название на гаэльском; Фиона улыбнулась и мотнула головой, потом взяла у одной из девушек маленькую арфу и присела на деревянную скамью. Секунду — другую пальцы ее скользили вдоль струн, извлекая негромкие арпеджио; потом она запела:

Несет ветер с острова грустные песни,

рыдания чаек, стенанья ручьев.

А ночью мне чудятся дивные воды,

бегущие с гор по земле наших снов.

Голос ее лился негромко и нежно, и, пока она пела, перед глазами у Камиллы возникала картинка: невысокие зеленые холмы, картины детства, виды земли, которые мало кто из них мог помнить, которые сохранялись только в песнях наподобие этой; память о времени, когда холмы Земли были действительно зелеными, солнце — золотисто — желтым, а небо — бездонным и синим, как океан…

Подуй же на запад, молю морской ветер,

и мне принеси шепот ивы во мгле.

Во сне, наяву — все мне чудятся воды,

бегущие с гор по родимой земле.

Камилла полузадушенно всхлипнула. Потерянная земля, забытые… впервые она сознательно попыталась распахнуть двери восприятия, воспользоваться даром, обретенным во время первого Ветра. Безудержной волной нахлынула страстная любовь к поющей девушке, и Камилла сосредоточенно, самозабвенно уставилась на Фиону — как глазами, так и внутренним зрением; и пришло видение, и Камилла расслабилась.

«Она не умрет. Ее ребенок будет жить. Я бы этого не вынесла, если б он исчез, словно никогда и не было.

Что со мной такое? Он всего на несколько лет старше Морэя, он вполне может еще пережить большинство из нас…»

Но мучительное предчувствие не отпускало, пока, к величайшему облегчению Камиллы, не прозвучали последние строки песни:

В далекой земле поем песни изгнанья!

над арфой и флейтой не властны года.

Но музыки дивной дивнее стократно журчанье ручья, что умолк навсегда.

Оказалось, по щекам у Камиллы бегут слезы; и не у нее одной. Повсюду вокруг, в полутемном концертном зале оплакивали навеки утерянную родину; не в силах вынести этого, Камилла вскочила с места и слепо устремилась к Двери. Видя, что она беременная, ей вежлива освобождали дорогу; а по образовавшемуся в толпе проходу следом за ней устремился Мак — Аран. Но она не замечала его, и только когда они оказались на улице, бросилась ему на грудь; ее сотрясли рыдания. Услышав наконец его встревоженный голос, Камилла только помотала головой: ни на один вопрос она была не в силах ответить.

Рэйф попытался утешить ее; но почему — то его тоже охватило безотчетное беспокойство, и он беспомощно замер, пока вдруг его не осенило.

Ночь была ясной, и в темнеющем над головой фиолетовом небе не было видно ни облачка — только две огромных луны, ярко — зеленая и переливчато — синяя, низко висели над горизонтом. И поднимался ветер.

Концерт в Нью — Скае тем временем незаметно перерос в поголовные экстатические пляски; атмосфера всеобщей любви и вечного, незабываемого братства окутала зал. Уже поздно вечером, в какой — то момент, когда факелы не столько светили, сколько дымно чадили, изредка выплевывая языки пламени, ни с того, ни с сего двое мужчин метнулись навстречу друг другу во вспышке беспричинного необузданного гнева, и сталь зазвенела о сталь, вылетев на свободу из красочных клетчатых лабиринтов. Морэй, Аластэр и Мак — Леод сработанно, как пальцы одной руки, налетели на драчунов и разметали их, выбив мечи в противоположные углы сцены, и швырнули их ничком на пол, и удерживали их так — сев на них верхом, совершенно буквально — пока животная ярость не утихла. Потом, заботливо подняв тех с пола, им лили в глотки виски («Даже на задворках Вселенной, — мелькнула мысль у Морэя, — шотландцы умудряются в первую очередь изготовить виски») до тех пор, пока драчуны, пьяно обнявшись, не поклялись друг другу в вечной дружбе; и пир всеобщей любви продолжался до рассвета, покуда в ясном безоблачном небе не поднялось красное солнце.

Джуди проснулась с каким — то странным ощущением — словно холодный ветер продувает ее насквозь, до костей. В первую очередь автоматически она проверила, как там дочка. Да. С дочкой все в порядке, но она тоже чувствует приближающийся ветер безумия.

В комнате было темно, и Джуди прислушалась к доносящимся издалека звукам пения. Это еще только начало, но теперь… поймут ли они теперь, что это такое, встретят ли без страха? Сама же Джуди чувствовала себя совершенно спокойно; казалось, в самый центр ее бытия заронено зернышко абсолютной тишины и начинает прорастать. Теперь она понимала — и ничуть тому не удивлялась — откуда возникает безумие; а также понимала, что, по крайней мере, к ней безумие больше не вернется. Когда повеет ветер, всегда будет возникать странное ощущение невероятной открытости; и под воздействием прилетающего на крыльях ветра мощного галлюциногена будут активизироваться ранее невостребованные способности. Но теперь она поняла, как их использовать, и не будет больше сходить с ума — только совсем чуть — чуть, так, чтобы на душе стало легко — легко, а утомленный мозг расслабился и отдохнул. И она отдалась на волю потоку, воскрешая в памяти эти незабываемые прикосновения, полусон — полуявь. Ей казалось, ее крутит какой — то вихрь и куда — то несет воздушный поток, беспечно жонглируя мыслями, и на мгновение мысли ее выстроились в стройную цепочку и сцепились с мыслями прекрасного пришельца (до сих пор она не знала, как того зовут, и не надо было ей этого знать, и без того они знали друг друга, как мать знает в лицо своего ребенка, или как близнец узнает близнеца; они всегда будут вместе, даже если больше им не суждено увидеться) — на мимолетное, экстатическое мгновение. Пусть мимолетное, но ей было достаточно.

Она извлекла из — за пазухи на цепочке кристаллик, его подарок. Ей казалось, в темноте кристаллик светится, тепло и переливчато мерцает — как мерцал в его руках, когда он отдавал камешек ей, там, в лесу, — отражением серебристо — голубого блеска его глаз. «Попробуй научиться им пользоваться». Глазами и недавно обретенным внутренним зрением она принялась буравить кристалл, пытаясь понять, что имелось в виду.

В комнате было темно; луны уже миновали оконный проем и скрылись за рамой, а звезды едва мерцали. Не выпуская камешка из ладони, она потянулась за смоляной свечкой — о сне уже и речи не было — в темноте промахнулась и сшибла на пол самодельные спички. Раздраженно ругнувшись — теперь придется вылезать из кровати — она свирепо уставилась на свечку; совершенно случайно на линии ее взгляда оказался лежащий в ладони кристаллик.

«Дайте, черт возьми, свет!»

И смоляной цилиндрик в резном подсвечнике неожиданно вспыхнул язычком ослепительного пламени. У Джуди перехватило дыхание; чувствуя, как бешено колотится сердце, она задула свечу, сконцентрировала мысли на кристалле, поднеся тот к самому фитильку, и снова вспыхнул огонь.

«Значит, вот в чем дело…

Это может быть опасно. Спрячу — ка я его до лучших времен».

В этот миг она понимала, что сделала открытие, которое когда — нибудь, возможно, позволит преодолеть разрыв между импортированным знанием с Земли и древней мудростью этого незнакомого мира — но также она понимала, что долго еще никому о своем открытии не расскажет; может, и никогда. «Придет время, и придет лично выстраданная, незаемная мудрость — наверно, тогда можно будет доверить им это знание. Если ж я проговорюсь сейчас… половина мне не поверит, а другая половина тут же примется измышлять, как бы это приспособить в хозяйстве. Нет, еще рано».

С того момента, как кораблю нанесли смертельный удар, и капитан Лейстер вынужден был признать, что никуда им с этой планеты не деться («Никогда? Несколько поколений? Какая разница — для меня это все равно, что никогда»), у него оставалась одна — единственная цель, одна — единственная надежда, единственный лучик света во тьме отчаяния и единственное, что придавало жизни смысл.

Морэй мог сколько угодно организовывать милое его сердцу неоруралистское сообщество, привязываться мириадами связей к почве этого мира и ковыряться в грязи ради пропитания, как свиньи в поисках желудей. Это его дело; может, на какое — то время это действительно необходимо — организовать стабильное общество, дабы обеспечить выживание. Но только оно не стоит ровным счетом ничего, если это выживание ради выживания; а теперь капитан Лейстер понимал, что должна быть еще какая — то цель. Например, открыть их далеким потомкам дорогу к звездам. В его распоряжении был компьютер и профессиональный квалифицированный экипаж — и опыт целой жизни. За последние три месяца он систематично, прибор за прибором, снял с корабля все оборудование и с помощью Камиллы и трех корабельных техников загрузил в компьютер все, что знал. Он перенес в банки данных все до единой книги из корабельной библиотеки, от астрономии до зоологии, от медицины до радиоэлектроники; он приводил в терминал по очереди всех оставшихся в живых членов экипажа и скармливал компьютеру все знания, которыми те располагали. Ни единой крупице информации нельзя было дать пропасть, начиная с того, как собрать или отремонтировать синтезатор пищи, и кончая тем, как изготовить или починить застежку — молнию.

«Вот, — думал он, не скрывая торжества, — теперь в моем компьютере наследие всей нашей технологической цивилизации — в целости и сохранности, потомкам достаточно будет руку протянуть. Мне этого уже не увидеть, да и Морэю, наверно, тоже; не исключено, что и нашим детям будет еще не до того. Но когда — нибудь мы перерастем стадию, каждодневной борьбы за существование — вот тогда — то оно и пригодится, это знание; это наследие. Разумеется, оно пригодится и сейчас; если в госпитале вдруг потребуется узнать, как лечится опухоль мозга, или на кухне — как глазуровать глиняный горшок; и когда Морэй столкнется с проблемами в организации своего общества, — а это неизбежно произойдет — ответы будут здесь. В его распоряжении будет вся мировая история, так что мы сможем миновать все тупиковые пути и напрямик выйти на дорогу, ведущую к развитой технологии и когда — нибудь к звездам — чтобы возвратиться в лоно космической цивилизации; не копошиться на одном жалком шарике, а простираться, как ветви гигантского дерева — от звезды к звезде, от вселенной к вселенной.

Пусть даже все мы умрем, но то, что сделало нас людьми, останется в неприкосновенности; и когда — нибудь мы вернемся. И заявим свои права».

Он лежал и прислушивался к доносящимся из нью — скайского концертного зала звукам далекого пения; лежал в куполе терминала, ставшем для него всем. Появилась расплывчатая, неоформленная мысль, что надо бы встать; одеться, пойти в Нью — Скай и присоединиться к поющим. У них тоже есть, что сохранять. Ему вспомнилась милая рыжая девчушка, с которой его так мимолетно свело общее безумие; которая — подумать только! — ждет теперь от него ребенка.

Она была бы рада его увидеть; да и, что ни говори, он ощущает некую ответственность — несмотря на то, что бросила его к ней в объятия безумная (в прямом смысле), животная страсть… Его всего передернуло. Но она вела себя нежно и с пониманием, и он оставался перед ней в долгу — за то, что использовал ее и даже думать забыл. Как там ее звали? Как — то очень странно и красиво… Фиона. Наверняка гаэльское имя. Он поднялся с постели, нашаривая какую — нибудь одежду, но замялся и замер на пороге, рассматривая сквозь приоткрытую дверь ясное небо. Уже поднялись луны, а далеко на востоке начала разгораться лже — заря, гигантская радуга, напоминающая северное сияние, отражающаяся, подозревал Лейстер, от какого — нибудь далекого ледника, которого он никогда не видел; и никогда не увидит; и не больно — то надо.

Он вдохнул полной грудью, принюхиваясь к ветру, и у него шевельнулось страшное подозрение. В прошлый раз они уничтожили корабль; на этот раз очевидная цель их — он и дело его жизни. Он захлопнул дверь и запер замок на два оборота; потом задвинул массивный засов, вытребованный недавно от Морэя. На этот раз он не подпустит к компьютеру никого; даже тех, кому доверяет как себе самому. Даже Патрика. Даже Камиллу.

— Лежи спокойно, милая. Видишь, луны уже скрылись, скоро утро, — пробормотал Рэйф. — Как тут тепло, под звездами, на ветру. Камилла, почему ты плачешь?

Она улыбнулась в темноте.

— Я не плачу, — тихо сказала она. — Я думаю о там, что когда — нибудь мы откроем океан… и много островов… не зря же мы слышали сегодня все эти песни — и наши дети будут петь их там.

— Камилла, ты тоже полюбила этот мир?

— Полюбила? Не знаю, — ровно произнесла она, — в любом случае, это ведь наш мир. Мы не обязаны любить его. Просто надо как — то научиться здесь жить. Не на наших условиях — на его.

По всему базовому лагерю земляне испытывали беспричинную радость или страх и пили ветер безумия; ни с того, ни с сего женщины вдруг начинали рыдать или разражались хохотом, не в силах потом объяснить, что им так смешно. Отец Валентин, спавший в своей хижине, проснулся, тихо спустился с горы, незамеченным проскользнул в нью — скайский концертный зал и смешался с ликующей толпой. Когда ветер утихнет, он снова станет затворником; но поймет, что никогда больше не будет совсем одинок.

Хедер и Юэн, которым этой ночью выпало дежурить в госпитале, взявшись за руки, смотрели, как в безоблачном небе поднимается красное солнце. Безмолвное экстатическое созерцание неба (тысяча рубиновых искр, ослепительный поток света, гонящий прочь темноту) оборвал донесшийся из — за спины крик; пронзительный, стонущий вопль муки и ужаса.

И со своей койки к ним метнулась девушка, потерявшая голову от внезапного приступа чудовищной боли и хлынувшей потоком крови. Юэн взял ее на руки и уложил обратно на койку, пытаясь внушить ей спокойствие и силу («Ты можешь преодолеть это! Борись! Сопротивляйся!»), но замер, остановленный тем, что увидел в ее расширенных от ужаса глазах. Хедер сочувственно тронула его за плечо.

— Нет, — сказала она, — нечего и пытаться.

— О Боже, Хедер, я не могу, я просто не могу так! Я не вынесу…

— Помогите, — умоляла девушка, — пожалуйста, помогите мне, помогите…

Хедер уселась на край койки и привлекла девушку в объятия.

— Нет, милая, — нежно проговорила она, — мы не можем тебе помочь, ты умрешь. Не бойся, Лаура, милая, это будет очень быстро, и ведь мы с тобой. Не плачь, милая, не плачь, бояться нечего… — Так она шептала девушке на ухо, крепко обнимая ее, гладя по волосам, впитывая ее страх до последней капли, пока та наконец не затихла, прижавшись щекой к плечу Хедер. Так они и сидели втроем, и неизвестно, кто плакал горше, но в конце концов дыхание девушки успокоилось, а потом и вовсе затихло; тогда они осторожно уложили ее на койку, прикрыли простыней и, скорбно держась за руки, удалились под лучи восходящего солнца и тогда уж выплакались всласть.

Капитан Гарри Лейстер увидел, что начинается рассвет, и потер покрасневшие веки. Всю ночь он не сводил глаз с консоли компьютера, сторожа единственный шанс для этого мира не скатиться к варварству. Незадолго до рассвета ему показалось, что из — за двери его зовет Камилла, но наверняка это ему пригрезилось. (Когда — то она разделяла его порыв. Что случилось?)

И вот теперь, то ли в дреме, то ли в трансе, перед мысленным взором его двигалась процессия странных существ, похожих на людей, но не людей, поднимающихся в красное небо на своих странных кораблях и столетия спустя возвращающихся. (Что искали они среди звездных миров? Почему не нашли?) Может быть, поиск бесконечен? Или замыкает полный круг и возвращается к началу?

«Но у нас есть фундамент, на котором можно строить. История целого мира.

Другого мира. Не этого.

А годятся ли для этого мира ответы мира другого?

Знание — всегда знание, — яростно напомнил он сам себе. — Знание — это сила, которая может спасти их…

…или уничтожить. Разве после долгой борьбы за существование им не захочется прийти на готовенькое, воспользоваться старыми ответами и попытаться воспроизвести исторический путь, уже заведший один мир в тупик — здесь, на другой планете, с куда более хрупкой экологией? Вдруг когда — нибудь они уверуют — как я верил всю жизнь — что компьютер знает ответы на все вопросы?

А что, не так?»

Он встал и подошел к двери купола. Смотровое окошко (специально, по погоде, сделанное совсем крошечным) распахнулось, когда Лейстер отщелкнул шпингалет, и впустило в купол первые утренние лучи красного светила.

«Это не мое солнце. Это их солнце. Когда — нибудь они разгадают его тайны. С моей помощью. В результате моей единоличной борьбы за сохранение наследия истинного знания, целой технологии, способной вернуть их к звездам».

Он глубоко вдохнул и стал молча прислушиваться к звукам этого мира. К шуму ветра в кронах деревьев, к журчанью ручьев, к зверям и птицам, живущим под пологом леса своей таинственной жизнью, к неведомым пришельцам, которых когда — нибудь встретят его потомки.

И варварами его потомки не будут. Потому что в их распоряжении будет знание. Если возникнет у них искушение ступить на внешне заманчивую тропинку, оканчивающуюся на деле тупиком, всегда можно будет проконсультироваться; протянуть руку — и получить готовый ответ.

(Но почему в голове у него неумолчно звучат слова Камиллы? «Это только доказывает, что компьютер не Бог»).

«Разве истина не есть божественное проявление? — неистово потребовал он ответа у себя самого и у Вселенной. — „И познайте истину, и истина сделает вас свободными“[8].

(Или закабалит? Может ли одна истина скрывать другую?)»

И внезапно жуткое видение представилось ему; ибо мысленный взор его, освободившись от рамок пространства и времени, заглянул далеко вперед, и раскинулось перед ним живое, трепетное будущее. Раса, выученная приходить к этому куполу за правильными ответами, к святыне, которой ведомы все правильные ответы. Мир, в котором нет места дискуссиям, ибо известны все ответы, а что выходит за их рамки, познанию не подлежит.

Варварский мир, где компьютеру поклоняются как Богу. Богу. Богу. Богу.

И этого Бога он создает собственноручно.

«Боже! Спятил я, что ли? Нет, — пришел бесстрастный недвусмысленный ответ. — Нет. Это с момента аварии я был безумен, но теперь пришел в себя. Морэй был с самого начала прав. Ответы, которые хороши для другого мира, здесь бессмысленны. Технология и наука являются технологией и наукой только на Земле. И если мы попытаемся перенести их сюда, один к одному, мы погубим эту планету. Когда — нибудь — не так скоро, как мне этого хотелось бы, но когда — нибудь обязательно — они разовьют технологию, укорененную в почве, камнях и ресурсах этого мира, взошедшую под его солнцем. Может быть, технология эта откроет им путь к звездам, — если им того захочется. Может быть, она откроет им путь через время или в бездонные глубины собственных сердец. Но это будет их путь, не мой. Я не Бог. Не в моих силах сотворить мир по собственному образу и подобию».

Все, что удалось спасти с корабля, он когда — то перетащил под купол терминала. Теперь он тихо отыскал среди штабелей то, что ему было нужно, и торопливо принялся соединять одно с другим, а в голове у него крутились старые слова другого мира:

Миров и светил бесконечен ход,

бесконечен путь мой.

Вернувшись к началу, замкнувши кольцо,

обретаю покой.

Твердой рукой он зажег смоляную свечу и уверенно поднес к кончику длинного фитиля.

Услышав взрыв, Камилла и Мак — Аран со всех ног бросились к куполу — как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот взметает к небу фонтан осколков и расцветает огненным цветком.

Провозясь какое — то время с массивным засовом, Гарри Лейстер начал осознавать, что выбраться у него не получится. На этот раз не повезло. Еле держась на ногах, он с гордостью обвел взглядом пылающую груду обломков. «Честное состязание, — завертелись в голове бессвязные мысли, — никакой форы… может быть, я все — таки действительно Бог, тот, который прогнал Адама и Еву из рая и перестал подсказывать им ответы, чтобы они сами отыскали свой путь и выросли… ни страхконцов, ни надувных подушек, пусть сами ищут путь, жизнь или смерть…»

Он не услышал, как они ломали дверь, и не почувствовал, как его выносят на воздух, но ощутил гаснущим сознанием, что рядом Камилла, и разлепил веки, и встретил сочувственный взгляд ее широко раскрытых голубых глаз.

— Я глупый безрассудный старик… — бессвязно зашептал он, чувствуя, как ее слезы капают ему на лицо.

— Не надо ничего говорить, — услышал он в ответ. — Я знаю, почему вы это сделали. В прошлый раз мы начали вместе, но не успели… о, капитан, капитан…

— Капитан чего? — прошептал он, закрывая глаза. И добавил, уже на последнем дыхании: — Капитана нельзя отправить в отставку. Проще пристрелить… вот я и пристрелил…

А потом красное солнце навсегда погасло, рассыпалось галактиками ослепительного света.

Эпилог

От гигантского корабельного корпуса не осталось даже шпангоутов — и те в конце концов отправились на склад; рудное дело будет развиваться на этой планете очень медленно, а с металлами будет очень напряженно еще в течение многих — многих поколений. До сих пор, проходя долиной, Камилла по привычке бросала взгляд на то место, где когда — то лежал разбившийся корабль. Все такой же легкой походкой шла она, следуя едва осознанному предчувствию, но волосы ее уже слегка припорашивала седина. За скальным гребнем высился высокий каменный памятник жертвам аварии; там же находилось кладбище, где жертвы первой жуткой зимы покоились бок о бок с жертвами первого лета и ветров безумия. Поплотнее укутавшись в меховой плащ, она покосилась на один из зеленых холмиков; но это было так давно, что грусть успела притупиться.

Спускающийся в долину с холмов Мак — Аран узнал ее издали (по знакомому меховому плащу и клановой юбке) и приветственно помахал рукой. Столько лет прошло, но стоило увидеть Камиллу, и сердце начинало колотиться; а, приблизившись, он взял ее руки в свои и несколько мгновений постоял, ничего не говоря.

— С детьми все, в порядке, — наконец произнесла Камилла. — Сегодня утром я была у Мхари. А тебя можно не спрашивать, и так видно, что вылазка была удачной.

Продолжая держаться за руки, они зашагали по Нью — Скаю. Их хозяйство располагалось в самом конце улицы; оттуда открывался вид на Восточный пик, из — за которого каждое утро в облаках тумана поднималось красное солнце; на краю участка отдельно стояло маленькое сооружение — метеостанция, за которую отвечала Камилла.

Зайдя в гостиную (общую для полудюжины семей), Рафаэль скинул меховую куртку и сразу прошел к огню, Как и большинство колонистов, не носящих кильтов, он предпочитал кожаные брюки и мягкие клетчатые рубашки цветов клана.

— Дома никого?

— Юэн в госпитале; Джуди в школе; Мак отправился с погонщиками, — ответила Камилла. — А если Тебе не терпится взглянуть на детей, то они все, по — моему, на школьном дворе — кроме Аластэра. Он сегодня у Хедер.

Подойдя к окну, Мак — Аран увидел хорошо знакомую треугольную крышу, школы. «Как быстро вытянулись наши дети, — мелькнула у него мысль, — а взглянешь на их мать — и не подумаешь, что четырнадцать лет прошло». Уже подрастали семеро, переживших жуткий зимний холод пятилетней давности. Каким — то образом Мак — Аран с Камиллой вытерпели все перипетии первых тяжелых лет; и хотя у Камиллы были дети от Юэна, Льюиса Мак — Леода и еще от кого — то (от кого именно, Мак — Аран не знал; Камилла, как он подозревал, тоже), двое старших ее детей и двое младших были от него. Самая младшая, Мхари, не жила с ними; за три дня до ее рождения умер при родах ребенок Хедер, и Камилла, никогда не стремившаяся выкармливать ребенка, если была возможность воспользоваться услугами кормилицы, отдала Мхари на воспитание Хедер; когда пришло время отлучать девочку от груди, Хедер не хотела ее отдавать, и Камилла согласилась, чтобы Мхари оставалась у Хедер — хотя навещала ее почти каждый день. Хедер была одной из тех, кому не повезло; за четырнадцать лет она родила семерых, но только один из детей прожил больше месяца. Кровные связи в колонии значили не слишком много; матерью ребенка считалась та, кто о нем заботится, отцом — тот, кто учит. У Мак — Арана были дети еще от трех женщин, и обо всех он заботился одинаково; но больше всего по душе была ему. Лори, странная дочь Джуди, которая уже в четырнадцать лет была выше мамы; полколонии называли ее подменышем, но почти никто не догадывался, кто ее настоящий отец.

— Ну что, бродяга, — спросила Камилла, — когда снова в дорогу?

— Ну, несколько дней отдохну дома, — отозвался Мак — Аран, обнимая ее за талию, — а потом… мы все — таки хотим найти море. Наверняка где — то на этой планете оно есть. Но сначала… у меня для тебя сувенир. Несколько дней назад обследовали мы одну пещеру — и вот что нашли в скальной породе. Знаю — знаю, ювелирное дело у нас пока совершенно не развито, извлекать их из скалы только лишняя морока — но очень уж они нам с Аластэром приглянулись; в общем, держи — тебе и девочкам. Что — то, кажется мне, есть в этих камешках…

Он извлек из кармана пригоршню голубых камней и высыпал Камилле в подставленные ладони; в глазах ее мелькнуло сначала удивление — потом откровенная радость. Тут гурьбой ворвались дети, набросились на Мак — Арана, и тот потонул в море гомона.

— Па, можно мне с тобой в следующий раз в горы? Гарри ты берешь, а ему только одиннадцать!

— Па, Аланна взяла мое печенье, скажи, чтобы отдала!

— Папа, смотри, смотри, как я лезу!

Камилла как всегда игнорировала этот бедлам и спокойными размеренными жестами призывала к тишине.

— Давайте только по очереди… что у тебя, Лори?

Высокая сероглазая девочка с серебристыми волосами подобрала один из голубых кристалликов и стала всматриваться во вспыхивающие внутри звездочки.

— У моей мамы есть такой же, — очень серьезно произнесла она. — Можно я тоже возьму? Мне кажется, у меня может получиться с ним работать.

— Хорошо, бери, — разрешил Мак — Аран и бросил поверх головы девочки взгляд на Камиллу. Когда — нибудь, когда Лори сочтет необходимым объяснить, они узнают, в чем дело; в одном они могли быть уверены — их странный приемыш никогда ничего не делает просто так.

— Знаешь, — сказала Камилла, — у меня такое чувство, что когда — нибудь эти кристаллики станут для всех нас очень важны.

Мак — Аран кивнул. Интуиция Камиллы подтверждалась уже столько раз, Что это перестало удивлять; можно было позволить себе подождать. Он подошел к окну и поднял глаза на знакомый силуэт горной цепи на горизонте; воображение унесло его дальше, к равнинам, холмам и неведомым морям. Бледно — голубая луна, напоминающая цветом камешек, в который зачарованно уставилась Лори, тихо выплыла из облаков, клубящихся у вершины горы; и начал моросить мелкий — мелкий дождь.

— Когда — нибудь, — проговорил вдруг Мак — Аран, — кто — нибудь, наверно, придумает этим лунам — и этой планете — названия.

— Когда — нибудь… — эхом отозвалась Камилла. — Но мы никогда не узнаем, какие.

Веком позже планету назвали Даркоувер.

Но на Земле услышали о них только через две тысячи лет.

Пол Андерсон

ЧЕТЫРЕЖДЫ ЕВА

1

Монолог Арсанга затягивался.

— Очень жаль, — бубнил он себе под нос, — хотя это осознали задолго до нашего рождения. Скорее всего, еще во времена открытия протеиновых структур и вызванного этим открытием бурного развития новых отделов в биохимии. Про последовавшие почти вслед за этим открытия в астрономии… Я уже не говорю… Да. Так вот… Как я уже говорил, очень жаль, что процент планет, пригодных для жизни какого — то определенного вида живых существ, ничтожно мал. Природа в своем творчестве весьма разнообразна и изобретательна. В придачу надо не забывать, что и этот ничтожно малый процент миров, пригодных для жизни, уменьшается, если учесть, что на многих из них есть свои, и часто весьма развитые, цивилизации. Мне кажется, что появление незваных соседей кого — либо из них обрадует…

Терезина Фабриций в отчаянии покосилась на одну из стен гостиной, представляющую из себя огромный экран с изображением звездного неба, окружавшего корабль. Пространство на экране сияло и переливалось сотнями бриллиантов звезд. Но, увы, и это не могло улучшить ее настроения… Она ощущала себя мухой, угодившей в паутину, сотканную из бесконечных банальных монологов, и не было никаких шансов на побег из этой западни. И как только она умудрилась забраться в эту ловушку?

По характеру Терезина была доброй и ласковой девушкой, и она не решилась оборвать Арсанга, когда тот в первый раз поймал ее за запястье и начал вещать. Но разве она могла предвидеть, во что это выльется? Она впервые отправилась в столь дальнее путешествие. Более опытные пассажиры, знавшие, что самым большим недостатком в дальних полетах является скука и каждый старается избавиться от нее всеми доступными способами, безошибочно распознали в Арсанге хронического болтуна и старались держаться от него подальше.

— Так вот, как я уже говорил, миры, населенные разумными существами, например, ваша родная Земля, разбросаны по исследованному нами кусочку Галактики, — продолжал он все тем же заунывным голосом, клонившим в сон. Точно таким же голосом при первой встрече он сообщил ей о том, что она, без сомнения, студентка — выпускница математического факультета, которая должна провести год на одной из недавно колонизированных планет, по программе обмена опытом. — Расстояние, разделяющее Землю и Ксенофон, примерно сто пятьдесят четыре световых года и для лайнеров типа нашего невелико. Но большинство пассажиров нашего корабля совершают что — то вроде кругосветного путешествия. И остановка на Ксенофоне входит в программу круиза. Обычно же для подобных полетов используются корабли классом пониже. Вам крупно повезло. Если бы вас направили на планету типа Нового Ганимеда, то вам не пришлось бы наслаждаться удобствами лайнера, подобного нашему. Туристы не любят посещать молодые колонии. Ну, что бы там стали делать наши туристы по вечерам? Тогда как на Ксенофоне, куда направляется наш корабль, или на моем родном Тау Кита, которого наш корабль достигнет в конце своего полета и где я, разумеется, непременно сообщу своим коллегам из дипломатической службы Его Величества Внушающего Благоговение Светлости Пиппа Одиннадцатого Высшего Властителя Соединенных Штатов Норлабену…

Заунывно певучий голос начал обширную и нудную лекцию. Терезина в полудреме ощущала себя стоящей в центре Вселенной на проповеди у священника…

Наконец до ее сознания стало доходить, что в каюту вошел еще один человек. На миг сердце учащенно забилось в надежде… Будь это даже Джек Якоб Ньюхауз… Лучше отбиваться от его знаков внимания, чем выслушивать бесконечный монолог Арсанга, тридцать третьего Лорда Высшего Гонгонта Высшего Двора Его Величества Внушающего Благоговение Светлости Пиппа Одиннадцатого… Все, что угодно. Но только не это. Лучше смерть в когтях какой — нибудь инопланетной твари… А ведь ей еще не предложили ни квартиру, ни деньги, ни драгоценности…

Вошедшим оказался красивый молодой человек с копной черных, слегка вьющихся волос и правильными чертами лица, одетый в голубой китель и белые брюки. Форма великолепно сидела на, нем, о чем молодой человек был осведомлен. На мгновение его взгляд, полный искреннего восхищения, задержался на девушке…

Глядя на Терезину, было невозможно не восхищаться ее высокой и гибкой, как ива, фигурой. Ее длинными светлыми волосами и огромными небесно — голубыми глазами. Довершали портрет пухленькие губки и слегка вздернутый нос. Черное платье и белая накидка, считавшиеся на Земле несколько детской одеждой, на борту звездного лайнера выглядели особенно привлекательно, и, увы, Ньюхауз это быстро смекнул.

Но тут девушкой завладел Арсанг, а он, наверное, смог бы поспорить в болтливости с испанской дуэньей. Нет, не то чтобы таукитянец был абсолютно бесстрастен. Скорее, он походил на сказочного эльфа — огромная голова, маленькое тельце на четырех ножках, слегка смахивающих на паучьи, две ручки, по временам прикладывавшихся к разветвленным ушам. Бледно — золотистая кожа и почти человеческое лицо с огромными изумрудно — зелеными глазами. Одежда из тончайшей фосфоресцирующей пленки и рост чуть меньше метра придавали таукитянину неповторимое очарование… Но он говорил, говорил, говорил…

— А, мисс Фабриций, — вежливо поздоровался Ньюхауз. — Надеюсь, вам не приходится скучать?

Терезина постаралась изобразить улыбку.

— Спасибо! — ответила она.

Ньюхауз подмигнул ей в ответ и продолжал путь. Терезина проводила его сердитым взглядом. Нет, помощник капитана был совершенно невыносим! Не то чтобы она была абсолютно равнодушна к мужчинам… нет, она, разумеется, мечтала когда — нибудь выйти замуж и все такое прочее… но та прогулка на верхней палубе в первые дни гутешествия… ведь должен же мужчина хотя бы немного пофлиртовать и не лезть в первую же минуту с поцелуями! Одновременно с этими рассуждениями Терезина со злорадным удовольствием наблюдала, как Хедвиг Трамбл поспешно встала из — за стола и устремилась за помощником капитана, без сомнения, собираясь сказать ему что — нибудь типа: «Дорогой мистер Ньюхауз, может быть, вы разрешите называть вас просто Джо?» Но было заметно, что офицер куда — то спешит по своим делам и не собирается беседовать с мисс Трамбл. По крайней мере, женщина, так и не догнав космонавта, вернулась и с кислой физиономией уселась на свое место.

— Мне кажется, — заговорила Терезина, пытаясь под благовидным предлогом удрать от Арсанга, — что я проголодалась и с удовольствием чего — нибудь выпью перед обедом.

— Я полностью разделяю ваше мнение, — согласился Арсанг.

Но слабая попытка удрать улетучилась. Арсанг пошел рядом с ней, продолжая свой бесконечный монолог. Теперь он говорил о своей выдающейся дипломатической миссии на Земле по установлению твердых торговых соглашений. Таукитянин подробно пересказывал протоколы заседаний… Девушка в ярости собралась прогнать его, сказать, что он надоел, довел ее до… Нет. На такое она была неспособна. В конце концов, если бы она даже смогла его прогнать, то потом бы никогда не смогла избавиться от мысли, что обидела одинокое существо ради нескольких дней развлечений.

Устроившись около стойки бара, девушка внимательно посмотрела начпневмовизор. Пневмовизор в ответ заблестел никелированными каналами. Терезйна смутно припомнила, что для получения мартини берут джин и вермут. Но как ни старалась, не смогла припомнить их процентное соотношение. Наконец девушка решила, что пятьдесят на пятьдесят будет в самый раз.

К счастью, она так и не успела испытать эту смесь в действии. Раздался зловещий сигнал тревоги.

2

Когда из скрытых где — то в стенах динамиков раздался сигнал тревоги, даже Арсанг замолчал. Какая — то женщина прижалась к своему кавалеру и всхлипнула.

В следующую минуту раздался громкий, не терпящий возражений голос:

— Внимание, это касается всех. Говорит первый помощник капитана Лев Кович. Через несколько секунд с вами будет говорить капитан. Прошу сохранять спокойствие и не поддаваться панике, — и так далее… Затем раздались какие — то непонятные звуки и динамики донесли шепот: — Сэр, проснитесь, да ради бога… — затем другой голос: — Э… о… зачем… пошли они все… — последние слова заглушила вновь взвывшая сирена.

— Что случилось? — робко спросил Арсанг.

— Мне кажется… — Терезина облизнула пересохшие губы. — Мне кажется, что нам надо занимать места в спасательных шлюпках…

— Верно, спасательные шлюпки, точно, спасательные шлюпки.

— Вновь раздался полупроснувшийся голос из динамиков… — Спасательные шлюпки. Все вы знаете инструкцию, что надо делать в случае тревоги. Да‑а! Итак, леди и джентльмены, говорит капитан Айрон Смит. Для паники нет никаких оснований. Само собой разумеется, что сигнал тревоги трудно назвать приятным. Но он и предназначен для предупреждения… Вы согласны со мной? Но вот что я вам скажу: не бойтесь. Верьте нам. Мы еще не выяснили, из — за чего включился этот проклятый сигнал. Но мы непременно это узнаем. А тем временем верьте нам и ничего не бойтесь. Это говорю вам я, капитан Айрон Смит. Я обращаюсь к вам, господа пассажиры, и надеюсь, что вы все внимательно меня слушаете. А все члены команды должны собраться в…. ну, в общем, в особых пунктах, о которых все члены команды должны знать. Сигнал тревоги включился автоматически. Возможно, чуть — чуть фонит конвертор и ослаб экран радиационной защиты. Поверьте, все это пустяки. Но на всякий случай вы должны соблюдать инструкцию и, следуя ее требованиям, занять спасательные шлюпки. Каждый из вас должен знать, к какой шлюпке он прикреплен. А мы, как только отыщется причина этой проклятой тревоги… поверьте, это обыкновенная мера предосторожности… — на этом месте голос капитана вновь потонул в завывании сирены.

— Моя шлюпка номер четырнадцать, — сказала Терезина вставая. — До встречи, мистер Арсанг.

— Нет, я пойду с вами, — пробубнил таукитянин.

— Что? — девушка чуть не заплакала. — Но вы же не… это не… инструкцию я помню смутно, но у вас другая шлюпка…

— Знаю, знаю, учил, — огрызнулся Арсанг. — Но я, хоть убейте, забыл номер своей. Неужели вы считаете, что я, наследный Лорд Высшего Гонгонта Высшего Двора Его Величества Внушающего Благоговение Его Светлости Пиппа Одиннадцатого и специальный дипломатический представитель Соединенных Штатов Корлабенда, буду запоминать какие — то там номера? Ну, пойдемте же, пойдем же. — Он схватил ее за руку и поводок вперед с такой силой, какую никак нельзя было ожидать от его тщедушного тела. — Некомпетентность! — кричал он, продвигаясь вперед. — Просто ужасающая некомпетентность! Я предъявлю компании счет… Вот увидите!

Проходы заполняли перепуганные туристы и грубо пихающиеся стюарды. Иногда людское море начинало волноваться сильнее, это сквозь толпу прорывался один из членов команды, спешащий на пост. Зажатая в угол и не способная пошевелиться Терезина заметила Фреда из Гомбор Роуд и вспомнила, что они прикреплены к одной шлюпке.

— Фред, вы не могли бы мне помочь? — закричала девушка, — В этой толпе я не могу самостоятельно продвигаться вперед.

— Разумеется, мисс Фабриций, почту за честь, — ответил великан. Одна из его могучих рук протянулась к ней. Волосатое, голубоватого цвета, похожее на носорожье тело Фреда подалось вперед, и люди расступились под его могучим напором. Арсанг замыкал маленькую группу.

Терезина нагнулась к уху гиганта и, стараясь перекрыть всеобщий гвалт, прокричала:

— Думаете, случилось что — нибудь серьезное, мистер Фред?

— Уверен, что ничего страшного, — ответил ее спутник. — Во всяком случае, хочу надеяться на это… Я так хочу посетить Ксенофон и увидеть один из образчиков подлинной, живой первобытной культуры. — Его небольшой хвост слегка покачнулся, когда он наклонил голову и поправил красный гребень на затылке. Птичьи глаза поблескивали с беспокойством. — Признаюсь, что посещением вашей родной Земли я разочарован. На Земле у меня не было вдохновения. Совершенно. О, не думайте, что я собираюсь обвинять ваших соплеменников. Пожалуйста. Ваш народ был ко мне очень добр и гостеприимен. Но, понимаете, я отправился на вашу планету как ученик и поклонник Бодлера. Мне казалось, что я должен побывать на его родине, пожить там же, где и он. И так же, как он, чтобы полностью его понять. Но современная Земля уже не та. Мне показалось, что там уже никто не интересуется декадансом, — метровые плечи гиганта передернулись в чисто земном жесте. — Быть декадентом самому по себе — боюсь, что меня бы не поняли.

Наконец их маленькая группа добралась до спасательной шлюпки и, пройдя сквозь открытый воздушный шлюз, они прошли в пассажирский отсек. Спасательная шлюпка представляла из себя миниатюрный космический корабль, рассчитанный на десять пассажиров. Но, так как к их шлюпке был прикреплен гигант Фред, то помимо него к шлюпке были прикреплены всего четыре пассажира. Войдя в салон, Терезина села в кресло рядом со стюардессой Лори Кесней.

Скорее всего, она была самой чувствительной из пассажиров, и кроме того, полет ничего хорошего не предвещал, но Терезина, воспользовавшись возможностью, передала таукитянина на попечение добряка Фреда.

— Вы не знаете, в чем же все — таки дело? — тревожно спросила девушка стюардессу.

Лори пожала плечами. Она была маленькой, очень подвижной девушкой с каштановыми волосами. Голубое с красным форменное платье было великолепно подогнано и подчеркивало достоинства ее более чем пропорциональной фигурки.

— О да, мисс, разве объяснишь. Капитан сказал, что какое — то незначительное повреждение. Подобные тревоги бывают. В космосе просто необходимо соблюдать осторожность. Через час — два все закончится, и мы вернемся к нормальному распорядку. А за обедом в виде извинения за доставленные неприятности пассажирам подадут шампанского.

— О… — Терезина почувствовала себя намного бодрее и робко кивнула двум другим девушкам, сидящим через проход, Камале Чатерети и Хедвиг Трамбл. Последняя презрительно хмыкнула. Камала приветливо кивнула. Она вообще была очень добрым и отзывчивым человеком, старавшимся всюду нести мир и согласие.

Терезина припомнила, что индианка отправилась на Ксенофон за собственный счет (правда, для ее бюджета подобная трата была малозначительна), как миссионерка от общества «Внутренней Реформации». Девушка была очень красивой брюнеткой, розовое сари подчеркивало ее восточную красоту. Единственной женщиной из собравшихся на борту, чья привлекательность была ниже среднего, Оказалась Хэдвиг Трамбл. Терезина догадывалась, что Хедвиг поменялась местами с прелестной рыжеволосой девушкой… скорее всего в надежде, что один привлекательный офицер…

Из шлюза донесся топот ботинок, и в каюту вошел третий помощник капитана, Ныохауз подойдя к двери, ведущей в кабину управления, обернулся, покачиваясь на каблуках и дымя сигаретой:

— Как устроились? Всем удобно? — поинтересовался он.

— А где наш пилот? — резче, чем следовало бы, спросила Трамбл.

Ньюхауз покосился на нее, и на лицо офицера легла еле заметная гримаса неудовольствия, смешанного с удивлением. Затем он перевел взгляд на ее соседку, чья внешность была более экзотична.

— Небольшая перестановка, — ответил он. — Скорее всего, возникшая неисправность потребует вмешательства инженера — электронщика. Поэтому я приказал мистеру Манфреду остаться в мастерской. Как вы, наверное, знаете, он — инженер — электронщик. А мне, естественно, придется его заменить у пульта управления вашей шлюпкой.

Хедвиг не пыталась скрыть своей радости:

— Лучшей замены невозможно придумать. — Трамбл была в полной «боевой раскраске»: в модном платье и с волосами, выкрашенными по последней моде в зеленый цвет. Но несмотря на все свои ухищрения, она выглядела унылой старой девой. Глядя на нее, Терезина подумала о том, что ее страдания из — за Арсанга лишь маленькое развлечение в сравнении с тем, что выпало на долю холостяков, выбранных кандидатами в женихи.

— Все это великолепно! Восхитительно! — ворковала Хедвиг.

— Я предлагаю всем постараться успокоиться и немного расслабиться, — предложила Камала.

— …основной статус королевского шафера определяется, разумеется, сопутствующими факторами, — Арсанг нашел очередного собеседника.

— К счастью, — отвечал Фред, — мне повезло, и я открыл нового земного поэта, певца свободы и демократии, короче, декадента. По прибытии я обращусь к мистеру Уолту Уитмену.

Лори недоверчиво покосилась на Ньюхауза:

— А почему вы решили поступить подобным образом? Мне кажется, что третий помощник при поисках причин включения сигнала тревоги не последнее лицо, — поинтересовалась она.

— Я заступил на этот пост как официальное лицо, мисс Кесней, — ответил Ньюхауз. И быстро, как бы извиняясь за резкий тон, добавил: — Впрочем, раньше мне никогда не приходилось руководить столь очаровательной командой. — И тут он заметил Арсанга, в глазах третьего помощника зажегся недобрый огонек. — Эй, вы, да — да, вы, как вы сюда попали?..

Терезина зажмурилась и постаралась полностью отключиться от происходящего, чтобы не слышать перебранку между таукитянином и Ныохаузом. Но перебранки не произошло. Что — то зазвенело, Ньюуауз быстро развернулся.

— Да поможет нам бог! — крикнул он, бросившись в отсек управления. Дверца захлопнулась у него за спиной.

Спустя несколько секунд Терезина ощутила, как невидимая рука перегрузки вжала ее в спинку кресла. Как сквозь вату, до ее слуха доносились крики ее спутников. Вселенная, словно в сумасшедшем вальсе, закружилась вокруг нее…

Она пришла в себя, когда на шлюпке уже установился нормальный уровень псевдогравитации. Ныохауз включил автопилот и вернулся в пассажирский салон. В иллюминаторах Терезина увидела какое — то «нездоровое» верчение. Вращалось все. Миллионы звезд и отблейс гигантского лайнера — все вертелось, и казалось, что шлюпка угодила в фантастический водоворот.

3

Пассажиры смотрели на Ньюхауза в тревожном ожидании. В руках офицер недоуменно вертел какой — то небольшой предмет обтекаемой формы. Терезина сразу же узнала реле сопротивления, спаренное с таймером.

— Вот так, — мрачно пробурчал офицер.

— Что произошло? Объясните, пожалуйста! — закричал Арсанг.

— Ну, ну, — заговорил Фред, — пусть третий помощник объяснит все по порядку. Я, хотя и свободный, большой и сильный, как само человечество, но могу понять чистый и сильный зов механики.

— Без паники! — прогремел Ньюхауз. Затем добавил гораздо мягче. — Будьте благоразумны. Дело серьезное. Мы в опасности.

— О — о — о! — истерично завопила Хедвиг и, выскочив из кресла, рванулась к офицеру. От неожиданности третий помощник потерял равновесие, и они очутились на полу. — Спасите! — верещала она.

Камала удивленно посмотрела на них и сказала:

— Мир вашим душам.

Фред хотел помочь, но проход между креслами оказался для него непреодолимой преградой. Лори Кесней бормотала что — то наподобие:

— Ну дает, старая корова, — при этом пытаясь схватить Хедвиг за руку и поставить на ноги.

Наконец все пришло в норму. Терезина, не принимавшая участия в общей возне, сидела скорчившись в своем кресле и думала: «Великий Гаусс, в хорошенькую же историю меня угораздило вляпаться». Арсанг дернул ее за рукав:

— Мне кажется, у вас хватило здравого смысла не вмешиваться в эту возню, — сказал он. — Я приношу вам свои поздравления. Вы ведете себя почти как нумянка. Нумой называется моя родная планета. Тау — Кита — Два на всеобщем языке нашего государства означает СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ НОРЛАБЭНУ. Нет, я не скажу, что вы мыслите на равных, скажем, с бароном, или рыцарем, или даже к крестьянином, простите, мне приходится пользоваться словами из старой английской речи. Но вы стоите намного выше, чем, скажем, варвары из Ортип Хайлэнуз. Мисс Фабрици, вы очень быстро прогрессируете, и очень заметно.

К счастью, Ньюхауз его прервал. Пригладив волосы и приняв вновь уверенный вид, он заговорил:

— Вот этот предмет я нашел запрятанным в контрольную цепь стартового механизма. По — моему, это саботаж. Вне всяких сомнений, тревога на корабле была спровоцирована и ее конечной целью была наша шлюпка. Точнее, тревога должна была заставить нас занять места в шлюпке за несколько минут до ее старта. Коммуникационная цепь корабля осталась выключенной. А это значит, что никто не заметил, как одна из шлюпок ушла в открытый космос. Никто не догадывается о нашем отлете. И поскольку мой пост именно здесь… наш отлет обнаружат не скоро.

— Я думаю, — сказала Камала Чатерети, стараясь говорить спокойно, — что мы должны постараться догнать корабль.

— Разумеется, мы можем попробовать, — мрачно ответил Ньюхауз, — но максимальная скорость нашей шлюпки пятьсот. В то время как лайнер мчится со скоростью порядка двух тысяч. Как только мы сошли с его трассы, мы тотчас безнадежно отстали от него. Более того, шансы на то, что нас найдут, стремятся к нулю. Представьте, что мы уклонились от курса всего на десять градусов, при этом десять градусов очень скромно, скорее, отклонение гораздо значительнее. Так вот, представьте, что на корабле обнаружили наше исчезновение и повернули. Но они же не знают, когда мы улетели. Значит, они даже примерно не смогут определить наши координаты. Нет, на то, что нас найдут, рассчитывать не приходится.

Трамбл всхлипнула.

— Мне кажется, что если это шутка, — воскликнула она, — то какая — то детская. Я не сомневаюсь, что во всем виновата компания. Почему она не предлагает решившим отправиться в путешествие пройти тестирование? А теперь мы будем вынуждены лететь на какую — нибудь захудалую планету и попусту терять время в ожидании, пока…

Ньюхауз отрицательно покачал головой:

— Боюсь, что это не случайность, а диверсия, — сказал он, разговаривая как бы сам с собой. — И конечная цель этой акции… убийство.

— Нет! Невозможно, — прошептала Терезина. — Никто не стал бы…

— По навигационным законам на каждом космическом корабле должен храниться навигационный ежегодник с полным комплектом карт, — продолжил Ньюхауз. — Но на нашей шлюпке он почему — то отсутствует.

— Что? — загремел голос Фреда. — Услышать голос этого служителя муз было событием. Но на этот раз оно прошло незамеченным.

Ньюхауз, не обращая внимания на Фреда, махнул рукой в сторону иллюминатора, видимого сквозь открытую дверь кабины пилота.

— Посмотрите на звезды, — сказал он. — Запасов на нашей шлюпке хватит примерно на полгода. За это время мы сможем преодолеть расстояние, равное двумстам пятидесяти световым годам. Но вы знаете, какое огромное количество звезд находится в этом сравнительно небольшом участке? Я думаю, что их никак не меньше десяти миллионов. Никто не в состоянии запомнить такое количество координат. Это невозможно. Невозможно запомнить даже координаты всех колонизированных планет. Я могу на глаз выделить таких супергигантов, как, например. Ригель, но эти системы находятся вне нашей досягаемости. Когда же оказываешься в окружении небольших миров, можно надеяться только на карты. Но наш атлас пропал.

На несколько секунд воцарилась тишина, даже Арсанг сидел молча.

— Но мы можем отправиться на поиски, — робко предложила Терезина.

— Перелетая от звезды к звезде? Совершенно верно. Больше нам ничего не остается, — согласился Ньюхауз. — Но не советую обольщаться. Разумеется, мы будем выбирать звезды типа С, находящиеся в пределах досягаемости. Но не советую обольщаться и надеяться найти колонизированную планету. Шансы на подобную удачу ничтожны.

— А найти просто обитаемую? — спросила Лори. — Меня и такая бы удовлетворила.

Ньюхауз пожал плечами.

— Если вы верующая, то молитесь, — после небольшой паузы ответил он, — только боги могут нам помочь.

4

В одном месте скопление звезд казалось наиболее густым. Ньюхауз воспользовался спектроскопом и через некоторое время развернул шлюпку и повел ее к этому скоплению.

— Я наугад выбрал звезду со спектром, близким к солнечному, — сообщил он. — Это все, что я пока знаю об этой системе. Но насколько я знаю, в этом районе работали только земляне. А изыскатели с Земли в первую очередь обследуют звезды именно с этим спектром. Если нам повезет и мы их повстречаем, нам крупно повезет. К сожалению, я не могу сказать, сколько дней отнимет у нас дорога… Траектория нашего полета зависит от множества обстоятельств. В том числе и от скорости перемещения звезды, но определить ее я не в силах. Хотя, хочу надеяться, что дней через десять мы будем у цели. А тем временем вы сможете отдохнуть, предоставив автопилоту управление кораблем.

— Не может ли на этой звезде оказаться колония? — спросила Камала.

— Конечно же, нет! — закричал наконец — то пришедший в себя Арсанг. — Никто и никогда даже не слышал о колонизированной звезде. Проклятые низшие расы! Ньюхауз, может ли у нее оказаться колонизированная планета?

— Но я же вам говорил, что не знаю. — Офицер раздраженно пожал плечами. — Сама по себе такая возможность ничтожна. Если даже планета и посещалась, это совсем не значит, что на ней основали колонию. Возможно, что лишь запись в атласе, которого у нас, к сожалению, нет. Если же на планете живут аборигены, то подобная планета посещается не чаще раза в столетие. — Он кисло улыбнулся. — В кабине тесновато, но если вы хотите, то я могу вам показать пункт нашего конечного назначения. Правда, заходить вам придется по одному. А вам, мистер Фред, я приношу свои извинения, но вы просто не сможете войти в кабину.

— Да к чему это? — рассмеялся гигант. — Я, Фред, стою выше мелочной жизни. Я предпочитаю стоять на ее острие. Я и так вижу рой звезд перед нами. Я — Фред — ПОЭТ.

Лори решила первой воспользоваться предложением. Дверца закрылась за ней и Ньюхаузом. Затем послышалось гневное восклицание, звонкий хлопок и… в следующую секунду девушка выскочила из кабины управления, по пути выкрикивая слова, слыша которые Терезина порадовалась ограниченности своего словарного запаса.

— Следующий, — сказал третий помощник из — за двери, потирая щеку и улыбаясь.

Но улыбка космонавта угасла, когда со своего места поднялась мисс Трамбл. На этот раз Ньюхауз решил оставить дверь открытой, но дама сама аккуратно затворила ее. Затем послышалось еще более недовольное восклицание, и в салон вошел слегка потрепанный Ньюхауз.

Арсанг поднял трехпалую руку, призывая к тишине. Никто не обратил внимания на его жест, и он прокричал:

— Тише! Успокоитесь! Слушайте! Нам надо посовещаться! — когда присутствующие наконец обратили на него внимание, он продолжил: — Мы еще не решили, кто же несет ответственность за случившееся. Лорд Высшего Гонгбита Высшего Двора Его Веливества Внушающего Благоговение Светлости отправлен неизвестно куда против своей воли. Мне, скорее всего, следует говорить о похищении с самыми кровожадными намерениями. При подобных обстоятельствах нельзя терять время на созерцание каких — то бесполезных звезд!

— По — моему, ваше присутствие на борту этой шлюпки не было предусмотрено. Вы сюда попали из — за собственного разгильдяйства, — заметил Ньюхауз.

— Не имеет никакого значения, как я сюда попал! — заорал еще громче Арсанг, становясь шафрановым.

Терезина, преодолевая смущение, сказала:

— Да и мне тоже все случившееся кажется странным. Словно кто — то хотел избавиться от одного из нас.

Ньюхауз кивнул.

— Невероятно, чтобы кто — нибудь хотел избавиться от вас, мисс Фабрици, — ответил он.

— Подождите, — перебила Камала. Ее голос и темное аристократическое лицо казались удивительно красивыми. — Вопрос задан по существу. Трудно предположить, из — за чего кому — то пришла идея запустить нашу шлюпку неизвестно куда. Если не согласиться с тем, что это покушение на одного из нас. Но подобное предположение сразу же исключает мистера Арсанга и мистера Ньюхауза из числа предполагаемых жертв: они оказались на борту шлюпки случайно.

— Я? — Лора Кесней недоуменно пожала плечами. — Не думаю, что кто — нибудь может так рассердиться на маленькую стюардессу космического корабля… О, я припоминаю Рауля из Марселя… это было так необычно… но он не стал бы так изощряться… А вы, мисс Фабрици, ничего подходящего не припоминаете?

Терезина отрицательно покачала головой:

— Даже меньше, чем вы. — Она с тоской подумала о том, как это другим девушкам удается попадать в щекотливые ситуации. Однажды, когда ей было пятнадцать лет, она была застигнута пургой в заброшенной хижине, с ней был мальчик. Но он почему — то так ее боялся, что они не обменялись и десятком слов. Потом… но этот вопрос до сих пор остается открытым.

— А мадемуазель Трамбл? — продолжала Лора.

— Ну, — прохрипела Трамбл краснея, — я бы не стала утверждать, что нет мужчин, которые хотели бы…

— Но не таким же способом и не угрожая жизням пяти невинных людей. Гораздо проще было бы удушить вас в шлюзовой камере, — прекратила ее болтовню Лори.

Все оглянулись на Фреда. Он опустил глаза.

— О, подошла моя очередь!

— Я не могу вспомнить ваше имя, — сказала Хедвиг.

— Фред.

— Как?

— Фред. На языке моего народа — прекрасное имя. А почему бы и нет? — Затем, немного успокоившись, он продолжал: — Я — гражданин Гомбар Роуд. Мой мир называется Кафлах, это вторая планета звезды Грумбреут‑1830.

— Ваша поездка вызвана какой — то важной причиной? — спросил Ньюхауз.

— Несомненно! — Фред гордо расправил гребень, а щетинистый хвост закрутился в кольцо. — Я знакомился с поэзией Земли.

— О.

— Вам этого не понять. На последних выборах «Поэтическая партия» победила. Прозаики получили только двенадцать мест в Ассамблее.

— В таком случае… — Ньюхауз посмотрел довольным взглядом на Камалу. — Остаетесь вы, мисс Чаретети.

Индианка нахмурилась скорее задумчиво, чем беспокойно.

— В данном предположении я не вижу никакой логики, — ответила она.

— Говоря о предположении… — Ньюхауз не стал договаривать.

— Моя семья довольно богата, — ответила Камала. — Но какой смысл похищать меня без надежды на возвращение? Я состою на миссионерской службе партии Внетреннего реформизма, но вряд ли моя работа могла вызвать ненависть оппозиции, ибо главная заповедь нашего учения — признание всех прочих форм деятельности.

— Но, может быть, какая — то причина… — начала было Лори.

— Конечно, — ответила Камала, не обратив внимания на замечание, — все учения различны. Их объединяют лишь ценности, признанные во всей Вселенной, — милосердие и мир. Наше учение основано на концепции нирваны и, если во многом оно близко к Дзен — Буддизму, то по части достижения идеального совершенства. С ним ни в коем случае не согласуются такие учения, как христианство или мусульманство…

— Понятно, понятно, — перебил девушку Ньюхауз.

— …этикой и подобными вещами. Вы явно ничего не понимаете, а поскольку, как вы сказали, пройдут дни, прежде чем мы достигнем обитаемых мест, я предлагаю несколько расширить ваш кругозор…

5

Когда звезда из сверкающей точки превратилась в огненный шар, Ньюхауз снизил скорость и заперся в рубке, никого к себе не пуская, хотя Хедвиг неоднократно пыталась проникнуть к нему.

Терезина сидела у себя в кресле, стараясь прочесть свою судьбу на стене. Прошедшие десять суток показались ей нестерпимо долгими из — за своей кошмарной монотонности. Если бы не Лоран, развернувшая бурную деятельность и заставившая остальных участвовать в ее начинаниях, то бог знает, что бы могло произойти. Но теперь все молча сидели в креслах и ждали, надеясь, что ни у кого из них нервы не сдадут.

Тишина была как благословение свыше. Раньше у Терезины не было возможности оценить, насколько же бывает прекрасно, когда все молчат. Даже Арсанг со своими монологами был лучше, чем бесконечная болтовня о женских делах, бас Фреда и баритон третьего помощника. Тишина была настолько хороша, что девушка чуть прослезилась.

Удивительно, думала она, что разговоры могут так надоесть, без тишины человечество, скорее всего, давно бы исчезло…

Затем она стала вспоминать годы своего детства, колледж, учебу, те счастливые студенческие времена, когда они могли ночь напролет просидеть, попивая пиво, и проболтать о загадках вселенной, о том незабываемом дне, когда пришло приглашение и ее направили на целый год в Ксенофонский университет на стажировку… Это было вдвойне приятно, ведь она не только получала бесплатную возможность познакомиться с новым миром, но ей в придачу за это удовольствие собирались платить деньги… А теперь? Терезина рассматривала астрономическую статистику с точки зрения теории вероятности. К сожалению, результат не прибавлял оптимизма. Звезда, сверкавшая перед ними, обладала планетами. Был шанс, что одна из них подвергается такому же излучению, как и Земля. Существовала вероятность, что гравитация и природные условия на ней также сходны с земными. Они даже могли отличаться от земных процентов на двадцать. При этом еще оставалась возможность, что на планете есть протоплазма и в атмосфере присутствует кислород. Во всех остальных отношениях вероятность, что им повезет, не превышала пяти процентов. Математические законы, увы, не подчиняются желаниям, и результаты ничего не значат по отдельности. А если их рассматривать в сумме, то выходило, что у них не более двух процентов за то, что планета окажется пригодной для жизни.

Что ж, в случае неудачи им придется продолжить это изнурительное путешествие, и так до тех пор, пока не истощатся припасы… Хотя до этого все сойдут с ума…

«Нет, так думать я не должна», — Терезина сжала зубы и попыталась вспомнить, чему равен корень от двух миллионов четыреста пятидесяти двух тысяч пятьсот двадцати трех…

Лори, сидящая на соседнем кресле, щелкнула пальцами и улыбнулась.

— Хорошо, — прошептала она по — французски.

Час проходил за часом, Терезина, успокоившись, начала засыпать, когда из репродуктора послышался голос. Ньюхауза.

— Внимание. Мы приближаемся к планете… Всем оставаться на местах! Ко мне не входить и не мешать. Это опасно. Я управляю шлюпкой, ориентируясь по приборам. Не хочу, чтобы вы строили на этот счет иллюзии, но мне удалось найти планету с природными условиями, близкими к земным…

— Я хочу видеть! — закричала Хедвиг, вылезая из кресла.

— Назад, я приказываю! — закричал Ньюхауз. — Показания некоторых приборов сильно отличаются от положенных. Мне не хотелось бы вас пугать… В общем, поймите, я не пилот, навигационный опыт у меня небольшой, но я все — таки попробую посадить нашу шлюпку.

— Эта планета колонизирована? — шепотом спросил Арсанг. — Я не спрашиваю, насколько на ней развита техника, но скажите, вам удалось найти на ней хоть какие — нибудь следы разумной жизни?

— Никаких, — грустно ответил Ньюхауз. — Если бы на планете жили люди, то нейтринодетектор зарегистрировал бы излучение атомных электростанций. На экране также ничего не видно. Никаких следов разумной жизни, одни леса и океан. Я облечу планету по экватору. Но боюсь, что у нас здесь нет никаких шансов обнаружить цивилизацию…

— Только бы приземлиться! — прошептала Терезина. — И выбраться из этой проклятой шлюпки.

— Шлюпка от нас никуда не денется, — напомнила Лори. — Если мы здесь ничего не найдем, то сможем основать базу, а затем организовать экспедицию к другим звездам и со временем найти…

— При условии, что шлюпка не развалится при посадке! — голос Ньюхауза дрожал от напряжения. — Мне не хотелось бы вас пугать. Но, чем сильнее на нас действует гравитационное поле планеты… тем беспокойнее ведут себя приборы контроля… Возможно, наш противник был коварнее, чем мы ожидали.

— О — о — о! — заплакала Хедвиг.

— Ну, не надо, — стала ее успокаивать Камала. — Как сможет наш пилот сосредоточиться и благополучно посадить нашу шлюпку, если мы не будем доверять ему?

— Нет, я ему полностью доверяю, — пробормотала Хедвиг. — Но я никогда не доверяла машинам.

Камала нахмурилась.

— Вы правы, — ответила она. — Способ придания машинам душевного спокойствия до сих пор не обнаружен…

В этот миг снаружи послышался тонкий, пронзительный свист. Затем свист перешел в рев, и Терезина почувствовала, как воздух в кабине нагревается. Спустя еще несколько секунд корпус шлюпки начал вибрировать.

— Знаю, что приземляемся мы паршиво, — сердито заговорил Ньюхауз. — Но главный двигатель вот — вот развалится на куски! Я не в силах справиться с фазировкой!

Затем лодку так тряхнуло, что послышался дружный лязг зубов. Грохот… Запах паленого… и долгожданная тишина.

6

Широкая зеленая долина, где в траве кивали головками цветы, а деревья шептались друг с другом под легким ветерком, тянулась вдоль реки, скрываясь у поросших лесом холмов.

Солнце в голубом небе походило на огромный золотой диск; плывшие куда — то вдаль белые облака придавали небу еще большее очарование. Птицы, словно ярко раскрашенные стрелы, проносились над головами. Там и сям можно было заметить ярко — красных животных с головами, гордо увенчанными рогами.

Терезина глубоко вздохнула:

— Как красиво. Почти как в Висконте.

— Но очень давно, — добавил Фред. — До того, как великое разложение в Европе не перекочевало на запад в Америку, о которой я пою. Я, Фред с Тумбриджа тысяча восемьсот тридцатого, о, пионеры!

— Возможно, что я неправа, — сказала Терезина. — Мне следовало бы быть несчастной и переживать за мать и отца, оставшихся на Земле. — Она покачала головой, и ее волосы заструились в потоках ветра. — Но я счастлива! — Немного подумав, она добавила: — Мне кажется, все дело в чистом воздухе и в возможности ходить по земле.

Они поднялись на холм и увидели под собой блик обшивки спасательной шлюпки. Налюбовавшись окружающим ландшафтом, они стали спускаться и на полпути встретились с Ньюхаузом, торопливо поднимавшимся им навстречу. Волосы на его голове были всклокочены, рубашка была мокрой от пота.

— Что с вами случилось? — спросил космонавт, переводя дыхание. — Я собирался отправить людей на ваши поиски. Я думал, что вы собрались лишь немного побродить в окрестностях.

— Но мы так и сделали, — ответила Терезина, ничего не понимая, — и обнаружили, что очутились в поистине райском уголке. Здешняя природа до неправдоподобия богата и красива. Если лесные плоды съедобны, то мы сможем собрать богатый урожай…

— Они съедобны. Я уже проделал все необходимые анализы, — ответил Ньюхауз. — Естественно, перед употреблением придется в отдельности проверять каждый вид; и несомненно, что для правильного питания нам потребуется меню более разнообразное, чем на Земле. Одно несомненно, в биохимическом отношении эта планета — сестра Земли.

Фред с благоговением посмотрел вниз (Боги Гембар Роуд живут в земле).

— Чудо, — после недолгих размышлений сказал он.

Ньюхауз взял Терезину под руку.

— Но вы так долго отсутствовали!

— О? — девушка покраснела. — У меня нет часов… Нет. Невозможно. Солнце практически не сместилось.

— Сместилось на 3 градуса 14 секунд, — уточнил Фред. Ньюхауз насторожился.

— Что? Вы можете с такой точностью наблюдать движения светил?

— Разумеется, — удивился вопросу гигант. — А разве земляне этого не могут?

— Вы отсутствовали целых четыре часа, — ответил Ньюхауз, вновь оборачиваясь к девушке.

— Боже! Я, наверное… — тут Терезина наконец заметила, что третий помощник держит ее за руку, и не мешкая освободилась. — Не понимаю, какая, собственно, разница, — сердито сказала она.

— Огромная, моя дорогая, — мужчина улыбнулся и зашагал рядом с ней. — Отныне нам придется держаться вместе…

— Но Фред смог бы меня защитить от любой опасности.

— Согласен. — Ньюхауз с уважением посмотрел на кентавроподобную фигуру гиганта. — Мы можем только радоваться, что мистер Фред оказался в одной с нами шлюпке. Его сила нам очень пригодится.

— Что… подождите! — девушка замерла как вкопанная. Казалось, кровь в ее жилах застыла. — Вы хотите сказать, что шлюпка…

— В данных условиях она ремонту не подлежит, — вздохнул Ньюхауз. — Центральный стержень главного двигателя сместился, и просто удивительно, что нам удалось благополучно сесть до того, как произошел взрыв. Даже если бы среди нас находился первоклассный бортинженер, у нас все равно бы ничего не получилось из — за отсутствия необходимых запасных частей.

— Но… мне кажется… второй…

— Да, с ним все в порядке. Но он бесполезен. Вы должны знать, что в сильном гравитационном поле нельзя перемещаться со скоростью выше скорости света, а второй двигатель рассчитан только на работу при сверхсветовых скоростях. Без главного двигателя невозможно выйти в открытый космос или совершить орбитальный полет. В довершение бед сломалось радио…

— Но… почему?

— Вредитель постарался. Тот, кто хотел избавиться от одного из нас. Лишение возможности слушать эфир послужило ему дополнительной гарантией. Если бы мы благополучно опустились на планету, пригодную для жизни; что, впрочем, мы и сделали, то у нас оставалась надежда повстречать поисковую группу. Хотя шансов на это у нас не было практически никаких. Никто не знает, в каком направлении мы полетели. Звезд много, и наш шанс на то, чтобы благополучно выбраться из этой передряги, настолько ничтожен, что никто не станет терять время на нащи поиски. Сохранись у нас радио, мы могли бы постоянно держать его включенным и, поймав какой — нибудь сигнал, попытаться подать вестб о себе. Теперь же у нас нет даже этой, пусть и маловероятной, возможности. Предположим, что на эту планету все же опустится какое — нибудь судно… Теперь прикиньте, какую площадь надо будет прочесать, чтобы обнаружить наш лагерь. Это попросту неосуществимо.

Терезина зажмурилась. Вновь открыв глаза, она обнаружила, что контуры предметов стали слегка расплывчаты.

Фред, с виду более флегматичный, чем большинство людей, во всех областях, кроме поэзии, пробасил:

— Мистер Ньюхауз, не заметили ли вы следов местных аборигенов?

— Когда я совершал облет, то не заметил никаких признаков разумной деятельности, — пожал плечами третий помощник. — Если здесь существует цивилизация, то она находится на уровне нижнего палеолита и не сможет ничем нам помочь.

— На что мы можем рассчитывать?

— На самые благоприятные условия. Мы опустились в широтах с климатом, наиболее для нас благоприятным. Сейчас, по моим расчетам, здесь середина весны, так что у нас впереди лето. Но поскольку осевой наклон планеты всего десять градусов, то мы не заметим прихода зимы. Может быть, станет чуть — чуть попрохладнее и пойдут дожди. Как вы уже заметили, собственное вращение этой планеты весьма незначительно. Один оборот за три недели земного времени. Но по ночам будет довольно тепло, даже если у планеты нет своих спутников. Это район звездного скопления. Так что по ночам вы сможете любоваться великолепными звездами. Ко всему этому следует добавить, что наша планета ближе к своему светилу, чем старушка Земля, так что в течение круглого года мы сможем любоваться прекраснейшими зорями. Как я уже говорил, у нас не будет затруднений с пищей. Начнем заниматься сельским хозяйством, но не стоит бояться: в этих условиях труд землепашца не будет слишком тяжелым.

— А где мы возьмем инструменты?

— В шлюпке, там полный комплект снаряжения колонистов, включающий несколько ружей. Есть даже семена земных растений. Это обычный комплект для спасательных шлюпок. Хотя, насколько я понимаю, мы будем первыми из тех, кому придется им воспользоваться.

За разговорами они довольно быстро добрались до шлюпки. Ньюхауз приветливо помахал рукой остальным. Лори, разозленная полной беспомощностью Хедвиг и Арсанга, нарубила дров. Камала развела небольшой костер, и из котелка, висевшего над ним, шел приятный запах вкусного варева. Почувствовав запах пищи, Терезина поняла, насколько она проголодалась.

— Мы сколько угодно можем жить в лодке, — сказал Ньюхауз.

— Но нам, разумеется, потребуется более комфортабельное жилище. Завтра, я имею в виду завтра по земному времени, мы сможем установить подъемник и электропилу. После чего мы сможем построить удобный бревенчатый дом, в котором у каждого будет отдельная комната. На это нам потребуется около недели. А со следующим восходом здешнего солнца мы начнем обрабатывать землю, и не пройдет трех месяцев, как мы заживем лучше королей!

— Каких именно? — подозрительно уточнил Фред. — Я знаком с обычаями некоторых племен на Кефлахе, там при любых невзгодах короля приносят в жертву богам.

— О, — рассмеялся Ньюхауз. — Это было сравнение с королями, жившими когда — то на Земле.

— Не говоря уже о тех, что заразились идеями «мировой революции» и свергли свои монархии… — …сравнение, используемое в земных оборотах речи.

— И потом, есть король Вернус Вей. Он постоянно в долгах. Двух шагов не может пройти, чтобы не встретиться с кредитором, который начинает дергать его за хвост и требовать выплаты долга.

— Забудем об этом!

— И бедняга король Хоррон из Юнгер Трейс. Он собрался воевать и захватить новые земли, но из — за природной трусости побоялся и выписал с Земли дорогого психиатра. А тот настолько заинтересовался симптомом помадической цивилизации, что…

— Это неважно! Неважно!

— Удивительно ли, что я, Фред, воспеваю демократию, содержащуюся во всем и все содержащую, когда существуют такие индивидуумы?

Терезина захохотала…

7

Отдохнув, робинзоны поневоле стали смотреть на свое будущее более оптимистично. До вечера ярко светило солнце, легкий ветерок по — прежнему гнал по небу белые облика. Но люди успокоились, между ними не было никаких конфликтов. Завтрак около шлюпки прошел в дружеской, мирной обстановке.

Поев, Ньюхауз поднялся на трап и осмотрел маленький отряд. Третий помощник выглядел весьма живописно: слегка взлохмаченные ветром волосы, расстегнутый воротник форменной рубашки, брюки, плотно облегающие бедра, и начищенные до зеркального блеска сапоги. Терезина подумала, что космонавт не менее получаса вертелся перед зеркалом, готовясь произвести благоприятный эффект. Во всяком случае, планы и обстановка давали ему возможность казаться перед «своим» маленьким отрядом в костюме, более всего подходящем для верховой езды.

— Леди и джентльмены, — начал он, стараясь придать своему голосу высокопарность и уверенность. — Вы знаете, что, возможно, нам придется провести на этой планете всю жизнь. Думаю, мне не надо вам объяснять, как нам повезло, что мы попали в этот райский сад. Теперь мы должны доказать, что являемся достойными представителями человечества.

— А также Великой Расы Таукитян, — вмешался Арсанг.

— Разумеется, — согласился Ньюхауз, явно раздраженный тем, что его прерывают. — Я не забыл о вашем народе. Но, пожалуйста, позвольте мне закончить. Мы можем превратить эту планету во что захотим. Сейчас у нас нет ни твердой власти, ни прав, ни чего бы то ни было. Нам предстоит проделать огромную работу. К счастью, у нас есть инструменты, а неисправный двигатель еще можно использовать в качестве электростанции. Мы бросаем этой планете вызов! — перешел на крик третий помощник.

— Зачем вы кричите? — сказала Камала. — Мы не глухие. Ньюхауз смутился и продолжил свое выступление более спокойным голосом:

— Мы должны создать если не конституцию, то хотя бы небольшой свод правил. То, с чего мы начнем, должно предопределить наше будущее. Заложить первый кирпич наших законов и обычаев, по которым наши потомки будут судить о нас. Проклиная своих предков или благодаря за мудрость…

— Подождите! — вскочила Лори. — Я что — то не понимаю. Какие еще потомки?

Ньюхауз, по — прежнему стоявший на ступеньках трапа, скрестил руки на груди и улыбнулся:

— Наши. С одной стороны, наших многоуважаемых дам, а с другой… мои.

Хедвиг демонстративно застонала.

Терезина в гневе поднялась на ноги.

— Ньюхауз, объясните поточнее! — закричала она, но тут же осеклась, сраженная собственной горячностью.

— Вы знаете закон, — сказал офицер, словно ничего не случилось.

— Что за закон? — вступила в спор Камала.

— Закон номер двести девяносто восемь тысяч триста семьдесят шесть. Свод объединенных государств, — ответил третий помощник.

Девушка отрицательно покачала головой.

— Я никогда не слышала о подобном законе, хотя мой отец — член парламента с…

— Чаще известный как «Акт о вынужденной колонизации»…

— Никогда о нем не слышала…

Терезина и Лори переглянулись.

Стюардесса скорчила гримасу. Разве нормальный человек способен знать законы?

— Как я начинаю догадываться, лица гражданских специальностей не слишком знакомы с законодательными актами, — задумчиво, как бы обращаясь к самому себе, сказал Ньюхауз. — Космонавты по долгу службы гораздо лучше знакомы с этим актом. Хотя и им, к счастью, приходится прибегать к нему крайне редко. Так вот, попросту говоря, этот закон требует от всех граждан Земли, не по своей воле оказавшихся на чужой планете и не имеющих шансов вернуться домой… заводить детей, дабы создавать население и не допускать вырождения.

Терезина отодвинулась поближе к Фреду. Ньюхауз одобрительно улыбнулся девушке.

— Но это жестоко! — неожиданно запротестовала мисс Трамбл. — Это нечестно!

— Таковы условия космоса. Он не всегда позволяет нам вести себя так, как дома, — сухо ответил третий помощник. — Закон продиктован жизнью и исходит из того, что группы потерпевших кораблекрушение, как правило, малочисленны и неообходимо всеми силами избегать рождения детей от близких родственников. Иначе очень быстро может начаться вырождение. Чтобы этого избежать, приходится стремиться как можно к более широкому генетическому разнообразию. Во — вторых, требуя непременного размножения, закон способствует колонизации галактики. К примеру, к тому времени, когда нашу колонию наконец обнаружат, тут может быть вполне развитая цивилизация. В‑третьих, этот закон защищает ваше же будущее… Ну, кто же захочет оказаться последним жителем планеты? Встретить старость в одиночестве, не имея рядом никого из тех, кто бы мог о вас позаботиться?

— Но… прежние браки… — возразила Камала.

— Они автоматически аннулируются, — ответил третий помощник, — но дети, в них рожденные, остаются законными.

— В ваших объяснениях я не вижу никакой логики, — пожаловался Арсанг.

— Как бы там ни было, среди нас женатых нет, — усмехнулся Ньюхауз. — Пока нет.

— По крайней мере, со мной вы спать не будете! — взорвалась Лори. — Козел! — добавила она для пущей убедительности.

В голосе офицера зазвенел металл.

— За невыполнение указа полагается суровое наказание…

— Наказание может последовать лишь в том случае, если нас спасут… — вставила Терезина.

— Но если спасут, наказание не замедлит последовать. К тому же надо посмотреть жизни в лицо… Я оказался единственным мужчиной на бог знает какое количество парсеков. — Ньюхауз внимательно рассматривал свои ногти, чему — то улыбаясь.

— Но это чудовищно! — Хедвиг приблизилась к трапу, сжав кулачки. — Это нечестно, к тому же АМОРАЛЬНО! — последнее слово она подчеркнула. — Когда вы собираетесь начать?

Ньюхауз подвинулся к люку.

— О…

Хедвиг пригладила зеленые, с пробивающейся у корней сединой волосы.

— Я во всеуслышание заявляю, что я сдаюсь только под нажимом, — заявила она. — В дальнейшем, если нас найдут, вы должны защитить мое честное имя…

— Хорошо, хорошо, — забеспокоился Ньюхауз, соскакивая с лестницы и отступая назад. — Не надо спешить. Я никого не хотел смущать или принуждать… Я понимаю, что вам понадобится некоторое время на то, чтобы посмотреть беспристрастным взглядом на сложившуюся ситуацию. Позже мы вернемся к этому разговору и поговорим в отдельности с каждой из вас… позже.

— Не считайте, что я испугалась, — Хедвиг наступала. — Я пойду на это ради цивилизации… Как бы мне это ни было отвратительно.

— Фред, — взмолился перепуганный Ньюхауз. — Пора приступать к работе, пошли за инструментом.

8

Казалось, окрестности не таят ничего опасного. Терезина прихватила легкую винтовку просто на всякий случай. Более важной в своем снаряжении она считала корзину, в которую она собиралась сложить образцы плодов для тщательного отбора и анализов. Она уже несколько часов бродила одна, что доставляло ей радость.

Возвращаясь через небольшую рощицу, сквозь царство тени, в котором шуршали сухие листья, девушка почувствовала себя настолько усталой, что забыла про всякую осторожность. Образцов собралось предостаточно, и не было смысла продолжать поиски. И тут она вновь задумалась о своем будущем.

С каждым днем положение начинало ей казаться все более безвыходным. Планета может быть идеальная — но клетка, даже золотая, все равно остается клеткой. Она не очень любила компании. Нет, она ни в коей мере не была синим чулком, но все же предпочитала проводить вечера в кресле с книжкой в руках. Она считала, что больше всего интересуется анализом теории равенств. Лишь оказавшись на этой планете, она поняла, как любит людей, как много для нее значит каждый житель Земли — от незнакомца, случайно встреченного во время прогулки, до близкого друга. Она думала о себе как о математике, но вдали от библиотек и специальных ежемесячных журналов она не была… Она вздрогнула, осознав это.

Туризм и все такое прочее — прекрасное хобби, но не более.

Позади послышалось тяжелое дыхание, девушка резко обернулась, вскидывая винтовку.

— Сдаюсь, сдаюсь! — усмехнулся Ньюхауз, выходя из — за кустов.

Терезина повесила винтовку на плечо.

— Как вы сюда попали? — выдохнула она. Ее сердце было готово выпрыгнуть из груди.

— Простите, но я не вижу причин для беспокойства, — он пошел рядом. — День или, в общем, не знаю, как назвать эту часть суток, прошел в тяжелом труде. Вот я и решил прогуляться и… случайно увидел вас…

Терезина покраснела.

— Вокруг целый мир. Шансы кого — нибудь СЛУЧАЙНО встретить крайне малы.

— А я… верю в счастливые случайности, — парировал Ньюхауз, похлопав рукой по небольшому прибору на поясе. — У вас есть энергокомпас, реагирующий на излучение реактора шлюпки. Я настроил свой компас на ваш. Да… Кстати, о настройке…

— Но… Зачем?

— Вы сами… — Ньюхауз попытался галантно обнять ее за талию.

Терезина увернулась.

— Отвяжитесь!

Третий помощник демонстративно рассмеялся, ничуть не стыдясь.

— Ладно, ладно, не будем играть в «Красную шапочку». Пока не будем… Хотя, если бы я хотел быть серым волком… Вы не смогли бы мне помешать… Не так ли?

— Что вы имеете в виду?

— Как я уже говорил, волею обстоятельств я оказался единственным мужчиной на планете. А вы скромная, законопослушная девушка и не захотите иметь неприятности в случае, если нас найдут…

— О… — взгляд Терезины померк. — Закон…

Ньюхауз подошел ближе.

— Не огорчайтесь. Или я так страшен?

Терезина заставила себя промолчать. Наконец, все — таки не выдержав, она заговорила, не поднимая глаз:

— Нет.

— Ага, — обрадовался Ньюхауз и обнял ее за талию.

Терезина продолжала старательно выговаривать слова:

— Дело не в вас. Не в вас лично. Дело в идее…

— Но постойте, — взмолился Ньюхауз, поглаживая ее по волосам. — Не пытайтесь себя обмануть. Я знал, и, признаю, довольно близко, многих женщин вашего типа… Только не надо смущаться — могу с полной уверенностью сказать, что вы весьма чувственны. Сдержанны, почти синий чулок — это верно, но под этой маской скрывается страстная ЖЕНЩИНА.

Терезина смотрела на сухие листья под ногами, не смея поднять глаз.

— Я всегда мечтала выйти замуж, — призналась она. — Но не представляла, как это трудно — рассказывать о себе почти незнакомому человеку. Разумеется, я имела в виду законный брак…

— И это вас беспокоит? Но, кажется, я достаточно хорошо разъяснил основные положения закона…

— Да… Среди жестоких и глупых законов, когда — либо существовавших… Меня не интересует, о чем говорят эти идиотские параграфы. Я говорю о ЗАКОННОМ БРАКЕ. Между мной и одним мужчиной… Одним на всю жизнь; о том, что было бы нашим, и только нашим, и не принадлежало бы никому другому… Не считаю, что я такая уж собственница. Во всяком случае, надеюсь, что нет. Но… я голосую за моногамию…

— Тем не менее ситуация изменилась… — Ньюхауз опустил руку ниже. — Бернард Шоу писал столетия назад… Догадайтесь, что? — продолжил он тоном университетского профессора.

— "Женщина предпочитает довольствоваться частью блистательного мужчины, нежели иметь в полном своем распоряжении всего, но заурядного".

— Поясните.

— Объясняю. Так как я — единственный мужчина на планете, у меня есть полные основания считать себя незаурядным. Поверь, моя лапочка, я с удовольствием затерялся бы в этих дебрях с тобою вдвоем. Но ничто нам не мешает сделать это прямо сейчас…

Терезина наконец заметила, к чему подбирается рука третьего помощника, и попыталась освободиться, но Ньюхауз лишь рассмеялся и еще крепче прижал ее к себе. Попытка освободиться не увенчалась успехом. Космонавт развернул ее лицом к себе и собрался поцеловать.

Девушка что есть силы стукнула его лбом по носу…

Его объятия разжались, и, хрипя от боли, он отпрянул назад. Терезина вынула винтовку.

— Мне совсем не хочется стрелять по вам, — выдохнула она.

— Пожалуйста, больше не пытайтесь приставать ко мне. — И девушка торопливо добавила: — Прошу вас, не заставляйте меня стрелять.

Ньюхауз, морщась, потирал разбитый нос.

— Уберите эту штуковину, — прошептал он, морщась от боли.

— Вы что, захотели превратиться в убийцу?

Сердце бешено билось у нее в груди, но чувство превосходства подняло ее настроение.

— А вы сами что собирались совершить? — поинтересовалась она.

— То, что предписывает закон, — ответил Ньюхауз. Но ответ прозвучал весьма уныло.

— Идите вы… к черту со своим мычанием, — сказала Терезина, дивясь собственным словам. — И закон ваш пусть катится… Неужели вы считаете, что я боюсь одиночества. — сейчас ли, в старости ли? Неужели надеялись, что отправлюсь в ваш гарем? Приведите хоть одну причину, из — за которой я должна становиться воспроизводительницей ваших потомков.

— Жизнь нашей колонии, — твердо ответил Ньюхауз.

Терезина припомнила грубое славянское слово, вычитанное ею в какой — то книге на Земле, и сказала его в качестве эксперимента.

Ньюхауз оказался так шокирован, что она отважилась повторить его еще раз.

— Какая бы компания старух, напяливших брюки, не сочинила бы этот закон, — добавила она, — эта компания должна была пасть так низко, что забыла о том, что воспроизведение — отнюдь не венец человеческой мысли. Есть ценности и поважнее. Око за око… Ну, все, хватит!

И она тщательно прицелилась. Ньюхауз отшатнулся и упал, споткнувшись о корень.

— Что вы собираетесь делать? — поинтересовался он охрипшим голосом.

— Немного успокоиться, а затем вернуться в лагерь, — ответила Терезина. — Про это происшествие нам лучше поскорее забыть.

Ньюхауз сидел в нерешительности на земле.

— Простите, — вымолвил он. — Я вас не понимал…

— Советую быть менее самоуверенным в понимании других.

— Но закон есть закон. Любая община должна уважать законы. Где кончается закон — начинается хаос. Да и кто захочет рисковать и подвергнуться наказанию в случае спасения. Ведь все остальные члены нашей колонии будут подвергнуты наказанию за соучастие… если начнут потакать вашему упрямству.

Ответ пришел настолько неожиданно, что Терезина в который раз подивилась своей находчивости.

— Это мы обсудим позже. Закон требует размножаться. Великолепно. Но он не указывает, в каком порядке оно должно проходить. Сомневаюсь, что было бы удобно и умно делать всех женщин беременными одновременно. Поэтому предлагаю вам… начать с другого объекта. Когда родится первый ребенок, тогда будем думать о следующей кандидатуре.

— С другого? — изумленно выдохнул он.

— На вашем месте я бы начала с Хедвиг Трамбл, — фыркнула Терезина. — На мой взгляд, она готова предоставить свое тело для нужд колонии.

Сообразив, что пришло время для достойного отступления, она развернулась и ушла, оставив кавалера растерянности.

9

В следующий раз население колонии приступило к работе на закате. В течение нескольких часов на небе пылал золотой закат. Не, как ни странно, Терезина, постоянно жалевшая, находясь на Земле, о том, что любоваться закатом можно в течение лишь нескольких коротких минут, заключила, что местные закаты нудны и чрезмерно монотонны. Возможно, именно из — за этого первые звезды показались ей особенно желанными.

Компания в полном составе расположилась возле новостройки и развлекалась разговорами. По большей части это были воспоминания. Земля, друзья и родственники, надежды на возвращение домой. От подобных разговоров Хедвиг чуть не разревелась. Заметив состояние подруги, Лори в весьма резкой форме предложила прекратить тратить время на пустую болтовню и обсудить насущные проблемы. Работать они могут и ночью при свете прожекторов, а вот охоту и прочие мероприятия, связанные с походами в лес, приходилось отложить до следующего восхода. Но было бы интересно выяснить, что же творится в лесу ночью. Фред с Ньюхаузом могли бы…

— Нет, Ньюхауз не должен рисковать, — сказал Фред и вызвался отправиться в экспедицию в одиночестве. Ему практически ничто не могло угрожать…

Терезина вызвалась сопровождать гиганта, но Ньюхауз запретил ей подвергать риску ее яйцеклетки. Терезина обиделась и стала доказывать, что она — свободный человек… Но остальные поддержали третьего помощника. Один Арсанг поддержал девушку, и то скорее из — за недовольства окружающими. Его обязанностью стал сбор ягод, а он считал, что физическая работа несовместима с достоинством Лорда Высшего Гонгонта…

Наговорившись, все разошлись спать. Перед сном, чтобы не осложнять себе жизнь ночными дежурствами, включили сигнализацию. Терезина мимоходом с ехидцей заметила, что Ньюхауз попрежнему отправляется спать в одиночестве. Хедвиг, видимо, пытаясь изменить подобную ситуацию, что — то ему сказала, но он, не обратив внимания на ее слова, быстро прошел к себе, тщательно заперев каюту.

Арсанг и Хедвиг отправились спать в пассажирский салон. Остальные расположились под звездным небом в спальных мешках. Фред устроился просто на голой земле, для него было достаточно охапки сена.

Улегшись, Терезина никак не могла уснуть. Проворочавшись с боку на бок часа два, она выбралась из мешка, обулась и, набросив одеяло на плечи, пошла пройтись.

Наступала ночь. Небо над головой превращалось из темно — синего в черное. Звезды из редких искорок превращались в созвездия. Да, в этом уголке галактики их было великое множество. Несмотря на отсутствие луны, было довольно светло. Девушка видела капли вечерней росы на траве и блеск извилистой реки. При желании можно было различить силуэты далеких холмов. А звуки — их она услышала гораздо больше, чем днем; шуршание, чей — то далекий топот, свист, ворчание, трели какой — то ночной птицы — вокруг лагеря жил непонятной, ночной жизнью неведомый, непонятный мир.

Она задумалась о том, что дневной и ночной животный мир на этой планете различаются гораздо больше, чем на Земле… Было удивительно, что планета, так похожая на ее родину, настолько отличается скоростью своего вращения. Правда, здешнее солнце гораздо ближе к планете, так что земледелие неизбежно. Но все же притяжение светила не может оказывать столь сильное действие. Даже луна лишь слегка подтормаживает вращение Земли. А этот мир, скорее всего, гораздо моложе ее родины, значит, по законам звездной маханики должен вращаться быстрее. Этой звезде предстоит развиваться еще миллионы лет. А у планеты отсутствуют спутники. По крайней мере, видимых размеров, а значит, и способные замедлить скорость вращения. Нормальное действие угловой скорости движения гарантирует любой безлунной планете, не слишком близко вращающейся от своего светила, период вращения в… скажем, не более ста часов. Но что же замедляет вращение этого мира?.. А как прекрасна эта бесконечная звездная ночь.

Шорох заставил Терезину обернуться. На миг она испугалась — в смутном свете, звезд ей показалось, что к ней приближается парочка троллей. Но тени приблизились и превратились в Лори и Камалу, одетых в плащи из одеял.

— Здрасьте, давно не виделись, — сказала Терезина слегка дрожащим от пережитого волнения голосом. В темноте хотелось разговаривать тихо — тихо. — Похоже, и вам не спится?

— А вы что, страдаете от бессонницы? — в свою очередь поинтересовалась Камала. — Лично я захотела полюбоваться чудной ночью на этой планете. Внутренний покой достигается путем долгих тренировок… Но я могу показать вам несколько простейших дыхательных упражнений, с помощью которых…

— Дело не в этом, — перебила Лори. — Я тоже не могла уснуть и ворочалась с боку на бок до тех пор, пока не заметила, что ты, Камала, отправилась прогуляться, тогда я выбралась из мешка и присоединилась к тебе. Потом мы заметили Терезину.

— Но если бы вы освоили дыхательные упражнения… — начала индианка.

— Я не…

— …и повторите их одиннадцать раз, поднимаясь на носках, потом сядете, скрестив ноги и пригнув голову к коленям…

— Да не желаю я спать! — закричала Лори. — Я хочу присесть и подумать.

— Хорошо, постараюсь вам не мешать, — сказала Камала. — Спокойной ночи.

— Камала, не уходи. Терезина, думаю и тебя заинтересуют мои размышления. На мой взгляд, нам надо сейчас посидеть и подумать.

Терезина почувствовала, что краснеет.

— Ты имеешь в виду… этот… в общем, нашу проблему… — заплетающимся языком пролепетала она.

— Разумеется, именно об этом свинстве я и хочу поговорить. Он и к тебе приставал?

— Нет. То есть разумеется. Но у меня была винтовка и я…

— А я в школе занималась дзю — до, — ответила улыбающаяся Лори. — Для стюардессы владение приемами дзю — до бывает весьма полезно. А у тебя, Камала, как дела?

— А… — безмятежно махнула рукой индианка. — Я рассказала ему о трех основах и уже почти дошла до рассказа о пяти философских трактатах, когда он решил, что лучше продолжить разговор в лагере…

Лори рассмеялась.

— Надо будет взять ваш метод на вооружение…

Терезина, довольная тем, что темнота скрывает румянец, проступающий на ее щеках, добавила:

— Я порекомендовала ему начать с того, кто сам его уговаривает.

— Я посоветовала то же самое, — поддакнула Лори. — И мне кажется, что мы говорим про один и тот же объект, не так ли? Но в связи с тем, что его интерес к ней, мягко говоря, невелик, он не пытается потребовать от нее исполнения закона, — девушка передернула плечами. — Но, друзья, это не может продолжаться вечно. Он молодой, здоровый мужчина. Во многих отношениях выше среднего… Если у него ничего не получится с нами, то, думаю, он последует нашему совету, и тогда спустя несколько месяцев он сможет с полным основанием потребовать от одной из нас…

— Пусть только попробует, — фыркнула Терезина.

— Но на его стороне закон, — мягко напомнила Камала. — Они, разумеется, захотят, чтобы на планете была большая колония. Да и о старости забывать не стоит… Речь здесь идет даже не о законе, а о долге.

— Закон! Долг! Да пошли вы… — Терезина несколько секунд в задумчивости смотрела на реку, наконец заговорила, и голос у нее больше не дрожал. — Задумывались ли вы по — настоящему хоть раз, насколько этот закон отвратителен и глуп? Становись шеренгой в затылок и ставь в списке галочку. Во — первых, это покушение на гражданские права. Конституция защищает права граждан на самоопределение. Что же касается брака по принуждению, то он, в сущности, не является таковым и не признается. Во — вторых, ситуации подобного типа так — редки, что необходимость их регулировать в законодательном порядке отсутствует. А кто будет выдумывать закон, о котором, если и вспомнят, то не раньше, чем через несколько сотен лет? Они что, думают, что в космос летают идиоты? Случаи вынужденных посадок крайне редки. Даже разведчики и изыскатели летают по заранее согласованным трассам. Звезды, к которым они улетают, предварительно изучаются земными астрономами и спутниками. Если же корабль в условленное время не возвращается, то на его поиски отправляется спасательная экспедиция!

— Правильно, — подтвердила Лори. — Но меня удивляет, откуда вы, сугубо гражданское лицо, так хорошо знакомы с правилами навигации.

— Совсем не знаю, — ответила смущенная Терезина. — Просто я исходила из того, что космонавты не идиоты.

— Что ж, — подытожила Камала. — Этот закон, как вы только что абсолютно верно подметили, практически не нужен. Но мало ли ненужных и нелепых законов? К примеру, в Америке, в одном из штатов, запрещается утреннее купание по воскресеньям с левой стороны дороги. Этот закон относится к числу подобных, хотя раньше я никогда не слышала о подобных ситуациях.

— Все ясно, — вынесла приговор Терезина. — Один Ферми может узнать, что случится, если Всепланетный Парламент закусит удила. Но надо рассматривать каждый, даже самый глупый, закон с позиции его возможной ценности. Наш закон должен гарантировать получение самых различных наследственных признаков для последующих поколений. Но… — она вновь порадовалась темноте, скрывающей румянец. — Задумывались ли вы о том, что закон, по идее, должен предохранить колонию от вырождения путем возможно более интенсивного размножения? Но потребуется ли это? Я хотела сказать, что раз в какой — то колонии не могут додуматься до этого самостоятельно, то… ее обитатели просто глупцы. А если они глупцы, то не лучше ли им не мешать и позволить… выродиться. Ведь все, что им необходимо, это додуматься до регулировки браков между детьми и внуками, достигая максимального контраста между семьями. И так далее в том же духе.

— Согласна, — сказала Лори. — Я живо себе представляю несколько пар, потерпевших кораблекрушение, в подобной ситуации им нужно постоянно меняться партнерами, иначе эмоциональное напряжение отодвинуло бы на второй план проблемы наследственности!

— К тому же, — перебила Терезина, добавив свое славянское слово, поскольку оно подходило как никогда, — … нечто вроде посева зерен цивилизации. Да! Если на планете нет собственной разумной жизни. Но, может быть, попросту подождать, пока разум не родится на планете естественным путем? Если же есть, то страшно представить, к чему может привести появление чужаков… Может разгореться война со всеми вытекающими отсюда последствиями. Короче, закон, если он придуман умными людьми, должен бы был не поощрять, а, наоборот, запрещать размножение!

Девушка смолкла. Несколько минут слышалось лишь шуршание листьев, о чем — то шептавшихся с травой.

Наконец Камала нарушила тишину:

— Да, милая, вы совершенно правы. Этот закон воистину смехотворен. Если мне удастся когда — нибудь вернуться домой… Я первым делом уговорю отца подать на рассмотрение билль. А пока…

— А пока, — подхватила Лори, — мы должны смотреть фактам в лицо. Попробуем забыть об этом свинском законе… У нас есть один мужчина на, бог знает, сколько парсеков, четыре женщины и никаких надежд на спасение… Боюсь, мы будем вынуждены уступить его домоганиям… — Затем после секундной паузы она добавила: — Как вы только что говорили… закон тут ни при чем.

— Мы не должны! — испугалась Терезина.

Лори недоуменно пожала плечами.

— Ньюхауз мне не по душе. И я не собирюсь сразу же бросаться ему на шею. Но рано или поздно природа возьмет свое… В конце концов я и сама здоровое животное…

— А я — никогда! Я не скотина! — Терезина гневно топнула ножкой.

Камала рассмеялась. Терезина, смутившись своего порыва, робко пояснила:

— То есть, я хотела сказать, есть же самодисциплина.

— Сейчас — то она для нас существует, — ответила Лори. — А через год? Два года? Пять? Я видела жизнь гораздо больше, чем вы. Не думаю, что вы откажете себе в возможности стать матерью. Да и если говорить честно, лет через пятьдесят наши дети очень нам пригодятся. Не надо быть эгоисткой и думать только о себе.

— Не пройдет и нескольких месяцев, как вам придется подчиниться неизбежному, — сказала Камала. — Я помогу вам и научу вас владеть своими эмоциями. Когда вы овладеете этим искусством, все остальное не будет вам казаться таким уж страшным…

— Неужели вам все равно? — неожиданно осипшим голосом спросила девушка.

Камала несколько секунд медлила с ответом.

— Я знакома, была знакома с одним молодым человеком из Калькутты… Я собиралась вернуться к нему через год и… Нет! — сама себе противореча, она добавила: — Жалко, что все это осталось в прошлом! Об этом придется забыть!

— Кейли и Сильвестр! — фыркнула Терезина. — Если бы вы хотели вырваться из этого проклятого круга, вы смогли бы мне помочь поднять шлюпку в воздух! Мы могли бы отправиться на поиски людей. Лучше погибнуть, пытаясь что — нибудь изменить, чем отдаться во власть этой сусальной планеты!

— Ты забываешь, — попыталась успокоить девушку Лори. — Главный двигатель неисправен…

— А отремонтировать его мы можем?

— Если верить Ньюхаузу, то это невозможно. Я не разбираюсь в механике. Меня учили управлять шлюпкой в атмосфере, но управлять ею в пространстве… Я не рискну.

— Если верить Ньюхаузу… — передразнила Терезина. — Да сколько же можно верить этому… этому, — девушка забыла свое славянское слово.

— Недоразвитой личности, — подсказала Камала.

— Хаму! — отрезала Терезина.

— Пожалуй, что — то в этом роде, — согласилась Камала.

— Но почему мы не можем ему доверять? — поинтересовалась Лори. — Ему повезло, как ни одному мужчине в истории. Я не имею в виду всяких шахов и ханов с гаремами. Лично я предпочту счастливчика, а не умного невезунчика…

— Счастливчика… — от пришедшей догадки Терезина поперхнулась.

— Да, похоже, что даже теория вероятности работает на него, — согласилась Камала. — Это говорит о том, что за его напускным легкомыслием и верхоглядством кроется гармония с окружающим миром. Кажется, я была несправедлива к нему. Надо познакомиться с ним поближе…

Терезина схватила Лори за руку.

— Ты говоришь, что умеешь управлять шлюпкой? — закричала она.

— Да. Немного. Но как, ты не сможешь…

— Почему не смогу? — развернувшись, Терезина побежала к шлюпке. — Бежим.

— Куда? Зачем? — попробовала спросить Лори. Но так как ей никто не ответил, она побежала за девушкой. — Камала, помоги, она совсем спятила!

Фред поднялся навстречу девушкам.

— Что случилось? — хриплым спросонья голосом поинтересовался он. — Вас что, кто — нибудь напугал?

— Фред… Милый Фред… — Терезина бросилась ему на шею.

— Вы же не хотите остаться здесь навсегда, ведь правда?

— Разумеется, нет. Тут прекрасный райский сад. Но мне вредно подолгу оставаться в одиночестве. Красота новизны прошла, и я начинаю уставать от этого великолепия.

— Тогда пойдем с нами! — закричала Терезина.

Подбежавшая Камала схватила ее за руку.

— Успокойся, — приказала она. — Немедленно, моя милая, успокойся. Глубоко вдохни… — Лори поймала ее за другую руку.

— Съешьте, это успокаивает, — сказала она, доставая таблетку.

— В шлюпке я познакомился с интересными микрофильмами, — пробасил Фред. — На мой взгляд, успокоению более всего способствует музыка Дебюсси и поэзия Джеймса Уоткомба Райли.

В шлюзе послышались шаги, и наружу вышел Ныохауз с пистолетом в руке. Хедвиг и Арсанг выглядывали у него из — за спины.

— В чем дело? — спросил космонавт.

— Кажется, у бедняжки Терезины истерика. Она совсем не владеет собой, — ответила Лори.

— Что? — Ньюхауз быстро сбежал с лестницы. Спустя мгновенье Арсанг и Хедвиг последовали за ним.

Ньюхауз подошел ближе.

— Что случилось? — повторил он вопрос.

— Она неожиданно закричала и побежала, — ответила Камала.

— Кажется, девочка переутомилась.

— Да нет, я в порядке! — завизжала Терезина. — Шлюпка! Вы обманули нас! Шлюпка в порядке!

— Что? — Ньюхауз забыл закрыть рот.

— Послушайте! — кричала Терезина. — Ну выслушайте меня!

Ньюхауз поднял пистолет.

— Кажется, у нее истерика, — сказал он. В скупом свете звезд его лицо казалось вытесанным из гранита. — Я ее сам успокою. У меня уже есть определенный опыт в подобных делах.

— У меня более богатый опыт, — возразила Лори.

— Здесь командую я! — рявкнул третий помощник.

Терезина только сейчас заметила в руке космонавта пистолет, направленный ей в грудь.

— Успокойся, мклочка, — продолжил Ньюхауз. — Успокойся и расслабься.

— А что со шлюпкой? — спросил Фред.

— Ничего, — ответил Ньюхауз. — Абсоютно ничего. Ведь так?

— и он, и его пистолет смотрели в грудь Терезине. Впоследствии она так и не поняла, откуда пришли уверенность и хладнокровный расчет. Рывок. Удар ногой по руке, и пистолет по дуге отлетел в траву. Ньюхауз, ругаясь, бросился к оружию…

Терезина рванулось к шлюпке.

— Бежим! — закричала она. Ньюхауз ползал на четвереньках, разыскивая пистолет. Лори оглянулась на него и, не раздумывая, побежала к трапу.

— Фред! — закричала Терезина. Гигант, подхватив Камалу, как пушинку, вскочил в шлюз.

Терезина замыкала отступление и успела заметить, как офицер поднимается с колен, вновь сжимая в руке пистолет. Она не знала, решится ли он стрелять, но все похолодело у нее внутри. В следующий миг Фред схватил ее за шиворот своей огромной ручищей и втянул в шлюз. Люк закрылся.

Мгновение она лежала, тяжело дыша, лишь спустя минуту она выпалила, обращаясь к Лори:

— Иди в рубку… поднимай корабль.

Стюардесса смотрела на люк, словно он был прозрачный и она видела происходящее снаружи.

— Но Хедвиг и Арсанг, — проговорила она. — Они остались там…

— Он не посмеет причинить им вред. Если вообще когда — нибудь и собирался. — Терезина потерла колени. — Все снаряжение снаружи. Я думаю, не случится ничего страшного, если они немного побудут в одиночестве.

Неожиданно Камала истерически рассмеялась:

— Никогда мне так не хотелось увидеть кого — нибудь стоящими вместе, как эту троицу, — объяснила она, успокоившись.

Вместо эпилога

Сэр Чарльз Рассел, офицер, а по совместительству еще и главный фармацевт, ассистент врача и главный распорядитель Ирены, единственного города на планете Ватсон, удивленно посмотрел на стройную белокурую девушку, остановившуюся около его письменного стола.

— Это прямо — таки фантастика! — воскликнул он. — Как вы догадались, что вас обманывают?

— Все случившееся, — ответила Терезина. — Я хотела сказать, что вся история с вредительством выглядела слишком неправдоподобно. Мы так и не смогли найти ей правдоподобного объяснения. Да и выполнена она была довольно топорно! Зачем нагораживать столько нелепостей, когда можно было попросту подложить бомбу с часовым механизмом? Впридачу я математик и подсчитала, что вероятность найти с первого раза удобную планету равно одному на десять в двенадцатой степени…

— Спасибо, — поклонился сэр Чарльз. — Признаться, для нас, жителей Ватсона, ваша версия выглядит единственно верной. Хотя жители Холмса, наши соседи и друзья… Простите, что перебил вас. Продолжайте.

— Ньюхауз, будучи третьим помощником, отвечал за комплектование экипажей спасательных шлюпок, — продолжила свой рассказ Терезина. — В четырнадцатую шлюпку он наметил четверых молодых красивых леди, по крайней мере, на его вкус. В придачу туда же был назначен Фред, чья сила была необходима при обустройстве колонии и который был инопланетянином, а значит, не мог составить ему конкуренцию. К его разочарованию, план с первых минут оказался нарушен. Войдя в шлюпку, он узнал, что миссис Трамбл поменялась местами с его рыжеволосой избранницей. В придачу в лодке оказался Арсанг. Но помехи они не составляли, да и времени у него оставалось мало… Цепь включения тревоги было несложно замкнуть при помощи обыкновенной булавки. Связь шлюпки с лайнером он перерезал, судя по всему, входя в шлюз… Скорее всего, он даже не удосужился заменить таймер, а попросту замкнул его пусковой механизм. А затем, состроив удивленную мину, сообщил нам о подмене. Естественно, что, возможно, и против своего желания он избавился от навигационных приборов и атласа. Он не хотел рисковать и играл наверняка. Координаты вашей звезды он, судя по всему, выучил наизусть или записал на листке бумаги. Во время полета он вывел из строя радио и посадил шлюпку на необитаемом полушарии, сделав вид, что нам крупно повезло и мы открыли новый мир.

— Вы догадались, что это за планета еще до того, как подняли шлюпку в воздух и увидели Холмс? — уточнил сэр Чарльз.

Терезина утвердительно мотнула головой.

— Да. Заподозрив, что нас попросту дурачат, я вспомнила рассказ о двойной планете, находящейся в этих краях. К тому же на это указывала скорость вращения… Я поняла, что столь медленно может вращаться только двойная планета.

— Значит, если верить вашему рассказу, не было никакого вредительства? Но лично мне как — то не верится, что Ньюхауз был способен всю жизнь играть в Робинзона Крузо. Через два — три года он, скорее всего, сделал бы вид, что ему удалось починить двигатель. А потом к всеобщей радости вы бы обнаружили нашу колонию.

— Или же он мог взять нас с собой на «поиски» колонизированной планеты и найти «случайно» другую колонизированную планету.

— Я подозреваю, что он мог улететь, бросив нас на произвол судьбы.

— Вполне возможно, судя по вашему рассказу, мисс. Он сущий МУЖЛАН, — последнее слово офицер произнес по слогам. — Когда нам удастся его найти, он будет строго наказан. К сожалению, планета большая, а у нас мало полицейских, и, скорее всего, на это уйдут месяцы, если не годы, — заканчивая фразу, сэр Чарльз не смог скрыть улыбку.

— Не важно, — в свою очередь улыбнулась Терезина. — Пусть остается там, где мы его оставили. Хочется верить, что каждая минута жизни в нашем бывшем лагере приносит ему истинное наслаждение.

— Скорее всего, если бы вы не заподозрили обмана, так бы и случилось, — сэр Чарльз стал серьезен.

Терезина покраснела:

— Да. Скорее всего, именно так и случилось бы. Видимо, он хотел изведать прелести жизни султана. При этом закон оказывался на его стороне.

— Что за закон?

Терезина из красной стала вишневой:

— Сами знаете о чем. Идиотское правило о том, что все потерпевшие крушение должны иметь детей…

— О, небо! — сэр Чарльз на мгновенье потерял дар речи. — Что за правило? Я по долгу службы знаю практически все звездные законы и… Милая девочка, могу вас заверить… Подобных законов не создавали никогда и нигде.

Эдмунд Купер

ТРАНЗИТ

1

Ричард Авери наклонился над серебристо — серым зеркалом лужи. Оттуда на него, не мигая, глядел некто странный, безжизненный, словно призрак. «Какое бескровное, бледное лицо, — подумалось ему. — Это лицо человека, попавшего в лимбо. Одно из тех лиц, на которые стараешься не смотреть в вагоне подземки: а вдруг его владелец уже умер?..»

Ричард Авери шел по дорожке. Под ногами хлюпала грязь. Он глядел на мрачные деревья, на тусклую зеленую пустоту парка Кенсингтона. Вдалеке угрюмо рычали машины, сегодня, как и каждое воскресенье, до краев забивавшие лондонские улицы. Февраль, похоже, окончательно решил утопить весь мир в туманной, полной влаги тишине. Вечерело. И в этот час, когда меркнул последний печальный свет невидимого солнца, казалось, будто Парк Кенсингтона — самое безлюдное, самое одинокое место на всей Земле.

С Авери все было очень просто. Он только — только начал выздоравливать после гриппа. Уныние природы и уныние, царившее в его сердце, полностью совпадали и усиливали друг друга. Авери следовало бы остаться дома, смотреть телевизор, читать книгу или играть в привычные бессмысленные игры с пятнами на обоях.

Но после недельного заключения в двухкомнатной квартире, после полутора сотен часов полного одиночества в обществе воспоминаний о своем бессилии и разочарованиях… В общем, все, что угодно, лучше голосов, ни разу не произнесших ни звука, и невысказанных обвинений.

В свои тридцать пять Ричард Авери был законченным неудачником. Нет, не дилетантом, настоящим неудачником — профессионалом. Этому — то он выучился преотлично. Пятнадцать лет тому назад все шло к тому, чтобы он стал художником. Не обязательно гениальным, но все — таки таким, который кладет краски на холст по зову сердца и делает это хорошо.

Но это было пятнадцать лет тому назад, когда мир был совсем юн, а он сам — до краев полон любовью. Ее звали Кристина. У нее были темные волосы, широкий чувственный рот и маленькая, невыносимо девственная и прекрасная грудь. А еще у нее была лейкемия и желание весело прожить время, которого у нее уже нет. Но самое главное, что у нее было — это ее нежность. Она любила Ричарда Авери и жалела его. Да, она не жалела себя. Она жалела его. И в этом крылась страшная ирония судьбы. Она знала, что ему нужна нежность. Она знала, что ему нужна вся нежность, какая только есть.

Они прожили вместе чуть больше года. За это время (задним числом Ричарду казалось, что это была идиллия, наравне с величайшей любовью, воспетой поэтами) он писал ее более дюжины раз. Он писал ее нагую и одетую, на отдыхе, на природе, и даже в кровати. Ему хотелось написать все, что он знает о ней, ибо времени оставалось так бесконечно мало.

Только одного он так и не смог нарисовать. Он не сумел нарисовать ее нежность. Она была слишком большая для полотна, слишком яркая для красок.

Но это продолжалось недолго. Нежность Кристины угасла, как угасли и ее силы. В конце, когда она умерла, не осталось ничего, кроме разочарования, страха и глухого, невыразимого одиночества покинутого всеми маленького ребенка. Он был с ней до самого конца. Он видел, как постепенно ее личность растворяется в волнах отчаяния, пока в конце концов ее хрупкое тело не вынесло, словно ненужный хлам, на самый дальний, последний берег.

Потом с ним случился нервный срыв. Это можно было предвидеть. Когда же он оправился, то стоило ему поднять кисть, как у него начинали дрожать руки. Авери знал, что никогда больше не сможет писать. Будь он великим художником, ничто на свете, даже гибель сотни Кристин, не могло бы помешать ему творить. Из этого можно сделать соответствующий вывод. Авери тут же его и сделал.

Единственная его забота заключалась в том, чтобы найти какую — нибудь не слишком неудобную нору, куда можно забиться, пока старость, а за ней и смерть не разрешат раз и навсегда все его проблемы. Единственное, чего он избегал, так это привязанности. Пусть его первый опыт станет и последним. Слишком больно переживать все это еще раз. И экстаз любви, и ужас грозящей потери.

Он смирился с жизнью без цели. С жизнью учителя рисования в школе. Он учил рисовать детей, чьи представления о красоте определялись киноафишами и рекламами дезодорантов, чьи боги таинственным образом обитали в черных дисках, извергая полные страсти и муки крики по велению всемогущей иглы, чьи взгляды на жизнь выражались в терминах чековой книжки, быстрых машин, наркотических оргазмов и гипноза загородной виллы. Он смирился с жизнью бесцельного ожидания, простого выживания, нарушаемого только постоянно повторяющимися проблемами пустых вечеров, выходных, отпусков и, иногда, болезни.

Нет, он не жил в прошлом. Но он не жил и в настоящем, и не имел каких — либо надежд на будущее. Раз за разом он думал о самоубийстве… и раз за разом не мог на него решиться.

Теперь, один — одинешенек в парке Кенсингтон, когда февральский вечер окутывал его, словно саван, Ричард Авери начинал надеяться, что его подавленное настроение продержится хотя бы еще немного. Глядишь, тогда он на что — нибудь и решится.

Но, к сожалению, он прекрасно понимал, что этого не произойдет. Он всего — навсего унесет эту глухую боль обратно в свою квартиру. А потом он совсем поправится, или во всяком случае наберется сил, и снова отправится в школу за очередной анастезией обучения.

Он как раз и думал обо всем этом, когда, повернувшись, среди мокрой полузамерзшей травы, увидел кристалл.

Этот кристалл лежал на траве, маленький, белый, светящийся. Поначалу Ричард Авери решил, что это кусочек льда или большая снежинка. Но ни лед, ни снег не могут светиться, а кристалл пылал, словно замороженный пламень.

И вдруг Авери понял, что этот кристалл — самая прекрасная вещь на свете. Он наклонился и протянул руку. А потом — ничего. Ничего, кроме тьмы и забвения. Так за какую — то долю секунды был уничтожен мир Ричарда Авери.

2

Через некоторое время (может, минут, а может, лет) забвение стало менее беспросветным, и Ричард Авери понял, что видит сон. Во тьме заискрились смутные, полусформировавшиеся образы.

Он увидел звезды. Он по — настоящему увидел звезды. Целые хороводы звезд — ярких и ослепительных, застывших в полном пустоты величии огромной звездной туманности. Он плыл вдаль по космической реке. Она вынесла его к самому краю космоса, и островки вселенных — невообразимые чаши света и пыли — понеслись мимо ледяными водопадами творения.

Было слишком холодно. Нет, не физически холодно. Духовно холодно. Его полупроснувшийся разум отвергал картины страшного в своей грандиозности великолепия. Он жадно пытался найти вокруг смысл, облегчение, точку отсчета. Вот он подплыл к солнцу, и солнце родило планеты. Одна из них была белой от облаков, голубой и зеленой от океанов, красной, и коричневой, и желтой от островов.

— Это дом, — прозвучал голос. — Это сад. Это мир, в котором вы будете жить, и вырастете, и узнаете, и поймете. Здесь вы откроете для себя многое, но, конечно, не все. Это место, где есть жизнь. Оно принадлежит вам.

Голос казался ласковым, но Авери все равно его боялся. Этот голос эхом отдавался в продуваемом всеми ветрами коридоре столетий. Его шепот был как гром. Его слова, такие добрые, такие ласковые, звучали, словно приговор за неведомое преступление.

Его охватил ужас. Страх, словно кислота, обжигал его сквозь туманный полумрак сознания. Внезапно он проснулся. Мучительно проснулся…

Авери обнаружил, что лежит в кровати. А кровать стоит в комнате с металлическими стенами. В комнате, в которой нет ни одного окна. В которой светится потолок. Не слишком ярко, как раз так, чтобы было светло.

Очевидно, он оказался в больнице. Наверно, он потерял сознание в парке Кенсингтона, и они доставили его в больницу. Но больница с металлическими стенами…

Он быстро сел, и в награду у него тут же зазвенело в ушах, а перед глазами поплыли круги. Терпеливо дождавшись, пока головокружение пройдет, Авери попытался собраться с мыслями.

Он искал дверь.

Двери нет.

Он искал кнопку звонка.

Кнопки нет.

Он искал выход.

Выхода нет.

Словно зверь в клетке, он был заперт в металлической комнате. Кто — то его сюда посадил. Но кто?

Его охватила паника. Он заставил себя оставаться спокойным. Его опять охватила паника, и опять он заставил себя успокоиться.

Возможно, с ним приключился нервный срыв, и теперь он в психиатрической лечебнице. Возможно, ему только кажется, будто он проснулся, а на самом деле он спит. Однако сон о сне — так же нелепо, как и зрелище сотворения мира.

Ему в голову пришла интересная мысль. Пусть глупая, но все — таки идея. Он ущипнул себя и почувствовал боль. Он ущипнул сильнее, и стало еще больнее. Но это его не удовлетворило: была вероятность, что во время сна он просто — напросто испытывает иллюзию боли.

Потом ему в голову пришла совсем другая мысль. Она подходила для обоих случаев — и сна, и реальности. Ведь если все это ему только снится, то почему бы не рассмотреть получше, куда же он попал… разумеется, насколько это возможно. С другой стороны, если это вовсе не сон, то исследовать комнату просто необходимо.

Он встал с постели и огляделся. У стены он увидел умывальник. Форма пусть и непривычная, но приятная для глаз. Рядом — маленький туалет… (по крайней мере, Авери решил, что это туалет) и зеркало.

В центре комнаты находился стол и стул. Было еще одно, удивительно легкое (Авери без всякого усилия мог поднять его одной рукой) кресло. Пол был ничем не покрыт и сделан, похоже, из какого — то пластика темно — красного цвета. Ходить по нему оказалось очень приятно.

Но самым интересным был пьедестал около кровати. На нем стояла машинка, внешне напоминавшая маленькую, удивительно компактную пишущую машинку. В нее уже была заправлена бумага от большущего рулона.

Однако это оказалась совсем не простая печатная машинка. Стоило Авери на нее посмотреть, как она принялась печатать. Сама по себе. Почти бесшумно. Ни одна ее часть не сдвинулась с места (во всяком случае, те, что видны). Просто бумага поползла, а на ней — четко напечатанный текст.

Авери глядел на машинку, словно она вот — вот взорвется. Затем он взял себя в руки, уселся на кровать напротив машинки и начал читать.

— Не волнуйтесь, — гласило сообщение (Авери даже ухмыльнулся), — вам не грозит никакая опасность. Мы о вас позаботимся. У вас, несомненно, есть много вопросов. К сожалению, на некоторые из них ответить мы не сможем. Вы получите все необходимое, чтобы жить здесь с удобствами. Еда и питье предоставляются по вашей команде. Все пожелания просим сообщать с помощью клавиатуры.

Машинка остановилась. Авери подождал несколько секунд, но, по — видимому, это было все. Он как следует обдумал сообщение, а потом двумя пальцами (за всю жизнь так и не научился печатать, кроме как двумя пальцами) набрал на клавиатуре:

— Где я нахожусь?

Его вопрос машинка не стала печатать на бумаге, и Авери даже засомневался, все ли он правильно сделал. Но как только он закончил, она тут же напечатала ему ответ:

— Без комментариев.

Авери прочитал ответ и разозлился. Что есть силы ударяя по клавишам, он набрал новый вопрос:

— Кто вы?

И снова мгновенный ответ:

— Без комментариев.

— Почему я здесь?

— Без комментариев.

— Должен прямо сказать, — вслух (впервые с тех пор как проснулся) произнес Авери, — это чертовски полезное устройство.

Услышав свой собственный голос, Авери даже поразился, какой он тонкий и дрожащий. Кто бы ни находился по ту сторону металлической стены, он (или они), похоже, здорово развлекаются за его счет. Он решил сделать все возможное, чтобы развлечение стало взаимным.

Наклонившись, Авери набрал на машинке новый вопрос.

— Почему нельзя рубить дрова на траве двора?

Через мгновение он прочитал ответ:

— Уточните: какой именно двор вы имеете в виду?

Авери мрачно усмехнулся. Хорошо, когда противник начинает задавать вопросы. Значит, инициатива, пусть совсем чуть — чуть, но перешла в его руки.

— Тот, в котором трава, на которой лежат дрова.

— Уточните: о каких именно дровах идет речь!

— О тех, которые лежат во дворе, в котором трава.

Долгая пауза. Авери поудобнее уселся на кровати, до идиотизма довольный собой. Пауза затягивалась. Похоже, что они (кто бы они ни были) отнеслись к вопросу на полном серьезе и всерьез рассматривали возможность ответа. Это уже кое — что говорило о них самих. Совсем немного, но кое — что. Они, все те же загадочные они, не узнали обычной скороговорки. Не такое уж великое открытие, но уже нечто.

Вот, наконец, и ответ:

— Данный вопрос не имеет ответа ввиду недостатка предоставленных данных. Представляется, что ответ, если таковой и существует, никак не связан с состоянием субъекта.

Авери решил, что одержал моральную победу. Они — мысленно он выделил это слово курсивом — либо начисто лишены чувства юмора, либо просто не слишком умны. Во всяком случае, теперь он чувствовал себя лучше.

— Субъект подавлен, — начал печатать он. — Субъект находится в заключении. Он раздражен и озадачен. Ему скучно. Субъекту также хочется есть и пить. Он полагает, что банда психов, в чьи руки он, вне всякого сомнения, попал, могла бы приличия ради дать ему покушать и чего — нибудь выпить.

— Уточните: В настоящий момент что вы предпочитаете: воду, алкоголь, чай или кофе?

— В настоящий момент я предпочитаю, — отвечал Авери, — алкоголь если возможно, бренди, и побольше. И кофе.

На этом их диалог прервался. Авери сидел и смотрел на часы. Две минуты ничего не происходило. А потом он услышал щелчок и, повернувшись, увидел, как открылась прямоугольная панель в стене. Авери подошел поближе. Перед ним на пластмассовом подносе стояли тарелочка куриного салата, аппетитно украшенного свежими листьями зеленого салата, петрушки и кусочками помидора, и миниатюрная бутылочка трехзвездного «Мартеля». А еще — кофейник, полный ароматного кофе, крохотный кувшинчик сливок, вазочка с сахарным песком, кофейная чашка с блюдцем и стаканчик для бренди. Ну и, конечно, ложка, вилка и нож.

Взяв поднос, Авери отнес его на стол. Ниша в стене оставалась открытой.

Повинуясь внезапному порыву, Авери быстро подошел к печатной машинке, которая не была печатной машинкой, и набрал новое сообщение.

— Вы забыли хлеб с маслом.

— Уточните: сколько кусков хлеба?

— Один… Белый. Тонкий.

Отверстие в стене закрылось. Десять секунд спустя оно вновь открылось.

В нише на маленькой тарелочке лежал кубик масла и хлеб. Один кусок. Белый. Тонкий.

Авери сел за стол и принялся за еду. Салат оказался восхитительным, цыпленок — нежным и необыкновенно вкусным. Авери решил, что смерть от истощения ему не грозит.

За едой он пытался спокойно обдумать положение, в которое попал. Но почему — то он никак не мог сосредоточиться. Его голова просто — напросто не желала думать. Она прозрачно намекала: хватит неожиданностей. Пошли они к черту! Все рано или поздно разрешится само собой.

Вот только разрешится ли? Он попал в положение, которое ни с какой точки зрения нельзя было назвать нормальным. Только что, как ему казалось, он гулял в парке Кенсингтона, а в следующий миг уже проснулся, где? В супер — современном сумасшедшем доме? Или в тайном убежище рехнувшегося миллионера?..

Авери был не просто сбит с толку. Он здорово сомневался в своей способности догадаться, что к чему в этой странной реальности… а может, сна во сне о комнате с металлическими стенами, о таинственной пишущей машинке, о салате с куриным мясом и обо всем прочем.

Но понемногу что — то всплывало в его памяти, что — то о каком — то кристалле… Горящем кристалле… Где — то, когда — то он видел маленький кристаллик, горящий холодным светом… кристаллик с точкой ослепительного ледяного огня в центре. Но, возможно, это тоже был всего лишь сон…

Отбросив бесплодные попытки связать воедино смутные воспоминания и беспочвенные домыслы, Авери налег на бренди и кофе. Все рано или поздно разрешится само собой. Должно разрешиться!

Бренди оказался неважнецким, а кофе, наоборот, очень даже ничего. Допив чашку, Авери понял, что ему чего — то не хватает. Чего — то жизненно важного. Ему хотелось курить.

Пошарив по карманам, он нашел свою зажигалку. Но сигарет не было. Тут только он заметил, что кто — то снял с него подбитую мехом кожаную куртку, в которой он гулял в парке. Авери оглядел комнату, которую уже начал называть камерой, но куртки нигде не было.

Он подошел к пишущей машинке и набрал:

— Сигареты, пожалуйста.

Ответ не заставил себя долго ждать:

— В сундуке под кроватью есть запас сигарет.

Авери мысленно обругал себя за то, что первым делом не заглянул под кровать.

Он вытащил сундук. Большой, совершенно новый и тяжелый — такой мог бы купить какой — нибудь офицер или начинающий дипломат в магазине для военнослужащих. На нем было шесть тяжелых медных застежек и замок — все открыты. Авери приподнял крышку и заглянул внутрь. И обомлел.

Внутри лежало несколько рубашек с коротким рукавом, три пары тренировочных штанов, пара штормовок — все с иголочки. А также пара старых кожаных сандалий, которые Авери не мог не узнать, и две пары точно таких же, только новых. А еще свитера, носки и аптечка — все опять — таки новехонькое.

Авери уже ничему не удивлялся. Все это было просто — напросто невозможно. Он вываливал вещи прямо на пол…

Рядом со своими туалетными принадлежностями он обнаружил несколько пачек бритв и дюжину кусков мыла. Бок — о — бок с ними лежал легкий проигрыватель (как выяснилось в дальнейшем, заводящийся вручную) и стопка новеньких пластинок. Среди них: Бетховен (Пятая симфония и Пятый же концерт для фортепьяно), Бах — Токката, фуги и концерт для двух виолончелей, несколько вальсов, избранные мелодии из «Моя прекрасная леди», несколько пластинок Шопена, симфония Нового Мира и запись песни «Моя любовь как красная, красная роза» — песни, полной мучительных воспоминаний, песни, принадлежавшей совсем другому миру — тому, который он так недолго делил с Кристиной.

Авери бессильно глядел на пластинки. Кто — то, судя по всему, здорово покопался в его голове — ведь это были все его самые любимые записи. В аккуратной, заранее распланированной жизни Ричарда Авери каждой из них отводилось свое место; каждая соответствовала какому — то настроению или случаю.

На мгновение ему стало страшно. Тот, кто знал о нем такое… знал слишком много. Его невидимые тюремщики, похоже, имели в запасе целую колоду тузов.

Но Авери быстро понял, что его страх не только бесполезен, но и (по крайней мере сейчас) просто — напросто неуместен. Пусть он пленник, но, судя по всему, весьма привилегированный пленник. Однако: «откормим поросеночка к празднику»… можно только, надеяться, что это не тот случай.

Кое — что, найденное им в сундуке, поразило Авери даже больше, чем проигрыватель с пластинками. Он нашел свой старый бумажник, в котором лежали несколько дорогих ему фотографий — Кристина, он сам в детстве и моряком торгового флота во время Второй Мировой войны, выцветшая фотография родителей. А еще — множество тюбиков с краской, палитра, кисти и несколько холстов. Стопка романов в мягких обложках, пара старых дневников, пачка бумаги и коробка карандашей.

И под всем этим — сигареты. Не пачка, не коробка. Нет. Почти пять тысяч штук. Несколько слоев сигарет покрывало дно огромного чемодана. Ну и, разумеется, это были его самые любимые сигареты!

Авери сел за стол, открыл пачку и нервно закурил. Он окинул взглядом разбросанные по полу вещи. В этой комнате они выглядели, прямо скажем, нелепо. То ли вещи, собранные неумехой для какого — нибудь дурацкого сафари, то ли же необходимое для узника, чтобы тот не сошел с ума во время длительного одиночного заключения.

Авери налил себе еще чашку кофе. Он сделал несколько глотков и тут почувствовал, как странная, непреодолимая усталость ползет вверх по его ногам, словно упорный альпинист, вознамерившийся во что бы то ни стало покорить ледяной купол его мозга.

Сигарета показалась ему отвратительной. Он раздавил ее на тарелке, зевнул и встал. Он собирался сложить вещи обратно в сундук — это, во всяком случае, не даст ему уснуть.

Авери сделал два шага, еще раз зевнул и понял, что убирать вещи у него просто нет сил. Невероятная усталость захлестнула его с головой. Комната… камера… все поплыло у него перед глазами. Авери нутром почуял, что ему очень и очень повезет, если он вообще сумеет добраться до кровати.

Он — таки до нее добрался, но на последнем издыхании. Проваливаясь в гулкий темный туннель забытья, Авери, как это ни странно, понял, что вспомнил нечто важное. Но память об этом покинула его вместе с сознанием.

Авери был совершенно без сил. Выпавшие на его долю испытания вкупе с только что перенесенной простудой до дна исчерпали запас его нервных сил. И восстановить его можно было только сном.

3

Он проснулся с ощущением, что на самом деле и не просыпается вовсе, а всего лишь вновь входит в странный сон во сне. Он спросил себя: «А каков же исходный сон?» И сам себе ответил: «Прогулка по парку Кенсингтона, Лондон, работа учителя в школе, долгие, бесцельно прожитые годы». Этот сон, по крайней мере, был интересным. В нем присутствовал элемент абсурда, который даже начинал ему нравиться.

Он встал и осмотрел свою камеру. Пока он спал, кто — то убрал со стола остатки еды, упаковал вещи обратно в сундук, а сам сундук поставил под кровать. Было всего одно отличие. Его туалетные принадлежности аккуратно стояли около умывальника. Подумав, Авери решил, что умыться ему вовсе не помешает.

Воспользовавшись туалетом, Авери разделся до пояса и как следует обтерся горячей водой. А потом побрился. После этого он почувствовал, что готов ко всему. Более или менее.

Открытая им пачка сигарет по — прежнему лежала на столе. Рядом с ней появилась пепельница. Авери взял сигарету, зажег ее, затянулся. Он снова начинал думать.

Но сколько он ни размышлял, ничего нового ему в голову так и не пришло. Он чувствовал, что запутался. В конце концов Авери уселся за свою, такую разговорчивую пишущую машинку. Может, здесь ему повезет больше.

— Вопрос: Сколько времени я здесь нахожусь?

— Ответ: Без комментариев.

— Вопрос: Кто вы такие, черт возьми?

— Ответ: Без комментариев.

— Утверждение: Я думаю, вы сумасшедшие.

— Ответ: Без комментариев.

— Утверждение: Я не верю, что вы вообще существуете.

— Ответ: Без комментариев. Для вас приготовлена серия вопросов, на которые вы, как мы надеемся, дадите письменные ответы. Если вы это сделаете, то получите вознаграждение.

— Утверждение: Пошли вы к черту с вашими вопросами. Я хочу чаю. Не надо еды, только чаю.

— Ответ: Чай будет доставлен. Вы хотите сахар или молоко?

— Утверждение: И то, и другое.

Авери нервно ходил по комнате. Шутка… если это была шутка… или всего — навсего сон… в общем, она слишком затянулась. Он посмотрел на часы. Поднес их к уху. Часы, разумеется, стояли. Он совершенно потерял счет времени. Может, он провел в этой камере всего несколько часов, а может, несколько лет. Он не знал.

Авери уже приготовился задать пишущей машинке еще один вопрос из серии «Без комментариев», когда открылась ниша в стене. В ней на подносе стояли чайник, чашка, молочник и вазочка с сахаром. А еще маленькие листочки бумаги с вопросами и карандаш.

Авери отнес поднос на стол, налил себе чашку горячего чаю и начал читать вопросы. После первого же он даже скривился от отвращения. Подобные карточки он видел множество раз… Он держал в руках тест — пятьдесят вопросов и заданий на способность манипулировать числовой и словесной информацией, на пространственное мышление и распознавание образов.

Внезапно Авери стало смешно. Была какая — то высшая справедливость в том, что после стольких лет работы в школе, где он мучил детей такими же заданиями, пришел и его черед сдавать тест на коэффициент интеллектуальности.

— Не волнуйтесь, — гласила инструкция на первой странице. — Этот тест проводится исключительно для статистического анализа. Показанный вами результат никоим образом не повлияет на ваше будущее. Постарайтесь отвечать на вопросы как можно быстрее. Если вы не смогли ответить на какой — то вопрос, то больше к нему не возвращайтесь. Ваше сотрудничество будет вознаграждено.

Не волнуйтесь! Авери даже расхохотался. Действительно, с чего бы ему волноваться? Ваше сотрудничество будет вознаграждено! Они что, почерпнули эту фразу из разговорника для оккупационных войск?

И все — таки интересно, какую награду они могут иметь в виду? Единственной действительной стоящей наградой могла бы стать свобода… но почему — то Авери ничуть не сомневался, что как раз о ней — то не может быть и речи.

— Подыграю этим тварям, — решил он. — Посмотрим, что получится. В конце концов, мне все равно нечего делать.

Он взял в руки карандаш.

И тут же положил его обратно. Сперва следует решить маленькую проблемку контроля времени. Он завел часы, установил стрелки на двенадцать часов (какая разница, как поставить?), молчаливо объявил, что сейчас точно полдень Первого дня (надо же когда — то начинать, правда?) и твердо решил вести календарь. Как? Ну хотя бы отмечая каждые прошедшие двенадцать часов черточкой на листе бумаги. В чемодане бумаги предостаточно. Этим он займется, как только расправится с этим дурацким тестом. Кстати, можно еще вести дневник. Тоже неплохая идея. Так, на всякий случай. Если все это мероприятие затянется…

Авери вздохнул и вновь взялся за карандаш. Он посмотрел на первое задание. Ничего нового. Числовая последовательность. 5, 8, 12, 17. В клеточке, оставленной для ответа, Авери уверенно написал: 23.

С первыми десятью заданиями он справился за три минуты. Затем дело пошло медленнее.

Среди постепенно усложняющихся заданий попадались некоторые, казавшиеся Авери довольно странными.

Секс относится к Жизни, как Огонь относится к: Печке, Лесу, Жидкости, Удовлетворению, Пламени.

После некоторых колебаний он написал: Печка.

Чуть дальше еще один.

Гора относится к холму, как человек относится к: Обезьяне, Женщине, Ребенку, Зародышу.

Он написал: Обезьяна.

Дальше, после нескольких привычных заданий еще одна подобная шуточка:

Сила относится к мудрости, как религия относится к: Дьяволу, Надежде, Богу.

Подходящим ответом на этот вопрос, похоже, являлся Бог.

Авери натолкнулся на несколько математических и образных задач, которые он решить не смог… во всяком случае, ему не хотелось тратить на них время и силы. Их Авери, как и предписывала инструкция, пропустил. Всего тест занял у него чуть более сорока пяти минут. В конце он подсчитал, что сумел успешно (как ему казалось) разрешить тридцать три задания.

Последнее, между прочим, оказалось самым любопытным. Оно состояло из трех частей.

а) Если бы вы были Всемогущим Существом, — гласило оно, — вы бы наделили все живые существа бесконечным потенциалом или же наложили бы ограничение на степень их возможного развития?

б) Если бы вы были Всемогущим Существом, понимали бы вы значение смерти или нет?

в) Если бы вы были Всемогущим Существом, то что бы вас более заботило — гибель вируса или рождение галактики?

Авери написал: а) наделил бесконечным потенциалом; б) нет; в) гибель вируса.

Положив карандаш, он решил, что если это и впрямь шутка, то она не только слишком затянулась, но еще и очень — очень плоская. Даже излишне плоская.

Он зажег новую сигарету и, наклонившись к болтливой пишущей машинке, отстукал:

— Господа, обезьяна заработала свой банан. Тест завершен. КИ ничтожен. Теперь я требую бесценную награду.

И тут же прочитал в ответ:

— Пожалуйста, верните бумаги и поднос в нишу.

— А если нет?

— Вас усыпят и заберут их, пока вы будете без сознания. В этом случае советуем принять удобную позу.

— Бандюги! — напечатал Авери.

Он поставил чашку обратно на поднос, из мальчишеской шалости скомкал бумаги и засунул и то, и другое в нишу. Панель закрылась.

Затем он уселся на кровать и стал ждать, когда что — нибудь произойдет.

Десять минут — и ничего.

И вдруг почти мгновенно одна из стен камеры исчезла. За ней оказалась другая камера — точь — в — точь такая же, как и эта. С одним — единственным отличием.

В ней находилась женщина.

4

Она была блондинкой лет двадцати пяти. Во всяком случае, подумал Авери, она выглядит так, что ей можно дать лет двадцать пять. Ее открытое лицо могло с равным успехом принадлежать и рано повзрослевшей девочке — подростку, и моложавой женщине лет сорока.

На ней была красная шелковая рубашка и черные слаксы… и вдоволь косметики. Авери печально отметил, что две верхние пуговицы у него на рубашке расстегнуты (галстук он надевал только в случае крайней необходимости), а его брюки яснее ясного говорят, что в них спали.

Все это вихрем пронеслось у него в голове — все эти глупые, несущественные детали… за какие — то несколько секунд, пока не рухнула стена удивленного молчания и неподвижности.

Она пришла в себя раньше, чем он, и заговорила первой.

Она бросилась к нему, словно репетировала это движение целый месяц.

— Слава Богу! Слава Богу! Я не знаю, кто вы и почему вы здесь… Но во всяком случае, вы — человек. Мне начинало казаться, будто я больше никогда в жизни не увижу человеческого лица!..

И она разрыдалась. Авери сам не понял, как это произошло. Но уже через секунду он нежно обнимал женщину за плечи, а она крепко прижималась к его груди.

Все было настолько невероятно, что очень походило на сон.

— Все в порядке, — услышал он свой собственный голос. — Все в порядке… — а затем, как последний идиот: — Мы же еще живы…

— Черт! — женщина, наконец, оторвалась от его груди, — я испорчу мой грим. Кстати, как тебя зовут?

— Ричард Авери. А тебя?

— Ты что, никогда не смотришь телевизор? — и она криво усмехнулась. Какая глупость. Здесь, разумеется, нет телевизора.

И туг Авери осенило.

— Порой, — сказал он, — я просиживал перед телевизором все свободное время. Единственная передача, которую я упорно избегал — тот бесконечный сериал о больнице. Ты, разумеется, Барбара Майлз.

— Собственной персоной, — кивнула она.

— Совсем не обязательно, — улыбнулся Авери. — У меня есть теория, согласно которой все это мне только снится.

— Значит, кошмар взаимен, — отвечала она. — Но ради всего святого, что все это значит?

— Понятия не имею. Ты, случайно, не знаешь, как мы сюда попался?

Она покачала головой.

— Последнее, что я помню — проклятый алмаз. Я еще подумала, что он мог выпасть из чьего — то кольца… хотя, Бог свидетель, для алмаза он был слишком велик. Я помню, как наклонилась и протянула к нему руку. Дальше только темнота.

Услышав ее слова, Авери так и подскочил. Он тут же вспомнил о кристалле. Тот так и стоял у него перед глазами: холодный, блестящий, ослепительно яркий.

— Ты только не молчи, — нервно сказала Барбара. — Я ничего не выдумала.

Она глядела на него с волнением и тревогой. Да, кошмар действительно был взаимным.

— Этот алмаз, — сказал Авери, — ты видела его, случайно, не в парке Кенсингтона?

— Скорее, в Гайд Парке, — изумленно воскликнула она. — Но как ты догадался?

— Граница между Гайд — Парком и Парком Кенсингтона достаточно условна, — пожал плечами Авери. — Мой кристалл… не алмаз, как мне кажется, а просто кристалл, находился в Парке Кенсингтона.

Молча они обдумывали последствия своего открытия… но так ни к чему и не пришли.

— У тебя не найдется закурить? — наконец спросила она.

Авери предложил ей сигарету. Взял одну и себе.

— Как ты сказал, тебя зовутся — женщина глубоко затянулась. — Видишь, в каком я состоянии. Даже имя не могу запомнить.

— Ричард Авери.

— Рада познакомиться, — и она истерично рассмеялась. — Добро пожаловать в наш клуб.

— Я очень рад с тобой познакомиться, — серьезно ответил Авери. — А то я уже начал опасаться, что в этом клубе всего один член.

— Скажи мое имя, — попросила она. — Пожалуйста.

— Барбара.

— Еще раз.

— Барбара.

— Звучит не так уж плохо… — она тяжело вздохнула. — Извини. Ты, наверно, думаешь, я совсем свихнулась. Может, оно и так. Поначалу… в общем, до того, как эта стена исчезла, мне казалось, будто это вовсе не я… Еще раз извини. Я говорю глупости, правда?

— Я прекрасно тебя понимаю.

— Честно говоря, — призналась Барбара, — до встречи с тобой я и впрямь сомневалась, что все это на самом деле. А потом я почему — то сомневаться перестала…

И тут Авери в голову пришла новая мысль.

— Прежде, чем мы начнем утешать друг друга, — сказал он, — нет, я ничего такого в виду не имею, — поспешил добавить он, — нам следовало бы обменяться информацией… ну, какой есть. Бог знает, когда эти бандюги решат вернуть стену на место… или устроят еще какую — нибудь пакость. Может, нам осталось всего десять минут, а может, весь день… во всяком случае, несколько часов. Не будем терять времени.

— Мне нечего рассказать вам, сержант, — усмехнулась Барбара. — Разве только, что теперь я чувствую себя значительно лучше.

— Ты видела кого — нибудь из них?

— Из кого из них? Из спятивших ученых?

— Это твоя теория?

— Ничем не хуже любой другой… Нет, ни черта я не видела… По правде сказать, — неуверенно добавила она, — мне казалось, будто за мной наблюдают. В общем, окончательно одурев от тоски и неизвестности, я разделась и улеглась в кровать в классической позе жертвы насилия, — она хихикнула. — И ничего не произошло. То ли на самом деле за мной не наблюдали, то ли их это не интересует. Или и то, и другое… Мне кажется, я все — таки схожу с ума.

Усилием воли Авери отогнал возникшую перед его мысленным взором весьма соблазнительную картину.

— Ты случайно не знаешь, сколько времени мы здесь провели? — просил он.

— Ну, на этот — то вопрос ответить легко. — Барбара посмотрела на часы. — Почти сорок восемь часов. За временем — то я слежу… на случай, если мне придет в голову, что я тут уже несколько лет.

— Когда ты проснулась, у тебя было что — нибудь с собой? Какие — нибудь личные вещи?

— Нет. Но в сундуке под кроватью я обнаружила целую кучу всякого барахла. Не знаю уж, как они ухитрились его раздобыть: я снимаю… точнее, снимала квартиру еще с тремя девушками.

— Ты, как я полагаю, разговаривала с нашими тюремщиками, используя пишущую машинку?

— Сейчас я только ругаюсь, — Барбара усмехнулась. — Я пытаюсь выяснить, что случится, если я буду вести себя не так, как подобает даме… Между прочим, они заставили меня отвечать на чертову пропасть всяких вопросов. Обещали вознаграждение. Ты, похоже, — она снова усмехнулась, — оно и есть.

— Пока что, — констатировал Авери, — все, как у меня. За исключением того, что я все — таки потерял счет времени.

— Ну и что же мы в итоге узнали?

Он пожал плечами.

— Пока ничего нового. Кроме того, что нас двое.

— Если подумать, — серьезно сказала Барбара, — то это уже не мало.

В этот момент машинка, стоявшая около кровати Авери, пробудилась к жизни. Ричард и Барбара склонились над появившимся сообщением.

— Через десять минут вам придется разойтись по своим комнатам.

— Черт побери! — взорвалась Барбара.

— Мы бы хотели остаться вместе, — набрал Авери.

Ответ не заставил себя ждать.

— Вы разлучаетесь ненадолго. Если, конечно, со всевозможной аккуратностью ответите на следующую серию вопросов.

— Но мы вовсе не хотим разлучаться. И не желаем отвечать ни на какие вопросы.

— Без комментариев. У вас осталось девять минут.

— Дай — ка я, — сказала Барбара, — сейчас я им…

— Пошли вы в задницу, — набрала она.

Это Авери понравилось. Ему вообще все больше и больше нравилась эта женщина. «Интересно, — подумал он, — что — то ответит эта глупая машинка?» Но машинка хранила гордое молчание.

— Ну вот, — разозлилась Барбара, — свихнувшимся ученым снова хочется нами поиграть.

Авери улыбнулся.

— Вопрос в том, как себя вести. Стоим на задних лапках, как дрессированные собачки, или посылаем их к черту?

— Пожалуйста, не называй меня собакой. Скорее уж я обычная, или телевизионная сука… Черт побери, ты же мужчина. Тебе и решать. Мужчины для этого и нужны… ну и, конечно, еще кое для чего.

— Ты, похоже, не сторонница эмансипации в этом вопросе?

— Я не сторонница эмансипации в любом вопросе, — твердо ответила Барбара. — Обычно мне удается добиться своего без всякого шума о равных правах.

Авери задумался.

— Тогда мы не станем искать легких путей, — решил он. — Посмотрим, что получится. А пока давай помозгуем… может, до чего и додумаемся.

— Они наверняка слушают, о чем мы говорим, — предупредила Барбара.

— Ничуть не сомневаюсь. По — моему, все это входит в программу, как и то, что нам дали встретиться.

Некоторое время они обсуждали положение, в которое попали: но, не имея в руках конкретных фактов, трудно прийти к какому — то конкретному выводу. Пока что ни он, ни она физически не пострадали (не считая, конечно, того, что их «усыпили» в самом начале). Логично предположить, что тюремщики и в дальнейшем не планируют применять силу… по крайней мере больше, чем это необходимо для достижения их цели.

Вот только что это за цель… Это действительно трудный вопрос. В отчаянии Авери и Барбара высказывали самые дикие предположения. Учитывая, как мало они на самом деле знали, оба понимали, что их догадки, скорее всего, весьма далеки от истины.

Барбара предположила заурядное, доброе, старое похищение с целью выкупа. Авери на это заметил, что похитители обычно не утруждают себя проверкой интеллектуальных способностей своих жертв. Кроме того, подобная тюрьма явно выходила за пределы возможностей обычных преступников. Как, впрочем, и сам метод похищения. Рядовым похитителям такое не могло бы даже и присниться. Более того, содержимое чемоданов свидетельствовало о том, что Авери и Барбаре еще очень не скоро придется вернуться домой. И далеко не все время они проведут взаперти.

Идею о сумасшедшем ученом тоже пришлось отвергнуть. Кроме всего прочего, очень уж она была банальная, да и откровенно бредовая. Барбара, однако, настаивала на сохранении хотя бы термина «безумный». Этим словом, как ей казалось, выражается суть происходящего. Но Авери был в этом не уверен.

— Пока что, — говорил он, — и цель, и методы ее достижения лежат совершенно за пределами нашего повседневного опыта. Боюсь, в этом случае наши привычные представления просто — напросто неприменимы.

— Да брось ты болтать, словно только что выполз из Кембриджа! оборвала его Барбара. — Суть в том, что у нас нет ни одной зацепки.

— Вовсе нет, — возразил Авери. — Совсем наоборот. Я нутром чую, что как раз в непостижимости происходящего и кроется ключ к разгадке. Такое впечатление, что разум, стоящий за всем этим, работает совсем не так, как наш. Во всем случившемся есть нечто странное, нечто чужое…

Внезапно пишущая машинка проснулась:

— Вернитесь, пожалуйста, в свои комнаты.

— Ну, теперь жди фейерверка! — воскликнула Барбара и напечатала:

— Большое спасибо, но нет. Мы только что поженились.

Машину это не развеселило.

— Вам необходимо ответить на вопросы, — не задумываясь, ответила она. — Ваше сотрудничество будет вознаграждено.

Барбара совсем уже было собралась набрать очередное «заявление для прессы», когда Авери сказал:

— Брось ее. Пусть себе болтает. По — моему, они и так все поняли.

— Как пожелаете, капитан. Просто мне нравится хулиганить. Тогда на душе не так мерзко.

Несколько минут молчания. Авери и Барбара настороженно оглядывались по сторонам, словно наказание вот — вот прыгнет из стен или с потолка. Но ничего не происходило.

— Похоже, они обдумывают, как им поступить, — заметил Авери. — Обычно они отвечают очень быстро.

— Может, раньше они не сталкивались с подобным отношением к их приказам? — предположила Барбара.

— Давай попробуем о них забыть… иначе мы можем просто чокнуться от ожидания… Да, так о чем я говорил?

— Нечто чужое — ты говорил об этом.

— Ага, — кивнул Авери, — чужое — это удачное слово. Нечеловеческое еще лучше. Например, я ничуть не удивлюсь, если с помощью этой штуковины, — он показал на пишущую машинку, — мы общаемся с компьютером. Причем не слишком гибко запрограммированным.

— Мне почему — то кажется, что из Гайд — Парка меня утащил не компьютер, — возразила ему Барбара.

— Возможно, но… — больше он ничего не успел сказать.

В этот миг открылась панель в стене. Инстинктивно и Авери, и Барбара повернулись и посмотрели в нишу. Их внимание тут же привлек маленький блестящий предмет.

Это был кристалл. Прекрасный кристалл безупречной формы, ослепительно блестящий. Это был кристалл чистого света, несущего в себе тайну беспросветного мрака.

5

Он был невидим. Он был всего лишь обрывком мысли, клочком чувства в пустом саду творения. Он был дыханием ветра в аллеях времени, мигом печали в бесконечной огромной радости бытия. Он был все, и ничего. Он был один.

И все — таки не совсем один.

По звездному морю к нему плыла Кристина. И звезды превратились в осенние листья, желтые, золотые, коричневые, взметнувшиеся танцем на волне беззвучной музыки. И вновь воскрес утерянный мир — мир, полный жизни, юный и зеленый.

Кристина шептала:

— Где бы ты ни был, что бы ты ни делал, милый мой, я — часть тебя. Ибо то, что связует нас — вне времени и пространства, и жизни, и смерти… Дорогой мой, тебе предстоит далекий путь. Пройди его. Тебе предстоит мечтать, хранить веру, принять вызов. Мечтай, милый мой, храни веру, принимай вызов. Наша любовь — это часть мечты, часть веры и часть вызова. Сотвори из этого что — нибудь новое. Да будет оно светлым. Дай ему свободу.

Он хотел ответить, но невидимый глаз, обрывок мысли, дыхание ветра… у него не было голоса. Он хотел сказать:

— Кристина! Кристина! Ты и только ты! Никто другой. Нет ни жизни, ни любви. Нет путешествия. Нет созидания. Ты, и только ты одна…

Он хотел это сказать, но у него не было слов. Они не возникали во мраке. Они не могли проникнуть сквозь черный занавес, отделявший желание от знания.

Кристина исчезла, осталась только пустота.

Но пустота наполнилась огромным зеленым глазом планеты. И этот глаз смотрел на него. Смотрел, словно женщина, знающая, что она красива. Смотрел, словно животное, жаждущее либо победить, либо покориться.

— Это дом, — прозвучал голос. — Это сад. Это мир, в котором вы будете жить, и вырастете, и узнаете, и поймете. Здесь вы откроете для себя многое, но, конечно, не все. Это место, где есть жизнь. Оно принадлежит вам.

Он уже слышал этот голос. Он уже слышал эти слова. Но он не понимал их смысла.

Ему было страшно. Страшно потому, что он не понимал. Страшно потому, что понять можно было так много и одновременно так мало. Страшно потому, что он был один, и это одиночество пронзало его острее самой острой боли…

Авери проснулся. Он был весь в поту.

Он аккуратно — слишком аккуратно, словно пациент после анестезии лежал на своей кровати. Помня прошлый раз, он осторожно сел. Перед глазами все поплыло, но не так сильно, как тогда.

Он огляделся, Барбара исчезла. Стена заняла свое привычное место. Он вновь оказался в одиночке. Он улыбнулся, подумав о мыслях, несомненно, приходящих сейчас Барбаре в голову; о совсем не дамских ругательствах, которыми она, возможно, в этот самый миг потчует чертовых тюремщиков.

Ниша в стене была по — прежнему открыта. Но вместо кристалла в ней лежали лист бумаги и карандаш.

— Вот тебе и посопротивлялись, — подумал Авери.

Ему следовало бы догадаться, что они воспользуются кристаллом. Ведь это так просто.

Он взял бумагу и карандаш, сел за стол и прочитал вопросы. На сей раз не обычный тест на уровень интеллекта. На сей раз нечто гораздо более личное. К счастью, по большей части ответом служило «да» или «нет». Да и вопросов не так уж много.

— Верите ли вы в Бога, чья мораль может быть постигнута человеком?

Авери написал: «Нет».

— Верите ли вы, что цель оправдывает средства?

Он написал: «Иногда да, иногда нет».

— Хотите ли вы стать бессмертным?

Он написал: Нет.

— Как вам кажется: вы смелый, смелее прочих или трус?

Он написал: Трус.

— Оказалась ли для вас стрессовой ситуация, в которой вы сейчас находитесь?

Он написал: Не будьте идиотами.

— Готовы ли вы умереть за идею?

Он написал: Не знаю.

— Считаете ли вы, что человек выше животных?

Он написал: Кое в чем.

— У вас нормальная сексуальная потенция?

Он написал: Думаю, что да.

— Чего вы боитесь больнице всего?

Он написал: Безумия.

— Считаете ли вы, что войны могут быть оправданными?

Он написал: Иногда.

— Совершали ли вы когда — нибудь убийство?

«Ну и вопросик, — подумал Авери, — просто чудо!» Он написал: Думаю, что нет.

— Были ли вы когда — либо причиной смерти других людей?

Воображаемые лица трех безымянных летчиков всплыли перед его мысленным взором, и он написал: Да.

— Кого вы любите?

Чувствуя себя предателем, Авери написал: Самого себя.

Ну, вот и все. Он пробежал глазами ответы и положил бумагу в нишу. Через несколько секунд панель закрылась.

Подойдя к невозмутимой пишущей машинке, он напечатал:

— А теперь уберете вы эту проклятую стену или нет?

И тут же получил ответ:

— Очень скоро. Потерпите, пожалуйста.

Закурив, Авери принялся ходить взад — вперед по комнате. Ситуация становилась все более и более загадочной. И самое противное в том, что он полностью лишен инициативы. Они делали все, что хотели. И это Авери очень не нравилось.

Но если все — таки вернуться к вопросу, кто они такие: ответ… нет ответа… Он должен быть! Авери всем своим естеством чувствовал мысленный барьер, отделяющий здравый смысл, рациональное мышление от иррациональной убежденности. «Ну его к дьяволу, это рациональное мышление», — думал он. В подобной ситуации от здравого смысла ровным счетом никакого толку. Помочь способно только иррациональное… а может, и этого окажется недостаточно.

Ну, давай же! Давай, где она, эта твоя иррациональная убежденность, наполнившая твой мозг, словно вода перед запрудой.

— Они и не люди вовсе. Они — чертовы инопланетяне.

Слова взорвали гробовую тишину комнаты. Громоподобным эхом отразились от металлических стен.

И в этот миг, словно по сигналу, стена, отделявшая его от Барбары, исчезла. Только на сей раз на той стороне сидела не Барбара. Это была какая — то другая женщина…

Скорее, девушка. Каштановые волосы, большие испуганные глаза, круглое молодое лицо.

— А где Барбара? — почти выкрикнул Авери. — Кто ты такая?

Он не хотел кричать. Так получилось.

— Я… Я Мэри Дурвард… Я… Как вы сюда попали?

Она явно была очень напугана.

Глядя на нее, Авери внезапно вспомнил, что он небрит. Да и не умыт тоже. Он улыбнулся. Он должен был выглядеть довольно неприглядно, словно какой — нибудь мерзкий тип из третьесортного фильма ужасов. Черт, да это и был фильм ужасов. Почти.

— Совсем недавно, — пояснил он, — в камере рядом с моей находилась девушка по имени Барбара Майлз… По крайней мере, я думаю, что это была соседняя камера. Черт его разберет в этой тюрьме… Между прочим, меня зовут Ричард Авери.

Увидев, что он вовсе не такой уж страшный, каким поначалу показался, Мэри несколько приободрилась.

— Со мной произошло то же самое, — сказала она. — Мужчину в соседней камере звали Том Саттон. Они… позволили нам поговорить. Затем настало время отвечать на новые вопросы, и нам пришлось расстаться.

Авери задумался.

— Давайте вместе попробуем разобраться в этой головоломке, предложил он. — Где они тебя подобрали — Парк Кенсингтона или Гайд — Парк?

— Парк Кенсингтона, — изумленно ответила она. — А как вы догадались?

— Я изучаю привычки похищенных персон, — сухо и совершенно серьезно объяснил Авери. — Я полагаю, тебе попался на дороге весьма привлекательный кристалл?

— Я подумала, что это чья — то брошка, — призналась она. — И я…

— И ты решила ее поднять, — закончил за нее Авери. — И в следующий миг очнулась здесь, в этом сумасшедшем доме. Правильно?

Она улыбнулась. Было в ее улыбке нечто необыкновенно приятное. Внезапно Авери стало жалко ее до слез. Она совсем не выглядела такой же стойкой и жизнерадостной, как Барбара. На вид ей было лет девятнадцать. И она казалась потерявшейся. Безнадежно потерявшейся.

— Вы случайно не знаете, куда мы попали? — с надеждой в голосе спросила она.

— Нет. Боюсь, я практически ничего не знаю… кроме того, что мы и впрямь попали в переплет. Поначалу я думал, будто все это — лишь плод моего больного воображения…

Авери предложил Мэри сигарету. Взял одну и себе. Они сидели рядышком, на краю ее кровати… ему подумалось — двое заброшенных невесть куда путешественников, терпеливо ожидающих поезда, который никогда не придет.

— Давай начнем сначала, — предложил он. — Посмотрим, может, нам удастся найти хоть что — то общее. Где ты живешь, сколько тебе лет, чем ты занимаешься?

— Ланкастерские Ворота, — ответила она. — Двадцать три, секретарша.

— Замужем?

— Нет.

— Живешь с кем — нибудь?

Она покачала головой.

— Одна — одинешенька.

— А твой сосед… я имею в виду, парень в соседней камере?

— Том Саттон. Его тоже подобрали в Парке Кенсингтона. Он что — то вроде рекламного агента. Довольно милый, но все — таки…

— Все — таки?..

— Наверно, я несправедлива… Он уверен, что все это — необычный рекламный трюк.

Авери пожал плечами.

— Ну, если твердить мне об этом каждый день, то в конце концов я поверю… Ты не знаешь, он женат?

— Не уверена, но думаю, что нет.

— Барбара тоже не похожа на замужнюю женщину, — сказал Авери. — В любом случае сделаем такое предположение. Ну, и что мы получили? Одна актриса телевидения, одна секретарша, рекламный агент и учитель. Учитель, кстати, это я. И все четверо одиноки и склонны к опасным прогулкам по парку и разглядыванию магических кристаллов… Статистика, честно говоря, не очень.

— Вы это о чем?

— Будь выбор действительно случайным, кто — то из нас должен был бы оказаться в браке. — Он вздохнул. — Я не знаю. Может, Барбара или Том все — таки…

— Ну, и какая разница?

— Разница есть. Я хватаюсь за соломинку… Можно задать один сугубо личный вопрос? Ты в кого — нибудь влюблена?

— Нет, — она сокрушенно покачала головой. — Когда — то была…

— И я тоже. И все еще. Наверно. Но ее уже нет в живых… И с Барбарой, по — моему, дела обстоят похожим образом. А как насчет Тома Саттона?

— Не знаю.

— Ну, как тебе кажется?

— Скорее всего, тоже нет, хотя наверняка все — таки не знаю.

— Пусть так. Во всяком случае, это подтверждает мою теорию.

Авери рассмеялся.

— Меня нисколько не смущает, если даже я и подгоню случайные факты под идиотскую теорию.

— А что у тебя за теория?

Авери задумался.

— Ну ладно, — сказал он через минуту. — Пожалуй, я готов рискнуть. Я не думаю, что мы очутились здесь случайно. Мне кажется, нас выбрали. Если моя теория справедлива, то выбрали именно потому, что ни у кого из нас нет сильных эмоциональных привязанностей. Теперь, зачем нас выбрали? Ответ: чтобы подвергнуть какому — то испытанию. Пока что они (кто бы они ни были) обращались с нами вполне прилично. И одновременно они узнали о нас чертову пропасть всяких вещей типа того, как мы думаем, насколько мы умны, каковы наши взгляды на жизнь. А теперь ключевой вопрос: Кто они, собственно говоря, такие? И как ни крути, но выходит ответ из дрянного фантастического романа: они не люди. Они не люди потому, что они не пользуются нашими, так сказать, человеческими, способами поставить этот маленький эксперимент. Эта штуковина, — он показал на пишущую машинку, стоящую около кровати Мэри, — своего рода телетайп. С его помощью существа нечеловеческой природы могут с нами общаться без риска перепугать до полусмерти. Кстати, хотя люди и могли бы без особых усилий построить подобную камеру, им подобное вряд ли пришло бы в голову… Ну, как звучит?

— Ужасно, — Мэри даже содрогнулась. — Но довольно убедительно.

— В сундуке у тебя под кроватью лежит, без сомнения, куча всяческого барахла. Так?

Она кивнула.

— Все говорит о том, — мрачно ухмыльнулся Авери, — что эксперимент будет весьма длительным. И вторая его часть пройдет в каком — то другом месте…

Мэри промолчала. Авери совсем уже было собрался сказать еще что — то, когда услышал еле заметный щелчок.

— Смотри в пол! — быстро приказал он.

— А что случилось? — недоумевающе спросила Мэри.

— Я услышал, как открылась панель в стене, — пояснил Авери. По — моему, в твоей комнате. В нише может лежать кристалл. Так случилось в тот раз, что мы встретились с Барбарой. Мы не подчинились их указаниям, и тогда нас усыпили и разнесли по камерам, словно слепых котят.

— Рано или поздно нам все равно придется посмотреть, что там лежит, возразила Мэри. — Не можем же мы просидеть так всю жизнь. Кроме того, мы же ничего плохого не сделали, правда?

— Кто его знает, что тут можно делать, а что нельзя, — с раздражением заметил Авери. — Подожди минуточку! Достаточно, если посмотрит кто — то один… как старший, я выбрал на эту роль самого себя. Если я сейчас повалюсь без чувств, сиди и ничего не делай. Смотри куда угодно, только не на нишу. Пусть — ка они придумают тогда что — нибудь новенькое. Хорошо? Ну, я смотрю…

— Так мне и надо, — с чувством сказал Авери после короткой паузы. Это кофе. На двоих.

Мэри подняла голову.

— Совсем забыла, — она захихикала. — Как раз перед тем, как стена исчезла, я заказала кофе.

— На двоих?

— Нет. Тогда я еще не знала, что ко мне придут гости.

— Значит, нам прислуживает очень разумный официант, — сухо заметил Авери.

Кофе помог им расслабиться, и вскоре атмосфера в комнате стала совсем непринужденной. Они выкурили пару сигарет, и Авери решил пока что не развивать своей инопланетной гипотезы. Мэри Дурвард и без того слишком нервничала. Хорошо бы ее приободрить, успокоить… вот только Авери не знал, как это сделать.

Не желая рисковать, он решил сосредоточиться на истории ее жизни. Даже не принимая в расчет то, что ему хотелось познакомиться с ней поближе, существовала отличная от нуля вероятность, что она невольно подскажет ему новые факты для его теории. Впрочем, скорее всего, все предположения, построенные на известных сейчас фактах, встретившись с реальностью, рассыплются как карточный домик.

Но даже беседа ради беседы — это тоже что — то. И очень даже не мало… это лекарство, которое можно принимать в неограниченных дозах.

Авери узнал, что Мэри работает в Вест — Энде, в конторе Эмпайер Кемикалз, что в этой фирме она служит уже пять лет; что ее босса зовут мистер Дженкинс (Авери даже несколько удивился, что и впрямь есть живой человек с такой навязшей на зубах по романам и фильмам фамилией, как Дженкинс); что она играет в теннис, любит Диксиленд — Джаз, что ее родители умерли, а ее парень взял да и женился на другой.

В ответ он немного рассказал ей о себе, под конец — даже о Кристине. Удивительное дело! Он никому и никогда не рассказывал о Кристине. Разве что в стельку пьяным или старому доброму другу. В данном случае ни то, ни другое не имело места. Но ведь сейчас, — напомнил он сам себе с улыбкой, совершенно исключительный случай! Его впервые похитили инопланетяне!..

— Ты где — то витаешь, — вернула его на землю Мэри. — О чем задумался?

— О том, как и где я хотел бы витать, — шутливо ответил он. — Лучше всего — между деревьями Парка Кенсингтона с перспективой возвращения в мою пустую холостяцкую квартирку. Никогда не думал, что когда — нибудь она станет для меня такой желанной!

— А я хочу и не хочу, — загадочно сказала она.

— Хочу и не хочу чего?

— Хочу вернуться отсюда домой… конечно, хочу, но не раньше, чем станет ясно, что все это значит.

Ее слова очень удивили Авери. Похоже, она была куда решительнее, чем ему показалось поначалу. Он только собрался заметить, что их тюремщики вряд ли станут им что — либо объяснять, если смогут этого избежать, когда стоящий у их ног телетайп решил вмешаться:

— Вернитесь, пожалуйста, в свои комнаты, — гласило выплюнутое им сообщение. — Вы разлучитесь ненадолго.

— В прошлый раз эта чертова машина говорила то же самое, — мрачно сказал Авери. — Тогда она была не совсем правдива…

— Кто его знает, — пожала плечами Мэри, — там видно будет… На многие вопросы она отвечала совершенно правдиво.

— Точно! — Авери рассмеялся. — Без комментариев. Это, похоже, ее любимое выражение. Но я‑то хотел сказать, что на этот раз они дали мне встретиться не с Барбарой, а с тобой.

— Мне кажется, они просто знакомят нас друг с другом, — серьезно сказала девушка. — Ты очень хочешь снова увидеть Барбару?

— Конечно! Но ничего личного. А как насчет Тома?

Она опять пожала плечами.

— Не особенно. Он довольно занудный.

— Я тоже занудный?

— Ну… не так, как Том.

«Здорово, — подумал Авери. — Добродетель — в отсутствии порока. Все лучше, чем ничего».

Телетайп порадовал их новым сообщением.

— Вам следует немедленно вернуться в свои комнаты, — торопил он. Там вы должны лечь на кровать и ждать, что будет дальше.

Мэри хихикнула.

— Даже дух захватывает от того, какие перед нами открываются бескрайние перспективы!..

— Точно, — улыбнулся Авери. — И все — полные наших зеленых друзей. Ничуть не удивлюсь, если нас приглашают, например, пройти медицинское обследование. Или что — нибудь в этом роде. Они ведь такие любопытные… Но мне лучше, пожалуй, и в самом деле вернуться к себе. Иначе нам подадут кристалл на двоих.

Они улеглись в кровати и стали ждать….

— Приятно было познакомиться, — сказала Мэри.

— Мне тоже, — ответил Авери. — Будем надеяться, что теперь нас ждет чаепитие вчетвером. Когда мы соберемся все вместе, может, нам и удастся до чего — нибудь договориться.

Стена вернулась на место. Авери так и подскочил, увидев, с какой скоростью она это сделала. Но потом ему стало не до раздумий об устройстве, способном практически мгновенно создать стену там, где ее только что и в помине не было. Светящийся потолок начал темнеть, и вскоре вся комната погрузилась во тьму.

Но всего на один миг.

Над головой Авери одна за другой появлялись крохотные точки света.

Звезды.

На месте потолка возникло огромное окно… окно во вселенную.

Авери ни на секунду не сомневался, что все это взаправду. Только реальность, и ничто иное, могла написать на черном бархате пустоты невозможное великолепие, жесткую, немигающую ясность и ужасающую удаленность бесчисленных живых солнц. Они неподвижно висели перед его глазами — бесконечно маленькие и непостижимо великие. Они висели, словно крохотные фонарики на новогодней елке сотворенного мира. Они висели, как капли замерзшего огня.

На мгновение Авери хотел свернуться клубочком, спрятаться, убежать от реальности, скрыться во мраке ставшего вдруг родным унылого металлического чрева. Но этот миг прошел…

Он и не подозревал, что в мире так много звезд. Нет, разумом — то он, конечно, понимал, что во вселенной звезд больше, чем песчинок на всех берегах всех океанов Земли. Но он никогда не чувствовал неопровержимой реальности этого факта…

И теперь знание разъедало его мозг, поглощало личность, сжимало его «эго» в крохотную молекулу смирения, запечатывало весь его человеческий опыт в одинокий атом безграничного удивления.

Там, сверху или снизу (он не знал уже, как и куда он смотрит) над пустынями вечности протянулись пустые пространства. Там, сверху, снизу, вдали, лежали золотистые туманности, звездных городов — невозможные цветки времени и огня, запертые в темное стекло космоса. Там, если он где — то есть, был Бог.

Ему хотелось умереть. Ему хотелось смеяться. Ему хотелось петь или плакать от боли и страха. Он хотел танцевать от радости и одновременно оплакивать невосполнимую потерю.

Но он не делал ничего. Он и не мог ничего делать. Он мог только лежать и смотреть с мукой, приближающейся к безответной молитве.

И вдруг вселенная заплясала. Звезды и звездные города, пространство, время, само сотворение радостно закружилось вокруг неподвижного микрокосмоса Ричарда Авери.

И тут самое большое чудо.

Ему навстречу выплыла планета. Планета. Огромная тыква, полная света. Небесная тыква, белая от облаков, голубая и зеленая от океанов, красная и коричневая от островов.

Она была бесконечно прекрасна. Она была полна жизни.

А вот и голос, который он так хорошо запомнил. Запомнил сквозь века и световые годы, сквозь безвременье, лимбо снов и фантазий.

— Это дом, — звучал голос. — Это сад. Это мир, в котором вы будете жить, и вырастете, и узнаете, и поймете. Здесь вы откроете для себя многое, но, конечно, не все. Это место, где есть жизнь. Оно принадлежит вам.

Глаза Авери наполнились слезами, ибо боль, и знание, и обещание, и правда — все они сделались невыносимыми. Его тело стало словно лед. А внутри — страх.

Он чувствовал, что больше не вынесет. И в этот миг понимания на планете в своей такой недолгой славе вспыхнул крохотный кристалл.

Авери узнал его.

Это был кристалл беспамятства.

Это был кристалл милосердия.

6

Авери открыл глаза. Голубое небо. Ясная, чистая голубизна, которую никому никогда не нарисовать. Он лежал, смотрел на небо, слушал шум моря и вспоминал…

Он находился в какой — то тюрьме, и потолок его камеры превратился в окно во вселенную, а потом он словно услышал голос Бога. Все то, что с ним произошло… слишком невероятно. Это не описать словами…

Теперь он лежал на морском берегу… Он слушал плеск волн, нежился под теплыми лучами утреннего солнца. Удивительно приятная галлюцинация. Пусть она длится подольше…

— Ага! Проснулся, наконец!

Авери осторожно повернул голову. Сел. В этой галлюцинации существовал мужчина, сидящий на другой постели и попыхивающий сигаретой. А еще — две постели со спящими… судя по всему, Барбарой и Мэри. А еще — бескрайний океан, великолепный пляж, заросли деревьев, несколько смахивавших на пальмы, и куча туристского снаряжения, словно забытого здесь беспечными бойскаутами.

— Я Том Саттон. А ты, наверно, Ричард Авери… Ну и вляпались же мы, правда?

— Что есть, то есть, — согласился Авери и пожал Тому руку. — Приятно познакомиться.

Звучало это довольно по — дурацки, хотя и было чистой правдой.

Том Саттон был высокий, крепко сбитый мужчина лет тридцати. Несмотря на возраст, он уже начал полнеть от излишне спокойной и легкой жизни.

— Девочки еще спят, — сказал Том. — Этот Гекльберри — Финновский кристалл способен свалить с ног слона. Я бы с удовольствием испробовал его на паре моих клиентов.

— Вы знаете, где мы находимся? — спросил Авери.

Том пожал плечами.

— Гавайи, Гаити, Тонга… делайте ваши ставки, господа!

— Мы не на Земле, — с внезапной уверенностью заявил Авери.

— Простите?

— Я говорю, что мы не на Земле.

— Послушай, старина. Не стоит фантазировать. Мы находились в очень странном месте. Согласен. Но не надо выдумывать всякий вздор. Здравый смысл…

— Кончай болтать, — прервал его Авери. — Я полагаю, ты испытал то же самое, что и я: потолок, раскрывающийся к звездам, а потом загадочное заявление небесного голоса?

— Похоже, что так, — улыбнулся Том.

— Ну, так вот, — продолжал Авери, решивший во что бы то ни стало пробить окружавшую Тома стену самодовольства, — не травля времени на истерику, я обратил внимание, что эти звезды были совсем не такие, как у нас.

— Что ты хочешь этим сказать, старина?

Внутри у Авери все так и кипело. А обращение «старина», мягко говоря, не доставляло ему ни малейшего удовольствия.

— Я хочу сказать, — спокойно ответил он, — что созвездия отличались от тех, что видны с Земли… старина.

— Ты что, какой — нибудь чертов астроном?

— Нет. Но у меня есть глаза.

Том на минутку задумался.

— Ну и что с того? Мы живем, точнее, жили в северном полушарии. То, что ты видел, старина, вполне могли быть созвездия южного. Понятно?

— Я неоднократно видел созвездия южного полушария, — настаивал Авери. — И я их достаточно хорошо запомнил… Мы же увидели нечто совсем другое.

— Черт, — выругался Том. — Брось меня пугать… И ради всего святого, не вздумай поднимать панику, когда барышни, наконец, проснутся. Солнце совершенно обычное, и море тоже… Помяни мои слова, приятель, может, мы и далеко от родного края, но все еще на старой доброй Земле.

От страусиной, с его точки зрения, позиции Тома Авери даже развеселился.

— Земля — то, может, тут и добрая, — усмехнулся он, — но только это не наша Земля. Вот и все, что я хотел сказать.

— Как на тебя картинки подействовали, — покачал головой Том. Невесть зачем какой — то псих забросил нас на юг Тихого океана… или еще куда подальше. Я тебе обещаю только одно. Когда я вернусь домой, кому — то станет не до смеха. Habeas corpus[9]и все такое прочее.

— Привет, ребятки, я с вами, — их дружескую беседу очень своевременно прервала Барбара. — Тут кто — то что — то говорил о Тихом океане?

Кинув на Авери предостерегающий взгляд, Том весело улыбнулся Барбаре.

— Рад, что ты наконец — то смогла присоединиться к нашей вечеринке… Я как раз говорил Ричарду, что, судя по всему, мы где — то в южной части Тихого океана.

Барбара зевнула и покачала головой.

— Немного подрасти, малыш. Ричард прав. Мы совсем в другом месте.

Авери удивленно приподнял брови.

— Ты что, давно проснулась?

— Достаточно давно… Знаешь, прежде чем принять участие в вечеринке, девочки иногда предпочитают сначала узнать, а куда, собственно, их приглашают. — Она встала, потянулась, посмотрела на Мэри. — Наша спящая красавица все еще дремлет. Ах, юность, беззаботная юность…

— Вы оба психи, — не унимался Том. — Они еще не сумели отправить человека на Марс… каким же образом, скажите вы мне, они могли ухитриться устроить эту маленькую экспедицию, на которую вы намекаете?

— Они? — эхом отозвалась Барбара. — Кого именно ты имеешь в виду, говоря «они»?

— Яйцеголовые… чертовы исследователи космоса.

— Мой милый, дорогой Том, — ласково сказала Барбара, — сделай мне одолжение и перестань разговаривать, словно дебильный киногерой… Между прочим, я знаю кое — что, тебе неизвестное. Посмотри — ка на небо… вон туда, у тебя за плечом… чуть левее…

Посмотрев внимательно на небо, Том увидел далеко — далеко слабый, едва заметный серп — почти потерянный в голубизне…

— Луна, — подумав, решил Том. — Ну и чтоб увидеть Луну днем — это вполне в порядке вещей. Летом часто так бывает. В южном полушарии она и должна выглядеть немного иначе, чем в северном, и появляться на небе в другое время. Вот и все.

— Возможно, — с готовностью согласилась Барбара. — А теперь посмотри вон туда, над теми пальмами.

Том посмотрел. Авери тоже. Наступило долгое молчание.

— Господи Исусе, — прошептал Том.

Нащупывая дрожащими руками сигарету, Том тяжело рухнул на постель.

— Черт меня дери! Это совершенно невозможно! Это… это… — дар речи, похоже, окончательно покинул несчастного Тома.

— Ты очень наблюдательная, — заметил Авери, глядя на Барбару. — И отлично держишь себя в руках.

— Истерика у меня обычно начинается, когда лун больше трех, улыбнулась Барбара. — Кроме того, тебе не кажется странным, что мы так спокойны и рассудительными Особенно после того, что с нами было, — она содрогнулась. — Под конец я рыдала и молила о милосердии. И вот я здесь, спокойная, как я не знаю кто, не моргнув глазом, беседую на каком — то инопланетном берегу, считаю на небе инопланетные луны… Если хочешь знать мое мнение, они не только подсунули нам кристалл, но еще и вкатили по приличной дозе мощного транквилизатора.

— Очень даже возможно, — подумав, согласился Авери. — По всем законам природы мы должны быть напуганы до полусмерти. А я, честно говоря, даже ничуточки не волнуюсь… Остается только надеяться, что так будет и дальше.

— Не надейся, — мрачно предрекла Барбара. — Действие транквилизатора пройдет… Я только надеюсь, что когда это произойдет и я грохнусь в обморок, рядом будет кому меня поймать.

— Где… где я? — Мэри пришла в себя.

Она сидела на постели. Вид у нее был совершенно ошарашенный.

— Даже не надеялась когда — нибудь услышать эти бессмертные слова! весело воскликнула Барбара. — Не волнуйся, милочка. Ты среди друзей. У Тома такое несчастное выражение лица лишь потому, что он случайно заметил на небе парочку лишних лун. Том, знаешь ли, очень любит порядок. Для него подобная ситуация несколько неуютна.

Мэри осторожно встала на ноги. Она окинула взглядом море, песчаный пляж.

— Наверно, это глупо, — вдруг заявила она, — но мне ужасно хочется есть.

Авери посмотрел на кучу туристского снаряжения и на стоящие друг на друге большие дорожные сундуки.

— Посмотрим, что мне удастся найти. Тот, кто это затеял, по — моему, предусмотрел все на свете. Я только надеюсь, что он, или она, или скорее всего оно, не забыло оставить нам немного еды.

— Смотрите! — воскликнула Барбара, показывая на маленькую, покрытую тканью корзинку. — Три против пяти, что там припасы для пикника!

— Желающих спорить здесь нет, — усмехнулся Авери. — Твое предположение идеально вписывается в абсурдную логику того, что с нами творится.

В корзинке и впрямь оказались припасы для пикника… своего рода. Бутерброды с курицей и ветчиной, бутылки с молоком, термос, полный кофе и… бутылка шампанского.

— Сдаюсь, — заявил Том, беря в руки шампанское. — В мире нет ничего незыблемого. Мы с вами сидим и вырезаем бумажных кукол в одной из психиатрических лечебниц Лондона.

— Подожди открывать, — сказал Авери. — Мне кажется, наступит время, когда оно нам еще ох, как пригодится.

— Мне оно пригодится прямо сейчас, — поморщилась Барбара.

— Ничего. Бутылочка молочка пригодится тебе ничуть не хуже. День еще только начинается.

— Здесь есть еще что — то, — заявила Мэри, вынимая из корзины толстый бумажный пакет.

Открыв его, она высыпала содержимое на постель. В пакете оказалось множество маленьких пластиковых карточек размером с почтовую марку. И на каждой — цветное изображение какого — нибудь животного, рыбы или растения. А еще — несколько строк английского текста.

Авери поднял одну такую карточку. На ней было нарисовано животное длинный, довольно злобно выглядевший гибрид змеи и варана грелся на солнышке на берегу озера, свесив хвост в воду.

— Это животное опасно, — гласил текст. — По повадкам оно напоминает земного крокодила. Его мясо несъедобно.

Мэри заметила среди пластиковых карточек листок бумаги.

— Послушайте! — дрожащим голосом воскликнула она, глядя на листок. С этого момента от вас требуется самим добывать себе пропитание и заботиться о своей безопасности. Условия, в которые вас поместили, не являются излишне враждебными человеку. Надеемся, что вы сумеете приспособиться и извлечете определенный урок из данного эксперимента.

Четверо землян переглянулись. Неожиданно и странно кошмар стал реальностью.

— Боже мой! — не выдержал Том.

Открыв рот, он пытался что — то сказать, но слова застряли у него в горле.

— Ну ладно, кто будет завтракать? — пытаясь звучать непринужденно, воскликнула Барбара.

— Мне… расхотелось есть, — пробормотала Мэри, тщетно пытаясь сдержать предательские слезы.

— Ешь! — неожиданно резко сказал Авери. — Надо поесть. А потом обсудим, что нам делать дальше. Я понятия не имею, куда мы попали и чего они от нас ждут, но я не собираюсь умирать. Теперь вопрос даже не только в том, выживем мы или нет, это дело принципа… Кто — то или что — то ведет с нами какую — то очень сложную игру. Я постараюсь прожить подольше хотя бы ради того, чтобы когда — нибудь они очутились на нашем месте.

Он мрачно глядел на морской берег. Всего несколько минут назад этот пляж казался ему нереальным и привлекательным — словно декорации для романтической мелодрамы в синематографе. Но теперь над ясным утром нависла зловещая тень. Выдумка превратилась в реальность. И даже солнечный свет стал каким — то угрюмым.

7

Шампанского никто уже не хотел. Сделав над собой усилие, они съели бутерброды и выпили молоко. А что еще оставалось делать?

Начав есть, Авери обнаружил, что буквально умирает от голода. Питание — физиологическая потребность организма — стимулирует рациональное мышление. Лихо расправляясь с бутербродами, Авери одновременно начал рассматривать подаренные им картинки.

Он нашел карточку с изображением плода, внешне напоминавшего грушу согласно подписи, сочного и богатого витаминами. Другая карточка изображала своего рода шестиногого кролика, мясо которого, если верить надписи, по вкусу напоминало баранину. И еще одно животное — нечто среднее между диким кабаном и небольшим носорогом. Его характеризовали как опасного, но съедобного. Авери решил, что от этого зверя следует держаться подальше.

Всего в пакете оказалось пятьдесят карточек. Со временем их надо будет разобрать и как следует изучить — особенно с изображениями опасных животных…

Авери поглядел на пляж, так недавно казавшийся ласковым, а теперь ставший прямо — таки зловещим. Ровная полоска удивительно белоснежного песка то подбегала к воде ярдов на тридцать, то отступала на семьдесят с лишним. На песке четко выделялась линия прилива — рваная полоса морского мусора: водоросли, плавник и даже несколько целых древесных стволов. Невдалеке начинался лес — великая зеленая загадка земли.

«Скоро, — думал Авери, — им придется отправиться на разведку». Подобная перспектива не наполняла Авери радостным ожиданием. На Земле, где угодно на Земле, все — таки более или менее ясно, чего можно ожидать. Но здесь, на планете, в ослепительно голубом небе которой величественно плывут солнце и две луны одновременно… здесь, после не поддающегося воображению космического путешествия, предпринятого с лежащей за пределами человеческого опыта целью… здесь ждать чего — то иного, кроме неожиданного — чистой воды самоубийство.

Однако прежде всего следовало разбить временный лагерь… обеспечить себе безопасный (насколько это вообще возможно на абсолютно неведомой, чужой планете) тыл. Ведь кроме того, что здесь весьма необычная фауна и флора…

Барбара о чем — то рассказывала. Авери даже не сразу понял, что она обращается к нему.

— В пакетиках молочной каши, украшавших мой стол в милые и благополучно усопшие дни, когда мир еще не сошел с ума, — говорила она, обычно лежали маленькие модельки космонавтов. Все, как один, в громоздких скафандрах и с аквариумами на голове.

Авери улыбнулся.

— Здесь, к счастью, нам не нужны скафандры. Воздух тут куда более пригоден для дыхания, чем в Лондоне… Ну, и теплее здесь, конечно.

— Я, собственно, хотела сказать, — продолжала Барбара, — что все космонавты были разными. Один — геолог, другой — инженер, ну, и так далее. Я пыталась собрать их всех, но увы! Один из них мне никак не попадался. Надпись на коробке утверждала, что без него никак — ведь это был руководитель экспедиции. Мне кажется, что его — то нам и не хватает.

— Пора бы тебе и повзрослеть, — мрачно заметил Том. — Тут нет никакой экспедиции. Всего лишь четверо потерянных людей. — Помолчав, он угрюмо добавил: — Потерянных в буквальном смысле этого слова…

— Как бы там ни было, — ответила ему Барбара, — но мы все — таки экспедиция. И кто — то должен за нас отвечать. Иначе скоро мы будем бегать кругами, не зная, что делать дальше.

— Барбара права, — согласилась Мэри. — Кто — то же должен принимать решения.

— И это должен быть мужчина, — добавила Барбара.

— Это несколько ограничивает список возможных кандидатур, усмехнулся Авери.

— Может, даже больше, чем тебе кажется, — улыбнулся в ответ Барбара.

Тому эта идея явно не нравилась.

— Нам вовсе не нужен фюрер. Мы же взрослые люди… я надеюсь… мы всегда можем обсудить проблему и вместе выбрать подходящее решение…

— При чрезвычайном положении, — заметила Барбара, — от совета из четырех человек нет никакого толку.

— Ну, у нас же нет пока чрезвычайного положения, — возразил Том. Почему бы нам не устроить себе демократию?

— Потому, мой милый Том, что с момента, как мы оказались здесь, и до черт знает какого времени, у нас чрезвычайное положение.

— Боюсь, она права, — кивнул Авери. — Одному из нас, для блага остальных, придется стать деспотом. Если хочешь занять этот пост — в добрый час. Уверен, что порой он будет весьма непопулярным.

— Минуточку! — воскликнула Барбара. — Ты забыл о принципе выборности. Мы с Мэри должны иметь право голоса.

— Давайте не будем усложнять… — Том тяжело вздохнул. — Кстати, почему бы не установить диктатору испытательный срок? Например, три дня.

— По — моему, вполне разумно, — сказала Мэри. — Если нам не понравится, мы всегда можем попробовать что — нибудь другое.

— Это, конечно, так, — улыбнулся Авери, — есть только одно «но». Мы не знаем, сколько длится здешний день.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Мэри.

— В зависимости от скорости обращения планеты вокруг своей оси, день здесь может быть как много больше двадцати четырех часов, так и много меньше. Нам придется его измерить.

— Раз уж мы затеяли подобные игры, — сухо сказал Том, — то ты и будешь руководителем нашей экспедиции. Я только надеюсь, что ты не забыл дома свой пакет молочной каши с инструкцией.

— Тогда решено, — подхватила Барбара. — Теперь мы в деле…

— Минуточку. — Авери вовсе не считал вопрос решенным. — Прежде чем меня назначить, узнайте сначала, чем это вам грозит. Если вы сделаете меня руководителем, то я буду требовать от вас безоговорочного выполнения моих приказов… и не просто выполнения, а с энтузиазмом. Если вам покажется, что я не прав — так и скажите, на если я не изменю своего решения, значит, вы должны его выполнить… Мне очень жаль, но, по — моему, сейчас иначе нельзя. Понятно?

— Зиг хайль! — воскликнул Том, но в его голосе слышалось облегчение.

— Концлагеря начнутся потом, — улыбнулся Авери. — А теперь первый приказ: мы должны все время оставаться в поле зрении друг друга. Это ясно? Причина, на мой взгляд, совершенно очевидна. Мы не знаем, какие опасности грозят нам на этой планете, и потому не можем рисковать.

— Некоторые вещи мужчины и женщины привыкли делать не на виду у всех, — заметила Барбара.

— Больше таких вещей нет, — твердо заявил Авери. — Пока, во всяком случае. При первой же возможности мы оборудуем туалет. А до того, выбери себе кусок пляжа и делай там все, что хочешь. Главное, оставайся на виду.

— Боюсь, — усмехнулась Барбара, — что эта маленькая новинка больше терпеть не может. Я сейчас вернусь.

Отойдя в сторону ярдов на тридцать, она невозмутимо стянула слаксы и присела.

Остальные демонстративно не обращали на нее никакого внимания. Но все почувствовали, что этот акт, каким бы естественным он ни был, разом перечеркнул все общепринятые нормы цивилизации. И было в нем что — то глубоко символичное…

— Ну вот, сразу полегчало, — с деланной непринужденностью сказала Барбара, вернувшись.

Том был шокирован. Мэри тоже. Авери решил, что Барбару следует поддержать. Стыдливость — непозволительная роскошь в их положении. Им придется жить вместе, так что лучше привыкать к этому — самого начала.

— Мне и самому здорово хочется писать, — нарочито громко заявил он.

Отойдя на несколько ярдов в сторону, он расстегнул брюки и помочился в сторону моря.

— Вот и отлично! — весело воскликнул Том, когда Авери вернулся, — раз уж мы такие раскованные, почему бы нам не провести время за маленькой, но очень сексуальной оргией?

— У нас нет времени, — сухо отозвался Авери. — Сейчас все принимаются за работу.

Он окинул взглядом кучу снаряжения.

— Самое главное для нас — оружие. Давайте посмотрим, что у нас есть.

— Оружие? — удивилась Мэри.

Такой подход, похоже, сбил ее с толку.

— Все, что угодно: ножи, дубинки… Все, чем мы сможем в случае необходимости обороняться, — пояснил Авери. — Какое — то оружие должно всегда находиться под рукой. Потом постараемся сделать что — нибудь получше.

— В моем сундуке, — сказал Том, — лежит револьвер тридцать восьмого калибра и пятьдесят патронов. — Казалось, его смутило это признание. — Не знаю, как он туда попал. Вообще — то я держал его у себя в квартире.

— Великолепно! — обрадовался Авери. — И какой же из этих чемоданов твой?

— М‑да… это вопрос… — Том уставился на сундуки — все четыре совершенно одинаковые. — Скорее всего, самый нижний… Второй закон Паркинсона.

Так оно и оказалось. Сундуки оказались удивительно тяжелыми. Авери и Том едва могли их поднять.

— А что это за Второй закон Паркинсона? — подозрительно спросила Барбара, когда Том начал рыться в своем сундуке.

Подняв голову, тот ответил:

— Второй Закон Паркинсона гласит, что если неприятность может произойти, то она непременно произойдет… Ага! Вот и пушка!

Встав, он протянул Авери револьвер и патроны.

Авери осмотрел револьвер и, открыв магазин, зарядил его.

— Теперь держитесь за ваши шляпы, — провозгласил он, — сейчас я испробую эту штуковину.

Прицелившись в сторону моря, он нажал на курок. Выстрел был негромкий, но все, тем не менее, так и подскочили.

— В порядке, — объявил Авери.

Снова открыв магазин, он заменил использованный патрон на новый. Затем протянул его Тому.

— Возьми пока себе… Было бы здорово, если бы ты разведал, что здесь есть поблизости. Только не уходи далеко. Мы должны все время тебя видеть, или, по крайней мере, слышать. Присмотрись к растительности, может, замедлишь что — нибудь знакомое по карточкам. Возвращайся не позже, чем через пятнадцать минут.

— Есть, сэр. — Том шутливо козырнул и двинулся прочь с револьвером в руке.

Он смотрел, как Том не спеша идет по берегу. Рано или поздно, Авери был в этом совершенно уверен, у них возникнут проблемы с Томом. Но сейчас не время думать о возможных или воображаемых проблемах. Тут дай Бог справиться с теми, что уже есть.

— Смотрите, что я нашла! — воскликнула Мэри.

Роясь в кухонной утвари, она обнаружила сверток с четырьмя ножами в кожаных ножнах и пару легких топориков. К ножнам прилагались кожаные пояса.

Осмотрев находку, Авери тут же надел один из них.

— В этом сезоне, — весело сказал он, — в моду входят кинжалы. Их носят абсолютно все.

— Тебе не кажется, что эта игра в осторожность заходит слишком далеко? — с кислой миной спросила Барбара.

— Возможно, — согласился Авери. — Но лучше я буду слишком осторожным и живым, чем беззаботным и мертвым… Если вам когда — нибудь придется использовать эти штуки для чего — либо другого, кроме нарезки антрекотов, держите нож вот так и бейте снизу вверх. Так он скорее войдет в тело.

— Теперь нам стало значительно спокойнее, — серьезно заметила Барбара. — Что дальше?

— А дальше — Лагерь Один. Мне думается, мы устроим его поближе к деревьям, где — нибудь за чертой прилива. Потом найдем что — нибудь получше. Сколько у нас палаток?

— Четыре, — ответила Мэри. — И похоже, что все очень большие.

— Хорошо. Вы оставайтесь здесь и попытайтесь собрать вещи, которые нам понадобятся немедленно — кухонные принадлежности, одеяла (если есть) и все такое… а я тем временем схожу посмотрю вон тот холмик, — он показал на небольшое возвышение ярдах в пятидесяти от берега. — Отсюда он кажется вполне приемлемым. Если все будет о'кей, то, когда Том вернется, перетащим туда вещи… кстати, а где он?

Они огляделись, но Тома нигде не было видно. Только одинокая цепочка следов тянулась в сторону ближайшей рощи.

— Идиот! — с чувством сказал Авери. — Я же сказал ему не уходить далеко.

— Может, пойти его поискать? — предложила Барбара.

— Нет. Пока не надо.

Словно в ответ на его слова, раздался выстрел. Явно где — то неподалеку. Мэри и Барбара тревожно переглянулись.

— Черт побери! — воскликнул Авери.

Он заметно нервничал. Непонятно с чего, ему в голову пришел процитированный Томом Второй закон Паркинсона. Но его опасения оказались напрасными.

Вскоре из — за деревьев появился живой и невредимый Том. Он что — то нес в руке. Когда Том подошел поближе, Авери увидел, что это шестиногий «кролик» — точь — в — точь такой, как на картинке. Том выглядел очень довольным собой.

— Охотник вернулся домой! — заявил он, бросая свою добычу к ногам Барбары. — Из него, я думаю, получится вполне приличный супешник… Выстрелил с бедра с расстояния в десять шагов. Совсем неплохо, правда?

— Теперь осталось всего сорок восемь, — холодно ответил Авери.

— Сорок восемь чего, старина?

— Патронов…

— А… понимаю… Но, между прочим, ты сам один пульнул в океан, помнишь?

— А ты предпочел бы не знать, в порядке револьвер или нет?

Том сделал вид будто не расслышал вопроса.

— Ни разу в жизни из него не стрелял. Это вещь! Я купил его во Франкфурте за двадцать две марки. Ну и весело же мне было тащить его контрабандой через таможню в старом добром лондонском аэропорту. Отличная игрушка, доложу я вам.

— Дай его сюда, — приказал Авери.

— Это еще зачем?

— Потому, что я так говорю.

— И не подумаю, старина. Иди играй в фюрера где — нибудь в другом месте.

И тут Авери его ударил. Короткий удар ребром ладони по шее (Авери даже сам удивился его скорости и силе), от которого Том повалился на землю, словно мешок с картошкой. К счастью, от неожиданности Том выпустил из рук револьвер. Чем Авери и не замедлил воспользоваться. Мысленно проклиная себя за вспыльчивость, он подобрал револьвер. Хорошенькое он положил начало взаимному доверию…

Ему хотелось попросить у Тома прощения. Он уже собрался было помочь тому подняться, как Мэри спросила:

— Ричард, скажи, тебе обязательно надо было быть таким жестоким?

— Да, — ответил Авери, подавляя в зародыше желание извиняться. — Я просил его посмотреть, что вокруг, а он затеял пальбу. Я сказал ему дать мне револьвер, а он не дал… Я только выполняю работу, которую вы же мне и поручили. Как умею.

— Вы оба погорячились, — сказала Барбара, помогая Тому встать. — Но Ричард прав… пусть сам поступил и неправильно. А теперь давайте — ка помиритесь.

Авери протянул Тому руку. К его удивлению, Том ее принял. Затем, резко дернув, он крепко вмазал Авери под дых. Несмотря на боль, Авери не выпустил револьвера. Задохнувшись, он согнулся почти пополам.

— В эти игры можешь играть не только ты один, — заявил Том. — Ну, как тебе нравится, когда тебя бьют? — спросил он с довольным выражением лица.

— Не очень, — признался Авери.

Но как ни странно, он был доволен. Теперь они с Томом были квиты.

— Я хотел бы получить назад мой револьвер, — продолжал Том.

Но это было уже не требование, а так, заявление приличия ради.

— Увы! — покачал головой Авери, поднимаясь с земли. — Он останется у меня. Наверно, мне не стоило применять силу, но это дела не меняет. Пока я не почувствую, что могу на тебя положиться, ты револьвер не получишь.

— Ты можешь и не дожить до этого радостного мига, — усмехнулся Том.

— Вы ведете себя, как избалованные дети, — вмешалась Мэри. — Одному Богу ведомо, что станется с Барбарой и со мной, если нам придется полагаться на людей вроде вас.

— Красиво сказано, — Авери пожал плечами. — Поговорили, а теперь за работу. Мы с Томом выберем место для лагеря, а вы подберите вещи, необходимые нам в первую очередь… Том, ты что — нибудь понимаешь в выборе места для стоянки?

— Я был скаутом, старина, — воскликнул Том, подчеркивая «старина».

— Ну и прекрасно. Тогда назначаю тебя самым главным квартирьером. Пошли.

Намеченный Авери холмик оказался недостаточно удобным. Том тут же подметил все его недостатки, главный из которых — проблема стока воды во время дождя. Но в сотне ярдов дальше по берегу они нашли другой холм с плоской, почти круглой вершиной, поросшей мягкой травой. Впридачу совсем рядом протекал ручей.

— Подойдет, — решил Том, придирчиво осмотрев площадку. — Во всяком случае, для начала. В будущем мы, несомненно, найдем что — нибудь получше.

— Ну, значит, пора приниматься за переноску вещей, — решил Авери, глядя на наваленную на берегу кучу барахла.

8

Становилось все теплее и теплее. Мужчины разделись до пояса. Несмотря на тяжесть и на то, что он уже в кровь натер себе бедро, Авери по — прежнему таскал пистолет в кармане брюк.

Понимая необходимость восстановления мира, Авери старался советоваться с Томом по всем вопросам, связанным с разбивкой лагеря. Он принимал почти все предложения Тома, хотя очень быстро стало ясно, что туристские навыки Тома ненамного превосходят его собственные.

Несмотря на посильную помощь женщин, им потребовалось более двух часов, чтобы перетащить палатки, снаряжение и сундуки в Лагерь Один. Особенно много хлопот доставили сундуки. В конце концов пришлось тащить их волоком, ярд за ярдом, сначала по песку, а потом сквозь густые заросли кустарника.

«Лагерь Один, — думал Авери, когда они разбивали палатки, — хорошее и символическое название. Оно предполагает возможность Лагеря Два, Три и так далее. Короче говоря, оно намекает, что люди не собираются здесь засиживаться — опустившая руки группа изгнанников — а собираются что — то предпринимать. Но самый важный вопрос — как вернуться домой? — решить, разумеется, было нельзя. Существовала, однако (пусть очень маленькая) вероятность, что, вступив в контакт с теми, кто привез их сюда, людям удастся с ними договориться. Может, и найдется какое — нибудь взаимоприемлемое решение… Пока все говорило о том, что похитители — кто бы или что бы они ни были — затеяли это весьма непростое мероприятие, имея в виду некую, наверняка важную для них цель. Как только у него появится свободное время, Авери решил сесть и подумать: постараться логически вычислить, зачем все — таки их сюда привезли. Если это ему удастся, то они смогут расстроить планы похитителей (или заключить с ними сделку). Подобное, честно говоря, представлялось маловероятным, но все — таки это было возможно. Но размышлять об этом пока времени не было. Столько всего надо было сделать, и как можно скорее!»

В каждой палатке вполне комфортабельно могли разместиться два человека. Авери решил использовать пока только две палатки — в одной будут спать мужчины, в другой — женщины. Еще одну палатку они отвели под склад, а последнюю оставили про запас.

Установив палатки — тоже не только чисто практическое, но и весьма символическое событие — Авери поручил Барбаре и Мэри окончательно разобрать и разложить вещи и припасы. Все его мысли теперь занимала проблема обороны. Хотя пока что они встретились только с шестиногим «кроликом», которого подстрелил Том, судя по картинкам, здесь водились весьма опасные твари. Не слишком — то будет приятно, например, проснуться и увидеть заглядывающего в палатку свиноподобного носорога, пусть даже и миниатюрного…

Том, как выяснилось, думал на ту же тему.

— Что будем делать с местной фауной? — спросил он, вытирая нот со лба. — Вдруг какая пятифутовая ящерка захочет подружиться с нашими барышнями? Это не дело. У девочек может случиться истерика.

— Думаю, придется построить изгородь, — сказал Авери.

— Ничего себе задачка. Как насчет того, чтобы всю ночь жечь костер?

— И это тоже, — согласился Авери. — Но здесь не такие животные, как на Земле. Кто знает, может огонь им даже понравится! Поживем — увидим.

— Сундуки, похоже, практически водонепроницаемы, — после некоторого раздумья сказал Том. — Если мы вынем из них те вещи, что могут нам скоро понадобиться, и поставим их вдоль задних стенок палаток, то это уже будет не такая уж плохая загородка… Как ты думаешь?

— Во всяком случае, пока не придумаем что — нибудь получше, — кивнул Авери. — Но сундуков мало. Остальную изгородь сделаем из плавника. Да еще натащим побольше для костра.

Авери вытащил из кармана револьвер. Потрогал натертое место на ноге. Подумав, сунул револьвер в одну из палаток.

— Устал я таскать с собой эту штуковину, — заявил он, внимательно глядя на Тома.

— Все должны ходить с оружием, — заметил Том. — Личный приказ фюрера.

— Фюрер возьмет нож, — ответил Авери.

Том не стал пытаться вновь завладеть револьвером. Вскоре они вдвоем отправились собирать плавник. Солнце палило немилосердно.

Час спустя они вернулись: усталые, распаренные, по уши нагруженные плавником. Найти на берегу плавник подходящего размера оказалось не так просто, как казалось.

Подойдя поближе, они увидели Барбару и Мэри, сидевших на пороге «женской» палатки и потягивавших воду из пластмассовых стаканов.

— Черт, — выругался Авери. — Об этом я как — то не подумал! Откуда вы знаете, что эту воду можно пить? — спросил он, облизывая пересохшие губы.

— Я нашла парусиновое ведро, — объяснила Мэри. — А в нем оказалась коробочка с, таблетками. В приложенной к ней инструкции было написано, что надо растворить одну таблетку на галлон питьевой воды.

— Понятно. И сколько там всего таблеток?

— Не знаю. Штук пятьсот, или тысяча. Посмотри сам, — и она протянула Авери коробочку.

Авери быстро посчитал количество таблеток в верхнем слое, прикинул количество слоев и перемножил. Результат получился ближе к двум тысячам.

— Ну, и как эта вода на вкус? — поинтересовался он.

— Как вода Виши, — ответила Барбара. — Язык пощипывает. Попробуй. И ты, Том, тоже.

Она достала еще два стакана и налила в них воды из ведра.

Авери пригубил, побулькал во рту, наконец, проглотил. На мгновение все кругом задрожало — словно он глотнул какого — то крепкого алкогольного коктейля, немедленно ударяющего в голову. Затем дрожь исчезла. Все стало как раньше, только цвета сделались, если это возможно, еще ярче.

Барбара была права. По вкусу эта вода и впрямь напоминала воду Виши. Она, возможно, из — за усталости и мучившей его жажды, показалась ему самым восхитительным напитком, который он когда — либо пробовал.

— Отличное пойло! — с энтузиазмом воскликнул Том.

Залпом осушив стакан, он налил себе еще.

И тут Мэри закричала.

Выронив стакан, Авери круто повернулся. Нож каким — то чудом оказался в его руке. Краем глаза он заметил (и очень порадовался этому факту), что Том замер в точно такой же, как и он сам, настороженной позе. В руке Тома тоже блестел нож. Они смотрели на деревья, куда показывала Мэри. Но не заметили там ничего необычного.

— Я… я видела там человека. Мужчину.

Они молча глядели на деревья. Ничего.

— Никогда не кричи на мужчин, дорогая, — разрядила напряжение Барбара. — Это производит на них плохое впечатление.

— Как он выглядел? — спросил Авери, по — прежнему не спуская глаз с деревьев.

— Высокий, с золотыми волосами, очень крепко сложенный.

— Тогда это не человек, а мираж, — улыбнулась Барбара. — Эта родниковая вода, похоже, куда крепче, чем мы думали.

— Я его видела, — настаивала Мэри.

Авери поглядел на Мэри. Она не производила впечатление девушки, которой могут мерещиться высокие золотые мужики.

— Во что он был одет? — спросил Авери.

— По — моему… он был голый.

— Как раз то, чего нам не хватало, — фыркнул Том. — Разгуливающий по лесу голый Адонис!

— Ты не обратила внимания, он был вооружен? — продолжал расспросы Авери.

— Кажется, нет. Но все это произошло так быстро… Похоже, он тоже очень удивился, увидев нас.

Подумав, Авери решил попробовать найти хоть какие — нибудь следы таинственного пришельца (если, конечно, он все — таки был).

— Том, — позвал он, — пойдем посмотрим. Если там и в самом деле кто — то был, то он наверняка уже в паре миль отсюда. Но все равно, осмотрим все укромные уголки в сотне ярдов вокруг. Чем черт не шутит, — и, повернувшись к Барбаре, добавил: — Барбара, я положил револьвер вон в ту палатку. Возьми — ка его себе да посматривай по сторонам, пока мы с Томом гуляем. Стреляй только в случае крайней необходимости.

Поиски заняли довольно много времени. Они так ничего и не нашли. Возвращаясь в лагерь, Авери чувствовал себя усталым и раздраженным. Дым, поднимавшийся над разожженным Барбарой и Мэри костром, прямо — таки привел его в ярость.

— Кто, черт возьми, сказал вам разводить костер? Его видно на много миль вокруг!

— Вообще — то никто не говорил, — холодно отозвалась Барбара. — Я сама решила, своим скудным умишком.

— Очень плохо решила. Мы с Томом собрали этот плавник для изготовления изгороди, а не для какого — то дурацкого костра!

— Мне почему — то подумалось, — невозмутимо ответила Барбара, — что вам не захочется есть сырое мясо. Наверно, мне следовало сперва осведомиться о ваших вкусах.

Пока они ходили, кто — то успел освежевать «кролика»: Мэри как раз жарила над углями нанизанное на палочки мясо. Кто — то также успел собрать фрукты. Рядом с палаткой лежала небольшая кучка похожих на грейпфруты плодов и несколько удивительно крупных «груш». В общем, кто — то не терял времени даром.

— Я был не прав, — признался Авери, — перенервничал…

— Да ладно, чего там, — отмахнулась Барбара. — Между прочим, я проверила эти фрукты по карточкам. Груши должны быть очень питательны, а грейпфруты — отлично утолять жажду. С голоду мы, во всяком случае, не умрем. Здесь каждое десятое дерево — с какими — нибудь плодами.

Кусочки кролика уже шипели и скворчали, но Мэри, невзирая на градом стекающий у нее со лба пот, все крутила и крутила их над углями. Запах жареного мяса казался необычайно аппетитным.

— Обед почти готов, — позвала Мэри. — Если хотите, могу подать также жареные пальцы.

— Одну минуточку, — заторопилась Барбара. — Сейчас я достану тарелки и вилки. Будем, насколько это возможно, жить как цивилизованные люди.

Кролик оказался довольно вкусным: совсем не такой, как земной кролик, но все равно вкусно. Мясо имело сильный незнакомый привкус, но зато было очень мягким.

Они сидели у палатки за первой трапезой, которую они действительно «сами добыли», и Авери не уставал поражаться нормальности и естественности происходящего. Совсем недавно они находились в Лондоне. Унылый февральский вечер. Они и понятия не имели друг о друге. Возможно, они даже иногда проходили мимо друг друга или случайно сталкивались в вагоне подземки. А теперь они знакомы. Их всех вместе перебросили (интересно, какое слово следовало бы употребить на самом деле) за много световых лет от Земли, и теперь они борются за выживание в новом, неведомом им мире.

Авери попытался объективно оценить своих спутников. С Томом у него вообще — то было очень мало общего. Столкнись они где — нибудь на Земле, они наверняка с первого взгляда невзлюбили бы друг друга и постарались бы больше никогда не встречаться. Но теперь они зависели друг от друга, а значит, им обоим придется приспосабливаться. Авери придется привыкать к дурацким шуткам Тома, к его хрупкой гордости, его не слишком большому уму. Тому, он полагал, тоже придется мириться с раздражительностью Авери, его нетерпеливостью и его (Авери старался оставаться объективным) бесцветной личностью. И однако, в каком — то смысле Том казался надежным. В нем сочетались упорство и упрямая сила характера. Если не забывать о его несколько детском подходе к решению новых ситуаций, то Том мог оказаться очень ценным членом «экспедиции». Авери вспомнил тот миг, когда Мэри так внезапно закричала. Том не стоял столбом с глупым выражением на лице. Нет. Он был готов к бою. И если бы действительно в этом возникла необходимость, Том, несомненно, сумел бы за себя постоять.

Что касается женщин… да, разобраться с ними куда сложнее, чем с Томом. «А может, — думал Авери, — дело в том, что мне вообще все женщины кажутся сложными и непонятными… все, кроме одной». Эти мысли Авери тут же постарался запихать в самый дальний угол. Сейчас не время думать о Кристине, хотя недавние видения сделали память о ней странным образом реальней.

Авери перенес свое внимание на Барбару. Внешне она выглядела сильной и уверенной в себе. Внешне (и пока что опыт подтверждал это предположение) это была не та женщина, что хлопается в обморок, когда дела начинают идти худо. «И однако, — думал Авери, — эта уверенность может быть всего лишь маской. Маской, которую она привыкла предъявлять жестокому и уверенному в себе миру. Внутри же (он подозревал, что так оно и есть) может крыться совсем другая Барбара: девочка, ищущая потерянную куклу, ребенок в поисках дома…

Мэри… Мэри, возможно, являла собой прямую противоположность Барбаре. Внешне хрупкая, и однако, с большими внутренними резервами. Она, опять — таки возможно, сможет вынести очень и очень многое. Физически она казалась Авери менее привлекательной, чем Барбара, но ее личность, судя по всему, была более сложной, более интересной. Вероятно, настанет время, особенно если они здесь задержатся (Черт подери! рано или поздно это время настанет, в этом нет сомнения!), когда важнейшим фактором их выживания как группы станет то, сумеют они успешно решить свои сексуальные проблемы или нет. Авери не хотел никаких сексуальных проблем. Он был совершенно уверен, что ему вообще не нужны никакие интимные связи. Он их просто — напросто боялся. Он боялся их уже долго, очень долго…»

Вдруг Авери понял, что Том о чем — то его спрашивает.

— О чем мечтаем, приятель? За последние двадцать минут ты не сказал ни слова. Я надеюсь, ты не впадаешь в зимнюю спячку?

— Извините, я задумался… Между прочим, Том, мясо было весьма приличным. Я рад, что ты добыл нам к обеду этого «кролика».

— Фюрер дает разрешение поохотиться еще немного?

— Разрешаю, — улыбнулся Авери, — но только без револьвера. Будем хранить его на самый крайний случай.

Мэри вздохнула и потянулась. Прикрывая ладонью глаза, она поглядела в чистое синее небо. Солнце висело уже совсем невысоко над морем…

— Какой здесь роскошный климат, — мечтательно сказала Мэри. — Это единственное, что в нашем положении есть хорошего… Мне как — то не хочется ничего делать. Вот здорово было бы просто поваляться, расслабиться…

— Не вижу, почему бы тебе и в самом деле не поваляться, — заметил Авери. — Но мы с Томом должны еще раз сходить за плавником. А то не хватит и на изгородь, и на костер.

— А мне все равно странно, — сказала Барбара, — что никто из нас не рыдает от тоски, не впадает ни в истерику, ни в беспросветное уныние.

— Все одновременно? — поинтересовался Том.

— Или по очереди, — рассмеялась Барбара, — кому как угодно. Вся беда в том, что я не знаю, как люди должны вести себя в подобной ситуации. Это наверняка не предусмотрено ни в одной книге по правилам этикета. Поэтому я никак не могу решить, как мне поступить: закатить истерику или пойти отдохнуть.

— После того, как мы сделаем все возможное для нашей безопасности и комфорта, у нас будет сколько угодно времени для истерик, — заверил ее Авери. — А сейчас, мне кажется, мы одновременно и психологически травмированы и медикаментозно успокоены.

— Красивые и очень длинные слова, — фыркнула Барбара. — Но совершенно пустые. Понятно лишь то, что ты ничего точно не знаешь. Может, так оно и лучше.

Наступило молчание. Лишь монотонный плеск волн нарушал вечернюю тишину.

— Ладно, — наконец объявил Авери, — пошли за этим проклятым плавником. Постараемся набрать побольше, пока солнце еще не село.

Барбара собрала тарелки.

— Сэр, можно нам искупаться, пока вас нет?

— Нет, — после минутного раздумья ответил он. — Категорически нет. Может, завтра. Черт, у нас и так полным — полно проблем.

9

Темнота наступила с тропической внезапностью. Ужин закончился (на сей раз только фрукты), ограда, ну, какая получилась, была уже построена. Только что мир полнился светом и теплом, и вдруг море, словно чудовище, проглотило солнце. В кронах деревьев завыл холодный ветер, неся с собой ночную тьму.

Изгородь (так, скорее, просто завал из плавника высотой около трех футов) окружала две палатки, четверых людей и костер. Она окружала мир внутри мира.

Авери сидел у костра и глядел на своих товарищей по несчастью. «Интересно, — думал он, — чувствуют они себя такими же одинокими и беззащитными, как я?» Днем столько всего надо было сделать, что просто не оставалось времени для копания в себе. День солнечным плащом прятал страхи и треволнения. Но вот ночь сорвала этот плащ и обнажила одинокую, перепуганную душу.

На небе загорались звезды. Чужие звезды. Звезды другой галактики, или, возможно, другой части Земной галактики. Что за высокомерие: Земной галактики! Это отголосок древних и очень живучих предрассудков, помещавших человека, единственное и возлюбленное дитя антропоморфного Бога, на плоскую Землю в неподвижный центр мироздания.

Но, возможно, у Бога много детей. И возможно, некоторые из них умеют делать гипнотические кристаллы. И всякие другие вещи…

От того, что звезды были чужими звездами, они не стали менее красивыми. Они светили все так же холодно, без сострадания. Но в этом — то и крылась часть их красоты — апофеоз отчуждения. Водородные бомбы, лондонские зимы, человеческие страхи и надежды, даже межзвездные похищения — все это ровным счетом ничего не значило для этих светлых огней вечности.

Авери чувствовал, что еще очень не скоро ему удастся воспринять случившееся как свершившийся факт. Он уже ощущал его реальность — в смысле неоспоримой реальности происходившего с ним в последнее время — но не мог поверить в это сердцем. От Лондона его отделяло, судя по всему, много световых лет. Это ничего не значило. С тем же успехом это могла бы быть какая — то сотня или даже пара тысяч миль. Далеко. Какая разница, расстояние не поддавалось воображению.

Но он никак не мог осознать, что со всех практических точек зрения Лондон — и как символ, и как реальное место — перестал существовать. Умом Авери понимал, что шанс вновь увидеть этот город (да и вообще Землю) очень и очень мал. И однако, в его ушах еще стоял грохот подземки, гул большого города эхом отдавался в каждом ударе его сердца. Он гадал: что — то с ним случится, если, или точнее, когда он оставит надежду — не нечто конкретное, а туманную, частично неосознанную надежду, что когда — нибудь, как — нибудь он найдет свой дом. К своему безграничному удивлению, Авери первый раз в жизни ощутил себя членом большой семьи по имени человечество. Странное это ощущение — понять, что ты — ребенок, волею судеб заброшенный далеко — далеко от родного очага. Но все — таки он не полностью потерял контакт с человечеством: он же не один, с ним еще трое людей. Глядя на них, Авери пытался угадать, какие сомнения и беспокойства терзают сейчас их души.

У Барбары была бутылка виски. По правде говоря, у Барбары было почти шестьдесят бутылок виски. Они устилали дно ее сундука так же, как сигареты у Авери. Почему — то Авери не думал, что Барбара может пить. Дело не в том (как объяснила Барбара, доставая бутылку), что она алкоголичка или даже просто «любит выпить». Ей просто — напросто необходим костыль, на который можно опереться. Хоть какой — то костыль в мире, где она должна вечно играть одну и ту же роль в нескончаемом телесериале о госпитале, готовом принимать воображаемых пациентов, пока все население Англии не станет душевнобольными, или прикованными к постели, или и теми и другими одновременно.

Барбара сидела рядом с Томом у входа в палатку, которую он окрестил «женским общежитием». Оба они держали в руках стаканы с виски. Авери и Мэри сидели всего в нескольких ярдах в стороне, у входа в «мужское общежитие». Авери тоже вертел в руках стаканчик, на дне которого плескалось немного виски. Но Мэри упорно отказывалась от алкоголя. Она с тревогой поглядывала на Барбару, уже четвертый раз подливавшую себе из бутылки. Но пока что виски, похоже, на Барбару не действовало. Том, однако, выглядел довольно унылым. В плане виски он не отставал от Барбары.

На какое — то время общая беседа угасла. Они сидели и молчали. Но вот Авери подбросил дров в костер, к небу полетел столб веселых искр, и Барбара встрепенулась.

Она тяжело вздохнула, потрясла головой и внезапно сказка:

— Нам придется придумывать имена.

— Извини, не понял? — недоуменно спросил Авери.

— Флора и фауна, глупый. Все эти красивые картинки рассказывают, какие растения и животные водятся в этих краях и на что они пригодны… или не пригодны… Но там нет названий. Мне кажется, это очень важно, чтобы все животные имели свои названия. Иначе как, черт возьми, мы будем о них говорить?

— В этом предложении что — то есть, — заметил Том. — Совершенно сбивает с толку трепаться о шестиногом кролике, который на кролика вовсе не похож… если вы поняли, что я имею в виду.

— Ты пьян, — тут же заявила Мэри.

Том засмеялся.

— Я лавировал, лавировал и все — таки вылавировал, — выговорил он с довольным видом, словно ученый, выдвинувший новую революционную теорию.

— По — моему, это очень просто, — вмешалась Барбара. — Мы назовем его кроликоподобный.

— Кого его?

— Шестиногого кролика. Он кроликоподобный. А еще тут водятся носорогоподобные, крокодилоподобные, собакоподобные и так далее, и так далее…

— Удобно и понятно, — улыбнулся Авери. — Но как ты назовешь увиденного Мэри греческого бога? Между прочим, у нас нет карточки, объясняющей, кто он и на что пригоден.

— Очень просто, — не смутилась Барбара. — Он или суперподобен, или сексоподобен, — она захихикала, — в зависимости от вашего пола, вкусов и того, что он с вами делает.

— Я надеюсь, — серьезно ответил Авери, — что он ничего не будет с нами делать… если, конечно, вообще существует.

— Существует, — мрачно сказала Мэри, — можете не сомневаться. — Она содрогнулась. — И чего вы только о нем напомнили.

— Дорогая моя, — воскликнул Том, — мы с Ричардом будем защищать твою девственность до последней капли виски… Господи, как я устал! Это все, наверно, морской воздух.

— Приставка «подобный», мне кажется, подойдет, — решил Авери. — Во всяком случае, пока. Между прочим, наша первоочередная задача — как следует запомнить все картинки и выучить надписи под ними. От этого может зависеть, выживем мы тут или погибнем… Касательно последнего: замечания Тома. Может, вам троим спать пойти? По — моему, неплохая идея. День был довольно тяжелый.

— Нам троим? — нахмурилась Барбара. — А ты чем займешься?

— Буду нести вахту и поддерживать огонь. А через пару часов разбужу тебя. Ты подежуришь и поднимешь Тома. Таким образом, Мэри достанется, как я надеюсь, утренняя смена.

— Отправиться на покой… милая и почти святая мысль — если, конечно, речь идет о кровати в Первом Восточном. Спальный мешок и палатка почему — то не наполняют меня таким же энтузиазмом. Однако, оказавшись на Марсе, надо вести себя как маленькие марсиане. Спокойной ночи всем… Если Барбара не против, я бы прихватил с собой посошок на дорожку.

Он плеснул себе в стакан приличную порцию виски.

— Да, кстати, — поинтересовался Авери, — в ваших сундуках есть какие — то личные удобства… ну, как сигареты у меня, или виски у Барбары?

Свой вопрос он адресовал Тому, но первой ответила на него Мэри.

— В моем, наверно, килограмм пятьдесят конфет, — призналась она. — Я и правда ела их довольно много, но… — даже в свете костра было видно, как она покраснела.

Авери перевел взгляд на Тома.

— Извини, старина. В моей маленькой коробочке нет ничего, что мы могли бы есть, пить или сосать. Все удобства, какие есть, — исключительно личного характера… Предполагая, конечно, что принципы невмешательства в личную жизнь, свойственные цивилизованному обществу, действуют и в нашей группе… Приятных сновидений, — и с этими словами Том скрылся в палатке.

Авери был заинтригован. В голосе Тома чувствовалось напряжение. А если добавить к этому странное замечание о «личной жизни», складывалось впечатление, что Том хочет что — то скрыть. Но в той ситуации, в которой они оказались, ничто не может оставаться тайным. Рано или поздно все всплывет наружу. Скоро, даже слишком скоро, они на собственной шкуре познают все сильные и слабые стороны друг друга, взаимные привязанности и недостатки, маленькие личные тайны… И это тоже будет нагота, просто в другом смысле…

Следующей сломалась Мэри. А вслед за ней отправилась спать и Барбара. Его спутники находились от него всего в нескольких ярдах, и однако, Авери почувствовал себя восхитительно, блаженно одиноким.

Он немного дрожал — от холода и удовольствия. Он подбросил дров в огонь и уселся поудобнее. Возможно, следует выйти из лагеря и посмотреть вокруг, не собирается ли кто — нибудь на них напасть. Но Авери тут же отказался от этой мысли. Ночь была такая темная, что в стороне от костра он ровным счетом ничего не увидит. А сам при этом станет прекрасным объектом для нападения. Нет уж, лучше сидеть и не рыпаться, положившись на изгородь и костер.

Погруженный в свои мысли и воспоминания, Авери просидел у костра, наверно, минут сорок пять, когда вдруг услышал шорох. Это Барбара, накинув на голое тело рубашку и натянув слаксы, вылезала из палатки.

— Не могу уснуть, — прошептала она. — Я пробовала и так, и этак ничего не помогает. Мэри — то уснула без проблем. Дрыхнет, словно дома.

— Может, ты выпила слишком много виски, — тоже шепотом предположил Авери.

— Или мало, — улыбнулась Барбара. — Ричард, мне чертовски одиноко. Сделай любезность, подержи меня за руку. Это все, что мне сейчас нужно.

Авери посмотрел на нее. Затем нежно обнял за плечи и притянул Барбару к себе. Со вздохом облегчения она прижалась к нему. Так они и сидели, обнявшись…

— Подумать только, — наконец прошептала Барбара, — что делает контакт с другим человеком… я имею в виду реальный, физический контакт. Десять минут назад я дрожала, словно туго натянутая струна, а теперь расслабилась…

— Но не слишком, я надеюсь.

— Нет, не слишком, — отозвалась Барбара, глядя на него как — то странно. — Все еще только начинается, и мы должны быть чертовски взрослыми, так?

Авери не нашелся, что на это ответить, а Барбара только еще крепче прижалась к нему. И эта близость давала ему самому ощущение безопасности, словно где — то внутри медленно раскручивалась сжатая спираль пружины. И еще удивительнее (и приятнее), что никакие сексуальные устремления не заслоняли этого чувства близости и взаимной необходимости…

— Может, пойдешь обратно спать? — спросил он через некоторое время.

— Нет уж, спасибо, — пробормотала она. — Это куда лучше сна.

Так они и сидели долгие, долгие часы, не разговаривая, почти не думая, просто наблюдая за огнем и слушая странные и таинственные звуки ночи, накладывавшиеся на постоянный, неумолчный шорох морского прибоя.

10

Ночь прошла совершенно спокойно. Две луны, одна чуть больше другой, светящимися воздушными шарами плыли в усыпанном звездами небе. Но вот, наконец, красное солнце, удивительно похожее на земное, высунулось из — за верхушек деревьев…

Ричард и Барбара вместе просидели у костра почти до рассвета. Том и Мэри дежурили поодиночке и, в общем — то, не долго — ну, может, по часу каждый. Несмотря на то, что спали они совсем мало, и Авери, и Барбара чувствовали себя преотлично: за завтраком им даже не верилось, что почти всю ночь они, обнявшись, как пара влюбленных подростков, просидели у костра. Вспоминая об этом, Авери испытывал некоторое смущение. Эта ночь знаменовала возникновение какой — то близости, к которой он пока был не готов.

Позавтракали они предельно просто — остатками фруктов. Потом Авери попросил Тома еще раз посмотреть карточки и отправиться на охоту — без револьвера.

Том был явно не в духе — возможно, думал Авери, из — за выпитого вчера виски. Но после небольшой речи о бесплодности попыток поймать дичь голыми руками Том все — таки отправился охотиться. Походив по берегу, он подобрал несколько удобных камней и направился в лес. На этот раз Авери никак не стал его ограничивать. Единственное, о чем он попросил — это не заблудиться и часа через три вернуться в лагерь. Рано или поздно, но рисковать придется… Пока ничего страшного не произошло, и Авери начинал надеяться, что грозящие им опасности не так велики, как он опасался. Куда больше его беспокоил мужчина, которого видела Мэри. Но полностью уйти в оборону… это и непрактично, и просто — напросто глупо.

Сам он решил отправиться в небольшую разведку по берегу моря. Ему очень хотелось разрешить для себя одну проблему. Авери прекрасно понимал, что всего за один день он вряд ли найдет ответ. Проблема заключалась в том, где они находятся: где их высадили — на сравнительно небольшом острове или на континенте? Пока он этого не знал. Ответ на этот вопрос пусть и не имел непосредственного значения для выживания, но Авери все равно очень хотелось его узнать.

Прежде чем отправиться в путь, Авери оставил четкие указания Барбаре и Мэри. Они не должны выпускать друг друга из виду. Они должны держаться как можно ближе друг к другу. Если они решат, например, сходить за фруктами, они должны каждая взять с собой нож или топорик, а одна из них должна впридачу прихватить револьвер. Он повторил, что револьвер можно применять только в самом крайнем случае. Он добавил, возможно, и ненужный совет, что если уж дело дойдет до его применения, то не надо пытаться ранить (в кого бы они ни целились, в животное или в человека), бить надо насмерть.

Стояло теплое ясное утро, и Авери с оптимизмом глядел в будущее. Его радовало не что — то конкретное, просто сам удивительный и непостижимый факт собственного существования. Приблизительные расчеты показали, что день на этой планете длится около двадцати восьми часов. Сейчас солнце уже поднялось над горизонтом выше, чем когда они вчера пришли в себя на берегу. Ну ничего, времени впереди еще предостаточно.

«Первый день, — решил Авери, — естественно, был несколько суматошным. Второй день они потратят на исследования, чтобы увереннее чувствовать себя в этом, прежде незнакомом им, месте».

Авери шел по берегу, наверно, около получаса и вдруг увидел на песке человеческие следы. Две цепочки следов — в одной следы чуть больше, чем в другой — наверно, мужчина и женщина… Нет, не две, а четыре. — Они шли от деревьев к маленькому каменистому пруду, а потом обратно, исчезая там в траве и кустарнике. Следы были ясные и казались совсем свежими. Тот, кто их оставил, не мог далеко уйти.

Авери осторожно подошел к деревьям, посмотрел тут и там, но ничего и никого не нашел. Тогда он вернулся к пруду.

Пруд был небольшой, всего в нескольких ярдах от верхней точки прилива. Чужаки, судя по всему, довольно долго стояли на коленях на самом краю пруда. В мягком песке остались четкие отпечатки их пальцев.

Авери осторожно встал на колени там, где совсем недавно стояли они. Он заглянул в воду. Пруд был пуст, если не считать нескольких мелких рыбешек и круглых гладких камней на дне. Но вот один из этих камней пошевелился, и Авери узнал в нем обычного краба. Согласно пластиковой карточке, крабы отличались питательностью и отличными вкусовыми качествами. Жаль, что у него нет с собой ничего, чем их можно было бы поймать и в чем нести. Авери совсем не улыбалось ловить крабов голыми руками.

Авери задумался: может, вернуться в лагерь за кастрюлей или ведром? Но потом решил, что не стоит. В конце концов, Том отправился на охоту. Если он ничего не поймает, то вполне может сообразить набрать крабов.

Возможно, чужаки пришли к этому пруду в поисках еды. Возможно, они сюда еще вернутся.

Авери встал и неуверенно огляделся. Затем, после недолгих раздумий, решил продолжить разведку. Но от его первоначального оптимизма не осталось и следа. Он снова нервничал. Снова ему грозила какая — то опасность.

И тут ему в голову пришла совершенно удивительная мысль. А что, если чужаки (как он начинал о них думать) вовсе не местные жители, а высажены здесь теми же самыми «инопланетянами». Вот смешно будет, если тут, на чужой планете, живут две группы землян. И обе до смерти боятся встретиться друг с другом. Но тут он вспомнил, как Мэри описывала своего «золотого человека». Не очень — то похоже на человека, которого только что похитили с его родной планеты — скорее уж некто, чувствующий себя здесь как дома, и весьма удивленный и встревоженный появлением незнакомцев.

Авери шел по берегу. Он старался держаться поближе к морю — если кто и следит за ним, прячась в густых изумрудных зарослях, то не сможет подобраться к нему незамеченным.

Шло время. Приближался полдень. Ничего не происходило. Авери обогнул несколько маленьких бухточек, пересек один довольно длинный мыс. Он шел и шел, и все равно оставалось неясным — то ли это крохотный участок длиннющего побережья, то ли он уже обогнул половину острова. Авери казалось, что берег понемногу загибается вправо. Но все равно — это вполне мог оказаться небольшой изгиб огромного континента.

Авери испытывал разочарование. Он подошел к этой своей экспедиции совершенно по — дилетантски. Ему следовало замерить искривление берега по изменению положения солнца или иным каким — нибудь способом. С другой стороны, он начинал волноваться о Барбаре и Мэри. Ему пришло в голову, что идея оставить женщин одних была далеко не самой удачной. Если уж на то пошло, что и им с Томом, пожалуй, не следовало бродить в одиночку. «С этого момента, — пообещал Авери сам себе, — пока они не изучат все кругом, выходить за черту лагеря можно будет только вдвоем — мужчина и женщина. Так, без сомнения, безопаснее».

Посмотрев на часы, Авери обнаружил, что находится в пути уже больше двух часов. А он — то собирался отсутствовать не более трех! Авери остановился, посмотрел на тянущийся вперед берег — снова, пусть и не слишком резко, поворачивающий вправо. Он не увидел ничего нового — точно такой же песок, как и тот, по которому он шел уже столько времени. Он окинул взглядом море, пристально вглядываясь в горизонт. Ничего.

Ясное безоблачное небо. Прямо над головой оно густо — синее, там же, где встречается с морем, растворялось в призрачной фиолетовой дымке. Авери стоял и смотрел на туманный фиолетовый горизонт. На какой — то миг ему показалось, будто он различает смутные очертания земли. Но еще через миг все исчезло. Опять появилось… и вновь растворилось в фиолетовом тумане. Может, он и вправду увидел землю, а может, просто нависшую над морем шапку темных облаков, а может, у него просто рябило в глазах.

Неохотно Авери двинулся в обратный путь. Он решил никому не говорить об этом мираже — если это, конечно, был мираж. Иначе и им начнет мерещиться всякая всячина. Но если это и впрямь земля, то рано или поздно кто — то другой тоже ее увидит. В любом случае, до нее было не менее двадцати миль, может, даже больше. Без лодки… двадцать миль морем — это двадцать миль морем… Лодку, конечно, построить можно… С другой стороны, зачем тратить силы и время на постройку лодки, когда и без того достаточно проблем? Самое главное сейчас — научиться здесь жить… У него начинала болеть голова.

Вдруг он замер как вкопанный. Он не верил своим глазам. Он почти добрался до каменистого пруда, где видел следы чужаков. Но внимание Авери привлек совсем не пруд. Авери пруда и не видел. А не видел он пруда потому, что тот скрывался за гигантским, ослепительным золотым шаром ярдов тридцати в поперечнике. За шаром, который, казалось, вот — вот скатится в море… откуда он, возможно, и появился.

Открыв рот, Авери глядел на неподвижный искрящийся шар. Шар сверкал. На него больно было смотреть, но Авери не мог отвести глаз. Он чувствовал, как его охватывает паника — крошечный росток безумия рос и рос, и отчаянно пытался поглотить всего Авери.

«Может, это само солнце, — мелькнула у него совершенно дурацкая мысль. — Само солнце упало с небес и лежит теперь на морском берегу. Оно вовсе не огромный космический костер, а всего — навсего тридцатифутовый шар расплавленного золота… И время остановилось, ибо я давно уже должен был превратиться даже не в уголь, а в пар».

Пот градом катился по его лицу. Глаза немилосердно слезились. Далекий, еле слышный шепоток здравого смысла заверял Авери, что тот все еще жив. Паника прошла, так и не овладев Авери. Оправившись от первого шока, снова заработал его мозг.

Огромный светящийся шар не шевелился. И однако как — то же он сюда попал! Авери совершенно твердо знал, что час назад здесь ничего подобного и в помине не было.

Невзирая на ослепительный свет и странно нереальное ощущение обжигающего жара, Авери заставил себя подойти поближе. Он пытался рассмотреть следы на песке.

Но никаких следов не обнаружил. Под шаром не было даже вмятины. Гигантский и невесомый, он словно висел на конце невидимой нити. Авери осторожно обошел его кругом. Ничего… Ничего, кроме пруда и следов чужаков, обнаруженных им ранее.

И вдруг Авери услышал слабый, сухой треск — как будто ломались куски тонкого оконного стекла. На миг Авери даже решил, что этот звук ему только почудился. Но в то же мгновение золотой шар исчез.

Он не взмыл вверх и не улетел прочь Он не издал никакого громкого звука, и сухой песок не взлетел клубами к голубому небу. То, что произошло, было так нелепо, что Авери даже засомневался в своем рассудке.

Шар поблек, и его не стало.

Золотая сфера тридцати футов в поперечнике, с поверхностью, наводившей на мысль о сверкающем расплавленном металле — не говоря уже о нестерпимом жаре — просто — напросто испарилась у него на глазах. Его очертания задрожали, шар стал прозрачным, и в следующую секунду его не стало.

Авери стоял и смотрел. Моргнул. Глаза болели уже меньше. Его шатало. Он чувствовал себя глупым и опустошенным. Он чувствовал, что больше не доверяет своему разуму, так же как не доверяет своему зрению.

На песке не осталось ни малейшего следа. Ни ямочки, ни царапинки. Ничего. Словно никогда и не было никаких загадочных шаров.

«Так оно, несомненно, и есть, — неохотно признался сам себе Авери. Провести пару дней узником сумасшедшего компьютера на борту космического корабля и сутки на острове, где запросто можно встретить шестиногого кролика, а в небе плывут две луны сразу… тут у кого угодно начнутся галлюцинации».

И однако, Авери все равно не верилось, что сфера ему просто померещилась. Так же, как в глубине души ему не верилось, что земля, увиденная им на горизонте, лишь плод воображения.

О чем это говорит? Ответ: он понемногу, шаг за шагом, сходит с ума. Руководитель экспедиции! Лунатик, да и только!

Господа, есть желающие поставить на выживание группы под руководством старого, выжившего из ума Ричарда Авери? Свистать всех наверх! Ну — ка, ребята, приготовились отразить нападение воздушных шаров в двадцать четыре карата каждый! Ерунда! Этих гадов можно заставить испариться. Проще пареной репы! Надо всего — навсего издать звук бьющегося стекла. Стекла, разбиваемого шизофренией.

Кстати, о звуке… Стекло тут ни при чем. Статическое электричество. Так потрескивает свитер, когда воздух очень сухой. Возьмите двух одетых в свитера девушек и потрите их друг о друга…

«Боже мой, — думал Авери. — Так дело не пойдет. Мне давно пора вырыть маленькую, теплую, уютную, темную ямку здравого смысла и спрятать в ней остатки моего растянутого, как резинка, сознания, прежде чем оно больно и кроваво щелкнет меня по носу».

Возможно, все кругом — сплошная галлюцинация. И Мэри, и Барбара, и Том, и две луны, и компьютер, проверяющий уровень интеллекта, и небо, полное чужих звезд… может, все это, словно мусор из бака, вывалилось из моего подсознания…

Возможно, я нахожусь в комфортабельной психушке в Лондоне, и через пару секунд проснусь после долгого электро — чего — то…

Барбара, Том и Мэри. Ему хотелось их увидеть. Увидеть, потрогать, поговорить с ними. Никогда в жизни ему ничего так не хотелось. И более всего ему требовалось горькое утешение, что он не один.

Он быстро пошел прочь от пруда, назад к лагерю. Но он уже не владел собой. Он шел все быстрее и быстрее. Потом помчался бегом. Он был слишком стар для такого марафона. Он выкурил слишком много сигарет, позволил своему телу потерять былую выносливость. Но сейчас это его не заботило. Скорость и только скорость…

Он бежал, пока воздух не начал обжигать его легкие. Он бежал, пока его не захлестнула невыносимая боль в груди, словно сердце, как несчастный пленник, пыталось вырваться на волю. Он бежал, пока мир кругом не начал темнеть, а лес и море не закружились вокруг зелено — голубым хороводом, каждую секунду грозя обрушиться и похоронить его в теплом, сладком тумане небытия.

Он бежал, пока не услышал выстрелы.

Один, два… три… четыре, пять, шесть…

Они прозвучали совсем рядом. Словно стреляли внутри его головы.

И тут в Авери что — то сломалось. Как подкошенный, он рухнул на песок. Он лежал и стонал.

Ему хотелось выяснить, кто и почему стрелял. Он перевернулся на спину и попытался встать. Но боль в сердце не отпускала. Она сидела в его груди — невидимый победитель, взявший под свой контроль дрожащие руки и ноги несчастного Авери.

11

Он лежал, пока боль в груди не ослабла, пока его легкие не перестали разрываться на части при каждом вдохе. Он пролежал так, наверно, минут пять, вне себя от беспокойства, выдумывая несчастья одно страшнее другого. Наконец, после трех или четырех минут, растянувшихся в бесконечные, страшные часы ожидания, боль стала терпимой. Собравшись с силами, Авери встал на ноги — совсем не так просто, как может показаться — и побрел в сторону лагеря… Руководитель экспедиции! Он криво усмехнулся. Из него получился чертовски хороший руководитель! Да он не смог бы возглавить даже отряд уважающих себя скаутов…

В лагере никого не оказалось. Ни одной живой души. Только пустота и разорение. Укоризненно глядели на него покосившиеся, хлопающие на ветру палатки (половина оттяжек разорвана). Кухонная утварь разбросана, словно после побоища. Сундуки опрокинуты, их содержимое вывалено наружу.

Свои краски и холсты Авери обнаружил полузарытыми в песок. Пачки сигарет рассыпаны, часть из них открыта, разорвана, смята. Несколько пластинок поломано, но сам проигрыватель, как ни странно, похоже, не пострадал.

Вперемешку с одеждой и бельем валялись конфеты из сундука Мэри словно в этих местах одновременно прошли дикая и расточительная детская вечеринка и групповая сексуальная оргия. Вещи Барбары сильно пахли виски несколько бутылок разбилось Но самая большая неожиданность поджидала Авери у сундука Тома.

Авери хорошо помнил, как предыдущей ночью — когда это было? год назад или два? — Том ушел от ответа на вопрос о содержимом своего сундука. Теперь его тайна предстала всеобщему обозрению. И Авери понял причину проявленной Томом скрытности. На песке пестро и нелепо валялись измятые и порванные останки мира фантазий Тома — дюжины открыток, фотографий и цветных картинок одетых, обнаженных и полуобнаженных красоток. Часть явно вырезана из журналов, некоторые, наиболее откровенные, могли быть получены не иначе, как по «частной подписке». Они лежали перед Авери веселые, смущенные, манящие к себе, намекающие и демонстрирующие. Всякими Было даже несколько фотографий скучающих, похоже, пар, занимающихся сексом в самых разнообразных, порой абсолютно невозможных, позах.

В этом месте и в это время эти картинки даже не казались порнографией, а просто жестокой и трагической иллюзией. Бедняга Том! Вот они — символы его одиночества, его личного ада, его отчаяния.

Прежде всего, не успев даже ни о чем подумать, Авери хотелось собрать эти жалкие остатки открыток и картинок. Собрать и спрятать обратно в сундук Тома, словно их никто и не трогал. Это неприлично — вытаскивать на свет божий и тем самым насмехаться над человеческими слабостями.

Авери собрал фотографии, понимая, что скрыть случившееся все равно не удастся. Но в конце концов, какое это сейчас имеет значение? Если судить по царящему в лагере разгрому, то Том, скорее всего, мертв. Барбара и Мэри, наверно, тоже погибли. Так чего же он, Авери, тратит драгоценное время невесть на что, вместо того, чтобы позаботиться о своей собственной безопасности? И однако, Авери упорно продолжал собирать уцелевшие остатки порнографической коллекции Тома.

Он так углубился в свое занятие, что даже не услышал, как вернулись Барбара и Мэри. Они обнаружили его стоящим на коленях посреди разоренного лагеря, подбирающим грязные двухмерные обрывки рассеянного мира грез.

Мэри засмеялась. И в ее смехе слышалась истерика.

— Заткнись! — грубо оборвал ее Авери. — Здесь нет ничего смешного. Мое чувство юмора давным — давно атрофировалось.

Он встал, окинул девушек взглядом. Их одежда была порвана, руки исцарапаны. У Мэри из пореза над глазом сочилась кровь.

— Чем, черт возьми, вы занимались? Отбивали атаку жаждущих секса индейцев?

Он вовсе не собирался говорить ничего подобного. Он был так неимоверно рад видеть их живыми и, в общем — то, невредимыми, что готов был плясать от радости. Внезапно, непонятно почему, но перед ним стояли не просто Мэри и Барбара. Они принадлежали ему, они стали частью его семьи. Они были его женами, сестрами, матерями, возлюбленными… кем угодно, главное — близкими людьми. Он знал, что любит их всем сердцем. Он понимал это, ибо знал, как он за них боялся.

— Извини, что мы помешали твоему развлечению, — холодно ответила Барбара и швырнула разряженный револьвер на траву перед одной из палаток. — Один из этих маленьких носорогоподобных загнал нас с Мэри на дерево. А потом умная тварь попыталась его свалить, — она содрогнулась. — Черт, его не так — то просто убить! Я вколачивала ему в голову пули одну за другой… Но если бы мы только знали, что ты занят столь важными исследованиями, то несомненно, с достоинством принесли бы себя в жертву. Только бы тебя не отвлекать.

Авери улыбнулся.

— Извините… В самом деле, извините… Я так рад вас видеть, что сейчас расплачусь.

— И вместо того… — Барбара демонстративно рассматривала разбросанные по земле фотографии.

— Не мои, — коротко сказал Авери, непонятно почему ощущая себя предателем. — Я услышал выстрелы… бежал слишком долго и слишком быстро, упал, притащился сюда и обнаружил полный разгром в нашем маленьком уютном доме. Я думал… Черт! Я не знал, что и подумать.

— Если они не твои, — начала Мэри, — значит, они…

— Выбор не богатый, правда? — взорвался Авери. — И это все, что вас беспокоит? Вы чуть не погибли, наш лагерь почти стерт с лица земли. Одному Богу ведомо, где сейчас Том… А вами нежные души шокированы жалкими полуодетыми красотками! Где ваше чувство меры?

— Оно умерло вместе с носорогоподобным, — с внезапной яростью ответила Мэри. — Но раз эти произведения искусства кажутся тебе настолько ценными, то нам, вероятно, следует тебе помочь.

Она наклонилась и тоже стала собирать фотографии.

— Я надеялся убрать их обратно в сундук до возвращения Тома, — вяло пояснил Авери. — Это самое лучшее… Но ты, Мэри, можешь уже не беспокоиться. Вон он идет по берегу. Он тоже, наверно, услышал выстрелы.

Авери заметил Тома, когда тот был уже в нескольких сотнях ярдов от лагеря. У него на плечах лежала туша какого — то животного, напоминавшего миниатюрного оленя. Он шел упруго и энергично, как человек, весьма довольный собой. Подойдя ярдов на пятьдесят, Том разглядел, что случилось с лагерем и перешел на бег. А потом он увидел замерших, словно в немой сцене, ожидающих его Авери, Мэри и Барбару. Он увидел также пару фотографий, унесенных ветром. Уронив бездыханную тушу, он медленно подошел к своим спутникам. Взгляд его стал пустым, лицо — лишенным всякого выражения.

— Рад видеть тебя в целости и сохранности, — с наигранной веселостью сказал Авери. — У нас тут прямо — таки день катастроф. Барышень чуть не растоптал жаждущий крови носорог. Я услышал выстрелы, побежал и заработал первоклассный сердечный приступ.

Том молча встал на колени и начал собирать оставшиеся фотографии.

Авери смотрел на него и не знал, что сказать.

— Все в порядке, Том, — начала Барбара ласковым, слишком ласковым тоном. — Моя слабость — виски. У Ричарда и у Мэри тоже есть свои слабости. Все это теперь ничего не значит.

Том молчал. Он упорно собирал фотографии…

— Том, — Мэри робко коснулась его плеча, — милый Том. Ты можешь ничего не стыдиться… — она заколебалась и продолжала. — Я набивала себя конфетами… я ничего не могла с собой поделать… У меня была тряпичная кукла, и… чтобы уснуть, я должна была зажать ее между ногами… — она сглотнула. — Если я этого не делала, мне становилось страшно. И я начинала дрожать…

Мысленно Авери снял перед Мэри свою несуществующую шляпу. Мэри, тихая Мэри, скромная Мэри, стыдливая Мэри… Боже мой, она была великолепна!

— Ну, пожалуйста, Том, — между тем продолжала Мэри. — Мы не смеемся над тобой. Мы могли бы смеяться неделю тому назад в Лондоне. Или даже вчера. Но не сегодня. Ничего не надо стыдиться…

— Стыдиться?! — Том повернул к ней залитое слезами лицо. Его голос дрожал. — Стыдиться? Да знаешь ли ты, чего лишили меня эти маленькие смешные картинки? Они стоили мне пятнадцати лет жизни! И ты говоришь мне не стыдиться! — он засмеялся, но в смехе его слышалась невыносимая мука. Один высокопоставленный господин из Вены, психиатр — любитель, утверждал в шутку, что секс — это всего лишь неудовлетворительный суррогат мастурбации. Я, черт возьми, пятнадцать лет доказывал правильность этого утверждения… Вы, небось, даже не знаете что это такое — мастурбация… Мой отец знал. Он был священником. Он частенько рассказывал нам, мальчикам из церковного хора, о греховности плоти… через воскресенье. Мастурбация вызывает безумие, паралич, все самые страшные болезни, которые только существуют на белом свете… Я верил ему. Я верил каждому его слову… пока не настал день, когда у меня не стало отца, а в нашей деревне священника. И знаете почему? Потому, что он сел на полтора года за совращение. Там был мальчик… маленькое чудовище… но мой отец часто говорил, что у него лицо, как у ангела… Может и так, но святой Боже, что же он был за дрянь!.. Кто совратил кого? Я могу только гадать. Я гадаю уже пятнадцать лет… Я старался избегать риска. О, Боже, как я был осторожен. Я ни разу не спал с женщиной. Я ни разу ни с кем не спал. Я не хотел дважды совершать одну и ту же ошибку. Я не собирался больше никому доверять. Никому верить… И к чему это меня привело? К этим, возлюбленным четырехцветным шлюхам всех форм и размеров. Оно принесло мне ночи трехмерных снов — таких, что мне чудилось, будто я тону в черной мраморной ванне, полной теплой, как кровь, воды. Оно подарило мне дни страданий, дни раскаяния… и новые ночи. Всю жизнь я, как страус, прятал голову в песок… — рыдая, Том ничком повалился на землю.

12

К тому времени, как они более или менее прибрались в лагере, уже наступил вечер. Вечер теплый и чистый, и в ясном, усеянном драгоценными камнями небе вновь царили две бледные луны.

Авери, Мэри и Барбара сидели вокруг костра. Оными понемногу приходили в себя после тяжелого дня и одновременно переваривали ужин: отбивные, вырезанные из добытого Томом оленя — лилипута, и на закуску фрукты. Тому повезло — ему удалось загнать оленя в заросли, где тот безнадежно запутался. Потом Том сломал ему шею тяжелой дубинкой.

Том, однако, не принимал участия в трапезе. Когда, наконец, он сумел взять себя в руки после унизительного, пусть и невольного досмотра, которому подверглась его личная жизнь. Том стал помогать приводить лагерь в порядок. Но он все время молчал и двигался как в трансе. Мэри несколько раз пыталась с ним заговорить, но, раз за разом наталкиваясь на стену молчания, в конце концов сдалась.

Наконец, лагерь приобрел более или менее пристойный вид. И тогда Том снова заговорил.

— Барбара, — совершенно спокойным голосом сказал он. — Не могла бы ты пожертвовать мне полбутылочки виски? Я хотел бы отметить лишний день рождения.

Она дала ему бутылку, и, крепко сжав ее в руке, Том удалился в палатку, которую они делили с Авери. Это произошло пару часов тому назад. С тех пор Том из палатки не выходил. Оттуда не доносилось ни звук, разве что изредка — приглушенный стук бутылки о пластмассовый стакан.

Авери мрачно глядел в огонь. «Вот и кончается второй день, — думал он. — Вот и кончается гордость, самоуверенность, порядок и чертово руководство».

Ну и дурак же он был, полагая, будто они смогут играть веселую четверку на коралловом острове. Дурак, что не настоял на непрерывной охране лагеря. В общем, дурак и точка.

Лагерь, судя по всему, «обработали» впервые замеченные Мэри «греческие боги». Животные не могли такого устроить. И если только нападение его, ее, или скорее всего, их, на пустой лагерь не было чистой случайностью, то с неумолимой и жестокой логикой следовало, что он, она, или скорее всего, они довольно долго следили за лагерем и людьми. Может, и сейчас они прячутся где — нибудь в темноте, планируя новое развлечение для своих жертв. У Авери даже мурашки побежали по спине от этой мысли, и он постарался ее забыть. Если он и дальше будет продолжать в том же духе, то очень скоро со всех сторон появятся невидимые глаза… и пара батальонов кровожадных дикарей.

К счастью, Барбара отвлекла его.

— Что нам теперь делать? — спросила она.

На этот вопрос Авери мог ответить. Кто угодно мог ответить на этот вопрос.

— Переезжать, — сказал он. — Как только рассветет, мы найдем место, которое можно легко защитить. Там мы и поселимся на полуосадном положении, пока ничего не изменится.

Он мог бы добавить: или пока мы не перестанем существовать как единая группа; или пока нас всех не перебьют; или пока мы все не заболеем; или пока нас не сожрут дикие звери; или пока из какого — нибудь четвертого измерения на нас не вывалятся огромные золотые сферы; или пока нас всех не усыпят маленькие блестящие кристаллы, и мы не проснемся в раю. Все это казалось Авери примерно одинаково возможным. По правде говоря, единственным абсурдным предположением являлось, что они, все четверо, выживут и обоснуются на этой, чужой им, планете.

Но Барбаре было одиноко и страшно. «Долг каждого английского джентльмена (давно вымершая особь!), — думал Авери, — прежде всего спасать женщин и детей». Подумав, он решил ободрить Мэри и Барбару оптимистичной сказочкой.

— Вы особенно не волнуйтесь, — начал он. — Сегодня еще только второй день Скоро мы овладеем ситуацией… Сегодня нам досталось на орехи, но в некотором смысле нам еще повезло. Мы поняли, что здесь ничто нельзя считать само самим разумеющимся. Ничто. Мы усвоили очень важный урок. И обошелся он нам всего лишь в несколько предметов, так сказать, роскоши и кое — какой кухонный инвентарь. Завтра, первым же делом, мы найдем практически неприступное место, а затем…

— От твоих слов нам стало значительно легче, — сухо прервала его Барбара. — Боюсь, урок обошелся нам куда дороже, чем ты думаешь. И я даже знаю, кто оплатил счет, — и она кивнула в сторону палатки, где сидел Том.

— Бедняга Том, — вздохнула Мэри. — Как вы думаете, с ним будет все в порядке?

— Ну, разумеется, — раздраженно воскликнул Авери. — Пострадала только его гордость. И все. Все рано и поздно оказываются в подобном положении. Правда, обычно это происходит рано, а не поздно…

— Похоже, Том испытывал это в течение последних пятнадцати лет с завидной регулярностью. Может, этот последний удар сработает по принципу «победить или умереть»… Но я бы не хотел гадать, как оно выйдет.

В этот момент, откинув полог, из палатки появился Том. В руке он держал бутылку из — под виски. Пустую.

— Дети мои, — басом сказал он. — Мне почему — то кажется, что вы поминали имя некоего Томаса Саттона, эсквайра, всуе… Можно присоединиться к вашему застолью?

— Рад, что ты смог прийти, — ответил Авери, решив, что беспечный ответ — самый безопасный.

— Есть хочешь? — спросила Мэри. — Отбивные просто великолепны.

Том яростно затряс головой.

— Ибо он питался медовой росой и пил молоко рая… Извините, друзья, но у меня для вас есть подарок.

Он снова скрылся в палатке. А через несколько секунд появился, держа в руках охапку цветных картинок.

Одну из них он протянул Авери.

— Держи вот эту, старина. Coitus exoticus. Как, черт возьми, они ухитрились встать в эту позу?

Авери решил остаться беспечным.

— Есть только два возможных ответа. Они это делают с помощью зеркал. Или же это результат пластической операции.

— Совсем неплохо, шкипер, — хмыкнул Том. — Подыграем старому дураку, так? Делаем вид, будто ничего не случилось, и все такое прочее…

Повернувшись к Барбаре, он сунул ей другую фотографию.

— Оцени — ка художественные достоинства этого экземпляра, красавица ты моя. Coitus suntheticus. Оружие, милая леди, здесь из первоклассного тика.

— Том, — спокойно отозвалась Барбара. — Что ты, черт возьми, хочешь нам доказать?

— Ага! — радостно воскликнул Том. — Прекрасный вопрос. Теперь я вижу, что сегодня здесь собралась взрослая и очень серьезная аудитория. Что я хочу доказать? И правда, что? Дорогая леди, мне нечего доказывать. Все fait accompli. Том, впавший в детство тип, наконец разоблачен. И вот перед вами стоит Томас Саттон, эсквайр. Стоит перед вами и что — то мычит, и страдает психиатрическим поносом.

— Том, дорогой, перестань, — заплакала Мэри. — Перестань, пожалуйста. Ты нам нужен… Очень нужен.

Рыдания наполовину заглушили ее слова. Но эффект получился поистине волшебный.

— Кажется мне, я слышу голос дамы, попавшей в беду, — начал Том и вдруг замолк.

Он растерянно заморгал, закачался, чуть не упав в костер, и с размаху уселся рядом с Мэри.

— Что ты сказала? Мэри, что ты сказала?

— Не надо так, — хлюпала Мэри. — Не мучай себя, пожалуйста… Мы не можем без тебя… Вы с Ричардом… Вы должны…

Том обнял Мэри за плечо. В этот миг он казался на удивление трезвым.

— Ты сказала: Том, дорогой… Это очень мило с твоей стороны, но совсем не обязательно. Это вовсе не должно что — либо значить. Мэри, ты должна это понимать. Это вовсе не должно что — либо значить. Но то, что ты можешь сказать: Том, дорогой… После того… Никто никогда раньше не говорил: Том, дорогой… Наверно, моя мать. И больше никто… Не плачь, Мэри. Мне нужно, чтобы во мне нуждались. Мне это было нужно много — много лет.

Авери хотелось провалиться сквозь землю. Барбаре тоже. Они присутствовали при чем — то слишком остром, слишком болезненном, слишком личном для такой большой компании. Но они ничего не могли поделать, не могли никуда уйти. Они могли только сидеть и слушать.

И вдруг Том схватил в охапку фотографии и картинки и с размаху швырнул в огонь.

— Жертва всесожжения богине бессильных гормонов! — закричал он. Прощание англичанина с бесстыдством!

Он захохотал и — чудо из чудес — его смех звучал действительно весело.

— Господи, сколько бы эта коллекция стоила на Нижней Четвертой улице!

— Ты подал нам всем пример, — заявила Мэри, вытирая заплаканные глаза. — Я при всех отказываюсь от шоколада и моей тряпичной куклы.

— Вы такие волевые, — захихикала Барбара. — Разбойники, вы куда сильнее меня. Можно мне еще хоть немного попользоваться моим костылем? Мне без виски никуда.

— Вы находитесь в штаб — квартире Лиги Борьбы за Моральную Чистоту, торжественно объявил Том. Он икнул. — Приказом герр капитана Ричарда, самого благородного из нас и не имеющего слабостей, вы впредь будете ограничиваться тремя порциями виски в день.

— Но ведь Авери тоже не без изъяна, — улыбнулась Барбара. — И его слабость — самая страшная из всех.

— И в чем же моя ахиллесова пята? — поднял бровь Авери.

— Воспоминания, — ответила Барбара, кладя руку ему на колено. Слишком много воспоминаний.

Авери подумал о Кристине. А потом подумал о смертельном холоде долгих лет после ее смерти. Может, Барбара и права. Может, бывают воспоминания, которые становятся пороком. Может, это как — то связано с пьедесталами и совершенством… и горькой, одинокой радостью сотворения образа слишком прекрасного, чтобы оказаться правдой. Он пытался быть честным… но что толку в честности, когда ищешь подходящий предлог для оправдания поражения. Может, Барбара более права, чем она думает.

— В общем, все детки Бога имеют свои недостатки, — непринужденно сказал он. — Похоже, нам придется некоторые из них превратить в достоинства… А единственные стоящие достоинства в этом мире те, что способствуют нашему выживанию.

13

Ночь прошла спокойно. Дежурили они по двое — сперва Барбара с Авери, потом Том и Мэри. И еще одно новшество, неожиданное, но всеми молчаливо одобренное. Спать они отправились тоже парами. Не любовники, нет. Даже не мужчина и женщина. Почти как усталые дети, в поисках утешения тесно прижимающиеся друг к другу.

Прецедент создали Том и Мэри. Авери сказал им, что они могут часика три соснуть, прежде чем настанет их черед заступать на дежурство.

— Жаль, — сказал Том, глядя на Мэри. — Мы только — только познакомились… Ну, ладно, это, наверно, может обождать и до завтра.

— Совсем не обязательно, — неожиданно заявила Мэри. — Хорошей стороной нашего положения является то, что мы совсем не обязаны придерживаться всяких глупых правил приличия.

— Да будет доверие между ворами… — Том протянул Мэри руку. Готова?

— Да, Том.

Они залезли в палатку, ранее носившую имя «мужского общежития». Некоторое время оттуда раздавались приглушенные голоса, потом стало тихо.

И тут Авери увидел, что Барбара плачет. Или не плачет, а просто позволяет слезам Катиться по ее щекам.

— Что случилось?

— Все в порядке, Ричард, — ее голос был совершенно спокоен. — Я просто подумала, что мы наконец — то начинаем становиться людьми. До сегодняшнего дня мы людьми не были. Мы пытались играть выдуманные кем — то роли… все время тараторили выученный загодя текст… Теперь, мне кажется, мы пытаемся найти самих себя. Найти себя друг в друге. В некотором смысле это страшно. Но и хорошо. Действительно хорошо.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — кивнул Авери. — Несколько часов тому назад Тому хотелось забиться в самый дальний, самый темный угол, а мы все чувствовали перед ним свое моральное превосходство… Странно, как все изменилось… Мне начинает казаться, что тот, кто разгромил сегодня наш лагерь, оказал нам тем самым очень большую услугу.

— Спасибо, больше не надо, — поморщилась Барбара. — Я только надеюсь, что больше ничего подобного не повторится.

Когда настало время смены, Авери и Барбара, не раздумывая, залезли в одну палатку. И не было беспокойного волнения страсти, а только благодарность и странное чувство облегчения. Словно они слали вместе уже много — много лет.

Том поднял их, когда завтрак был уже готов: фрукты, вода и печеная свинооленина (как назвал это сглатывавший слюнки Том) — обжаренная на палочках, сочная и восхитительно вкусная. Завтракали они почти сразу после восхода солнца. Им предстоял долгий и трудный день.

— Руководитель экспедиции, — обратился к Авери Том. — Дозволь слово молвить.

— Молви, — разрешил Авери с улыбкой. — Но только помни: сегодня кончается мой срок. Учитывая мои достижения, я сомневаюсь, что мне стоит выдвигать свою кандидатуру на переизбрание.

— Продолжая эту не слишком интересную тему, — заметил Том, — хочу отметить, что кто — то же должен служить мальчиком для битья. Особенно, когда дела идут не так, как хотелось бы. Что касается меня, то я не слишком — то жажду этой привилегии. Значительно приятней во всех бедах винить старого доброго Ричарда. Я предлагаю устроить перевыборы сейчас и выдвигаю кандидатуру Ричарда Авери на бессрочный срок правления.

— Поддерживаю, — сказала Барбара.

— Утверждаю, — засмеялась Мэри.

— Единственное, что меня утешает, — заявил Авери, — это то, что вы еще об этом пожалеете… А теперь, Том, что ты хотел мне сказать?

— Я хочу продать вам страховой полис. Вчера во время охоты я обнаружил идеальный естественный форт. Он расположен на берегу, в полумиле отсюда. Здоровенный кусок скалы футов десять в высоту, почти круглый, с травой наверху. Я знаю. Я слазил туда посмотреть.

— И насколько широкий? — заинтересовался Авери.

— Трудно сказать, — пожал плечами Том. — Футов двадцать, двадцать пять. У него есть только один недостаток.

— И какой же?

— Нет воды.

— Действительно большой минус. Ты ее искал?

— Не было времени.

— Надо сходить поискать. Ясно одно — мы будем последними идиотами, если останемся тут… Да, раз уж я начал, — новые правила. С этой минуты ходить можно только по двое. Мы действуем, или парами, или всей группой, он повернулся к Барбаре и Мэри. — И пока мы с Томом обследуем Замок Опасный, вы не двигайтесь с места. Зарядите револьвер и держите его наготове. Если что случится, сделайте два выстрела один за другим. Если какой — нибудь греческий бог захочет с вами познакомиться, не рискуйте, бейте наверняка… если их меньше четырех. В противном случае расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие… Вот, пожалуй, и все.

— Этого достаточно, — мрачно сказала Барбара.

Мужчины отправились в путь. Каждый из них взял с собой нож и топорик. Они шли по берегу, и Авери не покидало тревожное и непонятное ощущение, что они вступили на вражескую территорию.

Страховой полис Тома располагался в маленькой бухточке. Добрались они туда без всяких происшествий — по пути им не встретилось ни одной живой души, не считая пары морских птиц.

Скала была такая, как Том ее и описывал. Она располагалась в паре ярдов выше линии прилива и ярдах в тридцати от ближайших деревьев. Забраться на нее можно было только с одной стороны, но и тут лазание казалось не слишком простым.

— Если мы решим обосноваться здесь, — сказал Том, когда они выбрались наверх, — нам придется сделать лестницу.

Авери потрогал сухой дерн. Совсем неплохо. Вся вершина скалы напоминала мелкую тарелочку с рваными краями. Благодаря легкому уклону в сторону моря разбитый тут лагерь не затопит во время дождя.

— Прекрасно, — объявил Авери. — Теперь остался только вопрос с водой.

Спустившись вниз, они принялись за поиски. Потратив почти час, Авери и Том убедились, что ближайший источник питьевой воды — ручей в четверти мили от облюбованной ими скалы.

— Переезжаем, — решил Авери. — Если не найдем ничего лучше… а я лично в этом очень сомневаюсь… наш лагерь будет здесь. Нам просто придется организовать вооруженные походы за водой.

— Святой Боже! — воскликнул Том. — Мне не очень — то улыбается таскать проклятые ведра черт знает откуда. А потом их еще придется затаскивать наверх на веревке!

Остаток дня они все вчетвером занимались переездом в лагерь Два. Мэри и Барбара в несколько приемов перенесли мелочи, и даже, по одной, ухитрились перетащить палатки. Но с сундуками они помочь не могли.

Авери и Том волочили сундуки фут за футом, заработав за свои труды огромные мозоли и вспыльчивость. К тому времени, как они подняли последний сундук на вершину скалы, солнце уже садилось. Костер не горел — не было ни сил, ни времени собирать дрова. Да и поесть тоже было нечего — по той же самой причине. Однако Авери предусмотрительно настоял, чтобы еще до начала переезда в Лагерь Два натаскали воды. А в полдень, прежде чем оставить Лагерь Один, они до отвала наелись остатками мяса «оленеподобного».

В итоге, хотя всем к вечеру и хотелось есть, но все — таки от голода никто не умирал. До наступления темноты они успели поставить только одну палатку: в нее они и забились все вчетвером, прячась от холодного, дующего с моря ветра.

Как сказал Том:

— Если золотые приятели Мэри хотят этой ночью устроить нам маленькое представление, я говорю — «Добро пожаловать!», но только при одном условии: что они не станут меня будить перед тем, как прикончить.

Он отлично выразил настроение, овладевшее в этот вечер всеми без исключения. Сил дежурить не осталось ни у кого. Но несмотря на усталость, они, за исключением разве что Мэри, уютно устроившейся под бочком у Тома, провели весьма беспокойную ночь.

Незадолго до рассвета пошел дождь, капли градом барабанили по крыше палатки. Когда ливень, наконец, утих, Авери вылез наружу. Небо быстро прояснилось. Туманное солнце, выглядывая из — за облаков, поднялось уже довольно высоко над горизонтом.

Авери глубоко вдохнул, набрав полную грудь свежего, чистого, утреннего воздуха. Внезапно, несмотря на голод, несмотря на бессонную ночь, он почувствовал себя почти счастливым.

На миг у него перед глазами предстал Лондон в утренние часы «пик». Переполненные жертвами городского концлагеря автобусы и поезда подземки; унылые глаза пассажиров; газеты, полные сообщений о новых трагедиях и разоблачений последних похождений секс — звезд серебряного экрана; идиотскими заявлениями политиков и спортивных комментаторов; школьные классы, забитые бунтующими учениками; ощущение, что ты один — одинешенек, что ты тонешь в коллективном безумии, которое и есть жизнь большого города.

И в этот момент Авери понял, как он на самом деле рад, что сейчас находится не в Лондоне, и что он, пусть и не до конца, но нашел общий язык с другими людьми. Людьми вроде Барбары, Мэри и Тома.

А затем его захлестнула волна ностальгии. Как дурной сон исчезли зомби, и подземка наполнилась веселыми интересными людьми, и газеты рассказывали о международной взаимовыручке и сотрудничестве, и даже школьные классы сделались радостными и привлекательными.

Авери понимал, что идеализирует. Впрочем, и первое видение тоже не слишком — то соответствовало действительности. Правда была где — то посередине.

А пока неоспоримая истина: со всех практических точек зрения Лондон для Авери перестал существовать.

В его мире существовали только его друзья, чужая планета и опасности.

И самое главное — это выжить.

Он позвал Тома, и они вместе отправились собирать фрукты на завтрак. Когда они слезали со скалы, Авери ободрал кожу с мозолей.

Открывшаяся молодая кожица была влажной и нежно — розовой. Почувствовав боль, Авери даже обрадовался. Это как раз то, что ему нужно.

14

К обеду Лагерь уже действительно существовал. Стояли три палатки две жилые и одна, так сказать, складская. Туда спрятали всю кухонную утварь, снаряжение и личные вещи, которые могли скоро понадобиться. Поставленные друг на друга сундуки, прикрытые четвертой палаткой, защищали лагерь от ветра со стороны моря.

Том и Авери натаскали дров для костра и даже выкроили время соорудить примитивную и шаткую лестницу. Пользы от нее оказалось, правда, не очень много, но и Авери, и Том весьма гордились своим творением. Дело было в принципе.

Том также набрал кучу гладких круглых камней весом от пяти до десяти фунтов каждый. Он сложил их у подножия лестницы, и в свободную минуту перекидал их наверх. А там Авери аккуратно разложил камни небольшими кучками по периметру их маленькой крепости: снаряды на случай осады. Если кто — нибудь попытается еще раз разгромить их лагерь, его ждет весьма теплая встреча.

Ближе к вечеру мужчины, оставив Барбаре и Мэри револьвер, отправились на охоту. Они пошли в глубь леса, стараясь, правда, не удаляться от лагеря больше, чем на пару миль. Глупое ограничение: они все равно не видели и не слышали, что творится на скале, но при этом сами себе значительно затруднили охоту.

И однако ни один из них не хотел заходить далеко в лес. Они слишком хорошо помнили, что случилось вчера. «Возможно, — думал Авери, — через пару дней мы вновь обретем уверенность в себе». Но несмотря на то, что они оставили Барбаре и Мэри револьвер и приличный запас камней, несмотря на то, что взять Лагерь Два штурмом мог только целый отряд, готовый при этом понести тяжелые потери, Авери и Том с каждой минутой волновались все больше. Волновались и упорно избегали даже упоминания о Лагере Два в разговорах…

Отчасти это непрерывное беспокойство о судьбе лагеря и привело к тому, что охота окончилась безрезультатно. Они видели нескольких животных (в основном издалека или на открытых полянах), но их неумелые попытки подкрасться поближе только вспугивали намеченную жертву. И Авери, и Том уже достаточно хорошо изучили пластиковые карточки с картинками и прекрасно представляли, кого именно им хотелось бы поймать, а с кем, наоборот, по возможности избежать встречи.

Последних им попадалось гораздо больше. Том наступил на змею, которая, по счастью, удивилась подобному обращению еще больше, чем Том, и быстренько уползла прочь. Авери чуть не налетел на задремавшего на солнышке носорогоподобного. Согласно надписи под картинкой, его мясо было съедобным, но памятуя опыт Барбары и Мэри, Авери решил, что убить его будет совсем не просто — особенно если ты вооружен всего лишь ножом и легким топориком.

Носорогоподобного они осторожно обошли стороной.

Шло время, и начинало казаться, будто все интересующие их животные решили на время податься в другую часть леса. Через некоторое время они натолкнулись на ручей (возможно, тот самый, к которому они ходили за водой из лагеря) и решили пройтись вдоль него в тайной надежде застать врасплох какое — нибудь пришедшее на водопой животное. Но звери явно не желали пить или, что более вероятно, они ходили на водопой в какое — то определенное время. А значит, охотники появились здесь просто не вовремя.

Ручей, однако, привел их к живописной полянке. Здесь находился его исток — длинное и, очевидно, глубокое озеро, в которое с двадцатифутовой высоты низвергался серебряный водопад. Само озеро было футов пятьдесят в длину и не более пятнадцати в ширину.

Усевшись на камень, Том вытер пот со лба. Было жарко и душно: исходя из земной погоды — верные признаки надвигающейся грозы.

— Давай чуток отдохнем, — предложил Том, — а потом двинемся домой. Наберем фруктов по дороге. Проклятые животные устроили забастовку.

— При первой же возможности, — сказал Авери, присаживаясь рядом, — мы должны все здесь как следует разведать. Вот смешно будет, если окажется, что мы находимся всего в какой — то паре миль от цивилизации.

— Исключительно смешно, — крякнул Том. — Но мне почему — то кажется, что психи, которые нас сюда привезли, вряд ли выбрали бы столь приятное место… Боже мой! Ложись! Быстро!

Падая за камень, Авери на миг посмотрел туда, куда только что глядел Том. На другой стороне поляны, около водопада, появились мужчина и женщина. Высокие, золотоволосые, нагие… если не считать короткого, металлического вида фартука на мужчине, и куска голубой материи, пропущенного между ногами у женщины и, судя по всему, закрепленного узким пояском на талии.

— Мэрины греки, — прошептал Том. — Собственной персоной. Может, это те самые шутники, что так славно повеселились в нашем лагере? Если так, то я хотел бы сказать им пару ласковых…

— Подожди, — остановил его Авери. — Давай сперва поглядим, что они за люди.

Он приподнялся и осторожно выглянул из — за камня.

Чужаки выглядели потрясающе. И он, и она ростом выше шести футов. Ее тело — мягкое и женственное, но в каждом движении чувствуется скрытая сила. Он — широкие плечи, узкие бедра и беспечная грация прирожденного атлета. Даже с этого расстояния Авери и Том ощущали исходящую от них спокойную уверенность — и физическую, и духовную. «Впрочем, возможно, это уже не совсем уверенность, — думал Авери, — а самоуверенность или даже надменность».

Том тоже рассматривал чужаков. И на него они тоже произвели большое впечатление. Скорчившись за камнем, земляне ощущали себя школьниками, подсматривающими за взрослыми.

Чужаки о чем — то оживленно беседовали, то и дело разражаясь веселым смехом (все звуки заглушал гул водопада). Мужчина держал в руке три коротких копья. Женщина — нечто напоминающее маленький арбалет.

Судя по всему, им очень нравился и водопад и озеро. Через пару минут женщина, положив свой арбалет на камень, нырнула в воду. Мужчина же уселся на берегу. Она плескалась в озере и, похоже, предлагала ему тоже освежиться. Но он упорно отказывался.

Вдруг у края пруда, футах в десяти от камня, за которым прятались Авери и Том, раздался короткий плеск. По воде побежали круги.

— Черт, — прошептал Том. — Что это было?

— Крокодил, — прошептал Авери, успевший заметить быстро скрывшуюся под водой тварь. — Громадина. Ярда четыре в длину.

— Надо что — то делать. А вдруг он любит богинь на завтрак?

Совершенно естественный поступок — встать и закричать. Сделать что — то… что угодно, лишь бы женщина побыстрее вылезла из воды. Но сидящий на берегу озера мужчина вовсе не выглядел желторотым птенцом. Прежде, чем они успеют рассказать ему о крокодиле, этот тип вполне может решить, будто на него хотят напасть. А в этом случае кто — нибудь запросто может пострадать, или даже погибнуть — особенно если это те же приятели, что вчера навестили лагерь Один. Смешно будет, если, пытаясь спасти чью — то жизнь, они тем самым спровоцируют кровавое сражение. Авери не знал, что делать.

— Но мы же должны их предупредить! — воскликнул Том.

Но в этот миг проблема решилась сама собой.

Золотоволосый мужчина внезапно встал и пристально посмотрел в глубину озера. Затем, наклонившись, поднял одно из копий. Взвесил его в руке. Он явно увидел крокодила. Авери вздохнул с облегчением.

Но самое удивительное, что он ничего не сказал беззаботно плещущейся в воде девушке. Она заметила крокодила, только когда тот подплыл уже совсем близко. И странное дело — вместо того, чтобы в панике кинуться к берегу, она просто посмотрела на мужчину, который едва заметно кивнул в ответ, и осталась на месте.

Долго ждать ей не пришлось. Мужчина размахнулся… Блеснуло в воздухе выстреленное, как из пушки, копье. Оно пронзило поверхность воды всего в каких — то двух ярдах от спокойно стоявшей девушки. Где — то на глубине фута оно явно нашло свою жертву — дрожа, копье торчало из воды, словно мачта затонувшего корабля. А затем на поверхность всплыл крокодил — с пронзенной насквозь пастью.

К этому времени мужчина уже кинул второе копье — оно вонзилось в мягкое брюхо чудовища.

Женщина невозмутимо отплыла в сторону, подальше от предсмертных судорог животного. Повернувшись, она с видимым удовольствием (Авери не верил своим глазам!) стада наблюдать за мучениями смертельно раненого монстра.

Крокодил умирал довольно долго. Когда, наконец, его тело стало недвижимо, девушка подплыла к нему и, не без труда, вырвала из него копья. Потом она вернулась на берег.

Мужчина помог ей выбраться из воды. Они стояли на берегу, о чем — то говорили и весело смеялись, показывая на бездыханное тело крокодила. Им оно почему — то казалось (Авери никак не мог понять, почему) удивительно забавным. В конце концов они пошли прочь от озера, в ту же сторону, откуда пришли.

— Я теперь видел все, что только есть на белом свете, — прошептал пораженный до глубины души Том. — Я — Тарзан, ты — Джейн. Кто бы мог подумать, что все это чистая правда?

— Зависит от того, какой именно белый свет ты имеешь в виду, — мрачно прокомментировал Авери и добавил: — Может статься, это идеальная возможность узнать, где они живут.

— Возможно, что и идеальная, — покачал головой Том, — но при этом и очень опасная. У меня вызывает бесконечное уважение то, как этот тип владеет копьем. Не хотелось бы испытать точность его броска на собственной шкуре… Да и по правде сказать, мы с тобой не Бог весть какие следопыты.

— Возможно, ты и прав. Кроме того, путь может оказаться совсем не близким. Нам и так давным — давно пора возвращаться в лагерь.

— А как насчет продуктов?

— Станем на время вегетарианцами. Нам не привыкать.

На то, чтобы набрать фруктов и вернуться с ними в лагерь, Авери и Том потратили больше часа. Гроза так и не началась. Но к тому времени, как они подошли к лагерю, солнце уже садилось. Над скалой поднималась струйка дыма — там явно развели костер. Там явно надеялись, что охотники вернутся с добычей. Там явно будут разочарованы.

— Как ты думаешь, — спросил Том, — стоит нам рассказывать о нашей встрече с Тарзаном и его подругой?

— Нет, разве что придется, — загадочно ответил Авери. — Хвала всем святым, Том, ты посмотри.

— Маленькое озерцо, ну и что? — удивился Том. — Тут на берегу таких полным — полно. В нем одни камни.

— Смотри внимательнее, старина ты мой.

Встав на колени у воды, Авери пристально поглядел на гладкие круглые камни, которые совсем не были камнями. Он потрогал один их них ножом, и тот поспешно отполз в сторону.

— Крабы! — радостно воскликнул Том.

В несколько минут они поймали полдюжины.

— Вопрос только, как мы их дотащим.

— Никаких проблем, — не смутился Том. Он снял рубашку. — Если эти маленькие дьяволы ее и продырявят, то у Мэри появится прекрасная возможность попрактиковаться в шитье.

Чувствуя себя (да и выглядя тоже), словно туземцы Полинезии, Том и Авери по шаткой лестнице поднялись в лагерь.

Они не стали рассказывать о том, что увидели у лесного озера. Но после ужина, когда все уютно расселись вокруг костра, эта тема сама собой всплыла в разговоре.

Некоторое время они сидели молча. Глядя на бесконечно меняющиеся, рисуемые пламенем картины, каждый думал о чем — то своем. «Хорошее время, думал Авери, — время между действиями (или необходимостью совершать действия и принимать решения) и беспамятством сна». Призрачное царство полунирваны, когда можно отправиться в самое дальнее путешествие, не двигаясь с места (настанет день, и он докажет, что они действительно находятся на острове. Это так, ибо он нутром чувствует, что это так). Время, когда гипотезы приобретают силу реальности и когда, расслабившись в тепле после сытной трапезы, можно безболезненно предаваться воспоминаниям. Авери только собрался приняться за сочный и ленивый десерт воспоминаний, когда Мэри неожиданно сказала:

— Предположим, что тут живут две группы подопытных кроликов.

— Если вы собираетесь обсуждать подопытных кроликов, — вмешалась Барбара, — то я позволю себе выпить немного виски. Кто — нибудь составит мне компанию?

— Я, — воскликнул Том.

— И я, — неожиданно для самого себя сказал Авери. — Двойную порцию. Воду я добавлю сам.

Барбара удивленно подняла брови и скрылась в палатке.

— Ты, кажется, упоминала подопытных кроликов, — между тем продолжал Авери. — Две группы, если не ошибаюсь.

— Мы и они, — кивнула Мэри. — У меня есть гипотеза.

— Сначала определи, кто такие они.

Барбара вернулась с бутылкой виски и пластмассовыми стаканами.

— Золотые люди, — ответила Мэри. — Раз уж я единственная, кто их видел, то, выходит, только я и верю в их существование. Но кто — то же похозяйничал в Лагере Один, и мне кажется, что это были именно они.

Том уже хотел что — то сказать, но Авери, сделав ему знак молчать, попросил:

— Мэри, изложи нам свою гипотезу.

— Ну, честно говоря, тут излагать — то особо нечего, — призналась Мэри. — Я просто считаю, что тут живут две группы подопытных кроликов. И одна из этих групп — мы. С другой стороны, почем я знаю? — может, таких групп не две, а значительно больше. Может, мы просто с ними еще не встретились.

— Значит, ты полагаешь, что с нами проводят какой — то эксперимент?

— Ричард, — вмещалась Барбара, — не будь занудой. По — моему, сейчас уже ни у кого из нас нет сомнений, что мы участвуем в каком — то эксперименте. Даже Том, своими собственными глазами увидев в небе две луны сразу, напрочь забыл о habeas corpus. В конце концов, никто не потащил бы нас за много — много световых лет — или куда там они нас закинули — чтобы мы смогли позагорать на пляже. Кроме того, вспомните те гениальные вопросы, на которые мы с вами отвечали во время заключения.

— Не волнуйся, дорогая, — усмехнулся Авери. — Мы тебя поняли. Вопрос только в том…

— Ты назвал меня «дорогая»! — воскликнула Барбара.

— Извини. Случайно сорвалось.

— Это твоя роковая ошибка, — пообещала Барбара. — Теперь я буду требовать подобного обращения регулярно.

Авери неуверенно улыбнулся и глотнул виски.

— Постараюсь запомнить… Итак, о чем это я говорил?

— Вопрос в том… — подсказал Том.

— Ах, да. Вопрос в том — зачем?

— Посмотреть, как мы будем жить, — предположила Мэри.

— Не очень убедительно, — возразил Том. — Если эти чертовы инопланетяне могут разгуливать по Лондону как у себя дома, и собирать наши вещи, то они могли изучить людей в их естественной среде обитания.

— Это так, — согласился Авери. — Но, возможно, их не интересует наша естественная среда обитания.

— И что же нам это дает?

— То, что мы и имеем, — мрачно заявила Барбара. — Две луны над головой, тропическая ночь и весь этот джаз.

— Состояние стресса, — серьезно сказал Авери. — Вот что это нам дает. Им хочется узнать, как мы себя ведем в состоянии стресса.

— Возможно, — согласился Том. — Но пока что никто не проверял мой пульс и не просил ответить на вопросы.

— Это будет потом, — не смутился Авери. — Если Мэри права — а у нас нет оснований полагать, что ее гипотеза ошибочна — и если поблизости высажена другая группа или даже группы испытуемых — тогда ситуация становится сложнее. Может, наши невидимые инопланетные ученые хотят устроить маленькое соревнованьице.

Мэри пристально посмотрела на Авери и Тома.

— Вы что — то от нас скрываете, — наконец сказала она. — Вы что — то знаете… или видели… и не говорите.

— Это так, — сокрушенно признался Авери. — И есть еще кое — что. Это произошло незадолго до того, как кто — то учинил разгром в Лагере Один… или как раз в то время, когда все это творилось. Мне не хотелось вас пугать, и я решил промолчать. Но понемногу я прихожу к выводу, что это страусиная политика. Мы ничего не добьемся, если станем утаивать факты друг от друга. Мы должны делиться абсолютно всем… Почему бы не начать прямо сейчас?.. Хорошо, Том, расскажи дамам, чему мы с тобой стали свидетелями сегодня днем.

И Том рассказал. Ярко. В лицах. Когда он закончил, все молчали.

Барбара слегка дрожала. Она подбросила дров в костер, и искры, словно лишь миг живущие огненные черви, заплясали в ночной мгле.

— Еще немного, — заявила она, — и я бы предпочла, чтобы вы оставили нас в счастливом неведении. Судя по тому, как Том их описал, эта парочка вышла прямехонько из легенды о супер — расах.

— Точно, — кивнул Том. — Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что эти типы объявились здесь не с Земли.

— Просто голова идет кругом, — сказала Мэри. — С каждым днем наше положение становится все загадочнее и загадочнее.

— Есть вероятность, — заметил Авери, — что это аборигены. А в этом случае мы с вами — чужаки… и тогда то, что они сделали с нашим лагерем, в некотором смысле понятно.

— Нет, — со странной убежденностью возразила Мэри. — Эта планета нейтральная территория. Нас всех сюда привезли — и нас с вами, и их. И всех, кто здесь еще есть.

— Почему ты так думаешь? — удивился Авери.

— Так получается, — с типичной женской логикой ответила Мэри. Должна существовать некая система… я не могу объяснить… но как — то все должно получаться, складываться вместе… А те, кто привез нас сюда — они наблюдают за происходящим в какую — нибудь небесную замочную скважину… Так мне кажется. Не знаю уж, есть ли в этом хоть какой — то смысл.

— Смысла в этом полным — полно, — усмехнулся Авери. — Такого смысла, что мне даже не по себе.

— Ну, раз уж у нас зашла речь о всяких удивительных открытиях, сказала Барбара, поворачиваясь к Авери, — то мне помнится, кто — то хотел нам кое — что рассказать…

— Боюсь, вы мне просто не поверите, — покачал головой Авери.

— Вряд ли мы услышим нечто более фантастическое, чем история, рассказанная Томом.

— Судите сами, — и Авери описал своим товарищам светящуюся сферу, свою реакцию на нее, и то, как она внезапно исчезла, оставив после себя лишь тихий звон лопающегося стекла. Однако он не стал упоминать землю, которую, как ему показалось, он видел на горизонте. Она совершенно явно не имела никакого отношения к тому, что с ними происходило.

— Сдохнуть можно! — не выдержан Том. — Чем дальше в лес, тем страньше и страньше… Ты уверен, что она была на самом деле?

— Разумеется, нет, — ответил Авери. — Как здесь можно быть хоть в чем — то уверенным? Но я готов поклясться, что видел ее вот этими самыми глазами.

— Может, это такой воздушный шар, — предположила Мэри. — А внутри кинокамеры, или еще что — нибудь подобное…

— Точно, — кивнул Авери. — Воздушный шар с температурой поверхности, как у расплавленного металла. Воздушный шар, который ни с того, ни с сего взял да и исчез — вместе с камерами и всем прочим — не оставив на песке даже вмятины.

Некоторое время, углубившись в странный, абсурдный и немного страшный мир возможного, все молчали. Бесцельные и бессмысленные размышления, ибо абсурдны и странны были сами факты, а значит, степень невероятности возможного объяснения приходится оценивать по сравнению с не менее невероятным фоном.

Но вот Авери отчаялся разрешить неразрешимое. Он встал, слазил в складскую палатку и достал проигрыватель. А к нему — первую же пластинку, которая попалась ему под руку.

— Давайте посмотрим, удастся ли нам заставить эту штуку работать, сказал он.

— Это твой? — заинтересовалась Барбара. — Я имею в виду, там, на земле.

— Нет. Дома у меня стоял проигрыватель вполне нормального размера. Я очень любил… люблю музыку… Похоже, нашим инопланетным друзьям очень хотелось, чтобы я был счастлив.

Достав ключ, Авери завел проигрыватель. Механический завод явно раскручивал не только сам диск, но и маленький генератор: звук раздался из миниатюрного динамика.

Авери поставил пластинку и осторожно опустил иглу. Как оказалось, он принес избранные арии из «Моя прекрасная леди».

Несколько минут они сидели как завороженные, словно услышали музыку впервые в жизни.

И вот над чужой далекой планетой зазвучал голос Джулии Эндрюс… «Я хочу лишь комнатку где — то…» Звуки, неописуемо сладкие, слова, странно уместные, маленьким невидимым облаком повисли между сулящим мир и спокойствие огнем костра и окружающим его грозным кругом ночного мрака.

И вдруг напряжение куда — то исчезло. Они улыбались прекрасным и таким нелепым здесь словам. Но улыбки казались Авери несколько натянутыми. Глядя на своих спутников, он видел, как подозрительно блестят в свете костра их глаза. Впрочем, и на его глаза, несомненно, тоже навернулись слезы…

Он протянул руку Барбаре. Она взяла ее. Том и Мэри прижались друг к другу, словно ища друг у друга поддержки и утешения.

«Я хочу лишь комнатку где — то…»

Авери тяжело вздохнул и полностью отдался эху далекого мира. Удивительная и необыкновенно болезненная роскошь.

15

После первых суматошных дней настало время относительного спокойствия, время привыкания и отдыха. А отдых был им необходим. Лишь задним числом, когда жизнь вошла в налаженную колею и основные связанные с бытом проблемы разрешились одна за другой, когда они обнаружили, что у них даже остается свободное время — свободное от борьбы за выживание — только тогда люди поняли, в каком напряжении находились эти первые дни.

Единственным знаменательным событием (оно случилось на следующий день после встречи с чужаками у водопада) можно считать то, что Том и Авери во время охоты обнаружили целую колонию кроликоподобных. Как и земные кролики, их шестиногие собратья обитали в норах под землей, но в придачу они отлично плавали и лазили по деревьям. Их колония располагалась на берегу ручья — того самого, в котором люди набирали воду. Вверх по течению, всего в какой — то полумиле от моря пологий склон ярдов пятьдесят в длину, не меньше, был, как дуршлаг, продырявлен бесчисленными норами кроликоподобных. Эти животные оказались, кстати, гораздо глупее своих земных сородичей. Том и Авери быстро обнаружили, что проще всего их ловить, сбивая камнями с деревьев. Вскоре они выработали простой и надежный способ охотиться.

Вместо того, чтобы искать кроликоподобных на земле, Том и Авери разглядывали верхушки деревьев. Обнаружив, как это называл Том, «хвостатый фрукт», Авери вставал около ствола, а Том (он кидался камнями точнее Авери) забрасывал зверюгу подобранными на берегу камешками. Если ему и не удавалось оглушить кроликоподобного, то ничего страшного. Испуганное животное неизменно начинало слезать с дерева. Слезало оно медленно и осторожно, задом вперед, крепко цепляясь за ствол всеми шестью короткими когтистыми лапками. Когда тот оказывался достаточно низко, Авери просто — напросто снимал его с дерева и убивал. Ну, а если Том все — таки попадал, то оставалось только подобрать несчастную животину, пока она не пришла в себя после падения.

Имея под рукой такой удобный источник свежего мяса, Том и Авери чувствовали, что одна из самых главных проблем выживания решена. На мясе кроликоподобных и фруктах они, если потребуется, смогут прожить практически сколько угодно.

Хотя Авери и сгорал от любопытства узнать побольше о мире, в котором они очутились, до настоящего, методичного исследования руки пока не доходили. Он утешался тем, что на этой планете им придется провести если и не всю жизнь, то, во всяком случае, очень и очень долго. Экспедиция и исследования — могут подождать. Подождать, пока они как следует овладеют искусством жить в этом мире. Авери был настроен всеми силами избегать встреч с «золотыми людьми» — пока это возможно. Рано или поздно, но встреча состоится. Вспоминая разгромленный лагерь и «золотую» парочку у озера, Авери не очень — то надеялся на мирный исход такой встречи. А значит, лучше, если она произойдет попозже — когда он, Том, Мэри и Барбара успеют притереться друг к другу, научатся работать вместе — а значит, станут более боеспособным отрядом.

За пару дней они выработали распорядок, позволяющий всю необходимую работу делать утром. А следовательно, время после полудня и весь вечер оставались свободными для отдыха и, так сказать, «желательных» дел.

В расположенном на вершине скалы Лагере Два они чувствовали себя в безопасности. Однако по — прежнему каждую ночь дежурили у костра. Пусть их новый лагерь атаковать не так — то просто, но и неприступным его тоже не назовешь Совсем не хочется, чтобы враги, если таковые найдутся, застали тебя врасплох. Не устанавливая жесткого графика, они выработали довольно свободную, неформальную систему дежурств. Если кому — то хотелось лечь спать пораньше, он, она или они так и поступали. Тогда кто — то из оставшихся сидел у костра подольше, а потом будил того (тех), кто спал дольше всего. Иногда мужчины дежурили в одиночку, но гораздо чаще в паре с женщинами. Так веселее. Так быстрее проходило время, и отсутствовал риск уснуть на посту.

Авери, как зачарованный, следил за (как он это для себя называл) психологической механикой группы. Вначале — встреча четырех незнакомых друг с другом человек. Но уже через три дня они совершенно четко разделились на пары. Ведь так же, как и у Мэри с Томом, у них с Барбарой установились своего рода «особые отношения». Особые, возможно, не самое удачное слово. То, что их связывало, нельзя было назвать любовью, хотя что — то такое там присутствовало — та любовь, которая, как и изобретательность, является порождением необходимости. В такой группе, как у них, каждый полагается и черпает силу у каждого. И одновременно есть некая зависимость, вроде бы и не связанная с полом, которая, однако, может возникнуть только между мужчиной и женщиной. Нет, не любовь и не брак в обычном понимании этих слов, но в данных условиях нечто бесконечно близкое к любви и браку.

Порой в первые несколько недель Авери с любопытством думал о Томе и Мэри — занимаются они любовью или нет. Половой акт, совокупление, копуляция, спаривание — все это какие — то холодные, медицинские термины, и они как — то не подходили к тому, что должно было происходить у Мэри и Тома. По утрам Авери не замечал никаких признаков того, что их близость достигла своего логического интимного конца. Пока что, как ему казалось, их потребности лежали скорее в сфере духовной, чем физической. Они стремились друг к другу потому, что им было одиноко, потому, что оказались в странном мире под чужим небом, потому, что отовсюду грозила опасность…

Так, по крайней мере, он представлял себе свои собственные чувства в отношении Барбары. Порой глубокой ночью он чувствовал, как она ворочается, как теснее прижимается к нему, знал, что она не спит, ощущал, как в нем просыпается желание. Но каждый раз, когда его тело откликалось на зов, Авери испытывал жгучий стыд. Ему становилось стыдно, ибо он находился во власти глупой донкихотовской преданности. Ему становилось стыдно потому, что ему казалось, будто своей любовью он предает Кристину. Он и сам понимал, что думает, чувствует, поступает как черно — белый одномерный герой романтической драмы.

Реальность умерла пятнадцать лет тому назад. И тогда же, пятнадцать лет тому назад, родился миф. Вне себя от горя, он в приступе мазохизма взлелеял его в своей груди. Он превратил Кристину в легенду. В смерти она стала еще красивее, чем в жизни. В смерти ее любовь стала еще крепче… стала собственнической. Он осквернил Кристину самым худшим образом превратил память о ней в свою болезнь.

Умом — то он все это прекрасно понимал, но ничего не мог с собой поделать. Умом он понимал, что сделал из памяти о Кристине своего рода барьер, отгораживающий его от всех нормальных человеческих отношений. А теперь он не мог этот барьер сломать.

Глупо, конечно. Ведь в смысле абсолютной верности он уже предал Кристину — если слово «предал» здесь вообще уместно. Он предал ее в тот миг, когда протянул руку Барбаре. Он предал ее тогда, когда они, вслед за Мэри и Томом, начали обмениваться улыбками. Он предавал ее каждую ночь, когда они ложились вместе спать. Что значит тогда последнее предательством Оно пошло бы ему только на пользу. И дух Кристины, наконец — то, обрел бы покой.

И все равно он не мог заставить себя пойти на то, чего так хотело его собственное тело. И Барбара. Авери знал, или думал, будто знает, что для нее все это означает не более, чем ему бы того хотелось. Она уже сказала ему, что вовсе не является девушкой. К тому же у него сложилось вполне определенное впечатление, что жизнь в сумасшедшем доме телевизионных камер и искусственных драм вызывает неизбежные и не менее искусственные романы и готовые, отрепетированные эмоции… И все равно, ненавидя себя, жалея Барбару, уговаривая несуществующую Кристину, он не мог решиться на интимность.

Барбара не жаловалась. Она была терпелива и ласкова. И от этого Авери ненавидел себя еще больше. Он стал извращенцем и сам понимал, что отчаянно пытается превратить извращение в достоинство…

Обычный день в Лагере Два начинался сразу же после восхода солнца. Раннее утро, как они обнаружили, самое лучшее время суток. Обычно в воздухе еще ощущалась прохлада, за которой крылось обещание полуденного жара. Раннее утро, когда воздух чист и покоен, а море — словно зеркало, пьянило, как хорошее вино. Тот, кому выпадало дежурить последним, готовил завтрак, а тот, кто в это время отдыхал, потом брал ведро и шел к ручью за водой.

Завтрак — самое время для обсуждения планов. Особенно всяческих грандиозных прожектов, которым или вообще никогда не суждено осуществиться, или дело до которых дойдет еще очень и очень не скоро. Они собираются построить лодку, они собираются сделать мебель для лагеря, настанет день, когда они возьмутся за строительство дома. За завтраком вымыслы и реальность сливались воедино с крепким, как виски, воздухом.

А потом — и не надо никуда спешить, ведь никто не опаздывает ни на поезд, ни в контору, ни в студию, ни в класс — потом начинались обычные утренние дела. «Уборка» для Мэри и Барбары: проветривание спальных мешков, мытье посуды, уборка мусора и все такое. Авери и Том тем временем собирали дрова для вечернего костра и отправлялись на охоту, рыбную ловлю или сбор фруктов — или, как часто получалось, и то, и другое, и третье одновременно. Пока что вся их рыбная ловля ограничивалась ручьем — леска и согнутая булавка: просто, но не слишком успешно, или вообще руками — это у Тома получалось совсем неплохо. Пойманная ими рыба (больше двух с половиной фунтов ни разу не попадалась) по вкусу напоминала лосося. Периодически возникли идеи о ловле рыбы в море, но для этого требовалась лодка и нечто более совершенное, чем согнутые булавки.

Том первым поднял вопрос о дополнительном оружии. Их «арсенал» состоял из револьвера, четырех ножей и двух топориков. Как справедливо отметил Том, все рано или поздно выйдет из строя — особенно это касается револьвера, к которому осталось всего тридцать четыре патрона. Со временем, несомненно, и ножи, и топорики вполне могут сломаться. А значит, следовало прямо сейчас, пока не поздно, сделать что — нибудь новое. Тогда в будущем потеря или поломка не обернется непоправимой трагедией.

Прежде всего они попробовали сделать метательные копья. Они даже изготовили несколько штук — вроде тех, что использовали «золотые люди». Результат, однако, никак нельзя было назвать удовлетворительным.

Найти твердое прямое дерево для древка оказалось довольно просто. Они вырубили необходимые куски топором, обработали ножами и отшлифовали кусочками камня. Концы они сделали твердыми, слегка обуглив их в пламени костра. Они даже попробовали изготовить каменные наконечники. Но почему — то все получалось не совсем так, как хотелось бы. То ли центр тяжести располагался не там, где следовало, то ли острия были недостаточно тверды, то ли они неудачно прикрепляли каменные наконечники к древкам. В конце концов им пришлось отказаться от копий.

Тогда Авери пришла в голову другая идея. Дело в том, что они с Томом начали использовать свои топорики как метательное оружие. Том даже ухитрился убить маленького, но очень агрессивного «обезьяномедведя» — он метнул топорик, и лезвие по рукоятку вонзилось в горло зверя. После этого случая Авери решил, что изготовление метательных дротиков — более перспективное занятие, чем продолжение работы над копьями и попытки изготовить сложные устройства типа арбалетов.

Они остановились на предельно простой конструкции. Для изготовления лезвий они выбрали камни, в изобилии валявшиеся на морском берегу — те (и это очень важно), что хорошо поддавались обработке. Осторожно скалывая пластинки, они придавали камням прямоугольную форму (примерно три на шесть дюймов) толщиной около дюйма в самой широкой части. Рукоять делалась из твердого дерева, расколотого пополам, высушенного и крепко связанного кожаными ремнями. Между двумя половинками рукоятки помещалось каменное лезвие и тоже прикручивалось ремнями из дубленой шкуры кроликоподобного.

Успех подобного оружия превзошел все их ожидания. Чуть позже Том усовершенствовал, как они стали их называть, томагавки, заострив торчащий над лезвием конец рукоятки. Потренировавшись, Том и Авери научились даже кидать томагавки так, что могли выбирать: попасть в цель лезвием или острием.

Всего они изготовили восемь томагавков — и заняло это у них почти две недели. Потом они научили пользоваться ими Мэри и Барбару. После этого перспектива встреч с «золотыми людьми» стала значительно менее пугающей. Вообще — то в схватке томагавки ничуть не хуже копий или даже арбалетов, особенно если дело происходит не на открытой местности, а где — нибудь в лесу. Однако эффективная деятельность броска у Авери и Тома составляла всего около двадцати пяти ярдов.

Когда все текущие дела были уже сделаны, и полуденная жара окончательно отбивала всякую охоту к тяжелому физическому труду, они садились отдыхать — иногда вместе, иногда поодиночке.

В моду вошли короткие сиесты. За ними обычно следовало купание в море. Авери и Том тщательно обследовали маленькую бухточку, на берегу которой располагался их лагерь. Мелководье (футов пять в самом глубоком месте) тянулось почти на сорок ярдов от берега. Дальше песчаное дно круто уходило вниз. Чтобы не забывать об этом, они соорудили пару деревянных буйков, привязанных запасными растяжками от палатки к тяжелым камням на морском дне. Можно плавать сколько угодно — только не надо заплывать за буйки.

Не считая крабов, которые, если на них наступить, щипались очень больно, но для жизни совершенно не опасно, единственным представителем «хищной» морской фауны в бухте оказалась маленькая, необычно красивая рыбка. Она переливалась, словно радуга, и выглядела совершенно безобидной, но ее длинная, гибкая, торчащая из головы антенна била током почище электрического ската. Первым познакомился с ней Авери. Он весело погнался за этой рыбкой, ожидая, что та пустится наутек. Но не тут — то было. Повернувшись, рыбка перешла в наступление.

От электрического шока у Авери начались судороги… хорошо еще, что на помощь подоспела Барбара и вытащила его на берег. После этого все старались держаться подальше от радужных рыбок.

Купальных костюмов ни у кого с собой не оказалось. Поначалу они пытались приспособить нижнее белье. Но от него — одни хлопоты. Под конец они плюнули на правила приличия и стали купаться голышом. Под конец они стали стройными, мускулистыми и загорелыми…

Мэри оказалась фанатичным любителем вести дневник. На Земле она вела дневник более десяти лет. «Они» — предусмотрительные и непостижимые — не забыли о самом большом сокровище Мэри, о ее дневниках. Кроме того, они позаботились положить в ее сундук чистый журнал для ведения дневника, рассчитанный на пять лет.

Авери пытался было усмотреть в этом какой — то скрытый смысл — дневник на пять лет… Но последний дневник Мэри оказался точно таким же, так что…

Обнаружив как — то вечером Мэри, заполняющей дневник, Авери тут же назначил ее официальным хроникером лагеря. Теперь ее записи стали историей их группы.

Первая запись гласила:

«Каким — то образом очутилась в кошмарном сне с тремя совершенно незнакомыми людьми. Надеюсь, он скоро кончится. Мне очень страшно».

Эту запись Мэри сделала вечером первого дня.

Но теперь они уже успели познакомится. Сон превратился в реальность, а Земля, наоборот, приобрела характер сна. Страх оставался, но он стал значительно меньше. К нему добавились растущая уверенность в своих силах, уверенность в своих друзьях и мягкое, спокойное волшебство моря, и земли, и неба…

Барбара на Земле очень любила читать детективы. В ее сундуке оказалось около пятидесяти романов — большинство из них она уже читала, «еще в той жизни» — ее самых любимых авторов. Теперь она перечитывала их снова и снова. И не только она одна. Странные истории об удивительном мире больших городов, магазинов, театров, ресторанов, квартир, загородных вилл и невероятных людей.

Ни сюжет, ни люди не имели теперь никакого значения. Теперь их куда больше интересовала обстановка, на фоне которой разворачивались действия. К сожалению, в этих романах авторы уделяли не слишком много внимания этим деталям. Тут на выручку нашим героям приходило воображение. Если, например, в романе упоминался ресторан в Сохо, то каждый из них по — своему старался как можно ярче представить себе, что и как там происходило: они выдумывали оформление ресторана, мебель, меню, как звали метрдотеля, и даже личную жизнь владельца.

В конце концов это превратилось в игру. Полушутливую, полусерьезную. Помешанный на автомобилях Том объявлял, какими машинами пользовались герои. Барбара описывала их одежду, Мэри — вкусы, Авери — их жизнь и действия за пределами ограниченных романом рамок.

Они называли это Игра в Дознание. Но это было нечто большее, нежели просто игра. Они создали способ превращения вымысла во временную реальность…

Так шло время, и понемногу они начали привыкать к своему новому образу жизни. Шло время, и один за другим они открывали для себя, что:

— Отчаяние уступает место радости…

— Сожаления о прошлом растворяются в удовлетворении от достигнутого.

— И одиночество исчезает, как утренний туман…

16

Однажды утром, когда Том и Авери отправились на охоту (в общем — то, без особой на то необходимости — в лагере был приличный запас мяса), Том заговорил о, судя по всему, давно волновавшей его проблеме. Устроив себе перекур, они сидели на поваленном дереве. Авери вырезал узор на рукоятке своего любимого томагавка.

— Я надеюсь, старина, — начал Том, — что мы знаем друг друга уже достаточно хорошо. Надеюсь, ты не обидишься на мои слова.

Авери насторожился. В последнее время Том обращался к нему «старина», только если очень сильно нервничал.

— Мы достаточно хорошо знаем друг друга, — ответил он, чтобы не ходить — вокруг да около. — Что у тебя за вопрос?

— Импотенция, — быстро сказал Том.

— Прошу прощения?

— Я говорю, импотенция… с Мэри.

— Извини. Не сразу понял.

«Вот, дамы и господа, — думал Авери, — перед вами сад Эдема… неврозов, однако, здесь больше, чем яблок…»

Молчание Авери сбило Тома с толку. Он ожидал чего — то другого.

— Еще один вопрос, — с отчаянием в голосе продолжал Том. — Связанный с предыдущим… по крайней мере, мне кажется, что связанный. Как у вас с Барбарой?..

— Может, и впрямь связанный, — согласился Авери. — Но боюсь, я вынужден тебя разочаровать… Мы не… Мы не любили друг друга… во всяком случае, не в том смысле.

— Почему нет? — удивился Том. — Разве она тебе не нравится?..

— Она мне очень нравится, — оборвал его Авери. — Может, в этом все и дело… Знаешь, ты среди нас не единственный псих.

— Значит, вы не занимались любовью? — ошеломленно пробормотал Том.

Эта информация, похоже, его совершенно ошарашила. Такого он явно не ожидал.

— Мы не занимались любовью, — пояснил Авери, — не потому, что я не могу и не потому, что я не хочу, а из — за моей дурацкой проблемы верности. У меня когда — то была девушка. Ее звали Кристина. Она умерла много лет назад… но у меня выработалась дурная привычка не давать ей умереть… если ты понимаешь, что я хочу сказать.

— Когда — нибудь тебе придется с этим что — то делать, — заметил Том. Иначе ты просто — напросто свихнешься… В любом случае, что вы делаете со старым добрым дьяволом по имени секс?

— Перед сном я целую Барбару в щечку, — зло ответил Авери, — и отправляюсь спать, думая о Кристине… и если повезет, то, когда я просыпаюсь, проблема решена… до следующего вечера. Я ответил на твой вопрос?

Том пожал плечами.

— Бедная Барбара.

— Действительно, бедная Барбара. Но начинали мы с импотенции. Твоей импотенции.

— Давай оставим эту тему, старина, — предложил Том. — Я не думал, что ты примешь все так близко к сердцу.

Усилием воли Авери заставил себя успокоиться. Он понимал, что ведет себя неразумно и жестоко. Ему хотелось попросить у Тома прощения.

— Извини, Том. Большой от меня толк… Что вызывает твою импотенцию, как тебе кажется?

— По — моему, нежность, — сказал Том с каким — то странным выражением лица. — Нежность и вся эта порнография.

Впервые за долгое — долгое время Том упомянул о своей порнографической коллекции.

— Пока мне ничего непонятно, — Авери положил руку Тому на плечо. Если можешь, объясни подробнее…

— Вся беда в том, — со вздохом сказал Том, — что, по — моему, я люблю Мэри.

— Поздравляю! Тогда нет проблем.

— Как можно быть таким идиотом! — вспылил Том. — В этом — то все и дело! Черт знает, сколько лет в моей голове любовь и секс обитали в совсем разных местах. Понимаешь, что я имею в виду? Секс грязен и греховен. Любовь… о ней можно прочитать в книжке. Секс — это грудастые суки желательно двумерные: тогда ни во что не вляпаешься… А любовь, в общем, в любовь я, по большому счету, никогда не верил. Наверно… — Он сглотнул. Пот градом катился по его лбу. Это признание давалось ему очень и очень нелегко. — Беда в том, что я испытываю к Мэри бесконечную нежность. Я уважаю ее… так как же, черт возьми, я могу сделать с ней такое… Это, видимо, уже условный рефлекс, — жалобно закончил он. — Павловские собачки и все такое.

Авери от всего сердца стало жалко Тома. Ведь тот отчаянно боролся с привычками и взглядами, выработанными всей его предыдущей жизнью.

— Всего один маленький вопрос, — мягко сказал Авери. — Как, по — твоему, к тебе относится Мэри?

— Она ко мне неравнодушна, — начал объяснять Том. — Очень даже неравнодушна. Мне кажется, я действительно нравлюсь этой бедной девочке. Черт, может, она даже любит меня… Она дает мне так много…

В этот миг Авери чувствовал себя даже не стариной, а настоящим, умудренным опытом, стариком.

— У нас с тобой, похоже, случай, когда слепой пытается вести немощного, — наконец сказал он. — Но во всяком случае… Знаешь, Том, женщина может играть множество разных ролей — ребенок, девственница, шлюха, сестра, жена, мать. Я полагаю, что женщина (большинство женщин) несут в себе всего понемногу. И Мэри тоже. Твоя беда в том, что ты думаешь, будто должен только лелеять ее и все. Черт возьми, она наверняка давным — давно поняла, что ты ее любишь. Теперь ей хотелось бы, чтобы ты ею воспользовался.

— Но как? — беспомощно спросил Том.

— Возьми ее тело, парень. Забудь о душе. Обращайся с ней, как с проституткой.

— Я… я не могу!

— Этому легко помочь, — улыбнулся Авери. — Есть лекарство — четыре порции Барбариного виски. Исключительно в медицинских целях. Три тебе и одна Мэри.

— Но…

— И никаких «но»… Этой же ночью. Сегодня вечером мы с Барбарой пойдем погулять по берегу. Когда вернемся, будем дежурить. Немного удачи и природа позаботится обо всем остальном.

— Я не могу сделать это, — возразил Том. — Не могу… с Мэри.

— Черт тебя возьми, ты это сделаешь! — рявкнул Авери. — А не то я поговорю по душам с Мэри и выложу ей все, что знаю о твоих дурацких комплексах.

— Спокойно, старина, — начал горячиться Том. — Мы, похоже, переходим на личности.

— Можно мне на тебя сослаться? — засмеялся Авери. — Это станет девизом нашего лагеря!

Не говоря ни слова, Том встал и пошел прочь. Всю дорогу до лагеря они молчали. Обед прошел в очень напряженной обстановке. Глядя на них, женщины решили, что Том и Авери крупно поссорились.

Вечером, как и обещал, Авери повел Барбару погулять вдоль берега моря. Было так тепло, что они решили искупаться — все еще экзотика, ведь вода серебрилась в свете сразу двух лун.

Когда они вернулись в лагерь, Том и Мэри уже ушли спать. Барбара, ничего не знавшая о замысле Авери, была несколько удивлена. По правде говоря, Авери молчал почти всю прогулку. Как Барбара ни пыталась выведать у него, что же произошло у них с Томом, Авери уклонялся от ответа.

У костра Авери заметил два пластмассовых стаканчика.

— Если хочешь, можешь лечь, — сказал он Барбаре, с удовлетворением понюхав стаканы. — Я подежурю.

— Что — то здесь происходит, — подозрительно заявила Барбара. — Ты, случайно, не знаешь, что именно?

— Ровным счетом ничего особенного. Я подежурю, а ты поспи.

— Мы все будем делать вместе, — решила Барбара. — Что — то произошло. Я хочу знать, что.

— Настанет время, и ты, несомненно, все узнаешь… Ладно, давай действительно пойдем спать. К чертям собачьим это дежурство. Одну ночь перебьемся. Дьявол присмотрит за своими слугами.

Барбара не возражала. Они уже очень давно не видели и следа золотых людей. Зевая, она направилась в палатку вслед за Авери.

Утром Авери и Барбаре хватило одного взгляда на Мэри, чтобы понять: что — то и в самом деле произошло. Она не выглядела сияющей, как это обычно бывает с женщинами в подобных случаях. Она казалась несколько удивленной, немного усталой и странно довольной.

Том тоже выглядел удивленным и каким — то гордым, что ли.

Барбара, с ее женской интуицией, очень скоро догадалась, что к чему. Авери знал это с самого начала.

Исподтишка наблюдая за Томом и Мэри, Авери внезапно ощутил острую зависть. Зависть и чувство вины.

Как это все смешно! Он покосился на Барбару и увидел, что она тоже испытывает зависть. Вдруг ему захотелось крепко сжать ее в объятиях. Но он не двинулся с места. Он сделал вид, будто ничего не замечает.

— Врачу, — пробормотал он, — исцелися сам.

17

Примерно через неделю после того, что Авери называл для себя Брачной Ночью Тома и Мэри, они снова встретились с золотыми людьми — на этот раз с женщиной. Задним числом эта встреча казалась ничего не решающей. Однако это было начало. Во всяком случае, она наглядно, как думал Авери, показала золотым людям, что обитатели Лагеря Два не хотят ни с кем воевать.

Однажды Том и Авери бродили по лесу в поисках некоего довольно редкого фрукта, который все они успели очень полюбить. Он представлял собой странную смесь кокоса и грейпфрута, отлично утолял жажду. «Молоко» имело отчетливый привкус грейпфрута, как, впрочем, и мягкая оболочка «ореха» — своего рода вкусная и сочная жевательная резинка. Даже скорлупки, и те шли в дело — они были твердые и вовсе не хрупкие. После сушки на солнце из них получались прекрасные миски, практически не пропускающие воду. Несколько таких мисок уже использовались в хозяйстве Лагеря Два.

Если фрукт был необычен, то что же сказать о дереве, на котором он произрастал? Это дерево стояло на опорах — дюжинах длинных крепких, белых корней, поднимавшихся довольно высоко над землей. На высоте примерно восьми футов они соединялись в короткий древесный ствол. Издали все это сооружение выглядело как огромная старомодная птичья клетка.

Ну и, разумеется, растущий на этом дереве фрукт стали называть птичьим. Пока что Том и Авери обнаружили всего полдюжины таких деревьев — клеток. И вот еще одна загадка: плоды с них исчезали куда быстрее, чем можно было бы ожидать. Том и Авери полагали, что некоторые звери тоже любят лакомиться птичьими плодами. Они даже обдумывали разные способы защиты «своего» урожая.

Но, как оказалось, это не звери (во всяком случае, не только звери) поедали аппетитные плоды. Как — то раз Том и Авери отправились к самому большому дереву — клетке, которое росло дальше от моря, нежели все остальные. Оно стояло не небольшой травянистой полянке, и так как ему не мешали другие деревья, его птичья клетка достигла поистине феноменальных размеров, но при этом была несколько более плоской, чем обычно.

Лазить на такие деревья было совсем не просто: корни, хоть и очень прочные, часто оказывались слишком тонкими и весьма скользкими. Порой нога соскальзывала и попадала между «прутьями» клетки. Тогда приходилось раздвигать «прутья» или, если это оказывалось невозможным, звать на помощь, или, если никого рядом не оказывалось, осторожно соскальзывать вниз в надежде, что у земли расстояние между корнями станет побольше и ногу можно будет вынуть без особого труда.

Как раз так и случилось с золотой женщиной. Она очутилась в западне. Ее нога попала между «прутьями» клетки, а когда она соскользнула на землю, то расстояние между корнями оказалось ничуть не больше чем наверху. В общем, ей не повезло.

Том и Авери обнаружили ее беспомощно сидящей на земле: в паре ярдов от нее — маленький — арбалет, рядом — самодельная корзинка и несколько вывалившихся из нее птичьих плодов. Заметили они ее, к счастью, издалека. Женщина тоже их увидела. Вообще — то, они увидели друг друга практически одновременно. Не раздумывая, женщина потянулась за арбалетом (довольно болезненная, судя по всему, процедура), схватила его, взвела и вложила короткую стрелу из лежавшего рядом колчана.

— Ложись! — крикнул Авери.

Еще немного — и было бы уже поздно. Они с Томом повалились в густую траву, и стрела просвистела у них над головой.

— Вот стерва кровожадная, — воскликнул Том. — Так же можно в кого — нибудь попасть!.. Какого черта она там делает?

— Да у нее нога застряла между корнями.

— Так ей и надо! Ну и пусть сидит здесь хоть до посинения. Вот опоздает к ужину — будет знать! Пусть ее тот «золотой» парень ищет.

— Нельзя упускать такую возможность, — покачал головой Авери. — Если мы сумеем ей помочь, может, до них дойдет, что мы безобидны и миролюбивы.

— Ты уж говори за себя, — проворчал Том, любовно поглаживая свой томагавк. — Судя по тому, что эти гады натворили в Лагере Один, они и слова такого не знают «миролюбие», — он мрачно ухмыльнулся. — В любом случае, глупо же ты будешь выглядеть с тремя стрелами в пузе за то, что хотел помочь!

— Ну, это мне не грозит, — ответил Авери. — Мы заставим ее израсходовать весь боезапас.

Он приподнялся и тут же снова рухнул на землю. Еще одна стрела просвистела у него над головой.

— Рано или поздно, — усмехнулся Том, — она тебя раскусит, и тогда мне придется волочь тебя домой.

Авери покачал головой.

— Отползи немного в сторону, — сказал он. — Теперь твоя очередь.

Том выругался. Но он отполз не несколько ярдов вправо, привстал и тут же снова упал носом в траву. Еще одна стрела прошла мимо цели.

Выждав немного, Авери снова предложил себя в качестве мишени. Вот он упал обратно на землю, но на сей раз стрелы не было.

Том на мгновение приподнялся над землей — и опять золотая женщина не выстрелила.

— Ну, что я тебе говорил? Она нас раскусила!

— Посмотрим… — пробормотал Авери, осторожно выглядывая из высокой травы.

Женщина сидела, держа заряженный арбалет наготове. Авери начал подниматься с колен, и тут она спустила курок. Ему повезло. Стрела задела траву и ушла куда — то в сторону. Авери рухнул на землю. Его сердце так и колотилось.

— Вот так — то, приятель, — веселился Том. — На этом фронте братание не в моде.

Но Авери не собирался отступать.

— По — моему, у нее осталась всего одна стрела.

— Это по — твоему. Что касается меня, то я не хочу рисковать. Оно того не стоит.

Выждав несколько минут, Авери поднял голову. Женщина все так же сидела около дерева: нога между корнями, арбалет наготове. Они смотрели друг другу в глаза… Их разделяло всего несколько десятков ярдов. Авери видел, как тяжело она дышит. Судя по выражению лица, она не испытывала особой радости при виде него. Насколько Авери мог судить, у женщины оставалась всего одна стрела… но он мог и ошибаться.

— Не стреляй, — крикнул он. — Мы хотим тебе помочь.

Глупо, разумеется, полагать, будто она знает английский и поймет, о чем он говорит. Но кто знает, может ей что — нибудь скажет, интонация, или сам звук его голоса.

Женщина не шевелилась. Она по — прежнему настороженно глядела на него. Авери решил рискнуть, Но начав вставать, он краем глаза заметил легкое движение ее руки. Не раздумывая, он прыгнул в сторону и покатился кубарем. Стрела прошла мимо. Авери встал на ноги.

— Идиот! — закричал Том, не поднимаясь с земли.

Но стрел у женщины и в самом деле больше не оставалось. Швырнув в сторону арбалет, она, постанывая от боли, отчаянно задергала толстые корни, пытаясь освободиться.

Авери направился к ней. Увидев, что его опасения оказались необоснованными, Том тоже поднялся и двинулся вслед за Авери. Когда земляне подошли уже совсем близко, женщина оставила свои бесплодные попытки освободиться и повернулась к ним. Она глядела на них угрюмо и со страхом.

Авери подошел, присел рядом с ней, улыбнулся.

— Мы, — медленно произнес он, показывая на себя и Тома, — хотим… помочь… тебе, — и он указал рукой сперва на женщину, а потом на ее застрявшую между корнями ногу.

Она вздрогнула, но, похоже, поняла, о чем он говорит. Двигаясь очень медленно, чтобы не испугать золотую женщину. Авери наклонился и протянул руки к корням. И в этот миг она нанесла Авери короткий, мощный удар. Вытянутые, напряженные пальцы ее руки вошли прямо в его солнечное сплетение. Авери задохнулся от боли и повалился на землю. И прежде, чем Том успел ей помешать, женщина со всего маху ударила Авери ребром ладони по горлу.

Давненько Авери не испытывал такой боли. В ушах звенело, дыхание стало невыносимой пыткой. Все кругом скрылось в густом сером тумане. Как сквозь пелену он увидел Тома… Тома, поднимающего томагавк…

— Сука! — кричал Том. — Получи — ка теперь сама!..

Томагавк взметнулся и опустился…

Кривясь от боли, стонущий Авери заставил себя подняться с земли.

— Придурок! — прохрипел он. — Зачем ты ее убил?!

— Я и сам поражаюсь своей доброте, — покачал головой Том. — Я ударил не острием, а плашмя… Чуть — чуть снотворного ей не повредит… Быстренько она с тобой расправилась!

Авери осторожно потрогал свою шею. Ощущение было такое, словно он наглотался больших острых камней. Он откашлялся и снова скривился от боли. Но дышать, по крайней мере, становилось легче. У золотой женщины удар явно был что надо.

Он посмотрел на нее. Длинные, роскошные, золотые волосы веером раскинулись по траве. Глаза закрыты, но дышала она, похоже, нормально. Красивое лицо — но какое — то не совсем человеческое. Авери попытался понять, в чем же эта «не человечность», и не смог. Видимо (так он решил) она кроется во множестве мельчайших деталей, каждая из которых по отдельности вполне может встретиться в нормальном человеческом лице. Но вот все сразу…

Уши красивые, и совсем без мочек. Ноздри широкие, почти негроидные, но сам нос — греческий, без малейшей горбинки. Губы полные, но по сравнению с другими чертами ее лица рот казался маленьким. Острый, несколько подчеркнутый подбородок, а скулы широкие, четко очерченные.

Она была нагая (лишь между ногами у нее проходила узкая полоска голубой ткани). Прекрасно сложена. Нежная золотая кожа… В общем, отличный экземпляр. Авери решил, что она на пару дюймов выше их с Томом, да и несколько тяжелее… Ну, а какова она в деле, Авери познал на свой собственной шкуре.

— Большие груди, — глубокомысленно ответил Том, — прямо как из моей коллекции. Заставляет задуматься, правда? Может, эти пташки и изобрели порнографию?

— А может, они даже и не знают, что это такое, — сухо ответил Авери. — Надеюсь, ты не проломил ей череп…

— Ради всего святого, — усмехнулся Том, — ты что, уже начинаешь ее жалеть? Она же пыталась нас с тобой прикончить. Помнишь? Кроме того, я ей врезал не так уж и сильно. У этих суперподобных наверняка суперкрепкие черепушки.

— Тогда давай воспользуемся временной анестезией и освободим ее ногу.

— Ну и наделала же она делов, — заявил Том, с удовлетворением разглядывая распухшую, ободранную, всю в крови ногу. — Так ей и надо. Впредь не будет задаваться.

— Как поступим? — спросил Авери. — Может, попробуем перерубить корни топором?

— Не думаю, что ей это понравится, — покачал головой Том. — Тряска вряд ли пойдет этой ноге на пользу. Кроме того, топор запросто может соскользнуть. Эти корни твердые, как сталь, и очень упругие. Нет, их надо раздвинуть…

Они попробовали использовать в качестве рычага рукоять томагавка, но безуспешно. Авери, наконец, разрешил проблему, засунув между корнями примерно в ярде над ногой один из птичьих фруктов, собранных золотой женщиной. Используя его в качестве клина, он забивал крепкий плод до тех пор, пока корни не начали раздвигаться.

Том только — только успел вытащить ногу из западни, когда плод не выдержал и треснул, а корни вернулись в прежнее положение.

— Хорошо хоть успели, — сказал Том.

Авери принялся осторожно ощупывать ногу. Он был не слишком силен в анатомии (особенно, в анатомии инопланетянок), но кости, похоже, не пострадали. Женщина зашевелилась. Она попыталась сесть и со стоном повалилась обратно на землю.

— Хорошо, что во время операции больная находилась без сознания, заметил Авери. — Ты здорово ее обработал…

Он осторожно положил ногу и приподнял голову женщины. Она открыла глаза, снова закрыла… Опять застонала. Авери потрогал шишку на том месте, куда пришелся удар томагавка. Она оказалась совсем не такой большой, как он ожидал. Видимо, волосы несколько смягчили удар.

— Теперь, когда с ней все в порядке, — заявил Том, — нам пора отваливать.

— Не можем же мы бросить ее в таком состоянии! — возмутился Авери.

— Черт, да она просто не заслуживает того, чтобы ей помогали.

Собравшись с силами, женщина приподнялась. Теперь она полусидела — полулежала, облокотясь на Авери. Увидев, что ее нога свободна, она облегченно вздохнула. Затем покосилась на Авери и неуверенно улыбнулась.

— Давай попробуем поднять ее на ноги, — предложил Том.

— Давай, — согласился Авери. — Но сперва продемонстрируй на мне. Чтобы она не подумала ничего такого…

Том помог Авери подняться на ноги, потом повернулся к женщине и жестами показал, что теперь готов помочь ей. Она понимающе кивнула.

Подняли они ее с трудом. Попытавшись стать на поврежденную ногу, девушка скривилась от боли, но удержалась от крика.

— Ей нужен костыль, — заметил Авери.

— Чего там мелочиться! — с издевкой в голосе воскликнул Том. — Давай сделаем носилки и отнесем ее домой. Да ну ее к дьяволу. Теперь она не пропадет. Кто знает, вдруг сейчас появится ее золотой приятель?

— Она не сможет идти, ни на что не опираясь.

В конце концов Том отрубил ветку с дерева (более податливого, чем дерево — клетка). Затем он обтесал верхушку, сделав некое подобие ручки.

— Ну, это бревно ее точно выдержит, — заявил он. — Гарантируемая прочность минимум полтонны!

— Мне кажется, она сумеет сама добраться домой, — сказал Авери. (Пока Том делал импровизированный костыль, они с золотой женщиной учились ходить. Вскоре у нее уже получалось совсем неплохо). — Она очень выносливая.

— Слушай, — Тому в голову пришла новая мысль. — Если мы пойдем за ней, на некотором расстоянии, разумеется, то она приведет нас прямехонько в их лагерь. Это может оказаться полезным.

После некоторого размышления, Авери все — таки отклонил это предложение.

— Если она обнаружит, что мы за ней следим, то либо побоится вернуться в лагерь, либо постарается завести нас в западню. Но даже если она ничего и не Заметит, то мы запросто можем встретиться с кем — нибудь из ее друзей. А у них ведь все просто, сам знаешь: сперва стреляем, а потом задаем вопросы.

— Другой такой возможности у нас не будет — пожал плечами Том. — Но в нашей команде мыслитель ты.

Неожиданно он взмахнул томагавком и со всего маху ударил по арбалету золотой женщины.

— Это ей в наказание за антиобщественное поведение… А теперь мы можем собрать плату за медицинскую помощь, — и он принялся собирать рассыпавшиеся плоды. — Ей они все равно сейчас ни к чему. Самой бы до дому добраться.

Авери жестами объяснил женщине, что они с Томом собираются уходить, и что она может идти куда пожелает.

Напоследок Авери показал на себя и сказал:

— Ричард.

Потом показал на Тома и сказал:

— Том.

Женщина, похоже, поняла, что он имеет в виду. Она ткнула себя пальцем в грудь и произнесла нечто вроде:

— Злитри.

Голос у нее оказался низким, почти мужским.

Затем, с неожиданно застенчивой улыбкой, она прикоснулась двумя вытянутыми пальцами к своему лбу. Потом дотронулась этими же пальцами до лба Авери. Повернувшись к Тому, она покосилась на обломки своего арбалета и вновь коснулась своего лба. К Тому прикасаться на стала. В следующий миг, опираясь на костыль, она уже захромала в сторону леса.

— Вот она и уходит, наша золотая женщина, — заметил Том. — Слегка потрепанная и с обильной пищей для размышлений. — Наклонившись, он поднял томагавк Авери. — Держи нашего защитника. Ладно. Доброе дело мы сегодня сделали… Надеюсь, тебе стало от этого лучше. Между прочим, я бы не особенно рассчитывал на ее извечную благодарность. Мне почему — то кажется, что у этих типов девичья память и устойчивые предрассудки. Судя по их поведению, они считают себя божьими избранниками.

У Авери не было ни малейшего желания спорить.

— Я хочу есть, — сказал он.

— И я тоже… Пошли в лагерь… Знаешь, что я тебе скажут Когда Мэри и Барбара узнают о том, что сегодня случилось, они не станут нас хвалить за галантность. Мы только что вернули в строй потенциального противника.

Но, как оказалось, в отношении Мэри и Барбары Том ошибался. Они обе, не сговариваясь, заявили, что независимо от того, что может произойти или произойдет в будущем, Авери и Том поступили единственно возможным образом. Для цивилизованных людей, разумеется. Инстинктивно они понимали, как это важно — сохранить цивилизованность в человеческих отношениях. Инстинктивно они чувствовали, что все стоящие того этические принципы можно в той или иной степени свести к древнему правилу:

Не делай другому того…

Этим вечером состоялось горячее обсуждение происшедшего инцидента: Авери, Барбара и Мэри против Тома. Под конец Том лишь угрюмо молчал.

Это его поведение очень удивляло Авери. Пусть Тому и не нравилась идея помощи золотой женщине (особенно учитывая, что она сделала все возможное, пытаясь их обоих прикончить). Но ведь он в итоге сделал для нее не меньше, если не больше, чем Авери. И еще один удивительный факт. Совсем недавно, когда другой (а может, и той же самой женщине) грозила опасность попасть в зубы крокодила, Том прямо — таки рвался придти ей на помощь.

Авери никак не мог понять, почему Том так изменился. Возможно, все дело в том, чему они стали свидетелями на берегу пруда. Там они наглядно убедились, что золотым людям пальца в рот не клади. Возможно тогда, что с логической точки зрения Том совершенно прав… особенно, если дело дойдет до конфликта между двумя группами.

Ведь тогда вступит в силу другой принцип — более древний, чем любые этические и моральные нормы. Принцип, известный как Выживание Сильнейшего…

18

По ему самому непонятной причине Авери вдруг стал одержим охотой к перемене мест. Ему до смерти хотелось все разведать, все увидеть… Началось это через несколько дней после того, как они с Томом повстречались у птичьего дерева с золотой женщиной. Поначалу Авери пытался делать вид, будто все в порядке. Но постепенно дни складывались в недели, напряжение росло, и настал час, когда он больше не мог сдерживаться. Он рвался свершить невозможное, исследовать все вокруг, отправиться во все стороны сразу, как можно больше узнать о мире, в котором очутился.

Его дразнили плывущие в небе луны и непривычные узоры звезд. Это ночью. А днем он с тоской глядел на манящий горизонт, где небо сливалось с морем, на бесконечный пляж, на заросли кустов и ряды причудливых деревьев. Он глядел и глядел, словно одним усилием воли мог заставить этот мир раскрыть свои тайны.

Это так просто — объяснить, почему он должен отправиться на разведку. Самому себе Авери говорил, что все они — и он, и Том, и Барбара, и Мэри, понемногу тонут в предательской трясине растительного образа жизни. Последнее время они стали слишком удовлетворены своей простой (и такой необыкновенно приятной) жизнью. Они оказались в необычной ситуации и с готовностью адаптировались к ней. Лагерь Два означал безопасность. Если они сейчас не предпримут сознательных усилий, чтобы побольше узнать об окружающем их мире, чтобы расширить пределы своих владений, то их песенка спета. Если они и дальше будут жить как сейчас, то через некоторое время до мелочей узнают тот клочок земли и отрезок пляжа, которыми пользуются. Все остальное, по контрасту, начнет казаться им опасным. Со временем могут даже возникнуть своего рода табу…

Как много есть доводов, говорящих о необходимости исследований и разведки! Прекрасные доводы, некоторые, можно сказать, даже драматические. И все равно это не более, чем доводы. Всего — навсего предлоги, а не причины. А причина в том, мрачно — признавался сам себе Авери, что ему до смерти надоела их райская жизнь. Любознательность и непоседливость, извечные спутники человечества, все еще шевелились в его, якобы цивилизованном сознании.

Авери ничего не говорил своим друзьям. Они, похоже, были вполне удовлетворены тем, что имели. За те несколько месяцев, что они четверо здесь провели, на их долю выпало достаточно приключений и опасностей. Вполне достаточно, чтобы испытывать удовольствие и даже гордость при мысли о том, чего они достигли. Уже то, что, им, четверым ранее незнакомым между собой людям, удалось создать дружный коллектив… это уже немало.

Авери так старался выбросить эти мысли из головы, что ни о чем другом и думать не мог. Он стал замкнутым, а когда все отправлялись купаться или просто нежились на пляже, в одиночестве бродил по лесу. Он всегда ходил вооруженным, хотя уже практически не боялся ни диких зверей, ни золотых людей. Он был уже совсем не тем слабым и больным Ричардом Авери, которого Они подобрали угрюмым холодным вечером на затерянной во времени и пространстве планете. Он стал подтянут, загорел, мускулист — вполне приличная машина (как он сам удовлетворенно отмечал) для охоты или боя. Он вышел победителем из схваток со многими животными, от которых раньше бросился бы бежать без оглядки. Он даже ранил, а потом и прикончил небольшого носорогоподобного (сперва оглушил его броском томагавка, а потом добил другим томагавком). Даже Тому пока что еще не удавалось справиться с носорогоподобным. Авери очень гордился своей победой.

В общем, прогулка по лесу в одиночку перестала казаться чем — то особенно опасным. Горько — сладкое чувство одиночества прельщало его все больше и больше.

Барбара знала о раздирающем его на части конфликте куда больше, чем Авери предполагал. Она ничего не говорила, когда он надолго исчезал в лесу, только пристально следила за изменениями его настроения и привычек. Она изо всех сил пыталась убедить себя, что все это — лишь проявление ностальгии, тоски по родному дому. Все они порой испытывали это чувство. Хотя и не так сильно, как можно было бы предполагать. Иногда им казалось, что нет такой цены, которую они не заплатили бы, лишь бы снова увидеть Лондон, услышать шум большого города. Но потом это ощущение исчезло. Они мысленно сравнивали свободу их новой жизни с бесчисленными ограничениями и разочарованиями старой. Тогда солнце делалось ярче, а море еще восхитительней.

Когда Барбара не пыталась обмануть сама себя, она понимала, что Авери мучается вовсе не от тоски по дому. И тогда ее охватывало уныние. Тогда в ней просыпалось ощущение вины и собственной никчемности.

Существовала еще одна сложность. Недавно они с Авери начали заниматься любовью. Вернее было бы сказать, что они совершили половой акт. Авери, вдохновленный примером Тома и Мэри, и чувствуя, что лишает Барбару чего — то по праву ей принадлежащего, робко и неуклюже намекнул на возможность интимной близости. Барбара встретила это предложение с энтузиазмом. Даже со слишком большим энтузиазмом: хотя с точки зрения техники все протекало совершенно гладко, удовлетворения это не приносило. Любовь их, к сожалению, оставалась чисто механическим действием. Тело делало свое дело, физиологическая потребность удовлетворялась, но душа оставалась пустой и холодной.

Они занимались «любовью» всего раз пять — шесть, не больше. Это тоже понемногу превратилось в своего рода ритуал…

Гром грянул однажды ночью, когда Авери вновь почувствовал, что должен «исполнить свой долг». Он положил руку Барбаре на грудь (та же самая рука, та же самая грудь), другой рукой обнял ее за плечи, стараясь, как обычно, не запутаться в ее волосах. За этим последует первый поцелуй, холодный, пустой поцелуй, потом поглаживание рук, ног…

Барбара больше так не могла.

— Не надо, пожалуйста… — она отодвинулась.

— Что — нибудь не так? — удивился он.

Даже нежность в его голосе — и та была бездумной, чисто механической.

— Да. Все не так, — горько заплакала она. — Скажи, где ты? Ты где — то витаешь, и я никак не пойму, где именно. Знаю только, что не здесь, не со мной… Это не ты хочешь любви, а только твое тело с его проклятыми, генетически обусловленными условными рефлексами.

Она дрожала В этот миг она ненавидела Авери, ненавидела самое себя, слова, которые только что произнесла, и больше всего — предательские, обжигающие слезы.

Авери испугался.

— Барбара… — пробормотал он. — Дорогая Барбара… Прости меня.

Начав эту разборку, Барбара уже не могла остановиться, хотя в душе и проклинала себя за это.

— Чего тебе надо? — со злостью воскликнула она. — Какого рожна тебе надо? Если ты хочешь, чтобы я вела себя как шлюха, скажи, и я стану вести себя так. Хочешь, чтобы я делала вид, будто я стыдливая, застенчивая школьница? Скажи, и я постараюсь. Я готова ползать на карачках, если это то, что тебе нужно… Но если я не знаю, чего ты хочешь, то как же…. как я могу тебе это дать?!

Авери чувствовал себя последней свиньей. Черт, — яростно думал он, я и есть самая настоящая свинья… страдающая манией величия…

— Мне хочется, — неуверенно начал он, — того, чего ты, Барбара, дать мне не можешь.

От этого стало только хуже.

— И чего же, черт возьми, тебе хочется? — плакала она.

— Мне хочется узнать, — в отчаянии объяснил он, — тот мир, в котором мы очутились. Хочется понять, почему мы здесь, что мы можем сделать… Я хочу знать. Я хочу знать нечто большее, нежели…

— И это все? — Барбаре, похоже, было смешно. — Ты врешь! Все это только отговорки! На самом деле ты хочешь грудь Кристины, губы Кристины… На самом деле ты ничего не хочешь узнавать… Ты только ищешь предлог. Ты хочешь заниматься сексом с привидением…

И тут он ее ударил. Первый раз в жизни он поднял руку на женщину. И сразу же стал надеяться, надеяться от всего сердца, что этот раз был первым и последним.

— Завтра, — холодно заявил он, сгорая от стыда и отчаянно пытаясь не показать виду. — Завтра я отправляюсь в небольшую экспедицию. Я ухожу на два — три дня. Может, к тому времени, как я вернусь…

— Ты не можешь уйти один, — прервала его Барбара. — Таков приказ. Так распорядился наш знаменитый руководитель. Я пойду с тобой. Теперь ударь еще раз и попытайся заставить меня передумать.

— Поступай, как знаешь, — отрезал Авери. — Я только сомневаюсь, что мое общество покажется тебе таким уж приятным.

— А когда оно таким казалось? — вздохнула Барбара.

Она чувствовала себя совершенно опустошенной. Злость исчерпала себя. Осталось только разочарование.

19

В путь они отправились ближе к полудню. Тому мысль об «увеселительной прогулке», как он это назвал, ничуть не понравилась. Он нашел кучу доводов против: А вдруг они заблудятся? А вдруг им встретится нечто, с чем они не смогут справиться? Вдруг золотые люди узнают, что двое землян ушли и, воспользовавшись удобным случаем, атакуют Лагерь Два?

Но Авери оставался невозмутимым. Они не заблудятся, потому что будут идти вдоль берега. Они не встретятся ни с чем таким, с чем не смогут справиться, потому что будут все время начеку. А если бы золотые люди очень хотели напасть на лагерь, то давно бы это сделали: за прошедшие пару месяцев у них было несколько весьма удобных моментов. Кроме того, нельзя же все время жить в ожидании нападения, которое, вполне возможно, никогда и не произойдет. Подобная позиция вызывает замкнутость, косность, застой.

— Мне кажется, ты просто — напросто свихнулся, — горячился Том. — Если тебе так уж хочется рискнуть, дело твое. Но какого рожна ты тащишь с собой Барбару?.. Это уму непостижимо!

— Да я не очень — то ее и тащу, — сухо ответил Авери. — Но правде сказать, я буду рад, если она останется в лагере.

— Я иду с тобой, и все, — отрезала Барбара.

Том глядел на них круглыми от изумления глазами.

— Когда вы собираетесь вернуться?

— Точно не знаю. Дня через три — четыре.

— Так не пойдет, — нахмурился Том. — Ты должен сказать точно. Если к назначенному сроку вы не вернетесь, мы будем знать, что случилось самое худшее, и соответственно начнем строить планы.

— И что же вы собираетесь делать, если мы не вернемся? — с сарказмом поинтересовался Авери.

— А это уже не ваше дело, — ответил Том. — Можешь, однако, не сомневаться, что мы собираемся остаться в живых.

— Да у меня и в мыслях не было, что вы можете покончить жизнь самоубийством!

— К счастью, это не заразно, — мрачно объявил Том.

— Ну, если ты настаиваешь, — Авери задумался. — Мы вернемся к исходу четвертого дня.

Как ни странно, но тихая и робкая Мэри ничего не имела против запланированного Авери путешествия. Кое в чем она была куда умнее Тома: он чувствовала, что за стремлением Авери увидеть новые края кроется нечто большее, нежели обычная непоседливость.

— Будьте осторожны, — напутствовала она их. — Может, Ричард и прав. Может, мы и вправду начинаем замыкаться в себе… Во всяком случае, вам предстоит очень увлекательное путешествие. А когда вернетесь, устроим вечеринку. Лучше повода и не придумаешь. — Она поцеловала Барбару в щеку. — А ты, — она повернулась к Авери, — присматривай за ней хорошенько, а не то я очень рассержусь.

— Сделаю все, что смогу, — пообещал Авери.

— Если найдешь золотую жилу, пришли мне телеграмму, — сказал Том, пожимая Авери руку.

— А если вдруг объявятся Они с пачкой обратных билетов, — улыбнулся Авери, — объясните, что мы полетим на Землю следующим рейсом.

Было очень жарко. Вот уже несколько недель дни становились все длиннее и длиннее, все жарче и жарче. Авери даже высказал предположение, что впервые они оказались на этой планете в один из зимних месяцев, а теперь, мол, наступает лето. Они еще не вышли из лагеря, а он уже вспотел. Пожалуй, надо будет немного отдохнуть после обеда и продолжить путь, когда станет несколько прохладней.

Авери планировал (если его замыслы можно назвать столь громким именем — «план») двигаться вдоль берега моря. В прошлый раз он ходил в одну сторону, теперь собирался отправиться и противоположную. Возможно, по пути он сделает несколько экскурсий в глубь леса. В целом, путешествие по берегу обещало быть быстрее и легче, чем по лесу. К тому же, так меньше опасность быть застигнутыми врасплох золотыми людьми.

По понятным причинам они с Барбарой путешествовали налегке. Они взяли с собой один из спальных мешков, пару пустых бутылок из — под виски (теперь их использовали для воды), карманную газовую зажигалку, принадлежавшую Авери (Они даже позаботились о запасных баллончиках с газом), пачку сигарет, хотя Авери и Барбара курили теперь очень редко, аптечку и привычное снаряжение охотника — ножи и томагавки.

Том предлагал им прихватить с собой револьвер, но Авери отказался. Ему казалось, что прежде всего надо позаботиться о безопасности лагеря, особенно сейчас, когда в нем оставалось всего два человека.

Там, где они шли этим утром, Авери бывал уже не раз. И не два. Все казалось хорошо знакомым. Может, именно поэтому Авери, со спальным мешком за плечами, задал такой быстрый темп, что Барбара едва за ним поспевала. Ему, похоже, не терпелось поскорее покинуть пределы известного и с головой окунуться в невиданное и непознанное. Шли они большей частью молча.

Через пару часов Авери и Барбара уже буквально обливались потом. Жара стала совершенно невыносимой, и даже Авери был вынужден признать, что в это время суток лучше всего отдыхать.

Они отошли от берега и нашли маленькую тенистую полянку в лесу. Барбара тут же блаженно растянулась на траве, а Авери отправился собирать фрукты.

Поев, они проспав почти до самого вечера. Они лежали каждый сам по себе: слишком жарко, чтобы обниматься. Кроме того, они слишком хорошо помнили, что случилось прошлой ночью.

За ужином, гляди на заходящее солнце, они доели остатки фруктов. Они ели, а огромное кроваво — красное солнце медленно пряталось за горизонт. Воздух все еще был жарок и недвижим, но море уже дышало прохладой. Они спустились к берегу, помыли ноги и двинулись дальше.

Пляж извивался, словно змея. Порой он вообще исчезал, и им приходилось карабкаться по прибрежным скалам. Дважды они вброд переходили ручьи. Но идти все равно было совсем не трудно, а две луны, висящие в небе, словно два китайских фонарика, окутывали и море, и землю волшебным серебристым светом.

Подумав немного, небо усеялось бесчисленными звездами. Напрочь позабыв о своей депрессии, Авери чувствовал какую — то неземную радость, почти экстаз. Он никогда не видел так много звезд сразу. Словно огненные кристаллы усыпали черный бархат вселенной, призрачные светлячки вечного космического леса.

Экстаз сделался невыносимым. Авери больше не чувствовал усталости. Он не чувствовал, что идет. Барбара перестала существовать.

Перестала существовать, во всяком случае, до того момента, пока, несколько часов спустя, не сказала:

— Извини, Ричард, я больше не могу.

Он глядел на нее в изумлении. Нет, не потому, что она устала. Он удивлялся тому, что она и в самом деле здесь, с ним. Они находились на абсолютно ровном, словно стрела, отрезке пляжа, концы которого исчезали в темноте.

Звук ее голоса привел Авери в чувство. Словно разбуженный лунатик, он вдруг перенесся из заоблачного мира сна в странную и непостижимую реальность. Он стоял и смотрел на нее, не узнавая. Прошло, наверно, несколько секунд, прежде чем он понял, о чем, собственно, она говорит.

— Почему бы нам тогда не расположиться на ночлег прямо здесь? наконец сказал он.

Он скинул с плеч спальный мешок.

— Я хотела бы искупаться, — заявила Барбара, раздеваясь. — Авось вода смоет мою усталость.

Авери промолчал. Он сел на спальный мешок и закурил. Дым сигареты обжигал горло. Курево, похоже, перележало. Скоро эти сигареты вообще нельзя будет курить. Впрочем, какая разница. Он отбросил сигарету в сторону.

Барбара разделась догола и, блаженно потягиваясь, нежилась в ночной прохладе дующего с моря ветерка.

Авери смотрел на нее. Она казалась сделанной из серебра. Серебряные волосы, серебряные плечи, руки, грудь, тело, стройные серебряные ноги. Только лицо, обращенное к морю, находилось в тени.

Он подумал, что видит ее — видит по — настоящему — впервые. Видит не Барбару из Лагеря Два, не бывшую актрису телевидения, ежедневно накачивающуюся виски, и даже не терпеливое существо, с которым он так неуверенно пытался заниматься сексом. Нет, перед ним стоял некто совсем другой. Незнакомая колдунья… или обычная женщина… обычная женщина…

Этот миг казался бесконечным. Он длился целую вечность. Авери тонул в чем — то, ему не понятном, тонул в водовороте жизни… его собственной жизни. Сумасшедшие видения, как в калейдоскопе, закружились вокруг. Вокруг него, вокруг Барбары. Фрагменты жизни, когда он еще мог писать — фрагменты жизни с Кристиной, сама Кристина… и все это хороводом вокруг, как обрывки старых фотографий. Или как музейные экспонаты, извлеченные на свет безумным ураганом.

И только Барбара стояла неподвижно. Живая серебряная статуя… неподвижный центр вращающегося мира.

Ему снова не терпелось взять в руки кисть. Он хотел написать незнакомку, колдунью, женщину. Он хотел писать красками, которых и быть — то не могло. Ему хотелось нанести на холст никогда не виданные узоры. Ему хотелось изобразить невообразимые формы всех измерений сразу.

Но этот миг прошел. Она повернулась и побежала в море.

— Барбара! — позвал он.

Но она не услышала. Или не захотела услышать. Этот момент прошел.

Он сидел, тяжело дыша, ошеломленный и напуганный. А Барбара уже плескалась в воде. Серебряная женщина в серебряном океане.

Ничто из этого, разумеется (и как только такая мысль пришла ему в голову?), не могло быть явью. Или могло?

Но это все — таки реальность. Все реально. Даже слишком реально. Болезненно реально…

Слишком реально. Эту реальность ему хотелось изгнать.

Он хотел думать о Кристине — и не мог. Он хотел увидеть ее, почувствовать ее близость, услышать слова, навсегда повисшие в остановившемся времени. Он глядел на небо, но оттуда на него смотрели одни звезды. Он глядел на берег, но там — один песок. Призрак Кристины, его единственная защита от участия в волнующих и прекрасных потугах жизни… сладкий, печальный призрак исчез.

Он глядел на воду. На какую — то долю секунды он видел перед собой только огромное переливающееся зеркало. Во всей вселенной он остался один — одинешенек. Жизнь решила его больше не ждать. И вдруг голова Барбары расколола зеркало, разбрызгивая капли, как умирающие звезды. И он уже не одинок.

Он хотел позвать ее, но слова не шли. Нужные слова. Вместо этого он начал судорожно срывать с себя одежду, вне себя от ужаса потерять что — то только что найденное и еще даже не до конца понятое.

Авери бросился к воде, нырнул и поплыл к Барбаре. Она же, видимо, решив, что это — такая игра, тут же снова нырнула и скрылась под серебряной поверхностью зеркала. Авери нащупал дно ногами — здесь вода доходила ему до груди. Встал, неуверенно оглядываясь, пытаясь угадать, где находится Барбара.

Она вынырнула у него за спиной. Повернувшись, он схватил ее за плечи. Один взгляд, и она все поняла. До того, как он успел открыть рот. Странный взгляд…

— Я люблю тебя! — закричал он громко и удивленно. — Я люблю тебя! Я люблю тебя!

Он чувствовал себя словно слепой, который внезапно увидел ослепительный свет.

— Милый, — прошептала Барбара. — Милый мой.

Она отчаянно прижалась к нему, словно только силой можно было изгнать накопившуюся боль. Изгнать перед тем, как они смогут обняться нежно и ласково.

Потом он отнес ее на берег. Им было не до разговоров. Они творили любовь. И в этой любви было больше радости, чем страсти.

А затем они разговаривали.

И наконец Барбара сказала:

— Милый мой… дорогой… люби меня еще.

И на этот раз их страсть оказалась ничуть не меньше радости.

Поначалу им хотелось, чтобы эта ночь никогда не кончалась. Поначалу им хотелось разбить невидимые часы времени мощными ударами своей любви. Но потом к ним пришло откровение, само по себе сокрушающее время — любовь может и не кончаться вместе с ночью. Она может подниматься вместе с солнцем, сверкать в полдень, загадочно шевелиться в вечерних тенях.

Впервые они открыли для себя невероятное, бесконечное обещание завтра.

Наконец, изможденные страстью, ошеломленные и даже радостно страдающие от остроты их любви, они добрались до спального мешка… и разделили, и соединили, и окончательно разрушили два одиночества… И все это за короткие, оставшиеся до рассвета часы.

20

Авери и Барбара вернулись в Лагерь Два на закате третьего дня. Они пришли со стороны, противоположной той, в которую вышли. Авери наконец — то доказал свою гипотезу, что они находятся на острове.

Путешествие стало для них открытием сразу в нескольких смыслах. Там они с Барбарой нашли друг друга. Несколько месяцев они делили друг с другом выпадавшие на их долю трудности, испытывали одинаковые сомнения и радости… — жили в одной палатке. Они так хорошо знали друг друга, что само это знание стало своего рода барьером между ними. Это, и невидимая тень Кристины.

И не то, чтобы теперь память о Кристине умерла. Нет, просто она перестала бить чем — то сугубо личным. Она превратилась в маленький мирок, которым Авери наконец — то согласился поделиться… миг истории, принадлежащей Барбаре ничуть не меньше, чем ему самому. Он принадлежал Барбаре в силу ее понимания, знания, ощущения Авери. Он подмял под себя всю жизнь Авери, сделал Авери таким, каким он стал, и потому теперь стал их общим достоянием.

У них оказалось столько всякого, чем можно поделиться, что им не терпелось это сделать. Им хотелось поскорее узнать о детстве друг друга, о работе, об устремлениях и мечтах. Им хотелось уловить суть всех тех лет, что прошли до появления в их жизни маленького, прятавшегося в зимнем парке кристаллика, который положил начало событиям, увенчавшимся их появлением в этом мире, далеко за пределами привычной Земли.

Любовь для них стала своего рода взрывом. Они были духовно оглушены, душевно контужены, и они с радостью осознавали, что еще очень не скоро смогут спокойно взирать на это чудо.

Однако их совместное исступление не помешало им довести до конца замысел Авери. Просто запланированное Авери исследование разрослось вширь — превратилось в двойное исследование. Внешнее и одновременно внутреннее.

Они проснулись, когда солнце уже успело высоко подняться над горизонтом. А проснувшись, первым делом занялись любовью… возможно, удостовериться, что их открытие и вправду пережило ночь.

Но сейчас все было иначе. Физическое желание было совсем не таким сильным, как ночью, зато в их любви стало больше ласки, больше нежности. Они разговаривали и даже подшучивали друг над другом. Только во время оргазма, на мгновение потерявшись в теплом, шевелящемся клубке тьмы, им стало не до разговоров. Но сразу затем — снова свет и смех.

— Дорогая, простонал Авери. — Мы должны перестать. Иначе мы приползем в Лагерь Два на карачках, поджав хвосты.

— Это я прижму твой хвост, — проказливо воскликнула Барбара. — Мне совсем не хочется кончать. Никто никогда не говорил мне, что это может быть так прекрасно… Может, потому, что никто этого не знает.

Но они все — таки сумели остановиться — огромным усилием воли. Авери набрал немного фруктов, и они устроили завтрак — все еще обнаженные, все еще не в силах удержаться и не трогать беспрерывно друг друга. Несмотря на фрукты, их все равно мучила жажда: но воду, пригодную для питья, они нашли только через несколько миль.

Он добросовестно топали по берегу вплоть до самого полудня. И даже немного дольше. Потом они еще раз поели, и жара дала повод для небольшой сиесты, а сиеста — для секса.

Когда солнце начало садиться, они спустились к воде и блаженно валялись на мелководье, приходя в себя после тяжелого дня. Начали сгущаться сумерки, и они продолжили свой путь.

Пока что они не встретили и следа золотых людей. Да и животных тоже во всяком случае, опасных для человека. Возможно, предположила Барбара, какое — то милостивое божество предусмотрительно позаботилось об их спокойствии и безопасности в награду за перенесенные испытания. На белом свете существовали лишь они одни. Существовали в мире, созданном лишь для того, чтобы мужчина и женщина смогли найти друг друга в нем.

Весь вечер они, не торопясь, шли по берегу. Авери даже начал испытывать угрызения совести (но, по правде сказать, не очень сильные). Ему казалось, что им следовало вести исследование «более научно и систематически».

— Куда уж научнее, — хитро ответила Барбара. — По — моему, мы очень даже систематичны. Мы испробовали все позы, которые только смогли придумать.

— Дорогая, да ты просто помешалась на сексе. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю… Мы должны были бы пройти мили три вдоль берега, потом разведать на милю в глубь леса. Еще три мили по берегу и опять миля в лес. И так далее… А сейчас мы даже не знаем, как далеко ушли от лагеря.

— А сейчас, — отозвалась Барбара, — меня это ни в малейшей степени не заботит.

Но эта беззаботность чуть не привела к беде.

Они шли по берегу уже часа четыре (с небольшими передышками), и как раз обогнули мыс, когда… Загипнотизированные пляшущим на зеркале моря лунным светом, они заметили лагерь золотых людей, когда до него оставалось всего каких — то ярдов пятьдесят, не больше. Если бы не горящий в лагере костер, они бы либо вообще его не заметили и прошли мимо, либо налетели бы прямо на него.

Авери увидел огонь на мгновение раньше, чем Барбара. Ему не потребовалась объяснять ей, что надо делать. Пригнувшись, они отбежали назад и спрятались среди камней у подножия прибрежной скалы. Кстати, не очень высокой. Скалы, на которую вполне можно залезть. У Авери родилась интересная мысль.

— Если мы заберемся наверх, — прошептал он, — то лагерь этих типов будет у нас как на ладони.

— А что, если там сидит один из них? — Барбара дрожала.

— Есть определенный риск, — согласился Авери. — Но не слишком большой. Особенно ночью. Нет смысла выставлять дежурного так далеко от лагеря.

На скалу они забрались без особых проблем. Она оказалась совсем не крутой, с множеством удобных выступов для рук и ног. С ее вершины и впрямь открывался отличный вид на лагерь, лежавший теперь на семьдесят футов ниже и, пожалуй, даже ближе, чем сначала показалось.

Золотые люди обезопасили свой лагерь от нежелательных гостей совсем не так, как земляне. Среди густых зарослей они расчистили небольшую площадку. Из стволов поваленных деревьев они соорудили два прямоугольных дома — с окнами, дверями и даже крыльцом. Домики у них получились не такие уж и маленькие. У боковой стены каждого дома стояла полусфера с гладкой, словно полированной поверхностью, ослепительно блестевшей в лунном свете. Авери решил, что сделаны они из какого — то матового стекла или пластмассы. Использовали их, судя по всему, для хранения разных вещей. Ничего из ряда вон выходящего — совсем как их сундуки…

Домики стояли на расстоянии около десяти ярдов друг от друга. Между ними — костер. А около костра — самодельные скамейки и стол. Весь лагерь был окружен рвом шириной ярда два, не меньше. Вода в нем, похоже, текла довольно быстро. В темноте Авери только — только мог рассмотреть исчезающий между деревьями канал, подводящий воду в ров, и короткий канал, отводящий излишек воды к морю. В самом лагере со стороны пляжа он заметил сооружение, смахивающее на переносной мост. По утрам, вероятно, обитатели лагеря укладывали его через ров, а на ночь — заносили внутрь.

Во всем лагере Авери видел только одного золотого человека (мужчину). Тот сидел на скамейке у костра и что — то мастерил из кусочков дерева. Опираясь на довольно туманные принципы симметрии и то, что домиков именно два, а не больше, Авери решил, что в этом лагере живет четыре человека. Черт возьми! Иначе и быть на могло! Они… загадочные, непостижимые. Они, затеяли какой — то эксперимент с двумя группами существ.

Авери восхищался золотыми людьми. И одновременно остро ощущал свою собственную ущербность. Предполагая (вполне разумное предположение), что обе группы попали на эту планету одновременно, и опять — таки предполагая, что, как и земляне, золотые люди раньше не были знакомы друг с другом и являлись рядовыми представителями своей расы, они, без сомнения, добились очень и очень многого. Нет, не для них беспечная жизнь. Они первым делом построили себе базу, которую впоследствии смогут расширить. Они были строителями, созидателями, отважными пионерами, а не избалованными и ленивыми горожанами…

Разумеется, оставалась еще возможность, что они — коренные жители этой планеты. Но чем больше Авери об этом думал, тем менее вероятным это ему казалось. Нет, их родина совсем не здесь. Нет, они тоже эмигранты поневоле. Они тоже подопытные кролики. И они уже изменили русло ручья и построили свои собственные дома и мебель! Очень активные кролики!

Авери мог только от всего сердца надеяться, что затеянный Ими эксперимент совсем не тот, о котором он думает. Но понемногу ему начинало казаться, что шансов на это практически нет.

Он хотел бы понаблюдать за лагерем золотых людей подольше, но Барбара начала нервничать.

— Пожалуйста, дорогой, — зашептала она. — Пойдем отсюда. Чем больше я смотрю на этот лагерь, тем меньше он мне нравится. У меня даже мурашки бегут по спине…

Они слезли со скалы. Как раз в этот момент одна из лун скрылась за облаком, и пользуясь временной, пусть и не полной темнотой, они осторожно прокрались мимо лагеря, держась как можно ближе к морю.

Луна, однако, подвела их в самый критический момент. Они как раз находились прямо напротив сидящего у костра мужчины, когда она снова выглянула из — за туч. Из разделяло всего каких — то сорок ярдов. Стоило ему взглянуть на берег, и он наверняка сразу бы увидел двух землян. Авери судорожно сжал томагавк, но мужчина был увлечен бей работой. В конце концов чего опасаться, когда твой лагерь защищен шестифутовым рвом!

Оставив лагерь золотых людей позади, Авери и Барбара быстро шли вдоль берега. Им хотелось до рассвета уйти от него как можно дальше.

Но через несколько часов они так устали, что не могли, казалось, и шагу ступить. В ложбинке между песчаных дюн они разложили свой спальный мешок. Они слишком устали для секса и быстро уснули. Рассвет наступил очень быстро.

Они не успели отдохнуть. Они все еще чувствовали усталость. Но не настолько большую… И почему — то (и это не имело никакого отношения к их физическим потребностям) иначе они не могли. Их любовь была быстрой, страстной и удивительно бодрящей. Потом они искупались в море. Завтрак висел на ветках у них над головой — достаточно только протянуть руку…

— Мне кажется, пришло время принимать решение, — неохотно начал Авери.

— Какое решение, милый? — Барбара называла его «милый» при каждом удобном случае. Непривычная роскошь. Это доставляло ей удовольствие.

— Если мы собираемся сдержать обещание, данное Тому и Мэри, и вернуться к исходу четвертого дня, то мы должны сегодня повернуть назад. Или решим положиться на случай и пойдем дальше?

Барбара вздохнула. Само по себе их путешествие для нее ничего не значило, но Авери принимал его близко к сердцу, а значит…

— На самом деле, — сказала она наконец, — мы находимся в пути всего полтора дня. Если уж ты хочешь быть совсем точным, то мы можем идти вперед еще почти целый день — но тогда на обратном пути нам придется торопиться, и даже не останавливаться на сиесту. — Она еще раз вздохнула. — Вряд ли тогда у нас найдется время для секса.

— Когда мы вернемся, — улыбнулся Авери, — у нас будет целая вечность для любви.

— И этого тоже мало, — улыбнулась она в ответ.

В итоге они, или точнее Авери, решили рискнуть и двигаться вперед. Как правильно сказала Барбара, они могли позволить себе повернуть назад даже поздно вечером. Если им удастся опять успешно проскользнуть мимо лагеря золотых людей, то потерянный день обойдется им всего лишь в две пары усталых и натертых ног.

Но, как оказалось, риск себя оправдал. К полудню они добрались до участка берега, показавшегося Авери необъяснимо знакомым. Никаких особых примет — обычный берег, такой же, как милю, и две мили тому назад. И однако Авери уже его видел. Пару минут он непонимающе оглядывался по сторонам, а потом до него дошло.

— Я как раз здесь обнаружил тот шар, о котором вам рассказывал! воскликнул он. — Через несколько миль мы выйдем к озеру с каменистым дном, у которого я тогда заметил следы… Боже, такое ощущение, что все это было невесть сколько веков тому назад… — Он весело улыбнулся Барбаре. Радость моя, отсюда до Лагеря Два всего несколько часов ходу… Значит, мы все — таки на острове.

— Ты уверен, что узнал это место? — засомневалась Барбара. — Как ты ухитрился его запомнить?

— Понятия не имею… но я его узнал… Не волнуйся, я уверен, что не ошибся.

— Раз мы так близко, — обрадовалась Барбара, — значит, можно не торопиться! Мы можем провести здесь чудесный вечер и все равно вернуться в лагерь на сутки раньше назначенного срока. Мы можем даже…

— Нет, не можем, — прервал ее Авери. Он уже догадался, что Барбара хочет ему предложить. — Том и Мэри наверняка очень волнуются. Мы должны вернуться в лагерь сегодня вечером.

Барбара не стала спорить.

— Теперь, когда мы знаем, как это делается, — заявила она, — мы запросто можем устроить себе официальный выходной… без всяких там марш — бросков.

— Мы можем взять отпуск даже на несколько лет, — засмеялся Авери, — с сохранением заработной платы.

— Но этот все равно останется самым дорогим, — сказала Барбара. — Наш медовый месяц еще не закончился. Давай не будем терять времени. Нам еще много надо сделать.

Этим они и занимались — весь вечер. Потом еще раз искупались в море и на закате пришли в лагерь, усталые и очень счастливые. Проходя мимо озерца, Авери вспомнил о своем видении — черная полоска земли на горизонте. Но сколько ни всматривался, на этот раз ничего не увидел. Возможно, он тогда действительно принял за землю низколежащие темные облака. Но сейчас все это не казалось ему таким уж существенным. Куда важнее то, что он держал Барбару за руку…

Мэри достаточно было одного взгляда, чтобы обо всем догадаться. Она заметила их издалека, и четверо землян встретились на берегу. Они обнялись все вчетвером, словно не виделись как минимум пару месяцев.

— По Вам ясно, — серьезно сказал Том, — что на вашу долю выпали страшные испытания. Теперь нам придется ухаживать за вами, пока вы вновь не обретете былое здоровье.

— Нет, — так же серьезно ответил Авери, — только былые силы. Свое здоровье мы демонстрировали целый вечер… Между прочим, мы нашли, где расположен лагерь золотых людей. А еще, мы находимся на острове. Совсем небольшом.

— У нас тоже есть для вас новости, — заявил Том. — Мэри беременна. Она давно уже это подозревала, но теперь убедилась окончательно. — Он усмехнулся. — Особенно сильно это проявляется рано утром, как раз перед завтраком. Так что мне приходится делать всю работу.

— Поздравляю, — Авери поцеловал Мэри. — Надеюсь только, что у тебя не возникнет никаких странных желаний (знаешь, с беременными так часто бывает!) вроде мечты о маринованном луке. Ближайший магазин чертовски далеко!

— Мэри, дорогая, — с довольным видом воскликнула Барбара. — Если я скоро к тебе не присоединюсь, то значит в мире что — то перевернулось.

— Будь я проклят, — вдруг посерьезнел Том, — если знаю, что мы будем делать насчет докторов и повивальных бабок и всего такого прочего.

— Не волнуйся, — Мэри, похоже, все это ничуть не волновало. — Как ты думаешь, как женщины рожали последние миллионы лет?

Они возвращались в лагерь, когда Авери в голову пришла великолепная идея.

— Мы ведь так и не выпили ту бутылку шампанского? — спросил он. Так? Я же знал, что она нам еще понадобится!

— Попробую остудить ее в море, — заторопился вперед Том.

21

Не считая утреннего плохого самочувствия Мэри (которое, к сожалению, порой становилось еще и дневным, и вечерним), следующие несколько дней были самыми счастливыми в недолгой истории Лагеря Два.

Авери нарисовал карту острова — хотя карта, пожалуй, слишком громкое название для того, что у него получилось. Скорее, даже не карта, а примитивная схема, основанная на смутных воспоминаниях и приблизительных расчетах — скорее, плод богатого воображения, чем неопровержимый факт. Однако оценка расстояния, пройденного ими с Барбарой во время их Большого Путешествия (около сорока пяти миль) базировалась на времени, которое они реально провели в пути. С точностью до нескольких миль она казалась справедливой.

Таков, значит, был периметр их острова. Авери полагал, хотя и не был в том уверен, что очертаниями остров напоминает бутылку. Первый день и часть второго берег, похоже, (учитывая его изрезанность) плавно загибался в одном направлении. Затем он шел совершенно прямо, как горлышко бутылки, затем крутой поворот и снова прямо. Если идти по берегу, то до лагеря золотых людей было примерно двадцать миль. Если его представления о форме острова соответствуют действительности, то он располагался прямо напротив их собственного лагеря — в самой широкой части бутылки. Если двигаться напрямик через лес, то лагерь золотых людей и Лагерь Два разделяло всего каких — то восемь или десять миль.

— Теперь, когда мы знаем, как близко они живут, — сказал Том, — мне становится как — то не по себе. Что — то говорит мне, что рано или поздно у нас возникнут проблемы.

— Вполне вероятно, — кивнул Авери. — Но пока что у нас нет особых причин для беспокойства — если не считать случая с Лагерем Один. Может, они тоже не хотят рисковать. Если бы мы раньше узнали, где они живут, и нанесли им ответный визит, то холодная война вполне могла бы перерасти в настоящую.

— Все равно, я хотел бы как следует рассмотреть их лагерь, — заявил Том. — Кто его знает, вдруг замечу что — нибудь полезное.

— Слишком опасно, — покачал головой Авери. — Если тебя заметят, это может стать поводом для конфликта. Нам с Барбарой повезло. Как — то оно получится в следующий раз — если следующий раз вообще будете Черт его знает. Постепенно мы постараемся с ними подружиться. Но не стоит торопиться.

На том и порешили. Вдохновленные, однако, успехами золотых людей, Том и Авери начали всерьез обдумывать возможность постройки более надежного жилища, нежели палатка. А тут еще беременность Мэри. Ничто, в общем — то, не мешало принять роды и в палатке, но это почему — то казалось неуместным и нелепым. Кроме того, Они, похоже, (шло время, и это предположение превращалось в уверенность) вовсе не собирались нагрянуть на остров с обратными билетами на Землю. А значит, жить им тут еще долго. А раз так, то Лагерь Два можно рассматривать только как временное решение. Скоро им потребуются более просторные апартаменты. Как заявил Том (лишь отчасти шутя), если уж они решили основать племя, то должны позаботиться о Lebensraum[10]

Дни становились все жарче, и больше всех от этого страдала Мэри. Жара и утреннее недомогание — ее сил просто — напросто не хватало, и она делалась вялой и апатичной. Но, к счастью, дней через десять после возвращения Авери и Барбары из них трехдневного круиза, пошел дождь — даже не ливень, а настоящий потоп. Он продолжался целую неделю — и за это время воздух стал прохладнее и свежее. Не считая неизбежных походов за едой и водой, они все время проводили в палатках, читая, слушая музыку, занимаясь любовью.

Барбара очень даже обрадовалась непрерывным дождям — ведь это означало, что большую часть времени они с Авери проводили вдвоем. У них еще оставалось так много всего, чем хотелось поделиться друг с другом. Единственным недостатком можно, пожалуй, считать то, что в это время было невозможно готовить. Несмотря на обилие фруктов, вскоре они начали скучать по рыбе и мясу.

Но вот однажды дождь кончился. Они вылезли из палаток и увидели перед собой свежий, переливающийся на солнце мир…

Авери снова начал писать. Он писал, как одержимый… словно пытаясь наверстать упущенное за много лет время.

Много месяцев в его сундуке валялись ненужные и нежеланные краски и холсты. Но теперь он вдруг с бесконечной радостью вытащил их на свет божий. Как он был благодарен Им за этот подарок! Как счастлив он был оттого, что живет в этом мире.

Теперь, когда им вновь овладело страстное желание писать, он больше ни о чем другом и думать не мог… кроме Барбары. Охота, рыбалка, сбор фруктов, поиск нового места для лагеря, даже купание — все это отошло на второй план. Все это только мешало Авери. Самыми главными в его жизни стали вопросы формы и текстуры, и композиции. Теперь он глядел на мир, в который попал, совсем другими глазами. Он словно увидел его впервые. Ну, кому еще из художников за всю историю человечества представлялась такая необычайная возможность? Авери работал и считал себя очень счастливым человеком.

Он писал все и вся. Он писал лесные пейзажи и морской прибой. Он писал Лагерь Два и натюрморты из экзотических плодов, шкур кроликоподобных и томагавков. Он написал купающихся Тома и Мэри, обнаженную Барбару и ее портрет.

Тому в конце концов это надоело, и он стал ходить на охоту и за фруктами в одиночку. Порой, когда она чувствовала себя достаточно хорошо, к нему присоединялась Мэри. Иногда он брал с собой Барбару — если ему, конечно, удавалось оторвать ее от созерцания величайшего художника со времен Леонардо за работой.

В один их таких дней и произошло нечто, положившее конец этой идиллии.

Авери взялся написать портрет Мэри — как он объявил, этот портрет станет ей подарком ко дню рождении сына… или дочери… Недомогания Мэри понемногу сошли на нет, хотя утром ей все еще было немного не по себе. По утрам она никак не могла проснуться, и от любой работы ее начинало подташнивать. В общем, утро — самое удобное время позировать для портрета. Мэри казалось, что она должна заставлять себя работать, и утверждения Авери, что позирование — тоже работа, помогали ей заглушить чувство вины.

Тем утром они с Авери остались в лагере вдвоем. Мясо кончилось, фрукты тоже, и Том с Барбарой взялись исправить положение. Они отправились в лес, оставив револьвер в лагере: так было заведено.

Шло время (Авери, надо сказать, этого вовсе не замечал), и Мэри устала позировать. Они устроили перерыв — Авери побежал освежиться в море, а Мэри валялась на песке, глядя, как он плещется в воде.

— Как насчет еще одного сеанса перед ленчем? — спросил Авери, вылезая из воды. — Или ты слишком устала?

— Да я, вроде, ничего, — ответила Мэри. — Но ты не слишком затягивай. Том и Барбара должны вернуться с минуты на минуту.

— Ерунда. Еще и часа не прошло, как они ушли.

— Том прав, — рассмеялась Мэри. — Ты совсем чокнулся от этой своей живописи!.. Они ушли три часа тому назад.

Но Авери ничего не ответил. Он уже вновь углубился в работу. Он только что заметил необычный блеск в ее глазах, который раньше как — то ускользал от его внимания.

Наконец он заметил, что Мэри ерзает.

— Сиди спокойно, родная, — попросил он. — Иначе твоя левая грудь станет похожей на помятую дыню.

— Извини… у меня что — то побаливает спина.

— Черт, чего же ты сразу не сказала, — заволновался он. — Впрочем, ты — то не виновата. Это все я. Окончательно потерял чувство меры! Том меня просто — напросто убьет, если узнает, как я тебя измучил!.. Сделать тебе массаж?

Мэри покачала головой.

— Скорее бы они возвращались, — сказала она. — Их нет уже целую вечность. Как ты думаешь, что могло случиться?

— С ними все в порядке, — уверенно заявил Авери. — Том вполне может за себя постоять. Да и Барбара тоже, если уж на то пошло.

— А я все равно нервничаю, — призналась Мэри, потягиваясь.

Авери добавил еще пару штрихов к почти законченному портрету.

— Я только что придумал название для нашего острова, — сказал он, помолчав. — Должны же мы его как — то называть, правда? Как тебе нравится Эльдорадо?

— Если не считать золотых сфер и золотых людей, — усмехнулась Мэри, золотом здесь, по — моему, и не пахнет.

Отложив кисти, Авери критически посмотрел на холст. Затем повернулся к Мэри.

— Если ты простишь мне старую избитую истину… никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь… Знаешь, я все меньше и меньше злюсь на Них. Вы с Томом, мы с Барбарой нашли здесь пусть и не золото, но нечто чертовски на него похожее. По правде говоря, сейчас я счастливее, чем когда — либо в жизни… Да, Эльдорадо — название что надо. Когда Том и Барбара вернутся, мы вспомним о демократии и поставим вопрос на голосование.

Мэри с тревогой поглядела на белую полосу пляжа, на роскошную зелень деревьев и кустарников.

— Хоть бы они скорее возвращались, — повторила она. — Что — то случилось…

— Да брось ты, — начал Авери. — Ты просто… — слова замерли у него на устах.

В нескольких десятках ярдов от них из леса появился человек. Это был Том. Он шатался и, похоже, едва держался на ногах — словно пьяница, возвращающийся домой. У него на груди на рваной рубашке медленно расплывалось кровавое пятно.

С душераздирающим криком Мэри бросилась к нему. Авери — за ней.

Том усиленно моргал и щурился, как будто пытаясь разглядеть, кто это спешит ему навстречу.

— Извини, старина, — с трудом пробормотал он подбежавшему Авери. — Не слишком — то я… Эти гады сцапали Барбару… — и с этими словами он без чувств повалился на землю.

У него из спины, около плеча, торчало обломанное копье.

22

Кое — как совместными усилиями они втащили Тома вверх по лестнице в лагерь. Авери внес его в палатку и осторожно положил на один из спальников лицом вниз.

Мэри была бледной, как полотно. Руки у нее дрожали. Сделав над собой отчаянное усилие, она сказала почти спокойным голосом:

— Ты… ты можешь вынуть копье?..

— Да, — ответил Авери с уверенностью, которой вовсе не чувствовал. Я вытащу его… Принеси — ка ты лучше воды… И, Мэри, знаешь, не торопись. Понимаешь?

Молча кивнув, она вышла из палатки.

— Том, — позвал Авери, становясь на колени, — старина, ты меня слышишь?

Но кроме сочувствия и жалости к Тому, Авери испытывал и гораздо более личное и отчасти даже эгоистическое чувство. Барбара, Барбара, — эхом отдавалось у него в ушах. Только бы с тобой было все в порядке. Любовь моя, только бы с тобой было все в порядке…

— Том, ты меня слышишь? — еще раз спросил Авери и сам поразился внезапной грубости своего голоса.

Он хотел знать. Он обязан был знать. Он с трудом удерживался от того, чтобы схватить Тома и вытрясти из него всю правду.

— Том, ради всего святого, очнись!

Никакого ответа. Том каким — то чудом не потерял сознания но дороге в лагерь, но это и все.

«Святой Боже, — взмолился Авери, — не дай ему умереть. Я должен знать, должен…»

И вдруг его панику как рукой сняло. Ее заменило ледяное, какое — то даже немного неестественное спокойствие. Холодный пот градом катился по его лицу. Он посмотрел на Тома — на восемнадцать дюймов копья, торчащие у него из спины, на кровь, медленно растекающуюся по рубашке, покрытой уже засохшими кровавыми пятнами. Он посмотрел на Тома, и ему стало стыдно.

— Извини, старина, — тихо пробормотал он. — Я не должен расклеиваться, так ведь?

Он наклонился к копью, бормоча себе под нос:

— Во — первых, его надо вытащить. Во — вторых, есть только один способ это сделать… Не держи на меня зла, приятель. Что бы ни случилось, не держи на меня зла. Я просто несчастный дурень, который хочет сделать как лучше.

Он осторожно потянул за древко копья. Ничего не произошло. Вероятно, он застряло в кости или в мускулах. Возможно, и в том и в другом сразу.

Тогда он попробовал резко дернуть. Единственное, чего он добился, так это того, что приподнял Тома на пару дюймов от постели.

«Боже мой, — думал Авери. — Что же мне, черт возьми, делать?»

Но какое бы решение он ни принял, делать это следовало быстро. Не стоило рассчитывать на долгое отсутствие Мэри.

Ответ был очевиден. И Авери он нисколько не нравился: этот ответ низводил Тома до уровня неодушевленного куска мяса. Но раз ничего другого Авери в голову не приходило — значит, выбора не оставалось.

Наступив Тому ногой на поясницу, Авери взялся обеими руками за древко и рванул что есть силы.

Он вытащил копье. Том вскрикнул. Короткий, звериный вопль нестерпимой боли, к счастью, тут же прервавшийся — Том вновь потерял сознание. Авери очень боялся, что сейчас из раны ручьем хлынет кровь — как результат его неумелых действий. Он ведь запросто мог задеть какую — нибудь артерию или вену. Но его опасения были напрасными. Кровь по — прежнему текла жалким тонким ручейком. Копье выпало из дрожащих рук Авери…

В палатку вошла Мэри с водой и бинтами из аптечки. Увидев ее, Авери вновь обрел способность соображать и действовать. Разорвав на спине Тома рубашку, он обнажил рану. Отверстие оказалось куда меньше, чем он думал. Авери осторожно начал смывать кровь. Она уже текла медленнее.

— Ричард, как он? — спросила Мэри мертвенным, непривычно бесцветным голосом.

Словно ребенок, изо всех сил старающийся не разреветься.

— По — моему, ему повезло, — рискнул ответить Авери. — Кажется, ничего не задето. Во всяком случае, ничего важного. Он крепкий парень, твой Том. Но, боюсь, в ближайшие несколько дней отжимания он делать не сможет.

— Жаль, что я не могла помочь, — с некоторым облегчением сказала она. — Я чувствую себя…

— Надо остановить это чертово кровотечение, — заметил Авери. — Я наложу на рану тампон с деттолом. А сверху прижмем тугой повязкой… Если только ты не можешь предложить чего — нибудь получше.

Она покачала головой.

Они тщательно промыли рану и наложили на нее огромный тампон из ваты. Затем, пока Мэри осторожно придерживала тампон, Авери перевернул Тома. Потом посадил его.

К тому времени, когда Мэри стянула с Тома остатки рубашки, тампон насквозь пропитался кровью. Тогда они взяли еще ваты — все, что у них оставалось — положили на рану, а сверху туго забинтовали. Первый пакет с бинтом кончился после нескольких оборотов вокруг грудной клетки Тома всего у них ушло четыре пакета.

Авери как раз закреплял кончик последнего бинта, когда Том, как это ни удивительно (чем — то даже смахивало на чудо), пришел в себя.

— У меня вся спина горит, — пробормотал он. — Что случилось с моей спиной? Кто, черт возьми… — Широко раскрыв глаза, он схватил Авери за рукав. — Ричард, ты…

— Да, я его вынул. Не волнуйся… Операция вряд ли войдет в учебники, но пациент остался жив.

— Дорогой, — проворковала Мэри, — как ты себя чувствуешь?

Новое чудо. Тому удалось издать звук, который при большом желании вполне можно было принять за смех.

— Как я себя чувствую? Отличный вопрос! Дайте мне глотнуть виски… Боже мой! Они сцапали Барбару!

Мысль об этом, похоже, причиняла ему чисто физическую боль.

— Это ты уже говорил, — сказал Авери, стараясь говорить спокойно. Давай, не тяни…

Мэри достала бутылку с виски и поднесла ее к губам Тома. Она наклонила ее слишком сильно. Том захлебнулся, виски потекло по его груди. Он закашлялся и тут же перекосился от боли.

— Мы слишком близко подошли к их чертову лагерю, — прошептал он, справившись с кашлем. — Наверно… Нет, честно говоря, мне очень хотелось исследовать их территорию… Даже не знаю, добрались мы до нее или нет. Мы шли вдоль ручья. Барбара считала, что это тот самый, у которого стоит их лагерь… Мы шли, и вдруг нос к носу столкнулись с одним из тех золотых парней. У него были копья. У нас — томагавки… Несколько секунд мы просто стояли и глазели друг на друга — взаимное оцепенение. Затем он поднял копье, и я крикнул Барбаре, чтобы она убегала. Первое копье прошло мимо. Я на миг остановился, метнул томагавк и бросился вслед за Барбарой. Тут — то я и получил этот подарок в спину. Видимо, я здорово заорал, потому что Барбара повернулась и побежала назад ко мне. Потом я потерял сознание.

Он с тоской поглядел на виски, и Мэри дала ему еще пару глотков.

— Когда я пришел в себя, — продолжал Том, — вокруг уже никого не было. Только рядом со мной на траве валялись томагавки Барбары. — Том замялся, избегая глядеть Авери в глаза. — Похоже… похоже, они боролись, — он снова замялся. — Но кровь я видел только свою… Так мне, во всяком случае, показалось… Черт, мне было очень больно. Дьявольски больно… Я подумал… Я подумал, что если уж я не умер… — он остановился и вдруг заплакал. — Понятия не имею, как я добрался до лагеря, — всхлипывал он. Я должен был… Ричард, ну скажи хоть что — нибудь… хоть слово… Ради Бога… Да ты должен вогнать это чертово копье мне в глотку!

Рассказ, нестерпимый стыд, горечь поражения окончательно подкосили Тома. Он все еще оставался в сознании, но голова его бессильно упала на грудь. Слезы катились по его щекам, собирались на подбородке, капали на грудь, смешиваясь с кровью и виски. Рыдания причиняли ему боль, но остановиться он не мог. Авери осторожно положил его обратно на постель.

— Ты не виноват, Том, — с трудом выговорил он. — Рано или поздно, но что — то подобное должно было произойти… Они, похоже, просто думают несколько иначе, чем мы… Что бы теперь ни случилось, в конце концов мы придем, по — моему, к схватке. И не на жизнь, а на смерть.

Но Том его уже не слушал. Избыток боли, вынесенные страдания и отсутствие сил милосердно погрузили его в черный омут беспамятства.

Мэри взяла Авери за руку.

— Что же нам теперь делать, — беспомощно спросила она. — Ах, Ричард, что же нам теперь делать?

И тут все для него стало предельно ясно.

— Я должен выяснить, как Барбара. Они ее… — но договорить он не смог.

23

Авери расположился на толстом суку довольно высокого дерева. Он сидел совершенно неподвижно и наблюдал. Он проторчал на этом дереве уже около получаса. Сквозь удобный просвет в густой кроне он наблюдал за лагерем золотых людей, от которого его отделяло всего каких — то пятьдесят ярдов. Скоро сядет солнце. Скоро он должен будет что — то делать.

Насилие никогда не привлекало Авери. Обычно ему становилось плохо от одной мысли о нем. Но жгучая ненависть к золотым людям, так внезапно разрушившим его крохотный мирок личного счастья, не оставляла места для страха. Вместо страха он испытывал жажду мести.

День, начавшийся так хорошо, превратился в сплошной нескончаемый кошмар. Он все еще не мог прийти в себя от шока. Потом, наверно, у него будет истерика или он впадет в депрессию, но сейчас Авери превратился в живой компьютер с мускулами и целью. В машину, работающую на взятой взаймы энергии.

Он не чувствовал ни голода, ни усталости, хотя ничего не ел с самого завтрака. Ненависть и тревога — другой пищи ему сейчас не требовалось.

И однако, стремление поскорее найти Барбару ничуть не мешало сухой машинной логике, управлявшей всеми его действиями. Прежде, чем покинуть Лагерь Два, Авери убедился, что сделал для Тома все возможное. Он сходил также к ручью за водой (компьютер в его голове решил, что Мэри может потребоваться много воды), а по дороге в лагерь набрал еще и целую охапку плодов. Так, по крайней мере, ей не придется надолго оставлять Тома одного. Сделав в лагере все, что было в его силах, Авери вооружился двумя ножами и двумя томагавками и отправился в путь. Он с удовольствием прихватил бы с собой револьвер, но тогда Мэри вряд ли сможет защитить лагерь от нападения.

Дорога заняла у него куда дольше, чем он планировал — почти три часа. Поначалу Авери пытался двигаться по следам Тома, но это оказалось совершенно безнадежным. Он просто — напросто не умел идти по кровавому следу… по правде сказать, он вообще не умел ходить по какому бы то ни было следу. Куда быстрее идти напрямик, в общем направлении лагеря золотых людей. Идти и надеяться, что рано или поздно выйдешь к ручью, около которого и расположен этот лагерь. В конце концов Авери и в самом деле выбрался к ручью, бегущему, похоже, в нужную сторону. Он двигался вдоль ручья, наверно, часа два, и в итоге оказался на необитаемом пустынном пляже. Совсем не там, куда он так стремился. К счастью, Авери узнал это место. Когда они с Барбарой совершали круиз вокруг острова, ему бросилась в глаза скала причудливой формы… Та самая, которую он теперь увидел перед собой. Значит, до лагеря золотых людей отсюда миль шесть по берегу.

Авери вновь углубился в лес, а затем двинулся вдоль моря. Еще через полтора часа он вышел к нужному ручью. Теперь он двигался медленно и очень осторожно. Ему вовсе не хотелось быть застигнутым врасплох.

Обнаружив лагерь, Авери принялся искать место, с которого он смог бы беспрепятственно наблюдать. Сперва он хотел использовать скалу, на которую они лазили вместе с Барбарой, но днем на ней его наверняка бы заметили. В конце концов он остановил свой выбор на большом раскидистом дереве.

Наблюдение за лагерем оказалось тяжелым испытанием для деловито пощелкивавшего у него в голове компьютера. Ведь Авери видел Барбару.

Она, судя по всему, была жива и здорова. Хоть это хорошо. Но, глядя на нее, Авери до смерти хотелось ворваться в лагерь золотых людей, рубя направо и налево томагавками. Ворваться и освободить Барбару — силой и решимостью. Решимости — то у него было предостаточно. Но вот сила… Четверо против, одного, или даже считая Барбару — против двух. Четверо золотых людей против двух homo sapiens. Его компьютер давал Авери вполне логичный и весьма неутешительный ответ. Придется ждать. Придется ждать до темноты. Придется использовать нечто большее, нежели просто грубую силу.

Тем временем Авери мог только наблюдать за Барбарой. Он сидел на ветке, смотрел, и холодная ярость вскипала в его душе. Они отобрали у нее всю одежду. Они привязали ее за лодыжку к большому тяжелому камню. Ходить она могла только, нося камень с собой. Не слишком далеко и не очень быстро.

Они издевались над ней. Она стала их новой игрушкой. Судя по тому, как они с ней обращались, они явно хотели сделать из Барбары нечто среднее между служанкой и дрессированной собачкой. Порой какой — нибудь из мужчин мимоходом лапал ее или еще как — то развлекался за ее счет. Сперва Барбара сопротивлялась — но пара сильных кулачных ударов, от которых она в полубессознательном состоянии падала на землю, наглядно продемонстрировали бессмысленность сопротивления. Она пыталась не обращать на них внимания. Им это не слишком понравилось, и они выдумывали все новые и новые «шутки», чтобы добиться желаемого результата.

Потом один из них подержал Барбару, а другой в это время голубой краской нарисовал у нее на груди и животе странные символы, отчасти напоминающие греческую букву «омега». Мужчины очень веселились, но женщинам, похоже, все это понравилось значительно меньше. Одна из них даже попыталась остановить рисовавшего мужчину, но ее лишь грубо оттолкнули в сторону.

За ужином золотые люди расположились за столом, а Барбару заставили сидеть на земле. Одна из женщин принесла ей немного воды и тарелку с какой — то едой. Но как только мужчины это заметили, они тут же отобрали у Барбары тарелку. Вместо этого они время от времени кидали ей объедки со своего стола. Потом, видя, что она не собирается есть, один из мужчин швырнул ей большую кость, с которой обрезал куски мяса. Он попал Барбаре прямо в лоб, повалив ее на землю. Взрыв смеха, приветствовавший сей забавный эпизод, долетел даже до Авери, неподвижно сидевшего на дереве и молящего о скорейшем наступлении темноты.

Авери старался не думать о том, что должна была сейчас испытывать Барбара. Он старался сосредоточиться. Ему нужен план… План! Он придумал и тут же отбросил более двух десятков.

Но в одном Авери нисколько не сомневался: он должен застать золотых людей врасплох, и притом в самый выгодный для него момент. А это означает — дождаться, пока часть из них отправится спать. Авери искренне надеялся, что на вахте останется кто — то один. Учитывая элемент внезапности, ему казалось, что с одним он должен справиться. С двумя (особенно если это окажутся двое мужчин) — более чем сомнительно.

Солнце садилось, и золотые люди подбросили дров и костер. Авери глядел на огонь, и у него появилась идея. Если, когда они заснут, он сумеет быстро перебраться через ров и разжечь огонь на порогах домиков, то тем самым он на время обезопасит себя от нежелательных встреч… Если, конечно, пламя будет достаточно большим… Но прежде он должен пробраться в лагерь и «снять часовых».

Еще даже не продумав свой план до конца, Авери бесшумно слез с дерева, отошел на несколько сот ярдов в глубь леса и принялся собирать сухую траву и ветки. Надо поторапливаться, пока совсем не стемнело. Он работал, а компьютер в его голове перебирал варианты.

Заполненный водой ров вовсе не был непреодолимой преградой: в самом широком месте ярда три, не больше. Авери не сомневался, что с разбега сумеет через него перепрыгнуть. Сумеет ли он совершить подобный прыжок с кучей сухих веток под мышкой и парой томагавков в руках?.. Но Авери не сомневался в своих силах. Сжигающая его ненависть не позволяла ему сомневаться.

Значит, если вахту будет стоять всего один человек, то надо перепрыгнуть через ров, зарубить его томагавком, поджечь в костре кучу сухих веток и вывалить ее на пороге одного из домиков. Затем подскочить к другому домику и прикончить его обитателя (обитателей) когда та, тот или те выскочат наружу. После всего этого он сможет, наконец, заняться Барбарой…

Прекрасный план, не без юмора решил Авери. Для того, чтобы он сработал, требуется всего — навсего идеальный расчет времени, стопроцентное везение и готовность золотых людей реагировать так, как им положено по сценарию. Но компьютер не желал слышать никакой критики. Он полагал, что план и так достаточно сложен. Еще пара добавлений — и он станет просто — напросто неосуществимым.

Собрав необходимое количество травы и веток, Авери перебрал получившуюся кучу — травинку за травинкой, веточку за веточкой — стараясь удостовериться, что все здесь и впрямь совершенно сухое. Затем, подобравшись к берегу ручья, питавшего водой ров, Авери с ног до головы измазался глиной… Совсем как настоящие коммандос в боевиках. Авери мрачно усмехнулся. Он улыбался, думая о бывшем школьном учителе Ричарде Авери, находящемся на чужой планете, вооружившемся охапкой травы и парой самодельных томагавков и готовящемся напасть на четверку золотых суперсуществ. Напасть и победить. А потом, как и положено, спасти прекрасную даму.

Год назад, всего какой — то год тому назад, ему даже присниться не могло нечто подобное — а кому могло бы? Все, что с ним происходило, вообще напоминало сон — с трехмерным изображением, натуральными цветами и стереофоническим звуком.

Покончив с грязью, Авери осторожно вернулся к вражескому лагерю. Он не стал снова залезать на дерево. Теперь в этом не было необходимости. Под покровом темноты он обошел лагерь кругом, выбирая место для прыжка. Найдя его, Авери проверил, что ножи и один из томагавков крепко держатся у него за поясом, и уселся на землю. Он ждал. Левой рукой он прижимал к себе охапку сухой травы и веток, в правой держал свой любимый томагавк. Возможно, ему придется ждать несколько часов, но ни то, ни другое Авери не хотелось класть на землю. Скорчившись в темноте, заляпанный грязью, сгорающий от холодной ярости, Авери ощущал себя странным злым гномом. Он пытался расслабиться, но ничего не вышло — и это раздражало Авери, понимавшего, что сидеть ему тут еще очень и очень долго.

Он видел Барбару, явно замерзшую, жмущуюся поближе к костру. Он видел трех золотых людей — двух мужчин и женщину. Они что — то пили из большого кувшина. Авери от всей души надеялся, что это какой — нибудь опьяняющий напиток. Во всяком случае, понемногу они делались все более и более шумными. Потом один из мужчин предложил выпить Барбаре. Сделал он это в общем — то даже вежливо. Барбара отказалась. Тогда другой мужчина схватил ее за волосы и, захохотав, силой заставил ее выпить. Она повалилась на землю, кашляя и отплевываясь. На шум из домика вышла вторая золотая женщина. Она подошла к Барбаре, наклонилась, как будто утешая ее, и присоединилась к своим сородичам. Через некоторое время Барбара, несколько придя в себя, взяла свой камень и отодвинулась подальше от мужчин.

Авери до боли сжал в руке томагавк. Кое — кто дорого за все это заплатит.

Время шло. Оно тянулось так медленно, что Авери начал уже опасаться, что золотые люди решили устроить вечеринку на всю ночь — в ознаменование своей победы на существами низшей расы.

Но под конец один мужчина встал, потянулся и вместе с одной из женщин скрылся в домике. Осталось двое. Авери молил Бога, чтобы оставшийся мужчина тоже отправился спать, предоставив женщине первое дежурство. Ко всем чертям джентльменство! С женщиной, возможно, справиться будет полегче.

Одно время казалось, будто они собираются сидеть у костра вдвоем. Но потом женщина все — таки ушла. Остался мужчина… и Барбара. Время от времени мужчина вставал и обходил лагерь, пристально вглядываясь в темноту. Порой он что — то говорил Барбаре. Один раз он остановился у рва, прямо напротив Авери. Он стоял, что — то высматривая, и Авери занервничал. Он боялся, что его заметили, хотя с расстояния в тридцать ярдов увидеть скорчившуюся в тени кустов фигуру, измазанную грязью, казалось просто — напросто невозможным. Кроме того, хотя луны уже и взошли, но небо было затянуто облаками.

Постояв немного, мужчина повернулся и подошел к Барбаре. Он рывком поднял ее на ноги, ткнул пальцем в символы, начертанные у нее на груди и на животе, что — то сказал и засмеялся. Потом он вновь уселся за стол и налил себе из кувшина новую порцию напитка.

Он сидел спиной к Авери, и тот почувствовал, что время ожидания кончилось. Авери встал, сделал несколько быстрых движений, разминая затекшие руки и ноги, внимательно в последний раз осмотрел дорогу до рва. Он мог только надеяться, что там нет никаких ям.

Затем он покрепче зажал под мышкой пучок сухой травы и веток и бросился вперед.

К счастью, подход ко рву оказался достаточно ровным. Авери так сконцентрировался на разбеге, что чуть не пропустил спуск к воде. И вот он прыгнул…

Авери приземлился на той стороне рва, и сразу же все пошло наперекосяк. Прежде всего Барбара приглушенно вскрикнула: внезапно вылетев из ночного мрака, он наверняка походил на самого настоящего демона.

Барбара закричала, Авери ворвался в лагерь, а золотой мужчина начал поворачиваться. В итоге удар томагавка, вместо того, чтобы раскроить ему череп, лишь скользнул по голове. Но и этого хватило, чтобы мужчина рухнул на землю.

Авери не стал тратить время на исправление этой оплошности. Не отвлекся он и на Барбару. Кинув на нее всего один взгляд, он сунул в огонь свою охапку травы и веток. Заставив себя выждать целую вечность, пока пламя занялось, он бросился к домику, куда ушли золотые мужчина и женщина. Он швырнул горящий пук на пороге и с удовлетворением услышал, как весело загудело пламя, увидел, как повалил густой дым. Получилось даже лучше, чем он рассчитывал.

Тем временем Барбара уже поняла, что, собственно говоря, происходит. Она судорожно пыталась развязать кожаный ремешок, привязывавший ее к камню. И тут весь план Авери развалился, как карточный домик. Ведь он находился так близко к Барбаре… после мучительной неизвестности, после бесконечного ожидания, в общем, вместо того, чтобы окончательно разобраться с оглушенным мужчиной и прикончить женщину, которая вот — вот должна была выбежать из дома, он занялся совсем другим. Он мог думать только о Барбаре. О том, что ей необходимо помочь. Расположенный в его голове компьютер наконец — то сдался, побежденный чувствами и гормонами.

Подбежав к Барбаре, Авери выхватил нож и, встав на колени, принялся резать упругий ремешок. С момента начала атаки он не обменялся с Барбарой даже парой слов. Прошло всего около десяти секунд.

И тут она подняла глаза. И первые ее слова перешли в крик:

— Осторожно, Ричард!

Выронив нож, Авери бросился в сторону. В землю, где он только что стоял, вонзилось копье.

Одним движением Авери вскочил на ноги и выхватил из — за пояса томагавк. Он и сам не заметил, что рычит, словно дикий зверь. Он видел только высокую фигуру своего могучего противника — золотого мужчины, по голове которого струилась кровь. Мужчины со злобой и болью в глазах и копьем в руке. До него было всего два шага и он готовился нанести удар.

Его персональный компьютер попытался вмешаться.

«Подойди поближе, — подсказывал он, — подойди поближе, или твоя песенка спета».

Копье ринулось ему навстречу, но Авери ухитрился отбить его к сторону. С яростным криком, высоко подняв над головой томагавк, он ринулся в атаку. Но то, что произошло дальше, было совершенно неожиданным и имело прямо — таки катастрофические последствия. Вместо того, чтобы как ожидал Авери, отбить удар томагавка или попытаться увернуться от него, золотой мужчина согнулся пополам.

Остановиться Авери не мог. Беспомощно перелетая через спину своего противника, Авери попытался нанести удар томагавком… и промахнулся.

В этот миг мужчина резко выпрямился и всей силой, спиной швырнул Авери прочь. Со всего размаху упав на спину, землянин на мгновение даже потерял сознание. Потом он увидел копье, а чуть выше — искаженное злобой и болью лицо.

Мужчина занес копье для смертоносного удара… Но вдруг рядом появился кто — то еще. Женщина. Не Барбара.

Она что — то кричала. Но мужчина ее не слушал. Его лицо исказилось злорадной усмешкой.

И вдруг Авери узнал эту женщину.

— Злитри!

Он и сам не знал, зачем выкрикнул ее имя. Этому не было объяснения.

Копье понеслось вниз, но тут женщина схватила его и дернула в сторону. Она перестаралась. Мужчина тоже не рассчитал. Копье повернулось и вонзилось женщине прямо в живот.

С тихим удивленным криком она рухнула на колени. Мужчина глядел на нее ничего не понимающими глазами.

Компьютер отдал приказ, и Авери воспользовался представившимся ему случаем. Он вскочил, что есть силы ударив мужчину головой в солнечное сплетение. Он вложил в этот удар все, что у него было, и его противник, охнув, согнулся пополам. Мощным ударом по шее Авери помог ему оказаться на земле.

Бросившись на распростертое тело своего противника, Авери как сумасшедший принялся бить его головой об землю. Он ни о чем не думал, он бил, бил и собирался бить, пока его не покинут силы.

Барбара с трудом оттащила его прочь. Все это время она отчаянно перерезала ремешок, пока, наконец, не очутилась на свободе.

— Ричард, Ричард! — кричала она. — Надо уходить! Ради всего святого!

Авери глядел на нее, не понимая, о чем она говорит. Но потом разум вернуться к нему, и он отпустил голову, к этому времени уже впавшего в беспамятство, мужчины. Золотая женщина лежала рядом в луже крови и едва слышно стонала. Авери знал, что она спасла ему жизнь. Он хотел помочь ей, но… Он не мог себе этого позволить. Ради Барбары он должен был уходить…

— Злитри, — тихо прошептал он. — Злитри.

Повинуясь внезапному порыву, он коснулся ее лба — как тогда, у дерева — клетки, сделала она. Потом покосился на горящий домик. Его обитатели в любой момент могли выскочить сквозь горящую дверь.

— Ко рву! — крикнул он, хватая Барбару за руку. — Нам придется прыгать. Разбегайся что есть мочи! Это совсем не трудно!

Барбара, нагая и босая, на мгновение заколебалась. Затем разбежалась изо всех сил и прыгнула. Она немного не рассчитала и приземлилась как раз на край рва — так, что ноги ее очутились в воде. Она сильно ударилась и начала уже соскальзывать в ров, но тут Авери, прыгнувший секундой позже, подхватил ее под руки и вытащил на берег.

Он как раз помогал Барбаре выбраться из рва, когда увидел обитателей горящего домика, наконец — то сообразивших прыгнуть сквозь пламя, бушевавшее в дверном проеме. Они появились немного обгорелые, озадаченные и, судя по всему, здорово напуганные происходящим.

Тем временем Барбара, похоже, потеряла сознание. Авери взял ее на руки и двинулся в благословенную темноту. Он утешался тем, что погоня, если она вообще состоится, вряд ли начнется немедленно. На сей раз золотые люди оказались в положении, выбраться из которого им будет не так уже и легко.

Ярдов сто Авери преодолел трусцой, но потом силы его вдруг кончились, и он упал. Вместе со своей бесчувственной ношей.

Падение, похоже, привело Барбару в чувство. Несколько секунд они лежали рядышком, голова к голове, постанывая, жадно ловя прохладный ночной воздух широко раскрытыми ртами. Затем Авери сел и прислушался. Но ничего подозрительного не услышал. Только легкий ветерок шуршал в кронах деревьев.

— Ты можешь идти? — прохрипел он.

— Я… наверно, смогу. Только не спеша. Они отняли у меня сандалии.

— Обними меня за шею, — посоветовал Авери, вставая. — И опирайся, не бойся. Я чуть — чуть отдохну и снова тебя понесу. Мы должны отойти от их лагеря как можно дальше… Ты не ранена?

— По — моему, нет. А ты?

— Нет. Пошли скорее. Потом будем утешать друг друга.

— Дорогой, — прошептала Барбара.

Так радостно вновь слышать эти слова. Что еще здесь можно сказать?

Некоторое время они брели, и Барбара опиралась на плечо Авери. Потом Авери ее немного пронес, и они опять побрели дальше в глубь леса.

Казалось, прошло очень много времени (хотя преодолели они, по оценке Авери, всего несколько миль), и вдруг Барбара расплакалась.

— Что случилось?

— Извини, Ричард… Я не могу больше идти.

— Тогда я тебя понесу.

— Не надо. Пожалуйста… Я… мне как — то не по себе.

— Ну и времечко ты, однако, выбрала, — с неожиданным раздражением воскликнул Авери. — Двигай ногами, черт тебя подери! Или, по крайней мере, дай мне тебя нести. Завтра я стану весь из себя культурный и цивилизованный, но сегодня извини! Сегодня вопрос только в том, мы их, или они нас.

Тогда она согласилась, чтобы он ее нес. Но плакать она не перестала. Наконец, он опустил ее на землю.

— Ну, в чем дело? — грубовато спросил он. — Черт возьми, у тебя что — то болит?

— Милый, — простонала она. — Со мной все в порядке. Я не ранена. У меня ничего не болит. Мне так хотелось тебе рассказать… но не так… как странно, и… — она разрыдалась.

— Любимая, в чем дело, — голое Авери дышал нежностью. — Мы почти в безопасности. Если хочешь, мы даже можем здесь и остаться на ночь. Мне почему — то кажется, что они не станут нас преследовать этой ночью, у них и так полон рот забот…

— Милый, — сказала Барбара. — Дело в том, что я беременна. И очень боюсь за ребенка… — она содрогнулась. — Я чувствую себя как — то не так… Словно что — то произошло.

Он крепко обнял ее за плечи. Он обнимал ее и шептал на ухо нежные, бессмысленные слова.

— Не бойся, любовь моя, — прошептал он наконец, хотя ему самому тоже было страшно. — Мы отдохнем здесь, а как только рассветет, я отнесу тебя домой.

Слово «дом» уже не резало им слух. Дом — это место любви и безопасности, уголок комфорта, знакомых запахов и повседневных забот, превратившихся в традиции. Дом — это Лагерь Два. Это Том и Мэри. Дом — это понятие, смысл которого он постиг только на далекой — далекой планете, во многих световых годах от Земли.

Этой ночью они не спали. Авери рассказал Барбаре, как Том вернулся в лагерь, и как он вытащил у Тома из плеча копье. Затем, чтобы хоть немного отрешиться от земных проблем, они разглядывали звезды — теперь уже родные и близкие. Они делили их на созвездия, а потом играли, придумывая им названия… А еще они думали об их ребенке, и молились, чтобы им не пришлось его потерять…

О чем только они не говорили в ту ночь, обо всем, кроме золотых людей. С первыми лучами солнца они побрели в сторону Лагеря Два.

Ощущение беспокойства в животе у Барбары мало — помалу прошло, она сразу стала значительно веселее. Но когда она вдруг заметила нарисованные на ее теле странные символы, ей стало плохо до рвоты.

24

До Лагеря Два они добрались только к полудню. Авери отдал Барбаре свою испачканную грязью рубашку. В путь они вышли еще до рассвета, но усталые, закоченевшие и эмоционально измотанные, они не могли идти быстро. Вместо того, чтобы двигаться прямо в лагерь, они направились к, морю. Барбаре до смерти хотелось умыться. И суть была даже не в том, чтобы смыть с себя голубые символы, «украшавшие» ее тело. Во всяком случае, не только в этом. Купание представлялось ей своего рода очищением после всего перенесенного ею в лагере золотых людей. Авери же испытывал чисто физическую потребность окунуться в море. Он весь (лицо, руки, ноги, тело, даже волосы) был покрыт коркой засохшей грязи. И все это неимоверно чесалось. У него слюнки текли при одной мысли о прохладной морской ванне.

Понемногу их настроение улучшилось Они даже начали подсмеиваться друг над другом. Теплый солнечный свет рассеял их усталость, словно тень. Вскоре они совсем пришли в себя и вновь могли радоваться полной приключений жизни.

Наконец они вытри к морю — золотому в лучах восходящего солнца. Не помня себя от радости, они ринулись в его воды, смывая с себя весь ужас прошедшей ночи.

Прошло довольно много времени, прежде чем Барбаре удалось смыть со своего тела синие символы — и то не до конца. Через несколько минут ее груди и живот стали красными, но все равно на натертой коже проступали голубые очертания.

Потом они пошли вдоль берега, предоставив солнцу и ветру высушить их. Затем Барбара вновь надела рубашку Авери, и они наконец — то направились в Лагерь.

А там их ожидал приятный сюрприз. Том из лежачего превратился (как он сам себя назвал) в ходячего и говорящего больного. Его организм, окрепший от физической нагрузки и здорового образа жизни, быстро оправился от полученного ранения. Год назад подобное свалило бы его с ног надолго. Но пока Том все равно оставался домоседом — у него все еще не было ни сил, ни решимости спуститься по лестнице.

Увидев Авери и Барбару, идущих по берегу, он радостно закричал, махая руками — что стоило ему нескольких неприятных минут. Мэри выбежала им навстречу. Двигалась она с некоторым трудом — сразу было видно, что она в положении. Они с Барбарой крепко обнялись, плача и смеясь одновременно, как это принято у женщин в подобных случаях. Авери с улыбкой наблюдал за ними. Том бессильно и нетерпеливо кипятился на вершине скалы.

Авери и Барбара, как оказалось, ужасно проголодались. Так как мясо в лагере кончилось, они до отвала наелись фруктами. Затем, пока Барбара рассказывала о том, что с ними произошло, Авери отправился собирать крабов на обед (быстрее и проще всего). Ну, а потом, приготовив и с наслаждением умяв сочное крабовое мясо, они позволили себе по стаканчику виски. Его оставалось не так уж и много, а тут еще Том в их отсутствие расправился с парой бутылок — как он объяснил, в «чисто медицинских целях».

Но Барбара больше не нуждалась в виски для опоры. Теперь у нее появилось нечто получше.

Мэри на удивление точно выразила обуревавшие их всех чувства, когда (не только под влиянием второго стаканчика) провозгласила тост:

— За нас четверых и за любовь, у которой четыре корня.

Авери этот тост показался необыкновенно глубоким. Действительно, он не мог любить, Мэри или Тома так же, как любил Барбару, и тем не менее, он их любил. В этом не было ни малейшего сомнения. Они стали его друзьями, его семьей. Они принадлежали ему. Без них, он это чувствовал всеми порами своего тела, он не был бы человеком в полном смысле этого слова. И он с радостью признавал эту свою зависимость от них, высоко поднимая бокал.

Вечером Авери отправился на охоту, чтобы пополнить запасы мяса. Хотя он никому ничего не говорил и хотя он все еще не мог окончательно придти в себя от радостного изумления, что ему и впрямь удалось благополучно доставить Барбару в лагерь, он не сомневался, что история с золотыми людьми на этом не закончится. Да, им здорово досталось, и один, точнее одна из них погибла, или, во всяком случае, была тяжело ранена. Однако, как Авери казалось, золотые люди вряд ли смирятся с существующим положением дел. Заносчивые и самонадеянные, они упивались своей физической силой и свысока смотрели на тех, кого считали низшими существами. От того, что произошло этой ночью, они пострадали не только физически, но и морально. Теперь они наверняка захотят расквитаться. Для них это будет выглядеть как всего, лишь второй раунд своего рода спортивного состязания, проиграть в котором они просто — напросто не могут. Иначе они потеряют уважение к себе.

По дороге к колонии кроликоподобных Авери только об этом и думал. Добыв четырех зверьков (это больше напоминало казнь, чем охоту), он направился обратно в лагерь. Он шел совсем не так, как раньше — упругий шаг уверенного в себе человека. Он крался, словно каждую секунду ожидая нападения. Ему было страшно, и Авери понимал, что для этого страха у него есть все основания. Пока существует напряженность, пока они либо не заключат мир с золотыми людьми, либо не разобьют их наголову, обитателям Лагеря Два придется привыкать к тому, что они живут в условиях непрекращающейся войны. Дважды Авери, возвращаясь по своим следам, устраивал засаду тем, кто мог бы за ним следить. Но так никого и не увидел. Никого, только его собственные страхи.

Тем вечером, после ужина, когда они все четверо блаженно развалились вокруг костра, Том поднял тему золотых людей и того, что те могут сделать.

— Если вас интересует мое мнение, — заявил он, — то я уверен, что эти любители швыряться копьями готовятся отплатить нам сторицей за все «зло», что мы им причинили… Хочется надеяться, что к тому времени, как они созреют, я успею встать на ноги.

— Пару дней, возможно, они будут зализывать раны, — предположил Авери, но, честно говоря, сам он в это ни чуточки не верил. Просто ему не хотелось пугать своих друзей.

— Есть только одно утешение, — заметила Мэри. — Взять наш лагерь штурмом им будет не так — то легко.

— Пусть только попробуют, — яростно воскликнула Барбара. — С каким удовольствием я уроню пару — тройку увесистых булыжников на головы этих самонадеянных дикарей!

— Будем надеяться, что возможность осуществить это представится тебе не раньше, чем… — Авери замялся, — не раньше, чем мы как следует отдохнем.

(Ему очень хотелось сказать: «Не раньше, чем Том выздоровеет, и вырастут наши дети, и все мы умрем от старости» — но он не решился).

— Если хотите знать, то я вполне готов считаю, что мы квиты… если они, конечно, тоже станут так считать.

— Ну, ничья их, по — моему, не устроит! — фыркнул Том.

— Не устроит, — согласился Авери со вздохом. — Скорее всего, ты прав… Ладно, вам с Мэри пора идти спать. По — моему, вы просто с ног валитесь. Я покараулю первым, а потом меня сменит Барбара.

— Мы будем дежурить вдвоем, — твердо заявила Барбара.

— Но вы же и так сегодня весь день работали, — запротестовала Мэри. А мы с Томом отдыхали. Мы вполне можем…

— Это приказ, — улыбнулся Авери. — В конце концов, я руководитель этой экспедиции или нет?

— Нет, — не моргнув глазом, заявил Том. — Ты просто бойскаут, страдающий манией величия. — Он повернулся к Мэри. — Пойдем, старушка. Если мы не сделаем так, как нам велит этот нехороший человек, мы никогда не получим от него грамоты за хорошее поведение.

Несмотря на свои возражения, Мэри с явным облегчением полезла в палатку вслед за Томом.

Опасения Барбары, что испытания, выпавшие на ее долю вчера днем и ночью, могут повредить ее ребенку, похоже, оказались необоснованными. Чувствовала она себя совершенно нормально и не сомневалась, что если не случится ничего страшного, то ребенок увидит свет в положенное ему время.

Она была рада, что забеременела. Только теперь она поняла, как сильно ей хотелось иметь от Авери ребенка. К тому же, учитывая, что Мэри тоже была в положении, ей казалось, что это должно еще теснее сблизить их всех четверых.

Они сидели с Авери у костра и, чтобы не уснуть, развлекались придумыванием имен. Если родится мальчик, Авери хотел назвать его Язоном. Барбара возражала, что другие дети (какие другие дети?!) будут над ним смеяться. Она полагала, что мальчика следует назвать Эндрю. Но у Авери в классе однажды был Эндрю — отвратительный тип с перочинным ножом, который он охотно испытывал на своих одноклассниках. В общем, никаких Эндрю. Так они и играли — прелестная, бессмысленная игра. Им казалось, что прошло уже много часов. Исчерпав все возможные мужские имена, они в конце концов сошлись на имени Доменик. Тогда они взялись за женские.

И в этот миг и произошла трагедия.

Из палатки, где спали Том и Мэри, и раньше доносились какие — то приглушенные звуки — так, ничего особенного. И вдруг Авери и Барбара услышали сдавленный стон — даже неясно чей — то ли Тома, то ли Мэри. Затем стон перешел в пронзительный, отчаянный крик, и они поняли, что это все — таки Мэри.

И тут же из палатки выскочил Том.

— Ради Бога! — бормотал он. — Ради Бога! Что — то случилось с Мэри!

С Мэри и в самом деле что — то случилось.

Барбара опасалась выкидыша, а Мэри нет. Но волнения последних дней, как оказалось, не прошли для Мэри даром. Ее организм решил облегчить себе жизнь единственным доступным для него способом. А расплачиваться за это приходилось Мэри.

Им удалось оттащить Тома. Авери заставил его заступить на дежурство… по крайней мере, на то время, пока они постараются помочь несчастной Мэри. Впрочем, что они могли для нее сделать?..

Но Авери к Барбара раньше никогда не присутствовали при родах. Не говоря уже о выкидышах. К счастью, Барбара поднабралась кое — каких полезных знаний, пока снималась в роли медсестры в воображаемом госпитале, день за днем развлекавшем миллионы телезрителей в бесконечно далеком отсюда уголке вселенной.

Схватки были короткими и сильными. Хорошо еще, что они не затянулись. Уже через двадцать минут Авери держал в руках крошечный жалкий комочек шестимесячного младенце, свернувшегося миниатюрным Буддой. Пуповина была примерно такой же толщины, как его уже вполне оформившиеся ручки и ножки. Авери в прямом смысле слова держал его на ладони. А на другой — послед, так недавно являвший собой нить жизни. Младенец казался игрушечным — нет, не мертвым, просто тихонько спящим. Казалось, он вот — вот чудесным, непостижимым образом проснется…

— Заверни его, — резко приказала Барбара. — Заверни и убери куда — нибудь.

Мэри истерично рыдала. Барбара пыталась ее утешать.

Авери поднял кусок ткани — наверное, это была чья — то рубашка, но сейчас его это ничуть не волновало. Нежно, словно боясь разбудить, он завернул ребенка. Осторожно, как будто тот может заплакать. Он вышел из палатки.

Он хотел уйти в лес, но его остановил Том.

— Я хочу увидеть моего ребенка.

— Том…

— Я хочу увидеть моего ребенка, — в голосе Тома звучали те же резкие, приказные нотки, что так недавно Авери слышал в голосе Барбары.

Авери осторожно развернул сверток, и в призрачном свете костра им открылось морщинистое, странно серьезное лицо мертворожденного младенца.

— Он вырос бы отличным парнем, — с усилием проговорил Том. Это ведь он, да?

— Я… извини, Том, я не знаю, — Авери ощущал горе Мэри и Тома как свое собственное. — Посмотреть?

— Нет, — резко сказал Том. — Не надо его беспокоить. Пусть отдохнет. Несладко ему пришлось… Он заслужил отдых, как ты полагаешь?

Авери пытался сдержать слезы, катящиеся по его лицу. Он пытался усилием воли вернуть их обратно, в предавшие его глаза. Но слезы текли и текли.

Они глядели на крошечное тельце, и их слезы капали на маленькое и такое серьезное лицо. Капали, смешиваясь воедино — приветствие и благословение. И прощание. Первое и последнее, которое ему суждено увидеть в этом мире.

— Пожалуй, я пойду к Мэри, — наконец, сказал Том. — Я ей сейчас нужен. Очень нужен.

— Том, — начал Авери и умолк, не зная, что сказать.

И как ни странно, но это Том начал утешать его.

— Ричард, — мягко сказал он. — Ты можешь ничего не говорить. Я все и так знаю. Он принадлежал бы нам всем. Теперь так будет всегда. Что бы с нами ни случилось… Я пойду к Мэри. Все будет хорошо, — и с этими словами он скрылся в палатке.

Авери нежно завернул младенца. Тот все еще был теплый — тепло жестокой иллюзии жизни.

25

Авери похоронил мертвого ребенка только под утро. Барбара не позволила ему покинуть лагерь ночью.

До утра никто не спал. Мэри чувствовала себя лучше, чем они смели надеяться. Но горе опустошило ее, она лежала молча, не плача, холодная и безучастная. Сердце ее превратилось в лед и как Том ни старался, ему не удавалось его растопить. Так оно теперь и будет, не навсегда, но пока само время не исцелит эту рану, след от которой останется с Мэри до конца жизни…

На рассвете Авери вышел из лагеря, взяв с собой томагавк и остывший сверток умерших надежд. Он не стал далеко отходить от лагеря. Он дошел до ручья, где они каждый день набирали воду, и выбрал высокое дерево большое и хорошо заметное. У самой воды стояло как раз такое, как ему хотелось.

— Здесь ему понравится, — как последний дурак, думал Авери. — В тени от жаркого солнца, около бегущей воды… Здесь ему не будет слишком одиноко — мы будем приходить сюда каждый день.

Затем, положив кулек с тельцем на землю, он начал томагавком рыть могилку между корнями.

Наконец ямка была достаточно глубокой. Он положил младенца, все еще завернутого в одну из рубашек Тома, в теплую землю. Теплую, теплее, чем его остывшее мертвое тело.

Авери никогда особенно не верил в Бога. Но сейчас он не мог не высказать накопившиеся у него в душе чувства. И пусть его никто не слышит. Слова сами по себе являлись своего рода погребальной церемонией. Все, что он мог предложить…

— Здесь, — тихо и твердо начал он, — я предаю земле этого мира часть тех, кого я люблю, часть нашей Земли. Если бы этот ребенок остался жив, этот мир стал бы его родиной. Он стал бы, вполне возможно, первым представителем разумной расы, родившимся на этой планете… Но точно я этого не знаю. Я так многого не знаю… Я не знаю даже, зачем нас Привезли сюда с Земли, и зачем Бог (если Бог существует) отказал этому младенцу в праве на существование… Но зато я знаю, что этими похоронами мы связываем себя с этим миром нерушимыми узами. В этом мире теперь лежит наша часть. Часть двух человеческих существ, научившихся делить радость и вынужденных теперь делить горе. Их мертворожденное дитя самой природой вещей теперь обогатит мир, в который мы когда — то пришли без всякого приглашения. Теперь с этой землей нас связывает нечто глубоко личное… Мне больше нечего сказать, ведь я не знаю, что еще здесь можно сказать. Разве что… Во имя Тома и Мэри, Барбары и меня… Аминь.

Опечаленный и несколько удивленный своими собственными мыслями, Авери начал засыпать маленькую могилку. Затем, пригладив холмик, он вернулся в лагерь.

Он шел, а его сознание упражнялось в странной, нелепой арифметике. Один — Том ранен; два — Барбара похищена; три — как следствие погиб ребенок. Один, два, три. Интересно, какими станут четыре, пять и шесть? В какую сумму они сложатся? Один — Том ранен; два — Барбара похищена; три как следствие погиб ребенок…

Ребенок погиб. Это важно. Ведь теперь они ждали еще одного ребенка. Неужели и ему придется испытывать ненужные, совершенно ненужные опасности еще до своего рождения… да и после него? Должен ли он учиться жить со страхом, которого не сможет понять?

Ранним утром, идя по хорошо знакомой ему тропинке, Авери нашел ответ на свой вопрос…

Завтрак прошел в унылом, печальном молчании. Мэри уже могла ходить, но предпочитала оставаться в палатке: глядя в пространство, отказываясь от еды. Все остальные, однако, очень хотели есть. Они обижались на свой голод, с негодованием глядели на еду, и тем не менее ели с отменным аппетитом. Каким — то образом — странная химия души и тела — горе заставляло их есть. И они ели, чтобы отвлечься. Но этого было недостаточно.

Авери смотрел на Барбару, словно она вдруг стала ему чужой. На какое — то время ему придется видеть в ней совершенно постороннюю женщину. Ему ведь надо было кое — что сделать. И сделать это он должен был в одиночку.

— Как тебе кажется, — неожиданно спросил он у Тома, — ты сможешь поднять один из этих камней? — Авери показывал на булыжники, сложенные по периметру лагеря на случай осады.

— Я могу не только поднять его, — ответил Том, приподняв брови, — но и кинуть. Мое правое плечо не пострадало.

— Давай посмотрим, как это у тебя получится.

Том выбрал один из камней.

— Как ты хочешь — чтобы я сбил один из кокосов с вон той пальмы?

— Просто брось как можно дальше.

Благодаря тому, что скала значительно возвышалась над землей, Том сумел закинуть камень почти на тридцать ярдов. При этом он, правда, поморщился от боли.

Однако Авери казался довольным.

— А ты, — он повернулся к Барбаре. — Можешь так?

— Сейчас не время для игр, Ричард.

— Это не игра. Кинь, попробуй.

Барбара ухитрилась зашвырнуть камень ярдов на десять дальше, чем Том.

— Совсем неплохо, — похвалил Авери. — Если кто — нибудь вознамерится напасть на Лагерь Два, вы двое вполне сможете развлечь их некоторое время… если, конечно, не забудете уворачиваться от копий.

— Мне вовсе не улыбается заработать еще одну дырку, — мрачно заметил Том. — Ну, у нас в запасе есть револьвер и есть ты. Так что если они попытаются взять лагерь штурмом… как бы я хотел, чтобы они попробовали!.. С их стороны это будет форменное самоубийство.

— У вас не будет револьвера, — покачал головой Авери, — и не будет меня. Во всяком случае, на несколько часов… И меня сейчас интересует не то, сможете вы устроить здесь побоище или нет, а ваша способность просто держать оборону.

— Мы сможем обороняться, — Том уже все понял. — Если надо… Но почему бы тебе не подождать пару дней…

— Боюсь, от выжидания станет только хуже, — прервал его Авери.

— Ричард, — Барбара все еще ни о чем не догадывалась, — ты же не собираешься снова пойти на охоту? И именно сегодня! Мы же только что вернулись, и у нас достаточно мяса, и мы не должны дать Мэри почувствовать…

— С Мэри все будет в порядке, — мягко остановил ее Том. — Не волнуйся, Барбара. Пока что Ричард проявил себя настоящим молодцом. Он знает, что делает.

И все равно Барбара не понимала, о чем они говорят.

— Милый, ты все равно не должен…

— Убивать? — резко спросил Авери. — Я тоже так когда — то полагал. Но с позавчерашнего для я больше не цивилизованный человек. Если ничего не изменится, мы так и будем жить в постоянном страхе. Если ничего не предпринимать, завтра то, что случилось с Томом, случится со мной… Да, я боюсь, и готов в этом признаться… Но даже если ничего и не произойдет, страх все равно останется. Ты ждешь ребенка. Мне не хочется, чтобы с тобой произошло то же, что и с Мэри.

— Полностью согласен, — вставил Том. — Между прочим, мне только что пришло в голову, что у них, вполне возможно, есть нечто похожее на наш пугач.

— Ну, и большой им удачи, — мрачно ответил Авери. — Я не какой — нибудь там благородный герой и не придаю большого значения средневековым принципам рыцарства. Я вовсе не собираюсь никого вызывать на дуэль… Тот, кто засунул нас сюда, похоже, старался уравнять наши шансы… Ну и пошел он ко всем чертям! Если уж мне приходится драться, так лучше я буду сражаться максимально эффективно. Никакого ненужного геройства… обычное чистое убийство, без всякого риска.

— Знаешь, приятель, — сказал Том, пытаясь пошутить, — чем дальше, тем больше мне становится ясно, что школьное воспитание не пошло тебе на пользу… чему я очень рад.

— Милый, — прошептала Барбара. — Ты только возвращайся… просто вернись, и все.

Авери поцеловал ее.

— Присматривай за Мэри, — попросил он. — Скажи ей, что я отправился на охоту… — он криво ухмыльнулся. — Так оно, в общем — то, и есть контроль численности паразитов, только называется красиво.

Он взял с собой заряженный револьвер и еще двенадцать патронов про запас. А еще — томагавк и нож. Барбара проводила его до деревьев, но он уже не смог поцеловать ее на прощание. Он только обнял ее. Он уже начал себя ненавидеть, начинал чувствовать себя оскверненным своими собственными мыслями и жгучей, нестерпимой жаждой мести.

Ему и в самом деле не терпелось поскорее рассчитаться с золотыми людьми. И это его даже немного пугало. Лежащий в кармане револьвер ритмично бил его по бедру, словно наделенный своим собственным сознанием. Порой Авери даже казалось, что это револьвер ведет его куда — то…

Теперь Авери знал, куда ему идти. Он торопился. Он рассчитывал добраться до вражеского лагеря (как это просто — думать о золотых людях как о врагах!) меньше, чем за два часа.

Но тут с ним начало происходить нечто странное. Нечто, не предвещающее ничего хорошего. Дважды он упал, зацепившись за выступающие из земли корни. Потом налетел на небольшую семейку носорогоподобиых, и ему принялось сделать изрядный крюк. С одним носорогоподобным он не стал бы особенно церемониться, но пять сразу заставляли проявить осторожность.

В конце концов он вышел к ручью, питающему водой ров лагеря золотых людей. Вышел — это не совсем то слово. Он просто — напросто в него свалился. Он шел слишком близко к краю, мягкая земля обвалилась, и он с плеском рухнул в воду. Когда же он встал на ноги, то тут же заметил какое — то движение на противоположном берегу ручья. И сразу вслед за этим — короткий всплеск. Авери торопливо выбрался обратно на берег. Разочарованный «крокодил» с ленивым видом стал плавать взад — вперед, косясь на перепуганного Авери немигающим холодным взглядом.

Только пройдя еще милю, Авери обнаружил, что потерял револьвер. Высказав в недвусмысленных выражениях все, что он думает по этому поводу, Авери вернулся обратно к ручью. «Крокодил» все еще плавал, а на том берегу лежала полусъеденная туша какого — то, теперь уже непонятно какого именно, животного (То ли Авери раньше ее не заметил, то ли тогда ее здесь еще не было).

Пришлось Авери удовольствоваться осмотром берега возле воды. Револьвера он так и не нашел. Он попытался отогнать «крокодила», швыряясь в него камнями, но тот не только не испугался, а похоже, наоборот, решил, что это такая новая игра.

В конце концов Авери сдался.

Револьвер он потерял. Теперь у него остались только нож и томагавк. Разумнее всего было бы вернуться в Лагерь Два. После всего случившегося любой нормальный человек понял бы, что не может закончиться добром то, что началось при столь неблагоприятных обстоятельствах. Но Авери больше не мог считаться нормальным человеком. Он был одержим мыслью об убийстве.

Он проклял «крокодила». Он проклял револьвер. Он проклял золотых людей и двинулся дальше. Через полчаса он добрался до их лагеря.

Подобравшись поближе, он следил за лагерем, как ему казалось, несколько часов, а в действительности — едва ли несколько минут. Лагерь не подавал признаков жизни. Даже костер не горел. Значит — никого нет дома.

Авери еще немного подождал, чтобы убедиться окончательно. Наконец его терпение лопнуло. Переносной мост лежал перекинутый через ров, и Авери смело шагнул прямо к нему.

Он увидел домик, на порог которого он швырнул охапку горящей травы и веток. Дверной проем немного обгорел, но в целом строение не пострадало. Авери огляделся, ничего не понимая. И вдруг он услышал какой — то звук и понял, что в лагере все — таки кто — то есть.

Звук доносился из второго, неповрежденного домика. Это был тихий стон. Авери на цыпочках подкрался к входу и замер, прислушиваясь. Через несколько секунд раздался новый стон. Трудно сказать, кто его издавал мужчина или женщина.

Авери не мог вынести неизвестности. Он уже начинал думать, что этот стон может звучать только в его воображении. Подняв томагавк над головой, он внезапно прыгнул в домик.

И замер. А жажда крови, которая его сюда привела, пропала, словно ее никогда и не было.

На своего рода кровати перед ним лежала женщина. Та самая, что спасла его жизнь, получив в живот предназначавшийся ему удар копья. В руке она держала маленький темный тусклый предмет, по форме напоминавший яйцо, со странной изогнутой ручкой. Острие яйца было направлено прямо на него. В самой середине этого предмета что — то блестело. Или это Авери только казалось…

На бинтах, туго перетягивавших живот Злитри, расплывалось темно — красное пятно.

Они смотрели друг другу в глаза, а потом она опять застонала. Теперь перед ним была не прежняя сильная и самоуверенная золотая женщина, а лишь ее тень, ослабевшая от потери крови, измученная болью и одиночеством. Злитри умирала.

Авери ничего о ней не знал, кроме того, что она умирает. Он вспомнил, зачем сюда пришел, и ему стало стыдно.

Медленно он положил на землю нож и томагавк. Похожее на яйцо устройство следило за каждым его движением.

— Злитри, — сказал он. — Мне жаль, что все так получилось.

Он шагнул к ней. На конце яйца на мгновение вспыхнула яркая точка, и Авери почувствовал жжение. Но огонек угас, и жжение прекратилось. Она положила устройство себе на грудь.

И улыбнулась.

Авери подошел и встал на колени рядом с ней.

— Ре — чар, — сказала она. — Ре — чар.

Авери взял яйцеобразное оружие (а это, несомненно, было оружие) из ее рук и отложил в сторону. Он коснулся ее ладони.

«О Боже, — думал он. — Почему мы не можем говорить друг с другом? Почему я не могу ее утешить? Почему я не могу сказать ей хотя бы пустые, ничего не значащие слова? Если бы не она, Ричард Авери уже лежал бы в земле. О Боже! Зачем, почему, откуда эти преграды… глупые, ненужные преграды разных языков, разделяющие нас?»

«Бога не существует, — зло думал он. — Бога нет, потому что ребенок умер. Потому что женщина умирает, а мы, те, кто остался, собираемся перебить друг друга, словно взбесившиеся животные. Какое отношение Бог имеет к нашей судьбе? Нет другого бога, кроме жизни. Жизнь — вот единственная святая вещь на всем белом свете. И когда она уходит — это смерть Бога».

Она снова застонала.

— Ри — чар!

Она вцепилась в его руку. В ее голосе звучала мольба. Она могла произнести только его имя, но глаза были красноречивее всяких слов.

Вспомнив сделанный ею когда — то знак, Авери коснулся кончиками пальцев ее лба, потом своего.

— Дорогая Злитри, — прошептал он. — Дорогой враг. Дорогой друг. Почему… почему, черт возьми, мы не можем жить в мире? Но сейчас тебе не до пустых разговоров… Ты знаешь, хотя мы и принадлежим к разным народам, вы кажетесь нам красивыми. Мы ненавидели вас и восторгались вами. Вы, наверно, презирали нас и, возможно, несколько недооценивали… Но не будем об этом. Мне хочется помочь тебе. Ты была такой гордой, такой прекрасной… Как бы я хотел тебе помочь…

— Ри — чар!

Это ел крик, усталый крик, вырванный из усталого тела. Злитри корчилась от боли и, однако, едва могла пошевелить руками.

— Ри — чар!

Она показала на устройство, которое он взял из ее рук.

Авери все понял. Ему показалось, что понял, и он осторожно вложил устройство в ее руки.

Она пыталась удержать яйцо, повернув его острие к своей груди. Она дважды попробовала это сделать, и дважды яйцо выпадало из ее дрожащих рук. Тогда она попросила о помощи.

Она попросила не словами и даже не взглядом. Как — то иначе, преодолев пропасть непонимания, разделяющую их расы.

Авери кивнул и ласково поцеловал ее в лоб. Она едва заметно, из последних сил, улыбнулась в ответ, и Авери понял, что он ее не обидел.

Взяв оружие, Авери осторожно вложил его в слабеющие руки Злитри. Помог ей найти указательным пальцем кнопку в основании ручки, направить острие на ее грудь.

— Злитри, — прошептал он. — Спи спокойно, милая моя.

Она нажала на кнопку. Вспышка. Беззвучная стрела ослепительного света проколола ее грудь, оставив после себя крошечное отверстие.

Она глубоко вздохнула, словно в удовлетворении, и замерла. Злитри была мертва.

Авери глядел на ее тело, словно загипнотизированный. Лишь через несколько минут он вернулся к жизни, к суровой реальности бытия. Его мозг снова начал работать.

Если Злитри оставалась в лагере одна, то вовсе не потому, что сразу все ее соплеменники отправились на охоту. Они просто не могли быть такими бесчувственными! А если они не на охоте и раз их нет дома, значит… значит, черт подери, они затеяли нечто действительно важное. Ответ был очевиден. Схватив свое оружие, Авери бросился наружу.

Он уже выбежал из домика, когда внезапно ему в голову пришла новая мысль. Он замер как вкопанный, потом вернулся обратно. Подойдя к бездыханному телу Злитри, он взял из ее рук оружие и положил к себе в карман. Он аккуратно сложил ее руки, закрыл ей глаза. Ему хотелось сделать для нее еще что — то… как ему этого хотелось! Но ничего другого он сделать не мог. Совсем ничего.

Он вышел из домика и швырнул оружие в ров. Затем бегом пересек мост.

«Пожалуйста, — шептал он, проносясь мимо деревьев, через заросли высокой травы, сквозь густые кусты. — Пожалуйста, Боже, дай мне успеть вовремя!»

Он пытался представить, что могло сейчас твориться в Лагере Два. Потом он пытался не представлять себе этого. Каким же круглым идиотом он был, решив отомстить именно сегодня! «Великие, тупые, кровожадные умы все думают одинаково», — с горечью шептал он. Он и золотые люди наверняка прошли совсем близко друг от друга, каждый нацеленный на свое собственное отмщение.

И словно в наказание за глупость, он заставил свои ноги бежать еще быстрее. Как можно быстрее. На пределе возможного. Действительно на пределе. Только когда он упал, попытался встать и снова упал, Авери понял, что ему придется некоторое время идти шагом. «В любом случае, — с горечью говорил он сам себе, — что толку будет, если я примчусь в Лагерь Два на последнем издыхании?»

Но вскоре он снова перешел на бег. В конце концов он заставил себя бежать шагов сто, а потом столько же идти шагом. Бег, ходьба…

До Лагеря Два оставалось еще, наверно, около мили, когда Авери заметил над лесом столб дыма. Он загнал себя до состояния, когда уже не мог ясно соображать. Он сделал еще рывок и понял, что теперь — то уж точно ему придется идти шагом. И не каких — то там сто шагов, а гораздо больше. В любом случае будет чертовски неприятно (как раз то, чего он заслуживает) нос к носу столкнуться с золотыми людьми. Он должен сначала разобраться, что к чему. Пульс уже не так безумно стучал в его висках, к мыслям понемногу возвращалась привычная ясность, и Авери задумался о столбе дыма. Больно уж он густой — слишком густой для обычного костра.

К нему вернулась осторожность. Стараясь держаться в тени деревьев, Авери крался вперед.

Вскоре он узнал, что это за дым. Штурмом Лагерь Два взять было практически невозможно. И поэтому золотые люди, атакуя его, одновременно пытались предать лагерь огню. Двое мужчин обменивались с защитниками лагеря градом камней (копья они явно приберегали для рукопашной схватки), а женщина с расстояния в пятьдесят ярдов осыпала лагерь горящими стрелами.

Представшее перед глазами Авери зрелище являло собой нечто одновременно страшное и абсурдное, комедийное даже и тем не менее вполне смертоносное. Комедия и кошмар, слитые воедино. Детская мечта о приключениях. Но только здесь игра шла на полном серьезе. И после ее окончания никто не принесет чай с пирожными для усталых участников. Только смерть или увечье для проигравших.

Женщина, от которой Авери отделяло всего каких — то двадцать ярдов, методично стреляла из арбалета. Она стояла спиной к Авери, одну за другой поджигая обмотанные чем — то стрелы в пламени маленького костерка.

Одна из палаток лагеря исчезла — видимо, сгорела дотла. Другая пылала, и кто — то, похоже, Мэри, тщетно пытался сбить пламя. Двое других, очевидно, Том и Барбара, пытались держать нападающих на расстоянии, бросаясь тяжелыми булыжниками. Один из золотых мужчин все время пытался подобраться к скале поближе, чтобы на нее забраться, а второй его прикрывал. Пока что, не считая сгоревших палаток, атакующие ничего не добились. Но, возможно, битва продолжалась не так уж и долго. И, однако, будь Лагерь Два расположен на уровне земли, все уже было бы кончено.

Авери набрал побольше воздуху и, подняв томагавк, прыгнул к женщине. Он запросто мог ее убить. Углубившись в свое занятие, она даже не слышала его приближения.

Он мог запросто ее убить. Томагавк уже опускался на ее голову, когда перед его мысленным взором встала Злитри. Он вновь увидел ее великолепное, сильное тело. Увидел его, искореженное смертью.

Он не мог убить.

Вместо этого он всем своим весом обрушился на женщину, сбив ее с ног. Со всей силы он ударил ее ребром ладони по шее.

Схватив ее арбалет, он одним ударом томагавка перерубил его пополам. Он даже не повернулся посмотреть, как чувствует себя его жертва. Она кашляла, стонала, плакала — все сразу. При этом, судя по звукам, ее рвало. На некоторое время она выведена из строя.

Вскочив с земли, Авери посмотрел на скалу. Том и Барбара, уворачиваясь от камней, пытались помешать одному из золотых мужчин обойти их с тыла.

Это зрелище придало Авери новые силы. Подняв над головой томагавк, он с леденящим кровь воплем, перешедшим в звериный рев, ринулся на ближайшего противника.

Мужчина в изумлении обернулся. Реакция у него оказалась отличной. Выронив из рук камни, он одним движением поднял два копья, лежавшие у его ног.

Авери был от него в пятнадцати ярдах. Мужчина метнул копье, а Авери свой томагавк. Копье прошло мимо, но и Авери промахнулся.

Крепко сжав в руке нож, Авери перешел в атаку. Его противник поднял копье, и по выражению его лица Авери понял, что теперь — то тот не промахнется.

Но вдруг выражение торжества сменилось гримасой боли и бесконечного удивления. Мужчина зашатался. Копье выпало из его руки в тот самый миг, как Авери вонзил нож в золотое тело прямо под ребра.

Мужчина рухнул вперед, чуть не сбив Авери с ног. И только тут землянин увидел торчащий у него из спины другой томагавк — любимый томагавк Тома.

Авери огляделся. Все кругом замерло. Все кругом стало вдруг неподвижным, словно на фотографии. В нескольких ярдах от него женщина наконец — то сумела сесть, опираясь руками о землю, чтобы не упасть. На вершине скалы замерла Барбара с колом от палатки в руках. У подножия скалы, словно куча старого тряпья, лежал Том. Второй золотой мужчина отступил на несколько шагов. На его лице застыло удивленное выражение. Он явно не верил своим глазам.

И вдруг все вновь пришло в движение. Мужчина настороженно начал отступать в сторону женщины, чьи стоны внезапно заглушил пронзительный визг Мэри и вдохновенная ругань Тома. Барбара с мрачным видом все так же держала свой кол, и лишь мужчина у ног Авери не шевелился.

Авери подошел к Тому. Но тот, несмотря на падение с десятифутовой высоты и незажившую рану в плече, уже поднимался на ноги.

— Ты видел этот бросок? — прохрипел он.

— Том, ради Бога! Ты цел?

— Ко всем чертям! Разумеется, нет. У меня все еще есть дырка в плече, в которую можно засунуть сигару. Об этом мы поплачем чуть позже… Ты видел мой бросок, Ричард? Я врезал этому типу прямо в самую серединку! И сам свалился за борт, но это того стоило.

Он попытался встать на левую ногу и с внезапным криком снова сел на землю.

— Теперь, похоже, я себе еще что — то повредил, — сказал он. — Посмотри на них, Ричард. Посмотри на эту расу господ.

Мэри и Барбара что — то кричали, но Том явно их не слышал.

Золотые люди, те двое, что еще остались в живых, обратились в бегство. Мужчина почти тащил на себе женщину. Они хромали по берегу, каждую секунду ожидая погони, надеясь, что успеют добраться до сомнительного убежища лесной чащи.

Авери вздохнул.

— Ты полагаешь, я должен…

— Нет, — покачал головой Том, великодушный в своей победе. — Пусть себе идут. У них, бедняг, теперь свои проблемы… Мне почему — то кажется, что они не вернутся. Их гордость и так преизрядно пострадала… Знаешь, Ричард, — он пошевелил ногой и поморщился от боли, — все это и в самом деле начинает походить на игру — конец света, и конец партии.

26

Во всем мире была только тьма..

Тьма, и ничего кроме тьмы, и страшное, бесконечное великолепие звезд.

Он подплыл к солнцу, и солнце родило планеты. Одна из них была белой от облаков, голубой и зеленой от океанов, красной, и коричневой, и желтой от островов.

— Это дом, — прозвучал голос. — Это сад. Это мир, в котором вы будете жить, и вырастете, и узнаете, и поймете. Здесь вы откроете для себя многое, но, конечно, не все. Это место, где есть жизнь. Оно принадлежит вам.

Голос казался ласковым, но он эхом отдавался в продуваемых всеми ветрами коридорах столетий. Его шепот, был как гром… И этот гром до основания потряс его спящий разум.

Сквозь звезды ему навстречу плыла Кристина. И звезды вокруг превратились в осенние листья — красные, желтые, коричневые.

— Где бы ты ни был, — прошептала Кристина, — что бы ты ни делал, милый мой, я часть тебя. Из нашей любви ты сумел создать нечто новое. Ты заставил ее сиять. Ты дал ей свободу… Теперь она — твоя любовь. Обними ее покрепче, обними нас обеих…

Он хотел что — то сказать, но не было слов. Кристина, далекая и прекрасная, растаяла в темноте, словно снежинка на ладони, словно умирающий светлячок….

Авери пошевелился, открыл глаза, посмотрел на безмятежно дремлющую рядом с ним Барбару.

«Милая Барбара, — подумал он, — теплая, чудесная Барбара. Не Кристина. Не больше, чем Кристина, и не меньше. И, как это ни странно, даже не другая, чем Кристина. Просто некто, кого хочется сжать в объятиях…»

Он коснулся ее лица. Он глядел на нее и знал, что всегда будет видеть ее такой, словно в первый раз.

Затем он вспомнил золотых людей и Злитри. Он вспомнил битву и мертвого мужчину, которого он в конце концов унес прочь и похоронил… Память о перенесенных опасностях еще больше сближала их с Барбарой… память об опасностях и печаль, которой невозможно поделиться.

Осторожно, чтобы не разбудить Барбару, Авери сел. «Ей нужен отдых, подумал он, — она так много всего перенесла… и сколько ей еще придется перенести… а внутри нее пряталось крошечное, но растущее, словно фруктовое зернышко, живое чудо».

Он сел, полной грудью вдохнув ароматный воздух; откинув полог палатки, посмотрел на загадочный предрассветный мир. Ничто не напоминало о вчерашнем сражении. Сгоревшую палатку (один из сундуков тоже здорово обгорел) заменили на новую. Казалось, вчера и не было никакого столкновения… Авери потянулся. Потом быстро оделся и вылез наружу.

Лагерь был таким же, как и всегда — маленькое, до боли родное и знакомое место, его дом. Дом и убежище. Магический круг, полный жизни и любви.

Кроме него, еще никто не встал, и Авери старался не шуметь. Тому и Мэри несладко вчера пришлось. Авери от души надеялся, что им удастся как следует отдохнуть.

Стоя на краю скалы, Авери глядел на свое крохотное королевство со странным названием Лагерь Два, на остров, на море… Над горизонтом показалось большое красное солнце. Чистое, безоблачное небо… Хороший будет день… Еще один день непостижимого счастья жить на свете…

Гладкое, недвижимое море едва серебрилось в лучах восходящего солнца. Авери посмотрел на берег. Он протер глаза и посмотрел еще раз.

Ничего не изменилось.

Она стояла там.

Она все еще стояла там.

На берегу рядом с водой, неподалеку от скалы стоял невысокий пьедестал. А на нем — устройство, напоминающее компактную и удивительно искусно сделанную пишущую машинку. В нее была заправлена бумага от большого рулона.

Авери уже видел однажды такую машинку. Совсем в другом месте, в другое время. Во сне. В ситуации, являвшей собой нечто большее, нежели просто сон, и, однако, подчинявшейся той же непостижимой логике, что и сновидения, с теми же невидимыми правилами игры.

Возбуждение пылало в нем подобно лесному пожару. Возбуждение и напряженность одновременно. Он соскользнул вниз по лестнице. И тут пишущая машинка, которая вовсе и не являлась пишущей машинкой, пробудилась к жизни.

— Не волнуйтесь, — печатала она. — Эксперимент успешно завершен. Было бы полезно, тем не менее, получить наблюдения его участников.

Авери почувствовал некоторое облегчение. За долгие месяцы эта машинка так и не научилась выражаться понятно. К своему глубочайшему изумлению Авери почувствовал, что не испытывает сейчас ни возмущения, ни обиды, ни страха. Ему даже было весело.

Он наклонился над клавишами.

— Данный участник, — набрал он, — несколько удивлен.

— Пожалуйста, объясните поподробнее, — ответила печатная машинка.

— Удивлен, — пояснил Авери, — значит сбит с толку, растерян, поставлен в затруднительное положение, озадачен, поражен… Данный участник испытывает все это сразу и еще черт знает что.

— Пожалуйста, уточните, что именно.

— С какой стати? Нельзя сказать, что вы подаете хороший пример!

— Пожалуйста, уточните. Это важно.

Авери начал получать удовольствие от этой беседы.

— Важна только жизнь, — напечатал он. — Такое заключение испытуемый сделал в результате эксперимента.

Долгая пауза. Затем машинка выдала новый вопрос.

— Ты счастлив?

— Да.

— Ты здоров?

— Да.

— Ты жалеешь об участии в эксперименте?

Настала очередь Авери надолго задуматься.

— Нет, — наконец ответил он.

— Хотел бы ты вернуться в свою исконную среду обитания?

И тут Авери подумал о Барбаре, Томе и Мэри. Он повернулся к скале. Барбара у‑же встала. Она как раз вылезла из палатки и, не веря своим глазам, глядела на Авери.

— Дорогая, — крикнул Авери. — Разбуди остальных. Как видишь, вновь объявился наш любимый дядюшка. Он спрашивает, как у нас дела… И между прочим, интересуется, не хотим ли мы отправиться домой.

Барбара удивительно быстро пришла в себя.

— Сейчас я подниму Тома и Мэри, — крикнула она. — Скажи дяде, чтобы никуда не исчезал. Я хотела бы сказать пару теплых слов этим шутникам.

— Придержите лошадей, — напечатал Авери. — Все хотят воспользоваться своими демократическими свободами.

— Уточните: Каких именно лошадей? Какие именно демократические свободы?

Авери с радостью глядел на сбитого с толку «дядю».

— Тех самых, — ответил он, — на которых ты можешь опять умчаться вдаль, и свобода слова.

Барбара спустилась по лестнице раньше остальных. Она придержала ее внизу, пока Мэри помогала Тому перевалить через край. Несмотря на падение и на то, что рана в плече вчера вечером опять кровоточила, Том поправлялся быстрее, чем кто — либо смел рассчитывать. И Мэри тоже. Она выглядела усталой и бледной, но это и все.

Том осторожно переступал со ступеньки на ступеньку и без приключений добрался до земли. Мэри последовала за ним.

Вместе с Барбарой они подошли к Авери. Они стояли и дивились на печатную машинку, словно видели ее впервые в жизни.

— Мы всегда можем украсить ее большим камнем, — предложил Том после долгого молчания.

— Прекрасная идея, — улыбнулся Авери, — особенно если ты не собираешься возвращаться на Землю.

— Что?!

— Меня только что спросили, не хотел бы я вернуться в мою исконную среду обитания.

— Исконная среда обитания! — фыркнул Том. — Хотел бы я оказаться в исконной среде обитания типа, управляющего этой штуковиной!

Тем временем машинка вновь начала печатать.

— Так как эксперимент успешно завершен, возникает вопрос компенсации его участникам.

— Ну — ка, дайте мне! — взорвалась Барбара и яростно застучала по клавишам.

— Ты, дядюшка, видимо, имеешь в виду компенсацию оставшимся в живых участникам твоего эксперимента? А как с убитыми золотыми людьми? Как с умершим ребенком? Им компенсируй, если сможешь!

— Наличие жертв, безусловно, вызывает глубокое сожаление, — прочитали они в ответ. — Но в эксперименте подобного рода риск неизбежен. Частичным оправданием, возможно, может служить важность разрешаемого вопроса.

— В чем суть экспериментами — напечатал Авери.

— Культурная динамика, — тут же появился ответ.

— Спроси — ка у нее, — с горечью в голосе попросила Мэри, — что это за такой чертовски важный вопрос они пытались разрешиться Впрочем, боюсь, от ответа нам понятнее не станет.

Авери набрал новый вопрос, и как только он закончил, на бумаге перед ними появился ответ:

— Вопрос заключается в том, кому будет принадлежать господство во Втором Краевом Звездном Секторе Второго линейного квадранта галактики.

— Дрянь паршивая! — не выдержал Том. — Да эта штука просто — напросто потешается над нами, пичкая нас всяким дерьмом вместо нормальных ответов! Ну — ка, дайте я ей задам!

— Кончай юлить, — набрал он, — и если уж отвечаешь, то говори ясно, так, чтобы тебя мог понять нормальный человек. Как, черт побери, мы здесь очутились? Где мы вообще находимся? Что все это значит? И последнее, если в тебе есть хоть капля порядочности, в чем у меня лично имеются некоторые сомнения, скажи ясно, что ты планируешь сделать, чтобы вернуть нас домой?

— Ну вот, — с удовлетворением заявил он. — Теперь эта дрянь надолго замолкнет!

Но вышло как раз наоборот. Машинка деловито защелкала.

— Отвечаю в порядке поступления вопросов, — печатала она.

— В области отбора испытуемых, каждый из вас обнаружил кристалл, вызвавший у вас, с вашей точки зрения, потерю сознания. На самом деле вы не теряли сознания в смысле перехода в неподвижное и беспомощное состояние. Действие кристалла, однако, отключило вашу память, установив одновременно дистанционный контроль за вашими действиями. Это, разумеется, потребовало временного ограничения свободы мысли, что, безусловно, прискорбно. Но в данном случае это было неизбежно. Каждый из вас, действуя по нашим указаниям, подобрал кристалл и взял его с собой. Чтобы не запутывать вас излишне сложными объяснениями, скажем только, что кристалл работал как своего рода психическое радио, позволяя передать вам конкретные указания. Вы самостоятельно, по своей воле, подготовили необходимое для эксперимента снаряжение. Затем, как вам и было предписано, вы отправились в обусловленное место, где вас приняли на борт транспортного судна — место и время были выбраны так, чтобы данная операция осталась незамеченной другими представителями вашей расы. Все это произошло в пределах сорока земных часов с момента установления контроля.

— Чтоб мне лопнуть! — бессильно пробормотал Том.

Глядя на выражение его лица, Авери хотелось расхохотаться, но он боялся, что смех прозвучит несколько истерично.

А машинка тем временем продолжала:

— В настоящее время вы находитесь на острове, на четвертой планете звезды, названной земными астрономами Ахернар. Он вашего солнца ее отделяет около семидесяти световых лет.

После недолгой паузы она продолжила.

— В этом секторе галактики, который в ваших терминах может быть описан как краевой сектор второго линейного квадранта, есть в настоящее время только две разумных расы, стоящие на пороге выхода в космическое пространство. На плечи одной из них и ляжет в итоге бремя ответственности за данную область. Эти две расы — ваша и тех, кого вы называете золотыми людьми. Целью данного эксперимента было: осуществив представительную выборку представителей каждой расы, перенести их в нейтральные условия, поместив одновременно в стрессовую обстановку, для определения, какая из данных рас обладает более пригодными (в плане стоящего на повестке вопроса) психологическими характеристиками. На этот вопрос был получен ответ. Ряд методик — отчасти сродни известным вам радиолокации, телефотографии и параболическому звуковому детектированию — позволяли нам непрерывно следить за поведением испытуемых — то есть вас. Результаты эксперимента весьма убедительны.

— Это уже из серии «нарочно не придумаешь», — заметила Мэри, беспомощно глядя на своих друзей.

Но машинка еще не закончила.

— Все оставшиеся в живых участники эксперимента имеют выбор: либо вернуться на свою родную планету, либо остаться на Ахернар Четыре. На данной планете разумная жизнь не возникла. Значит, она пригодна для колонизации. Однако любой испытуемый, пожелавший вернуться на родную планету, будет незамедлительно туда доставлен. По ряду причин, одна из которых — психическое здоровье испытуемого, пожелавшим вернуться будет установлен амнезирующий блок. Ничего не помня о прошедшем эксперименте, они не будут подвержены ретроактивным эмоциональным стрессам. По возвращении возможно оказание финансовой и временной медицинской помощи. Просим сообщить ваше решение.

Наступила тишина.

Авери и Барбара, Том и Мэри глядели друг на друга. С изумлением и волнением.

Можно вернуться на Землю!

Эта мысль непрекращающимся колокольным звоном гудела у Авери в ушах. Он подумал о Лондоне. Так долго Лондон оставался для него далеким и туманным, но возможность туда вернуться магическим образом сделала город реальным, зримым, словно волшебный калейдоскоп замелькал перед его глазами… Гайд Парк, площадь Пикадилли, театры, магазины, люди на улицах, подземка, Биг Бэн, набережные…

Он видел все сразу. Он слышал гудки автомобилей и пение уличных музыкантов, посвист скворцов в Вайтхолле и на Трафальгарской площади. Он чуял запах жареных каштанов, переполненных ресторанов и поздних роз в корзинке цветочницы.

Он видел, слышал, обонял… он почти мог коснуться. И вдруг он испытал шок. Он понял, что на самом деле вовсе не хочет возвращаться в Лондон. Он ничего не хочет. Ибо Лондон означал забвение. Вернуться в Лондон значило потерять все, что возникло между ним и Барбарой… и Томом… и Мэри… Лондон значил получить так мало и потерять при этом так много.

Он посмотрел на своих спутников и понял, что они тоже не хотят расставаться с памятью о том, что связывает их в единое целое. На земле все они были одиноки. Здесь, в семидесяти световых годах от Земли, они нашли друг друга.

Но была еще и другая причина, почему Авери не хотелось возвращаться назад — причина, еще только полуоформившаяся в его сознании. Здесь у них был шанс творить. Была возможность начать с самого начала, творить из ничего с помощью только своих рук и надежд. Возможность сделать нечто новое… Чертовски привлекательная возможность. И чертовски трудно осуществимая. Но за которую стоит побороться.

Бессознательным движением он обнял Барбару за плечи. Они поглядели друг на друга… как смотрели сейчас друг на друга Том и Мэри. Они поглядели друг другу в глаза, и им все стало ясно.

— Ну что, сказать дядюшке, что мы думаем о его предложении? — тихо спросил Авери.

— Есть еще один вопрос, — покачала головой Барбара, наклоняясь над машинкой. — Мы имеем право знать…

— Мы хотим вас увидеть, — напечатала она. — Вы использовали нас в своих целях без нашего на то согласия. Теперь мы хотим видеть вас.

— Это не имеет смысла, — появился загадочный ответ. — У нас нет приемлемого истинного образа.

— И однако мы хотим вас увидеть, — настаивала Барбара. — Или вы боитесь предстать перед нами?

После долгой паузы машинка ответила:

— У нас нет истинного образа. Но судите об этом сами. Ваше желание будет исполнено.

Внезапно послышалось какое — то жужжание, словно все пчелы вселенной собрались в крошечной невидимой точке.

Еще миг, и жужжание исчезло. Чуть дальше по берегу над песком парил скромный ослепительный золотой шар ярдов тридцати в поперечнике.

Раздался сухой треск (Авери хорошо его запомнил!), словно звон бьющегося секла. На мгновение шар замерцал и пропал.

Там, где он только что был, стояли четыре человека.

Два мужчины и две женщины.

Четверо золотых людей.

И одна из них — Злитри.

Авери непроизвольно сделал шаг вперед. Но за время этого шага его желание двигаться растаяло, словно дым.

Золотые люди больше не были золотыми людьми. Они превратились во второго Тома, вторую Мэри, вторую Барбару и… второго Авери. Они походили на землян во всех, самых мелких деталях — даже краешек повязки, торчащий у Тома из — под рубашки, и тот было не отличить от подлинного. Даже ожог на руке Мэри — след вчерашнего сражения…

— Простите наши фокусы, — сказал второй Авери. — Не бойтесь нас. Мы только хотели показать, что у нас нет истинного облика… думайте об этом как о защитной методике вроде той, что применяет земной хамелеон, только несравненно более сложной.

Из уст своего двойника Авери слышал свой собственный голос. Но хотя он и был потрясен столь неожиданным поворотом событий, мозг его продолжал работать… К своему глубочайшему изумлению, он вдруг услышал свои собственные слова, вылетевшие из его собственного рта:

— Фокусов нам недостаточно. Раз так, покажите нам тот образ, который ближе всего к истинному.

— Как вам угодно, — ответил псевдо‑Авери.

Фигуры изменились.

Они превратились в нечто знакомое и одновременно неописуемо чужое. Они стали чудовищами и одновременно вовсе не чудовищами, людьми, которые не были ни мужчинами, ни женщинами.

Они стали маленькими голыми темнокожими гермафродитами. Гуманоидами, похожими как четыре капли воды. Во всех мельчайших деталях они ничем не отличались друг от друга.

— Вам, с планеты Ахернар Четыре, ранее с планеты Земля, от контролеров второго линейного квадранта, привет. Мы не просим у вас прощения за то, что произошло. Мы просим только вашего понимания, ибо вашей расе суждено стать нашим наследником.

Вам нелегко будет нас понять. Наша наука и культура более чем на миллион лет старше земной. Давным — давно мы разработали способы путешествий к космическом пространстве. Став космической расой, мы приобрели свойства и обязанности, становящиеся долгом всех ориентированных на космос разумных рас. У нас уже нет планеты, которую мы могли бы назвать своим домом. Мы потеряли ее во времени. Но теперь она нам и не нужна. Давным — давно наша наука сделала нас бессмертными. И именно поэтому мы умираем. Именно поэтому мы и взяли на себя обязанность подыскать себе истинных наследников. В их руки мы в конце концов передадим будущее разумной жизни во втором квадранте.

К Авери наконец вернулся голос.

— Если вы бессмертны, — спросил он, — то как же вы можете умереть?

Гермафродит улыбнулся.

— Мы достигли бессмертия ценой рождаемости. Мы больше не умираем от старости. Но никто не застрахован от законов случая. Несчастные случаи вот наш рок. Смерть редко стучится в наши двери, но рождается нас еще меньше. Через три или четыре тысячелетия наша раса вымрет. И потому мы затеяли этот эксперимент. Мы позаботимся о том, чтобы в этом секторе только одна разумная раса познала секреты звезд. Другая раса, обитатели пятой планеты Альфа Центавра, золотые люди, как вы их называете, не сможет этого достичь. Мы им помешаем. Вы, люди Земли — наши наследники.

Вы станете нашими наследниками не потому, что физически крепче — это не так, вы не сильнее золотых людей, и не потому, что вы умнее — здесь пока нам не из чего выбирать. Но из сорока групп, размещенных нами на двадцати островах этой планеты, тринадцать земных групп выжили созидательно и шесть центурианских групп выжили созидательно — все остальные развалились в результате внутренних конфликтов. Выжившие группы оказались таковыми не потому, что были сильными, хотя сила им совсем не помешала, а потому, что нашли в себе иную общую силу, которую вы так неточно называете состраданием…

Из тринадцати выживших земных групп девять (включая и вас, ибо мы видим, что вы уже приняли решение) решили остаться на Ахернар. Из шести выживших центурианских групп подобное желание не высказала ни одна…

Сострадание и желание творить. В конечном счете только эти качества вам и понадобятся. Возможно, когда — нибудь ваши потомки пересекут моря Ахернара и объединятся в единую расу. Наши испытуемые относились к разным этническим группам. Возможно, когда — нибудь на Ахернаре возникнет многоэтническая культура. Это тоже может стать довольно любопытным экспериментом…

Теперь мы покидаем вас, оставляя вам в подарок эту планету. Поступайте с ней, как пожелаете. Вполне вероятно, что через пару поколений мы вернемся проследить за вашим прогрессом. А пока прощайте.

Четыре совершенно одинаковых гуманоида подняли левые руки жестом, чем — то напоминающим приветствие римских легионеров.

— Подождите! — в отчаянии воскликнул Авери. — Мы еще столького не знаем! Мы так много не понимаем!

И гуманоид, который говорил до этого, начал говорить снова. В голосе его слышался смех.

— Это дом. Это сад. Это мир, в котором вы будете жить, и вырастете, и узнаете, и поймете. Здесь вы откроете для себя многое, но, конечно, не все. Это место, где есть жизнь. Оно принадлежит вам.

И снова это странное гудение, словно от бесчисленного скопища пчел. Но вот гул умолк. И мгновенно четыре фигуры исчезли в гигантском огненном шаре.

Сфера замерцала и исчезла. Медленно, очень медленно, она покатилась, жидкая, ослепляющая, прямо на Авери, Барбару, Тома и Мэри. Те отступили.

Сфера проплыла над пишущей машинкой, которая пишущей машинкой совсем не являлась. И машинки не стало.

Новый звук — звон бьющегося стекла. И внезапно кругом только море, небо и пустой берег.

И четверо землян, словно только что очнувшиеся лунатики, словно дети, двигающиеся, но еще не до конца проснувшиеся.

Том глубоко вздохнул и вытер пот со лба.

— Господи Боже! — пробормотал он. — Что касается меня, то увидеть своими собственными глазами — это еще не значит поверить! Что вы обо всем этом думаете?

— Это все не имеет никакого значения, — ко всеобщему изумлению заявила Мэри. — Я хочу сказать, они не имеют ровным счетом никакого значения. Они могут болтать о бессмертии, и судьбе, и квадрантах, пока не посинеют. Все равно это ничего не значит… Важно только то, что мы вместе. Этого достаточно.

— Да, — согласилась Барбара, беря Авери за руку. — Этого вполне достаточно. Я не знаю, что они задумали… И честно говоря, мне это даже и не очень — то интересно. Но они дали нам возможность понять самих себя и друг друга. И найти друг друга. Мне этого достаточно.

— А мне этого мало, — улыбнулся Авери.

Но разочарование Барбары напрочь исчезло, когда он продолжил.

— Найти друг друга — это очень важно, но это только самый первый шаг. Теперь мы должны построить. И не просто дом, или если у нас будет много детей — деревню. Нет. Мы должны построить чертовски глупую штуковину под названием цивилизация… Пошли Они к черту! Когда нам будет нечего делать долгими вечерами, мы, возможно, и попробуем разгадать некоторые из их загадок. Но если они сказали правду, то рано или поздно нам придется попробовать свои силы в строительстве лодок. Тогда мы все сможем объединиться…

— Да ну… — протянула Барбара. — Давайте подождем, пока к нам кто — нибудь приплывет.

— А что, если все так будут рассуждать? — спросил Авери, нежно коснувшись ее волос. — Пойдемте, мы можем продолжить этот спор за завтраком. А потом мы должны выбрать место для дома… нашего первого дома.

Пока они шли к лагерю, Авери думал о Них. Несмотря на их странный облик, в этих четырех гуманоидах он почувствовал что — то до боли знакомое.

И внезапно он понял, что именно.

Он видел подобное лицо — четыре лица, слитые воедино — и эту улыбку. Он видел ее раньше.

Он видел ее семьдесят световых лет тому назад на иллюстрации в учебнике географии.

Улыбка на лице Сфинкса…

Удивленный и окончательно сбитый с толку, и странным образом полный радости, он помог Барбаре собрать фрукты и приготовить завтрак.

Солнце еще висело совсем низко над горизонтом, но все предвещало еще один жаркий день.

Возможно, вместо того, чтобы искать место для дома, он будет рисовать.

Возможно, рисуя, он будет обдумывать постройку лодки…

Ричард Ловетт

ПЕСКИ ТИТАНА

Всегда гадал, каково это — быть мертвым. Впрочем, я не очень уж торопился это выяснить. И уж точно не трижды в течение дня.

Само собой, я говорю не о «мертвом» мертвеце. Во всяком случае, пока. А о том самом чувстве «О, черт, вот оно», которое (как я теперь знаю), приблизило меня к моменту, когда перед глазами промелькнула вся моя жизнь, ближе чем что — либо, испытанное прежде. Чувстве, которое, наверное, пережили мои родители в Сан — Франциско, когда Большой Толчок обрушил половину башни «Терра банка» на них и на полную людей улицу. Только в их случае это действительно стало «оно». Мне тогда было семь лет, но я и теперь ясно помню момент, когда узнал о том, что спасатели, откопав наконец их тела, увидели: они умерли рядом, очевидно, держась за руки. Именно такое знание терзает ребенка во сне — я знал: у них было две — три секунды, чтобы понять, что сейчас произойдет, и осознать, что спасения нет.

На меня же ничего не рушилось, хотя впечатление создавалось именно такое: красно — оранжевая поверхность Титана мчалась навстречу, причем, на мой взгляд, слишком быстро. Картина прямо из ада — грязно — оранжевое небо, тускло — оранжевые облака. Оранжево — коричневый туман, густеющий вдалеке, оранжево — черные тени внизу. И все это освещено не ярче, чем кабина корабля, где свет приглушен для навигации в пределах прямой видимости. Но сейчас меня от всей этой оранжевости отделяли лишь тонкий облегающий костюм — «шкура» и много… ну… можно ли назвать это «воздухом», если он вчетверо плотнее нормального корабельного, приправлен метаном и заморожен до девяноста пяти градусов по Кельвину[11]?

Если это и воздух, то он, наверное, превратит меня в ледышку быстрее, чем я задохнусь — если мне настолько не повезет, что я останусь жив, когда удар пробьет дыру в моей «шкуре».

Мое имя Флойд Эшман, хотя это всего лишь метка, которую мне прилепили, когда я родился. Многие зовут меня Фениксом: это одно из мест, где я побывал — и намек на мое реальное имя получился довольно умный, хотя как раз сейчас я точно ни из чего не возрождаюсь[12]

Еще несколько секунд назад я болтался под куполом парашюта — легкий как перышко. Потом был внезапный рывок, и вот я уже нигде не болтаюсь, а свободно падаю, и в такой близости от поверхности планеты это ничем хорошим завершиться не может — даже если мои рефлексы космонавта и настаивают на том, что не я перемещаюсь в пространстве, а сама планета мчится навстречу мне, подобно гигантской мухобойке, намереваясь вышибить меня с небес.

Но какая мне разница? Удар есть удар. Мне было жутковато от кажущейся замедленности происходящего, и я прикидывал (наверное, теперь уже в последний раз), о чем именно думали мои родители, глядя, как стеклянная облицовка башни льется на них смертельным дождем осколков — ножей. У меня даже нашлось время пожелать, чтобы рядом оказался кто — нибудь, кого я смог бы взять за руку, хотя я тут же сообразил — это означало бы, что и она тоже умрет, поэтому, пожалуй, даже хорошо, что я никогда не пытался пустить корни, даже временно.

Короче говоря, падение затянулось примерно на три вечности, хотя я и не смог бы сказать, измерялись они миллисекундами или годами.

А потом мы ударились.

Я спейсер, а не планетная крыса (во всяком случае, уже давно), и когда кувыркание прекратилось, я так и не смог понять, почему остался жив. Но одно было очевидно: сегодня мой счастливый день. Я уцелел во время гибели буксира и рискованного входа в атмосферу внутри проклятого грузового контейнера. Затем, поскольку контейнер был рассчитан на удар в двадцать «g», а я нет, я был вынужден прыгнуть с аварийным планирующим парашютом, кое — как сшитым на живую нитку из парашюта стабилизации контейнера за те считанные минуты, пока мы с Бритни пытались выяснить, есть ли хоть какой — нибудь способ уцелеть после падения на этот проклятый туманный шар.

И вот я внизу и почему — то все еще жив. Так что сегодня или самый счастливый, или худший день моей жизни — в зависимости от того, как на это посмотреть. Если проживу достаточно долго, то, может быть, когда — нибудь разберусь с этой философской проблемой. А пока мне просто хотелось знать, почему я жив и в состоянии об этом думать.

К счастью, мне не придется ломать над этим голову в одиночку.

— Попали в десяточку! — произнес нахальный голос, прозвучав словно у меня в ухе. Бритни может выбрать себе любое настроение, но она предпочитает нахальство. — Хотя для пользы дела мог бы подогнуть ноги и смягчить удар, а не вопить до самого приземления.

Мне почему — то казалось, что я был поразительно спокоен, но я давно научился не спорить с ней о подобных вещах. У нее есть мерзкая привычка вести записи.

— Так ты хочешь сказать, что сделала это сознательно? — спросил я вместо ответа.

С момента, когда мы коснулись атмосферы, нашим спуском управляла Бритни. Хотя управлять там было почти нечем. Как только контейнер сбросил тепловой экран и затормозился до приемлемой скорости, мне осталось лишь распахнуть люк и выпрыгнуть.

Во время лихорадочной подготовки к прыжку еще на буксире я едва успел переключить на Бритни радиоуправление сервомоторами, регулирующими ориентацию полотнищ «умного» парашюта — хотя без веса контейнера управляемость конструкции оказалась примерно такой же, как у перышка во время урагана. Я также передал ей управление пиропатронами отстрела парашюта, чтобы нас не поволокло ветром, если мы и в самом деле достигнем поверхности живыми. Но мне и в голову не приходило, что она отстрелит парашют, когда мы будем еще черт знает на какой высоте.

— Конечно. — На самом деле Бритни не разговаривает, хотя и кажется, что она это умеет. Теоретически она может пользоваться радио в моем костюме, но обычно ее голос достигает меня через имплантант в правом ухе. — Мы направлялись к озеру, поэтому я и уронила нас на большую дюну. И мы упали на крутой склон, который смягчил удар настолько, что мы с тобой не расстались. — Она трещала без остановки, словно на спаде адреналинового шока, хотя у нее нет адреналина, а на мой она реагировать не должна. — Признаюсь, мы немного рисковали. При силе тяжести в одну седьмую от земной, плотности воздуха вчетверо выше стандартной и гораздо более сильном ветре, чем ему полагается быть, радиус дрейфа был великоват.

Никогда не слышал о радиусе дрейфа, но идею уловил.

— А разве озеро не мягче дюны?

Клянусь, она вздохнула, хотя технически это невозможно:

— А как по — твоему, из чего состоит это озеро?

Бритни — мой симбионт, и живет она в нескольких чипах, объединенных в локальную сеть и распределенных у меня между ребер. Она постоянно твердит: внутри моего черепа ей было бы намного безопаснее. Это вполне может оказаться правдой, но делить одно помещение с моим мозгом я никому не позволю. До того как Бритни стала разумной, она была лучшим за всю мою жизнь вложением денег, если только заключенное в нетрезвом состоянии пари на все мое имущество можно квалифицировать как вложение денег. С тех пор она могла при желании стать настоящим шилом в заднице. Я частенько угрожаю ей перепрограммированием; начнем с того, что нет лучшего способа расстаться с мечтой о реальном человеке, которого можно взять за руку перед лицом неминуемой смерти, чем смешать свое сознание с неким существом, которое представляет себя семнадцатилетней девушкой. Но идея регулировки личности приводит Бритни в ужас, хотя другие искины — искусственные интеллекты — и говорили ей, что это ничуть не страшнее обновления памяти.

Просить Бритни заткнуться бесполезно. У нее это отчасти возрастное. Полагаю, возраст для нее — понятие условное, это примерно как сравнивать возраст собаки с возрастом человека. Разумной она стала всего десять месяцев назад, но сейчас воспринимает себя девушкой на пороге взрослости. Но кто я такой, чтобы спорить? Когда она начинает изображать педанта, гораздо легче ей подыгрывать, чем возражать.

Я принялся вспоминать то немногое, что знал о Титане. Как оказалось, действительно немногое. Я болтался в окрестностях Сатурна уже два года, с тех пор как перебрался сюда от Юпитера, но все мои знания о его крупнейшем спутнике можно было свести к нескольким фразам. Большая гравитационная дыра. Плотная атмосфера. Отлично подходит, чтобы сбрасывать на парашютах припасы для ученых, которые полагают, что это самое крутое место на свете. Но ученые всегда так думают о тех местах, где находятся, поэтому я не обращал на это особого внимания. По одному из моих контрактов я должен перехватывать контейнеры с припасами для них, которые выстреливали из электромагнитной катапульты на околоземной орбите, и доставлять контейнеры на парашютах к поверхности Титана. Работа занимала всего пару недель в году, неплохо оплачивалась, а заодно относилась к той категории деятельности, при которой к тебе никто не лезет с указаниями, если только не облажаешься. Другими словами, неплохая халтурка для сироты, у которого в психологической характеристике наверняка записано о нарушениях привязанности — или как там они обзывают склонность полагать, что нет ничего лучше одиночества.

Работа эта оказалась одной из самых скучных во всей Системе, и я так думал до тех пор, пока в мой буксир что — то не врезалось — скорее всего, обломок кометы, выброшенный гравитационной пращой из далеких окраин Системы по гиперболической траектории. После этого о скуке пришлось срочно позабыть, и я был вынужден сброситься вниз вместе с припасами. Или, точнее, без них, потому что они так и остались в том проклятом контейнере. Сейчас у меня имелись только я сам, моя «шкура» и Бритни… которая, все еще пребывая в состоянии, равноценном для искинов адреналиновому шоку, неумолчно болтала об озерах. Когда — нибудь ее все — таки придется перепрограммировать.

Но пока мне не оставалось ничего другого, как смириться с ней, поэтому я заставил себя думать. Метановая атмосфера. Верхние слои хорошо освещены Солнцем. У поверхности становится туманной. Туман этот состоит из всего, что становится жидким при девяноста пяти градусах по Кельвину. Я об этом читал, но очень давно. Черт, наверное, еще в начальной школе. Поразительно, насколько такие сведения западают в память. Я до сих пор могу назвать столицы половины государств, входящих в ООН, хотя и не собираюсь в ближайшие годы побывать на Земле.

— Жидкий этан? Какие — нибудь углеводороды? — Что — либо иное при такой температуре замерзает и превращается в лед. Черт, а ведь дюна, на которую я шлепнулся, наверняка состоит из ледяных зернышек, запачканных какой — нибудь оранжевой химической гадостью. Но смотрится в точности как старый добрый песок. Чуть покрупнее и погрубее, чем земной, но все равно как песок.

— Неплохо. В основном метан. Или смесь с другими углеводородами. Угадай, что случилось бы, если бы мы упали в озеро из жидкого метана?

Клянусь, я ее перепрограммирую!

— Большой плюх?

— Да. А потом.

— Мы бы поплыли? — «Шкура» рассчитана на пребывание в вакууме или атмосфере, но наверняка не дала бы мне замерзнуть и в жидкости, во всяком случае, какое — то время.

— Вряд ли. Из чего ты сделан?

— Черт побери, Бритни…

— Ладно, ладно… Так вот, гений, правильный ответ — из воды. В основном. И твой удельный вес около единицы. А у этана удельный вес 0,57. Уметана еще меньше, примерно 0,46. И неважно, что это планета с низкой гравитацией, соотношение здесь такое же. Короче, мы бы камнем пошли ко дну. И ты бы сейчас топал по дну метанового озера, пытаясь угадать, где же ближайший берег, и я бы в этом случае не назвала наши шансы на выживание большими.

Ладно, может быть, не стану ее перепрограммировать. Но могла хотя бы оказать мне любезность и предупредить о своих намерениях, прежде чем отстреливать парашют.

Кстати, а куда подевался парашют? Впрочем, если он и пропал, то беда невелика. А нужен мне контейнер. И я должен как — то его отыскать, располагая лишь встроенной в костюм рацией малого радиуса действия и его ресурсами, рассчитанными на среднее время выживания в течение суток полной автономности, плюс тем, что Бритни узнала о Титане из корабельной библиотеки, пока я лихорадочно мастерил парашют и запихивал в контейнер все, что попадалось под руку.

Дюна оказалась высотой почти в полторы сотни метров и крутой, поэтому я после падения и катился по ее склону целую вечность. Судя про борозде, которую я пропахал, был даже момент, когда я заскользил по склону, как на доске для серфинга. Когда мне было восемь лет, я проделывал такое на дюнах Келсо в Старой пустыне Мохава — той ее части, которая существовала еще до того, как глобальное потепление расширило пустыню, отхватив большие куски территории четырех штатов. Эти дюны, образовавшиеся после последнего ледникового периода, состояли из поразительно мелкого песка, насыпанного в кучи как раз под нужным углом, чтобы скатываться по ним на животе, разгоняясь пловцовскими движениями рук. Если все сделать правильно, песок начинает испускать восхитительный низкий звук, который слышится до тех пор, пока склон не выравнивается, а скольжение не превращается в бессмысленное барахтанье. В туристическом путеводителе было написано, что это одни из немногих «гудящих» дюн планеты, хотя мне тот звук, который я вызывал, напоминал звучание гобоя.

Я любил эти дюны. Думаю, тогда я впервые был счастлив после смерти родителей, и я весь день взбегал на эти дюны и скатывался по ним, пока не стемнело и приемные родители не увезли меня, сказав, что никогда больше не подпустят к дюнам. Нет, они не были злыми, просто слишком обыкновенными для мальчишки, который тосковал по открытым пространствам, где ничто не может на тебя упасть и где нет людей, которые могут умереть у тебя на руках, потому что там вообще нет людей.

Во всяком случае, так сказали психологи, когда разрешили выдать мне лицензию пилота буксира, однако сочли нужным предупредить, что я убегаю «отсюда», а не «туда», и пока я не изменю направление бегства на противоположное, мне никогда не найти того, к чему я стремлюсь.

Что ж, теперь я находился настолько далеко от всех, насколько это возможно. И, к сожалению, я очень давно не практиковался не только в катании по дюнам, но и годами обходился лишь минимальными физическими упражнениями, а это означало, что одна седьмая земной силы тяжести и есть предел, к которому мои мышцы могут приспособиться. В конце концов, мускулы для планетных крыс. А мои дни в этом качестве, как я полагал, давно миновали.

Песок оказался коварным. И не потому что действительно был странным, а потому что выглядел таким нормальным. Даже по цвету он оказался бы вполне уместен в Келсо, во всяком случае, во время закатных сумерек, венчавших тот великолепный день. И как знать, быть может, восьмилетний мальчик смог бы заставить зазвучать и эти дюны.

Подниматься было столь же трудно.

Уже на середине склона я задумался, не делаю ли это самым тяжелым и дурацким способом. Чтобы смягчить удар, Бритни уронила меня на самый крутой склон, который сумела отыскать, поэтому мысль о том, что можно найти и более легкий путь наверх, показалась вполне логичной. Меня немного удивляло, что Бритни молчит по этому поводу, но, может быть, ей было невтерпеж поскорее насладиться видом окрестностей. На корабле она могла подключиться к любому интерфейсу с подходящей телеметрией, теперь же у нее остались лишь имплантант в моем ухе и отвод от моего оптического нерва. Все прочие мои органы чувств были ей недоступны, потому что при всей полезности Бритни я очень четко ограничил ее доступ к моему сознанию. По той же причине я разговаривал с ней вслух, через ушной имплантант. В толпе субвокализатор оказался бы удобнее, но я избегаю скопления народа, к тому же при субвокализации слишком рискуешь высказать вслух свои мысли.

На подъем ушло, наверное, менее пяти минут, но когда я наконец — то шагнул на «вершину», сердце у меня колотилось не хуже отбойного молотка. Согнувшись и задыхаясь, я пересек гребень дюны… и меня едва не свалило ветром. Неудивительно, что парашют настолько сильно тянуло к озеру. В такой атмосфере ветер может буквально ударить.

— Ради всего святого, — пробился сквозь гулкие удары сердца голос Бритни, — не мог бы ты взглянуть вверх? Я вижу только песок!

Вообще — то, пылали мои легкие, а не ее, но я пошел на компромисс и уселся. Так я мог и отдыхать, и обозревать местность.

Вдалеке, как она и говорила, виднелось озеро. Ветер гнал по нему волны с каемкой белой пены. Я уехал из Сан — Франциско много лет назад и с тех пор ни разу не смотрел на океан, но что — то в этих волнах показалось мне неправильным. Слишком крутые? Слишком медленные? С неправильными интервалами? Я так и не смог понять, что в них не так. Дюна выглядела поразительно земной. А озеро — нет.

Бритни этого или не заметила, или ей было все равно.

— Замечательно, — сказала она. — Видишь парашют? Вон то белое пятно в паре сотен метров от нас? Думала, что он утонет, но, наверное, под ним остался воздушный пузырь. Примерно там бы мы и оказались, если бы не дюны. И видишь ровный берег между нами и озером? Спорим, что песок там насыщен жидкостью! Что — то вроде зыбучих песков или грязи. Ходить по такому — одно мучение. Мы и в самом деле угодили в правильное место!

Озеро оказалось большим, но не огромным, потому что я видел холмы на его дальнем берегу: морщинистые склоны, которые словно плавали над горизонтом наподобие миража. Я подумал, что такой эффект возникает из — за перепадов температуры, но может, причиной была кривизна планеты. Бритни или знала всю эту физику, или могла быстренько ее рассчитать, но мне требовалось, чтобы она успокоилась и сосредоточилась, иначе никто из нас не выберется из этой переделки живым. Она протянет чуть дольше меня, однако ей надо, чтобы я оставался жив и двигался, иначе ее пьезоэлектрические источники питания перестанут работать. Впрочем, она прекрасно об этом знает. И ей никогда не забыть, как близко к смерти она оказалась, когда на Энцеладе[13] прямо под нами сработал гейзер, и я оказался первым человеком в истории, облаченным в «шкуру», потерявшим сознание при ударе и способным потом об этом рассказать. Я не приходил в себя целую неделю, а Бритни связалась с моим кораблем и вызвала помощь, и потом ей несколько дней пришлось максимально экономить энергию, пока до нас не добрались спасатели.

Именно тогда она и родилась по — настоящему. Никто не знает, почему некоторые искины достигают подлинной разумности, в то время как большинство, наподобие компьютера моего корабля, есть не что иное, как имитации разума. Со своими задачами они справляются очень хорошо, но, кроме искусственных интерфейсов, к этому ничего не прилагается. Бритни же «очеловечилась», пока ждала спасателей. К тому времени, когда врачи вывели меня из комы, она уже дала себе имя и стала болтливой двенадцатилетней девчонкой. Не знаю, как работают у искинов эти «собачьи года», но только не линейно.

Странно, как ее детство, если его можно так назвать, отражает мое. Хотя в настоящем зеркале предметы «зеркалятся» лишь частично. Бритни несколько дней (целую вечность по меркам искинов) смотрела, как приближается смерть. Моих родителей смерть настигла, когда меня не было рядом с ними, и лишь потом я стал бесконечно о ней размышлять.

Несколько месяцев она изводила меня требованием установить ей более емкие батареи, чтобы продлить время своего выживания, если меня опять что — нибудь обездвижит. А когда я наконец уступил, она от них отказалась. И объяснять ничего не стала, что весьма странно, ведь обычно Бритни разглагольствует на любые темы, словно полагает, будто болтовня — синоним жизни. «Я разговариваю — следовательно, я существую». Со временем до меня дошло, что больше отключения питания она боится только одного — остаться в одиночестве. И это делает нас воистину странной парочкой.

Смутило меня не только озеро. Тусклый свет, дымка и относительно далекий горизонт мешали ощутить масштабы.

— Это потому, что Титан раз в десять больше тех планеток, к которым ты привык, — пояснила Бритни. Энцелад она без крайней необходимости не упоминала. — Но диаметр его всего лишь треть от диаметра Земли. С такой высоты до горизонта примерно…

— Словом, ты хочешь сказать, — прервал я неизбежную лекцию по сферической тригонометрии, — что эта планета большая, но не настолько большая, как Земля?

Она помедлила с ответом, из чего я заключил, что задел ее чувства:

— Да.

— А где контейнер? — Я отчаянно надеялся, что тот лежит на каком — нибудь сухом и возвышенном месте, потому что ей удалось здорово меня напугать рассказом об озерах. Пешком по дну, подумать только! Во мраке. Уж больно напоминает ситуацию с обрушением здания, хотя речь и не идет о чем — то остром и тяжелом. Если мне придется умереть, то я твердо намерен сделать это на суше, где, по крайней мере, хоть что — то видно. Кстати, отсюда и следующий вопрос: — И сколько у нас времени до наступления ночи?

Думаю, именно в тот момент Бритни повзрослела еще на год. Я ожидал услышать в ответ нечто ехидное вроде: «А ты как думаешь, гений?», а также напоминание — она способна видеть только то, что вижу я, поэтому я и сам могу прекрасно рассчитать, где мы расположены относительно терминатора[14] Это так, но она умеет рассчитывать траектории спуска, поправку на снос ветром и еще черт знает сколько параметров гораздо лучше и быстрее меня.

— Мы неподвижны относительно Сатурна, — ответила она сразу на второй вопрос. — Поэтому длительность суток равна периоду обращения. — Это я и так знал, но на сей раз прикусил язык и был вознагражден продолжением ответа. — Сейчас здесь сутки перевалили за полдень, но у нас есть еще не менее семидесяти двух часов светлого времени.

— А контейнер?

— Где — то там. — Тут она сообразила, что не может указать направление без внешнего интерфейса. — Так, повернись — ка на сто пятьдесят пять градусов.

Я крутанулся почти на сто восемьдесят в правую сторону.

— Проклятье… — Никогда прежде не слышал, как она ругается. — Я имела в виду, в другую сторону. Ты обычно поворачиваешься против часовой стрелки. Нет, обратно не разворачивайся. Видишь тот горный хребет справа, похожий на спящего аллигатора? Нет, не этот, а рядом. Нет, теперь проскочил. Не шевелись, попробуй разглядеть. Я бы сейчас зуб отдала за возможность указывать.

— Не очень — то заманчивое предложение. — Это было лучшее, что пришло мне в голову в качестве извинения за то, что минутой раньше я прервал ее научные выкладки. — Если учесть, что единственный зуб поблизости — мой.

— Верно, но ты любишь образные выражения. — Другими словами, извинения принимаются.

— Что если… — начал было я, но она меня опередила.

— Хорошо. У меня есть только твои глаза. Поэтому медленно осмотри горизонт справа налево, и я дам знать, когда ты это увидишь.

Это, когда я его обнаружил, не очень — то смахивало на аллигатора, но я никогда не отличался таким типом воображения.

— Значит, контейнер там? — Я понятии не имел, как далеко до этого хребта. Пять километров? Десять? Не следовало прерывать ее урок по тригонометрии, но гордость не позволяла это признать. Дорога к нему выглядела вполне проходимой. Никаких озер, а дюны постепенно становились меньше, пока не уступали место поверхности, которая, во всяком случае отсюда, смотрелась твердой.

И тут Бритни меня ошарашила:

— Нет, это всего лишь направление. Примерное. Во время спуска направление ветра несколько раз сильно менялось, и теперь нелегко точно вычислить, как ветер повлиял на траекторию контейнера. Я уверена лишь в том, что он тяжелее нас, поэтому и снесло его гораздо меньше. А раз он падал быстрее, то должен находиться где — то там. — Она весьма по — человечески помолчала. — Если только с ним чего — нибудь не произошло. Мы ведь оставили люк открытым, а это могло повлиять на торможение и снос. А поскольку у меня нет точной информации… — снова пауза, — это лишь достоверное предположение.

Ого… Хотя, если мне и суждено доверить свою жизнь чьему — то достоверному предположению, то предположение Бритни лучше, чем мое.

— И далеко до него?

— Я больше уверена в направлении, нежели в расстоянии. Мы слишком рано открыли люк.

Это стало очевидным, когда у нас ушло почти два часа, чтобы спуститься на парашюте. Проблема заключалась в том, что мы воспользовались стабилизирующим парашютом контейнера, а это означало, что он падал быстрее нормальной скорости. Насколько быстрее, мы не могли сказать из — за отсутствия технических данных и… короче, без телеметрии, и имея для принятия решения лишь приблизительные расчеты Бритни, я был настроен открыть люк раньше, а не позднее, чтобы мы смогли хотя бы выглянуть наружу. Затем контейнер начало сильно раскачивать, а все вокруг закрыли облака, которые могли закончиться до падения, а могли и нет. Мы немного поспорили, но моими мышцами Бритни управлять не могла, а я точно не собирался помирать в этом проклятом контейнере. Поэтому мы прыгнули. И целую вечность дрейфовали.

— Так насколько он далеко? — повторил я вопрос.

— Ветры у поверхности Титана обычно не превышают нескольких километров в час, — начала она тем же тоном, каким говорила об Эн — целаде. — Но мы, кажется, опустились в центре местной бури.

Я пригляделся к тому, как ветер несет песчинки через дюну.

— И сколько это? Пятнадцать или двадцать километров в час?

— Да. Но на высоте ветер был сильнее. Не знаю, как далеко нас отклонило, пока мы не упали ниже облаков, но общий дрейф легко мог оказаться километров в восемьдесят. Может, и в сто двадцать. Где — то в этих пределах.

Вот уж точно, ого. Если бы я тренировал свои мускулы как следует, то прогулка на восемьдесят километров при низкой гравитации наверняка оказалась бы не слишком серьезным испытанием. Даже сто двадцать вполне можно пережить. Если, конечно, мы отыщем контейнер. А раз так…

Я набрал в легкие побольше воздуха, как ныряльщик перед прыжком в воду или актер, пытающийся разогнать дуновением бабочек.

— Да, — опередила меня Бритни. — Пора отправляться в путь. Ты идешь, а я указываю приметы и направление. — Она снова заговорила быстро — наверное, очередное адреналиновое возбуждение в варианте для искинов. — Как только мы опустились достаточно низко, чтобы разглядеть местность, я постаралась запомнить ее как можно точнее. Главные твои проблемы — каньоны и боковое отклонение. Ну, когда идешь по прямой, выдерживая направление по компасу, то всегда отклоняешься в одном направлении, обходя деревья. Конечно, у нас нет компаса, как нет и деревьев, но каньоны создадут ту же проблему…

Тридцать минут спустя я все еще тащился через дюны. Ну, не совсем уж тащился: сейчас я был силен примерно как обитатель планеты с половинной гравитацией, что на планете с силой тяжести в одну седьмую от земной примерно равнялось возможности тащить на себе около сотни килограммов на Земле.

Давным — давно, когда я был планетной крысой, мне доводилось тягать весомые грузы на большие расстояния. Здесь же, к счастью, мне предстояло нести лишь собственный уменьшенный вес и костюм весом в несколько килограммов. Но мягкий сыпучий песок есть мягкий сыпучий песок. Если пытаться по нему бежать, он просто высасывает из тебя энергию.

Сперва я пытался изобразить нечто вроде «лунного бега», но этот фокус попросту не сработал. Всякий раз, когда мне удавалось набрать приличную скорость и отыскать подходящий ритм, я обязательно попадал на участок особо мягкого песка и падал. Даже при низкой гравитации инерция сохраняется полностью, и в результате я несколько раз плюхался на живот и пропахивал в песке борозду щитком шлема.

После десятка таких акробатических упражнений я сдался и принялся вспоминать, что мне известно о мягких поверхностях после туристического опыта на Земле. Если кратко, то суть сводилась к тому, что применение чрезмерных усилий лишь измотает тебя окончательно. Но мне еще никогда не доводилось оказываться в ситуации, когда каждый шаг становится метрономом, отсчитывающим недолгое время оставшейся жизни.

Терпение тоже никогда не было сильной чертой Бритни. Наверное, это как — то связано с различием в скорости наших внутренних часов. Я мыслю категориями секунд, а она способна работать на уровне фемтосекунд[15] а может, и еще быстрее.

Обычно ей удается неплохо приспосабливаться. Например, разговаривая со мной, она очень хорошо имитирует, будто мыслит в реальном времени. Весьма вероятно, что это действительно так — даже у искинов, не являющихся личностями, интерфейсы внешнего общения требуют гигантского количества процессорного времени. Она также обладает способностью использовать вычисления с переменной скоростью, чтобы сделать разговоры более естественными. Но если она чем — то одержима… короче, достаточно лишь напомнить, что в одной секунде больше фемтосекунд, чем секунд в жизни большинства людей.

— При таком темпе мы добраться не успеем, — заявила она, как только мы наконец — то достигли границы песков.

— Надеюсь, сейчас мы прибавим скорость.

— Меня не скорость тревожит.

— А что тогда?

— Жизнеобеспечение. Насколько я могу судить, ты преодолел около четырех километров. Но истратил намного больше четырех процентов воздуха. А воду ты расходуешь еще быстрее.

— Я пить хотел, черт побери! — Показания счетчиков я мог видеть не хуже нее. В костюме двухлитровый запас воды, и я уже выпил одну десятую часть. В герметичном скафандре это не стало бы проблемой — вода в нем улавливается и возвращается в оборот. В моей же «шкуре» я дышу сухим кислородом и сбрасываю избыток водяных паров вместе с углекислотой через мембрану с избирательной проницаемостью. Но тут я ничего поделать не могу.

— Послушай, хоть я и не умею решать в уме уравнения сферической тригонометрии, зато я кое — что знаю о пустынях. — Пусть даже вокруг меня леденящий холод, эта местность очень напоминала пустыню. — Экономить воду нет смысла. Из — за этого только быстрее устанешь, уж поверь мне. Наилучшее решение — пить, сколько надо, пока вода не кончится.

Потом, разумеется, не останется иного варианта, кроме как мучиться от жажды, поэтому все так отчаянно и пытаются сохранить последние капли воды. Но психологически это дает лишь обратный результат.

— Поверь мне, — повторил я, в основном стремясь ободрить самого себя.

— Откуда ты все это знаешь?

— Неважно. Знаю, и все.

Она удивила меня, приняв мои слова на веру.

— Ладно. Но главная проблема не в воде.

— Ты это серьезно?

— Послушай…

Проклятье. Я опять ее задел. Черт, она же не виновата в том, что корабль наткнулся на булыжник. Виноват я, потому что не установил более чувствительные локаторы. Но такие булыжники попадаются невероятно редко, а оборотных денег вечно не хватает, вот я и купил вместо него «шкуру». В принципе, правильно сделал, если учесть, что мы реально наткнулись на булыжник, но еще лучше было бы на него не натыкаться.

Если начинаешь размышлять обо всех этих «а что если», то можно ходить кругами бесконечно. Какие бы психологические отклонения, по мнению психиатров из комиссии по выдаче лицензий, у меня ни отыскались — а я еще не встречал пилота — одиночку без парочки таких отклонений, — зацикливание на игре в «что если» в их число не входило. Если бы я оказался к нему склонен, то отыскал бы тысячу причин обвинить себя в смерти родителей и наверняка не пережил бы детства. Я и так подошел достаточно близко к этой незримой черте.

Я знал, что именно должен сказать, но не мог подобрать слов.

— Ладно, — наконец выдавил я, признавая, что был не прав. — Расскажи о воздухе.

Когда мы покидали корабль, я полностью заправил «шкуру» сжатым кислородом. Костюм у меня действительно самый современный, а это означает, что запас газа хранится в мономембранных пузырях на спине, голенях, бедрах и так далее. Это позволяет рукам и ногам двигаться свободно, зато со стороны я кажусь генетически модифицированным бодибилдером. Даже думать не хочу о том, что случится, если один из этих пузырей лопнет. Наверное, я взлечу, как проткнутый воздушный шарик, оставив своим наследникам крупный судебный иск против фирмы — изготовителя. Конечно, если бы у меня имелись наследники, которые заметили бы, что меня не стало.

Бритни не торопилась с ответом, и я сообразил: она борется с совершенно новым для нее уровнем чувств.

— Ты тратишь его весьма быстро, — сказала она наконец.

Я уже в который раз взглянул на манометр, но он все еще показывал почти полный заряд.

— А если точнее, ты истратил 7,3 процента кислорода на преодоление всего пяти процентов минимально возможного расстояния.

Я снова уставился на манометр:

— Ты можешь считывать показания с такой точностью? — Это была обычная шкала с делениями. Есть приборчики и покруче, но слишком уж много астронавтов погибло из — за избытка цифр. Хорошо — порядок; не очень хорошо — скорее домой. В большинстве случаев этого вполне достаточно.

— Нет, в «шкуре» есть телеметрия. У меня ушло какое — то время, чтобы подобрать нужную длину волны, и было бы замечательно, если бы у тебя нашлось время налепить медицинские датчики, но я все же получаю разную техническую информацию, включая удельный расход воздуха. Поэтому спасибо тебе за то, что обзавелся этим костюмчиком. При других обстоятельствах он доставил бы мне массу удовольствия.

Я продолжал шагать, но ее последняя фраза едва не заставила меня сбиться с ритма. Я впервые поймал себя на том, что всерьез пытаюсь понять, как Бритни воспринимает и ощущает жизнь. Возможно, меня в свое время сбили с толку ее высказывания в духе «я маленькая девочка». Я знал, что она жива в том смысле, какого достигают лишь считанные компьютеры, но не скажу точно, насколько сильно я когда — либо это ощущал.

Черт, у меня до сих пор не было нужды надевать «шкуру», и я не ведал, что в ней такая хорошая телеметрия. А мысль о том, что для Бритни это может иметь какое — то значение, мне даже в голову не приходила.

— Не за что, — буркнул я в ответ, надеясь, что мои слова не прозвучат как запоздалая вежливость.

Мы шагали молча. Я размышлял о Бритни и кислороде и пытался не думать о смерти.

Холм — аллигатор постепенно приближался, становясь все больше похожим на гору, чем на холм. Впрочем, когда поблизости нет деревьев или людей для сравнения, все начинает казаться большим.

— Хорошо, — сказала Бритни, когда я сделал последние шаги по песку и под ногами оказались круглые камешки, по которым шагать оказалось ненамного легче. — Нам вовсе не обязательно взбираться на этот холм. Сверни влево и иди вверх по оврагу. — Снова пауза. — Надеюсь, я не ошиблась. — Еще одна пауза. — Моя карта не очень — то точна.

— В том, что я не смог увидеть больше, твоей вины нет, — отозвался я. Или в том, что я не успел подключить для нее какой — нибудь нормальный прибор вроде радара. Ей все приходится делать по навигационному счислению. И если мы выживем, то лишь благодаря ее умению. А если умрем, то по моей вине, потому что я приобрел «шкуру», а не обновил оборудование корабля. А она — то думает, будто я обзавелся «шкурой», решив купить ей игрушку. Вот ведь гадство. — Делай, что можешь, — добавил я. — Это все, о чем тебя можно просить.

Она молчала, пока я прошел шагов десять.

— Спасибо. — Еще несколько шагов. — Я тоже так думаю.

Если бы я находился на Земле, то описал бы эти камни как речную гальку. Овраг, куда меня направила Бритни, выглядел метров тридцати шириной, с многочисленными боковыми ответвлениями и кучей той самой окатанной гальки под ногами. В пустыне Мохава я назвал бы эту яму «промоиной».

Когда ты в пустыне, промоина может стать и благословением, и проклятием. Иногда они подобны шоссе, но всегда коварны, потому что требуется поразительно мало, чтобы преградить тебе путь. Бритни упоминала глухие каньоны, но вполне хватает и валуна или двухметрового обрыва. Ну, при местной силе тяжести, пожалуй, и чуть больше двух метров. Но мне вовсе не хочется проверять, насколько высоко я смогу подпрыгнуть.

Да и передвигаться по промоинам не так уж легко, хотя на Земле по мере углубления в промоину ходить становится легче. К счастью, тот же принцип сработал и здесь. У входа камешки были мелкие, напрягавшие лодыжки при ходьбе. Чем дальше я шел, тем крупнее и тверже они становились. Но и теперь я не смог шагать быстрее, перейдя на своеобразную подпрыгивающую походку.

Как и в дюнах, я не мог поверить, насколько знакомым выглядит ландшафт.

— Похоже, здесь бывают ливневые паводки или внезапные наводнения, — заметил я. — Причем часто.

— Я бы на этот счет не беспокоилась. На Марсе тоже есть речные русла. Но там очень давно не было дождей.

— Хороший довод. — Если честно, я не очень — то и тревожился, но Бритни стала необычно молчаливой, и если дать ей немного поговорить, никому от этого хуже не будет. — А местный дождь, наверное, штука весьма неприятная.

— Жидкий метан. Видишь те утесы, похожие на гранит?

— И что?

— Скорее всего, они изо льда. Многие из этих возвышенностей — криовулканы. — Она опять меня удивила тем, что ничего не добавила к сказанному. Прежде — господи, неужели это было всего лишь сегодня утром? — она прочла бы мне лекцию о криовулканах минут на двадцать, прекрасно при этом зная, что суть этого явления мне понятна. Они очень похожи на земные вулканы, только вместо лавы из них вытекает водно — аммиачная жижа — единственная горячая жидкость при таком климате.

Я заметил, что стал дышать тяжелее, и оглянулся. Трудно сказать, но, судя по далеким дюнам, все еще заметным в V‑образном желобе каньона, похоже, что мы поднялись на довольно приличную высоту.

— Как там дела с воздухом?

Должно быть, Бритни ожидала этого вопроса:

— Лучше, но все еще неприемлемо. Первоначально ты делал шесть километров в час, с максимальной дальностью шестьдесят — при условии, что без отдыха, но это маловероятно. Затем прибавил до восьми или девяти километров в час, но ты тратишь воздух в той же пропорции, так что дальность все равно остается менее ста километров. А овраг довольно извилистый, поэтому не все эти километры пройдены в нужном направлении.

— Другими словами, у нас ничего не получится.

— Я этого не говорила.

— Это сказал я. — Я остановился и присел на валун. Или на большую глыбу льда. Господи, ну как такая знакомая на вид местность может быть настолько мерзкой?

Я знал, что должен сделать, но сперва хотел решить другую проблему.

Большую часть жизни я был одинок. Теперь у меня есть некто, кто от меня зависит, хочется мне этого или нет. Некто, кто мыслит фемто — секундами, и у кого этих фемтосекунд слишком много, чтобы тратить на тревоги. Но этот же некто синхронизировал темп своей жизни с темпом моей жизни, а это означает: когда Бритни думает, что воздух кончается, то до этого события не просто базиллион фемтосекунд, а… завтра. Как для нее, так и для меня.

Ей требовалось нечто большее, чем отслеживать путь по примитивной карте, наблюдать за расходом воздуха и тревожиться о том, что она, возможно, ведет нас к смерти.

— Ты знаешь, что такое ПВП? — спросил я.

— Нет. А мне следует это знать?

— Отнюдь, это жаргон астронавтов. — Я вздохнул и встал. Стены промоины были здесь слишком крутыми для того, что я задумал. Надеюсь, я просидел здесь не слишком долго — если придется возвращаться, то это станет катастрофой. — Если кратко, это количество кислорода, потребляемого в состоянии покоя.

— Ноль?

— Очень смешно. — Вообще — то, шутка была хорошим признаком. Быть может, она не настолько впала в отчаяние, насколько я опасался. — Так вот, хочу знать, сколько потребляю я. Насколько точна телеметрия?

— Более или менее. Сейчас ты потребляешь 980 миллилитров кислорода в минуту. Максимум составлял три литра.

Это когда я выбивался из сил, карабкаясь на ту дюну.

— А нижнее значение?

— Когда ты отдыхал, оно упало до 320, но продолжает снижаться.

— Хорошо. Пусть будет 250. При размерах моего тела минимум потребления находится вблизи этого значения.

— Из этого следует, что ты проживешь примерно еще шестьдесят четыре часа, сидя на валуне. Может, и больше, если заснешь.

— Отлично. Идею ты ухватила. При двадцати ПВП мы проживем чуть меньше трех с половиной часов. — Но такой темп выдержать не сможет никто. — При десяти, — такой темп я недавно смог некоторое время поддерживать, — воздуха хватит на вдвое большее время.

— Ясно. Сейчас расход поднялся до 4,7, но ты едва делаешь семь километров в час.

— Это потому, что местность стала более трудной.

Промоина заставляла меня нервничать все больше и больше. Мне было наплевать, что ее сформировала метановая река, размывшая криовулканический аммиачно — водяной лед — она сужалась и становилась круче, а это плохие признаки. Склон, по которому нельзя взобраться — это очень серьезный риск. Черт, возможно, мы даже наткнемся на водопад с прудом из метана у подножия. Даже если дожди здесь идут редко, жидкий метан может испаряться целую вечность.

Пожалуй, я смог бы при необходимости заставить себя перейти вброд небольшой метановый пруд, но и это, и карабканье по камням станет делом медленным и тяжелым.

— Итак, вот тебе новая работа, — сказал я, хотя на самом деле лишь подбросил ей новую цифровую игрушку. — Помоги отыскать такой уровень физических усилий, который дает максимальную отдачу на единицу затраченного воздуха.

— Могу сказать прямо сейчас, что это не был первый час пути.

— Конечно, нет! Мы же шли по песку. — И по той проклятой гальке в нижней части промоины. Настала моя очередь сделать паузу. — Следующая часть пути тебе тоже не понравится.

Впереди промоину намертво забили валуны размером с наш контейнер. На Земле я ни за что не преодолел бы такой завал без веревки. А здесь… предпочел бы не пробовать. Уж больно это напоминало места, где на тебя может что — нибудь свалиться.

Я принялся высматривать симпатичный пологий склон, но все они оказались на удивление крутыми. Если я соскользну и кувыркнусь вниз, то мне будет больно даже при низкой силе тяжести.

Бритни уже все сообразила:

— Собираешься лезть наверх?

— Да.

— Ты потратишь много воздуха.

— Да.

Пожалуй, ей это не понравится.

Поначалу все шло не так уж и плохо. Может, гора и состояла изо льда, но его поверхность была покрыта камешками и грубой субстанцией, напоминающей почву. В результате — цепочка удобных ступенек. Подъем крутой, но вполне преодолимый.

Но криолава, очевидно, выходила слоями, совсем как лава обычная. По мере подъема я стал натыкаться на ярусы, похожие на слои свадебного торта. И каждый раз мне приходилось преодолевать рыхлые осыпи, отыскивая в них места с проходимыми скатами. Черт, черт, черт! Да, базальт образует такие ландшафты. Но лед?

Несколько раз мне приходилось буквально подтягиваться на руках к вершине особенно крутого уступа — и только для того, чтобы обнаружить выше следующий ярус. Чем выше я взбирался, тем мельче становились камешки, и тем легче они скатывались при малейшем прикосновении. Потревоженные, они падали целую вечность, осыпаясь медленными звонкими лавинами, пока не исчезали за краем уступа.

— Почему здесь все такое подвижное, черт побери? — взорвался я, не сдержавшись. Подъем все тянулся и тянулся, и всякий раз, когда я отчаянно искал опору для ног, я транжирил кислород. — Почему низкая сила тяжести не делает склоны более стабильными?

— Угол естественного откоса здесь такой же, как на Земле, — пояснила Бритни. — Это самый крутой склон, на который можно навалить камни, и они при этом не скатятся. Если проделать вычисления, то сила тяжести вычеркивается из обеих частей уравнения, во всяком случае, уравнения первого порядка. Но это нельзя назвать интуитивно очевидным.

— Интуитивно очевидным?

— Это такое выражение. Чтобы тебе было легче понять.

Легче? Черта с два. Бритни способна удивляться не хуже меня. Разница лишь в том, что в подобных вещах она очень хорошо умеет разгадывать ответы.

Чтобы добраться до вершины, у меня ушло двадцать шесть минут при ПВП чуть менее девяти. Заметный удар по моему запасу кислорода, особенно если учесть, что к контейнеру я фактически не приблизился. Бритни лишь сообщила мне цифру расхода, но никак ее не прокомментировала. Я тоже промолчал. Стоило ли это усилие затраченного воздуха? Время покажет. И все же я ощутил возрождение надежды, выбравшись из клаустрофобии ущелья на вершину, где хотя бы видно горизонт.

Мы оказались выше, чем я предполагал — очевидно, криовулкан своими очертаниями уходил в глубь «материка». Холм — аллигатор остался где — то внизу, неразличимый с этой точки.

— А вулкан — то не маленький, — заметил я.

— Да. Задний склон изрезан множеством ущелий и оврагов, но, насколько я успела разглядеть во время спуска, его внутренний склон может оказаться тем, что вулканологи называют «блинчатый купол». Некоторые из них бывают в поперечнике более сотни километров. Если нам повезло, то контейнер упал где — то на вершине.

Это прозвучало не столь утешительно, как она надеялась.

— А если нет?

— Тогда он в каком — нибудь каньоне. Или еще дальше, в песчаных дюнах за дальним склоном.

А это уже и вовсе неутешительно. Мы отыщем контейнер только в том случае, если подойдем к нему настолько близко, что Бритни сможет установить с ним связь через слабенькую рацию «шкуры». А для этого нам необходимо находиться в пределах прямой видимости. Если контейнер упал в каньон, мы можем пройти мимо и даже не узнать об этом. Если же он далеко в песках, нам до него не добраться, потому что мне не хватит воздуха.

Что ж, жизнь в космосе меня кое — чему научила. Я уже давно понял: когда ситуация совсем плохая, надо сосредоточиться на тех операциях, какие ты в состоянии делать. Что же до всего прочего, то надо или сделать вид, что этого прочего не существует, или молиться — кому что больше нравится. Лично я не из тех, кто молится. Полагаю, что и Брит — ни тоже.

— Куда идти?

Такой долгой паузы еще не было. Может, она все же молилась.

— Выдай наилучшее предположение. Единственный действительно неправильный ответ звучит как «оставайся здесь».

— Спасибо. Честно. Это так ужасно. — Жаль, что она не может по — настоящему вздохнуть. Или сглотнуть, или что — то в этом роде. — Хорошо, медленно сделай полный оборот на месте. Мне было трудно отслеживать направление в каньоне. И еще труднее, когда ты поднимался.

Я выполнил ее просьбу. Блинчатый купол я увидел как широкий холм, образующий горизонт в том направлении, которое я назвал «материковым».

— Порядок, — сказала она. — Посмотри чуть левее самой высокой точки. Да, вот туда. Пойдем в эту сторону. Кстати, есть и хорошая новость — по моим расчетам, ты поднялся на несколько сотен метров. А чтобы ловить сигнал контейнера, запас высоты не повредит. Но нам нужно еще пройти не менее шестидесяти километров. Не исключено, что и сотню.

Шестьдесят километров. При силе притяжения в одну седьмую от земной, но с ослабевшими в космосе мускулами. Что ж, хотя бы грунт под ногами приличный. Вершина была гладкой, как я и надеялся — почти выметенная ветром. Жаль только, что Бритни не догадалась рассказать мне о блинчатых куполах до того, как мы вошли в промоину. Ведь промоины — не единственный удобный путь.

Десять минут спустя я пытался вспомнить, когда я бегал в последний раз. В невесомости бегать невозможно, разве что в колесе центрифуги, а у меня не слишком маленький корабль — когда мне доводилось бегать в колесе, мне всегда казалось, будто я чья — то ручная белка, — поэтому я предпочитал стационарный велосипед. К сожалению, он тренирует не совсем те мышцы, что при беге. Тем не менее я развил хорошую скорость.

— Двадцать один километр в час! — сообщила Бритни. — Семь и восемь десятых ПВП! Это два и семь десятых километра в час на ПВП. Это правильная единица измерения?

— Не хуже любой другой. — Я поручил ей эту работу, лишь бы чем — нибудь ее занять. — Но главное, что я развил скорость, которая позволяет мне вести вполне нормальный разговор.

— А разве на это не тратится лишний воздух?

— Нет. Откуда у тебя эта идея? — Этот старый миф частенько встречается в фильмах, но, если не считать небольшого расхода энергии на работу голосовых связок, разговор всего лишь перемещает воздух в легкие и обратно. Кислород — то в воздухе никуда не девается.

— От Корабля, — призналась она. Бритни всегда называла так компьютер моего буксира, словно надеялась когда — нибудь с помощью позитивного мышления сделать разумным и его. К счастью, успеха она не добилась. Две Бритни сразу — это слишком много. — А ты откуда так много об этом знаешь?

Черт! Я и забыл, как она представляет нормальный разговор. Я помолчал, пытаясь разобраться, хочу ли я развивать эту тему.

— Слышала о рассказе «Костер»? — спросил я наконец. Глупый вопрос. Я ведь разговариваю с искином. Какое ей дело до подобных вещей? Но я действительно мало думал о том, что значит быть разумным искином, которому нечем заняться по ночам, кроме как рыться в библиотеке Корабля и надеяться, что я не умру во сне.

— Да. Это рассказ Джека Лондона о золотоискателе, который замерз насмерть, поскольку руки у него настолько закоченели, что он не смог зажечь спичку.

— Верно. — Я был потрясен. Почему мне не хотелось об этом говорить? Лишь потому, что это напоминало о нашей вероятной смерти? Об этом невозможно было не думать. — Так вот, меня поразило то место, когда он упал, не в силах сделать еще один шаг. Я все думал: неужели человек не способен сделать всего один шаг? А если способен, то почему бы не сделать следующий, и так далее.

— Гм‑м, в этом умозаключении есть очевидный изъян.

— Разумеется. — Я о нем знал, во всяком случае, теоретически. — Однако многие годы я был одержим идеей выносливости. Я все пытался найти предел своих возможностей. Ту самую черту, за которой уже действительно не можешь сделать еще один шаг. Долгая пауза.

— И ты ее нашел?

— Нет. — Ни в шести марафонах подряд и парочке триатлонов для силачей. Ни в трехдневной велосипедной гонке на 1200 километров. Да, были моменты, когда я не хотел двигаться вперед, но ни разу не было состояния, когда бы я этого не мог.

— Хорошо.

У меня мелькнула мысль, что на самом — то деле я был одержим желанием узнать, могли бы мои родители заставить себя прожить еще одну секунду. Или фемтосекунду. А затем еще одну, и еще одну, пока бы их в конце концов не спасли. И единственная причина, почему их теперь нет со мной, заключается в том, что они этого желали недостаточно сильно. Может, это и глупо, но с навязчивыми идеями так всегда. Испытывая себя, я очень многое узнал о физиологии спортсменов, хотя и не мог представить, как эти знания могут помочь мне сейчас. Впрочем, пусть я давно и не тренировался, но у меня открылось второе дыхание. Возможно, до сих пор я просто был утомлен подъемом на вершину.

— Два и девять десятых километра в час на ПВП, — сообщила Брит — ни. — Хорошо получается.

Бежать было легко. Склон постепенно перешел в плоское и неинтересное плато, при моих обстоятельствах «неинтересное» — отличное слово. Как и «плоское». Хотя бежать под горку и было бы легче, чем дольше этого не случится, тем выше вероятность, что я все еще буду на неинтересной местности, когда отыщу контейнер. Бритни сказала, что после песчаных дюн мы преодолели тридцать четыре километра. Если удача от нас не отвернется, то мы вполне сможем выжить.

Она не пыталась начать очередной разговор. Если не считать информации о продвижении и периодических «как дела?», она фактически оставила меня наедине с моими мыслями. При обычных обстоятельствах я был бы ей за это признателен, но в тот момент собственные мысли мне не очень нравились. Слишком уж много в истории моей жизни вопросов, оставшихся без ответов. Мне не хватало… чего? Не могу сказать, что я ненавидел свою жизнь здесь, на темной окраине Солнечной системы. Ученые были правы — это замечательное место. Но я предпочел бы здесь не умирать.

— Сбрось скорость, — неожиданно велела Бритни. — И постарайся делать шаги короче.

— Что? — Хотя мне всегда не хватало скорости, чтобы стать победителем в тех давних забегах, я гордился способностью приводить свое тело в оптимальную физическую форму. А теперь Бритни, какой — то набор компьютерных программ, начинает меня учить. — Я знаю, что делаю.

— Возможно. Но ты постепенно разгоняешься, а соотношение пробега к ПВП начинает падать. Не намного, но вполне достаточно, чтобы сократить твою предельную дистанцию на несколько километров.

Покинув Землю, я перестал интересоваться спортом. Но теперь, заставив себя подчиниться и не спорить с Бритни, я задумался — есть ли какие — либо правила касательно использования искинов во время Олимпийских игр? Если Бритни способна давать мне подсказки на основании примитивных расчетов, то на что она оказалась бы способна, имея точную информацию? Кстати…

— Как, черт побери, ты ухитряешься измерять мою скорость? Или расстояния, если на то пошло?

— Ретроспективно. Всякий раз, когда ты добегаешь до какого — нибудь ориентира наподобие того большого валуна, я могу определить его размеры. Затем перематываю запись до момента, когда ты его впервые увидел, и рассчитываю, на каком расстоянии он находился. Я также подсчитываю шаги. Метод не очень точный, но вполне приемлемый в пределах десятипроцентной ошибки. Однако гораздо важнее то, что он непрерывный, поэтому я и могу сказать, ускоряемся мы или замедляемся.

— Очень ловко. А я и понятия не имел, что ты все это записываешь.

— Нельзя заранее сказать, когда что — либо может пригодиться. — Еще одна из тех странных пауз. — Как Джек Лондон. Приятно знать больше о том, что делает тебя… тобой.

Бег продолжался. Унылая монотонность, а на чашах весов — жизнь и смерть. И все возрастающая боль. На втором часу у меня кончилось второе дыхание. Поддержание равновесия требовало все большей сосредоточенности. Я взмок — тепло моего тела не успевало испарять влагу и сбрасывать ее через мембраны «шкуры». Мне казалось, будто я бегу в сауне — странное ощущение, если учесть, что вокруг леденящий холод.

Я также начал все больше ощущать плотность атмосферы Титана.

Каждый легкий ветерок усиливался и воспринимался как удар. Буря заметно стихла, но мне до сих пор казалось, будто я бегу сквозь сироп. Я опять сбросил скорость и испытал странное облегчение, когда Брит — ни это никак не прокомментировала.

На двухчасовой отметке я перешел на шаг и выпил немного воды. Три четверти — позади. Последняя часть этой прогулки радости не принесет. Воспользовавшись кратким отдыхом, я сделал несколько глотков из тубы с пищей. Это была еще одна позиция в списке того, что я не имел возможности проверить заранее. Бритни обревизовала спецификации, но результат оказался нулевым: в тубе находилось то, что туда залили на заводе изготовители «шкуры». С точностью я знал лишь одно: пища сладкая и с почти бесконечным сроком хранения. Сладкая — это хорошо. А то, что не надо беспокоиться о пищевом отравлении — еще лучше. Однако густой сироп расходовался быстрее, чем вода или воздух.

Прямых комментариев Бритни не делала. «Ты справишься, — говорила она. — У тебя хорошо получается».

Меня это почему — то не успокаивало. Может быть, потому что, как бы хорошо у меня ни получалось сейчас, возможная перспектива не казалась радужной. Есть огромная разница между способностью сделать еще шаг и сделать это быстро. Я чертовски хорошо усвоил это в те времена, когда испытывал себя на выносливость.

— Ты что, прочитала руководство по методам поднятия настроения?

На этот раз Бритни долго молчала. Настолько долго, что мое учащенное дыхание более или менее пришло в норму. Так долго, что я уже начал гадать, не выбил ли я из нее навсегда прежнюю веселость. И настолько долго, что я вновь задумался над тем, как воспринимается жизнь с ее перспективы.

— Почему ты отправился в космос? — спросила она наконец.

— Потому что на Земле стало слишком тесно, — ответил я, немного покривив душой. По этой причине я покинул Юпитер. Мне хотелось бы думать, что из — за этого же я покинул и Землю, но население планеты уже многие десятилетия оставалось стабильным. Я всего лишь бросил попытки найти свое место среди людей.

— Но если ты не любишь общество, — поинтересовалась Бритни, раскусив мою неискренность, — то зачем приобрел меня?

Потому что в то время она была всего лишь искином. «Оно», а не «кто». Я и думать не думал, что она станет одной на десять тысяч, которые обретают разум.

— Сам не знаю, — буркнул я. — Рассчитай — ка среднюю траекторию. То было приглашение заткнуться, но она его проигнорировала.

— Я не делаю ничего из того, с чем может справиться Корабль.

— Ну, Корабль прибило метеоритом. — Вместе с радио, чтобы позвать на помощь, и примерно девяносто пятью процентами всего прочего.

Я взглянул на встроенные в «шкуру» часы. Я шагаю уже пять минут. Пять минут идти. Десять минут бежать. Хорошая формула — до тех пор, пока я смогу ее придерживаться.

— Пора бежать.

Она вновь не стала спорить: не посоветовала, что лучше отдыхать шесть минут. Или четыре. Или пять минут и одну секунду. И вообще примерно весь следующий час она лишь сообщала мне цифры: ПВП и кислород, и сколько еще я смогу пройти, прежде чем сделаю последний вдох. Так почему же я ее купил? Для простого общения вовсе не нужен искин — с этим справится и гораздо более простой симбионт. И уж тем более не нужен разумный искин, хотя должен признать: я не думал о подобной перспективе, когда вложил в нее все, что у меня в тот момент имелось.

Перерывы на отдых становились дольше, а пробежки короче. Мы перевалили вершину и начали спуск, но скорости у меня не прибавилось. Моя эффективность падала: 2,9 километра в час на ПВП, 2,8… 2,5, а затем и вовсе 2,2. Ноги словно налились свинцом, дыхание стало неровным и судорожным, а соотношение бег/ходьба упало с десяти минут бега и пяти минут ходьбы до двух минут бега и одной минуты ходьбы.

— Далеко еще? — выдохнул я уже, наверное, в десятый раз за последний час. Сам не знаю, что было хуже — не знать или обнаружить, что не прошел даже половины километра. А в «шкуре» стало невероятно жарко. Эта чертова оболочка создавалась для того, чтобы согревать меня на ночной стороне… скажем, Энцелада или чего — нибудь столь же безвоздушного и холодного. Она также могла отражать солнечные лучи и создавать мне умеренную прохладу под ярким солнцем на околоземной орбите. Но вот для чего она точно не предназначалась, так это для тяжелой и продолжительной работы.

— Скоро пройдем шестьдесят второй километр, — сообщила Бритни. А это от трех четвертей до половины пути, смотря где упал контейнер.

— Воздух? — Я уже давно не задавал этот вопрос. Я всегда мог просто взглянуть на манометр, но не хотелось обманываться ложной надеждой.

— Истрачено шестьдесят четыре и три десятых процента.

Другими словами, если мой парашют отнесло на сто двадцать километров, то я покойник. Если меньше чем на сто, то у нас еще есть шансы.

Некоторое время спустя я взглянул на часы, но не смог вспомнить, когда в последний раз делал перерыв на ходьбу. У меня кружилась голова, когда я между прыжками словно зависал на странно растянувшиеся несколько секунд, а затем тяжело врезался в грунт подошвами, теряя равновесие. Пришлось сосредоточиться. Если можешь сделать один шаг, то можешь сделать еще один. Если сможешь еще один, то сможешь и следующий. Сделай это нужное количество раз, и Брит — ни подскажет, когда пора отдохнуть. Ведь она — часы с искусственным интеллектом, поэтому ты ее и купил… Разумные часы пошлют нас на весы… На весах картошка, потерпи немножко… Немножко… Многоножка… Надо ползти к многоножке… Одна нога за другой… А ног много… надо переставлять их по очереди.

Наверное, что — то из этого я произнес вслух.

— Эй! Стой!

Голос словно плыл между шагами, совсем как я. Я взглянул на часы, но это оказались просто часы.

— Стой, стой! Ты бредишь. И шатаешься. Немедленно отдохни!

— Хорошо… — выдохнул я и попытался сесть. Но это требовало слишком много усилий, поэтому я просто обмяк и позволил гравитации уронить себя на грунт. Я никуда не бежал — какое счастье! Вокруг закружилась какая — то коричневая дымка. А может, она все время кружилась, только я этого не замечал. Я закрыл глаза, но кружение не прекратилось. Еще один шаг. Но я лежал, а не стоял, и ничего не произошло.

«Значит, это действительно конец», — подумал я, хотя на меня ничто не падало. Как раз наоборот — это я словно падал, но только вверх и по спирали.

Было нечто важное, что я хотел сделать, пока еще мог. Насчет многоножек и часов. То, что я мог сделать, даже не в силах пройти еще один шаг. Но мысли путались. Я открыл глаза, но не увидел того, о чем думал. И тут, кружась по спирали, прилетела нужная мысль.

— Не знаю, почему я тебя купил, — выдавил я, борясь с заплетающимся языком. И тут в момент просветления — такие, я слышал, иногда наступают перед смертью — в голове мелькнул ответ. Что — то о компаньоне, который не может умереть у меня на руках (но тут я был вынужден сделать поправку — пока не умру я). Было и еще что — то, но это мгновение промелькнуло быстрее, чем я успел полностью ухватить его суть. — Но никогда об этом не сожалел. — «Только о том, что ты оказалась здесь со мной», — попытался добавить я. Но было уже поздно — спираль втянула меня целиком.

Я очнулся от взрыва внутри «шкуры». Нет, неправильно — взрыв прогремел у меня в голове. Мне снилась мать.

— Вставай и сияй, — говорила она, очень напоминая Бритни в самом веселом настроении. — Вернись, Флойд. Пожалуйста, возвращайся. — И тут, пока я старался понять, то ли она зовет меня за Великую Черту, то ли умоляет не переступать ее, в голове у меня громыхнуло.

Для астронавта нет ничего страшнее внезапных звуков. Мысли все еще текли медленно, как сироп, но, не успев открыть глаза, я уже вслушивался — не шипит ли выходящий воздух. Спасибо и на том, что мне не пришлось спрашивать себя, где я нахожусь: оранжево — коричневое небо послужило очень хорошей подсказкой.

— Что это было, черт подери?!

Голова болела после внезапного пробуждения. Тело ныло от всего подряд. Глаза слипались.

— Ну, наконец — то! — воскликнула Бритни. — Я уже решила, что ты заснул навеки. Я тебя звала и звала, а ты не просыпался. И я та — ак отчаялась! — Она трещала без умолку, но меня это почему — то радовало. Я не мог сообразить почему, но большая часть моих недавних воспоминаний оказалась весьма смутной. Я бежал. А теперь не бегу.

— Что это был за шум? — повторил я. Трудно было отделаться от мысли, что в любую секунду я могу вдохнуть воздух Титана. Более того, мне было холодно — впрочем, это могло и показаться.

— Я… гм‑м… щелкнула пальцами.

— У тебя нет пальцев. — Голова все еще болела, но постепенно начинала работать, хотя пока на половинной скорости.

— Верно. И, как советует библиотека Корабля, тебе следовало бы плеснуть воды в лицо. Но щелчок я смогла изобразить. И это сработало.

С этим я поспорить не мог, хотя предпочел бы более мягкий способ пробуждения.

— Сколько я проспал?

— Ну, я не назвала бы это сном. Два часа, но воздуха мы истратили больше, чем двухчасовую норму.

Мой взгляд устремился на манометр, но я не смог вспомнить, сколько он сейчас должен показывать. Стрелка уже сильно продвинулась в зону «не очень хорошо». Двадцать процентов? Может, чуть больше.

Небо надо мной выглядело светлее, чем прежде. Где — то на полпути между зенитом и горизонтом светилась приглушенная дымкой точка, похожая на стыковочный маяк на расстоянии метров пятьдесят или сто. Бритни это приведет в восторг — даже тусклое солнце здорово поможет ей ориентироваться. Ветер стих. Очевидно, буря прошла.

— Что со мной случилось?

— Тепловой удар или нечто близкое. Трудно сказать точно, не имея полной телеметрии. Я обошла систему безопасности костюма и заставила его несколько раз остудить тебя наружным воздухом. Пришлось делать это небольшими дозами, чтобы не заморозить тебя. И ты все время кашлял, я даже испугалась, что выстужу тебе легкие, но потом решила, что причина в каких — то остаточных примесях из наружного воздуха. Тут есть фильтр, который должен удалить большую их часть. Это был единственный способ снизить температуру твоего тела, какой я смогла придумать. Медицинский справочник советовал погрузить тебя в ванну со льдом. Это я во всем виновата. Я еще раз просмотрела запись нашего отправления с Корабля и увидела, что у нас было достаточно времени, чтобы прикрепить медицинские датчики, если бы мы сочли это важным. У тебя в костюме столько отличной аппаратуры, но почти вся она отключена…

— Уф‑ф. — У меня возникло странное желание обнять ее. — Ты правильно поступила. — Черт, да она спасла мне жизнь. — И все, что мы делали на корабле, имело смысл тогда, когда мы это делали, так что забудь об этом. — А вот это уже интересная мысль. — Ты можешь стереть эти записи?

— Да. — Нерешительная пауза. — Но не стану. Они могут оказаться полезными. Кстати, ты стал бы стирать свои плохие воспоминания, если бы мог? Разве они не часть тебя?

Слишком философская мысль для меня. Я встал, если только наполненное стонами усилие по отрыву тела от земли можно удостоить этим словом. Мускулы превратились в пюре, а сердце даже после такого скромного усилия заколотилось.

— А сколько точно воздуха мы потратили?

— Включая продувки? Эквивалент пяти ПВП за полные два часа.

Паршиво. Целых десять километров — на ветер. Если ей захотелось кого — то в этом обвинить, то винить следовало меня. Я не заметил симптомов перегрева, и это стоило нам много воздуха. Захотел бы я стереть это знание?

— Укажи верное направление, — попросил я вместо этого.

— Хорошо. — Она помолчала. — Но сперва, как мне кажется, нам следует усвоить урок, преподанный Эсфирь.

— Кем?

— Это библейский персонаж. Кроме всего прочего я нашла в корабельной библиотеке Библию и прочитала об Эсфирь, хотя тогда я ее не поняла. Теперь, кажется, понимаю. Она сказала: «Я пойду к царю, и если мне суждено умереть, то я умру».

— Что?

— Я пересказываю. Контекст там сложный, но она очень нервничала, потому что ей предстояло обратиться к царю с просьбой, из — за которой ее вполне могли казнить. Она размышляла над этим, затем просто пожала плечами и решила сделать все, что в ее силах. Ее не казнили, но именно ее отношение и привлекло мое внимание.

Я пытался усвоить идею того, что компьютер цитирует мне Священное Писание, не говоря уже о том, что этой библейской притчи я никогда прежде не слышал.

— Ты что, стала из — за меня религиозной? — А еще раньше я гадал, уж не молится ли она. А может ли искин быть религиозным?

— Не в том смысле, какой ты имеешь в виду. Но смерть для меня представляется такой же, как и для тебя, поэтому я о ней, конечно, размышляла. Нет, я лишь пересказала историю, прочитанную в этой книге. Суть в том, что это хорошая альтернатива Джеку Лондону.

К счастью, продувка костюма оказалась неэффективным (по расходу кислорода) способом не дать мне снова перегреться.

Я сказал «к счастью», потому что мне совершенно не хотелось дышать наружным воздухом. Взамен мне пришлось сбросить скорость, а это означало ходьбу, а не бег. Впрочем, бежать я все равно уже был не в состоянии. Засохший пот раздражал кожу не хуже песка, а зуд превратился в серьезную проблему. Пища кончилась, и меня начало пошатывать. И еще меня мучила жажда, даже после того, как я выпил остатки воды.

Чтобы отвлечься, я рассказал Бритни о дюнах Келсо. Как и ее история про Эсфирь, мой рассказ приобретал больше смысла в определенном контексте, поэтому я рассказал ей о родителях. Быть может, иногда разговор действительно равен жизни. А может, важно именно качество разговора. А я очень долго ни с кем душевно не разговаривал.

— Приемные родители никогда больше не привозили меня к дюнам. Но когда я сбегал, то всегда в пустыню.

— Когда?

— Да, я несколько раз сбегал из дома. Первый раз я сделал это всерьез, когда мы жили в Аризоне. Мне как — то удалось добраться автостопом вместе с горным велосипедом до начала Камино эль Дьябло. — Эта старая дорога тянется на 230 километров через местность настолько мерзкую, что ее название полностью оправдывается. В свою лучшую пору, до того как братья Домингесы заново открыли холодный термоядерный синтез и вся Мексика разбогатела, здесь наверняка было полно пограничных патрулей. Но когда я ехал по дороге на велосипеде, там были лишь я, койоты, множество очень грубого щебня и развалины Великой мексиканской стены.

— Я был уже на полпути к Юме, когда на меня кто — то случайно наткнулся. Потом сказали, что мне очень повезло.

— А ты доехал бы сам?

— Может быть. Мне не пришло в голову прихватить запасную камеру для шины, поэтому лишь одна уцелевшая камера отделяла меня от долгой прогулки без капли воды. В следующий раз я сбежал, когда мне исполнилось четырнадцать, и в тот раз я пошел пешком. Мне удалось добраться до Айдахо, прежде чем меня поймали.

— Так вот почему ты перебрался сюда с Земли. Ты искал песчаные дюны. — Она помолчала. — В метафорическом смысле.

Четыре часа спустя дюны уже не были метафорическими.

Прежде гладкий склон блинчатого купола начали разрезать каньоны и холмы. И тут контейнер наконец — то откликнулся на вызов Бритни.

— Получилось! — воскликнула она. — Да, да, да! Теперь осталось лишь найти его.

Вычислить азимут оказалось на удивление легко. По просьбе Брит — ни я спустился сперва по одному склону холма, затем по другому, а она в это время измеряла силу сигнала, получаемого в ответ на ее запросы от сервомоторов парашюта или от какой — то другой железяки, с которой она общалась. Апотом попросила обойти вокруг большой ледяной валун.

И затем, как раз когда гребень, по которому мы шли, закончился, и у меня не осталось иного выбора, кроме как наполовину сбежать, наполовину соскользнуть по наименее опасному склону, она заметила парашют контейнера. Сам я его не видел, но она заверила, что он там, в дюнах внизу — мои глаза по нему скользнули, а она получила эту картинку и обработала ее своими способами.

Последние два километра были адом, перемежающимся с провалами в памяти. Язык стал ватным. Шаги превратились в неуклюжие рывки, и я знаю, что несколько раз падал, включая тот раз, когда просто захотел отдохнуть. Стрелка манометра давно перешла от «не очень хорошо» на «скорее домой». Я был уверен, что Бритни снизила долю кислорода в дыхательной смеси, но она ответила, что это как попытка экономить воду: толку никакого и лишь прибавляет мучений. Если бы под конец вы спросили, как меня зовут, то не уверен, что смог бы ответить.

И все эти два километра Бритни подбадривала меня Эсфирью вперемежку с Джеком Лондоном. Левая, правая. Встань. Иди. Снова встань. Мы или дойдем, или нет, но не сдавайся. Теперь я знаю, что будет, когда перегнешь палку. Руки, ноги и даже живот постоянно сводило короткими злыми судорогами, из — за которых меня шатало. Предел действительно есть: для меня он наступил после очередного шага, когда все тело свело до полной неподвижности, и я лежал, не в силах глотнуть воздуха. Ужасная была бы смерть, если вообще есть иные варианты.

А потом я перебрался через вершину дюны и увидел парашют, распростертый передо мной наподобие маяка и слегка колышущийся под остатками ветра.

На несколько секунд это зрелище меня загипнотизировало. Потом до меня наконец — то дошло, что мне нужен вовсе не парашют… а… вот он, контейнер, лежит на боку в нескольких метрах от парашюта. За этим последовала бесконечная интерлюдия, когда я делал очередной шаг и гадал: как это получается, что я иду к контейнеру, а он не приближается? И неожиданно я оказался рядом с ним, пытаясь сообразить, что делать дальше.

— Воздух, — подсказала Бритни.

Да, конечно. Я тупо уставился на контейнер, потом догадался, что мне нужен люк. К счастью, он отыскался на другой стороне, а не внизу, потому что откопать его я уже не смог бы.

Внутри контейнера царил кавардак, но я успел забросить в него много баллонов с кислородом, а через две минуты отыскал один из них и заправил «шкуру». Следующими стали вода и пища, хотя с ними пришлось повозиться. Упаковок с пищей и водой обнаружилось много, но почти все они превратились в лед и камень. Наконец я отыскал несколько, не успевших замерзнуть, и употребил их по назначению, предварительно состыковав второй кислородный баллон с зарядным вентилем костюма.

«Все — таки дошел», — подумал я. А потом очень долго ни о чем не думал.

Проснувшись, я ощутил себя еще хуже, если такое возможно. Когда я попытался встать, ноги пронзила такая боль, что я не выдержал и закричал. В тот момент я бы точно отдал зуб из шуточек Бритни за хороший массаж. Черт, да я бы и саму Бритни за него отдал. Нет, неправда, уже не отдал бы, когда она начала зачитывать список неотложных дел.

— Погоди, — прервал ее я. — Я знаю, ты не можешь представить, что значит иметь тело, но неужели хотя бы в одной книге из моей развлекательной библиотеки не было намека на то, как мне сейчас паршиво?

— Ой…

Я сосредоточился на поиске способа встать, не прибегая к помощи ног.

— Сколько нам ждать спасателей?

Радио в контейнере нет, зато есть поисковый маячок. Ученые захотят получить свои припасы. Как знать, вдруг они уже в пути.

Не знаю, как можно наполнить тревогой лишенный тела голос, но Бритни с задачей справилась:

— Нас никто спасать не будет. Когда в Корабль попал метеорит, контейнер, наверное, изрешетило осколками. Судя по записям в его журнале, маяк сперва работал с перебоями, а через полчаса совсем вырубился.

— А они не могут отыскать контейнер так же, как это сделали мы?

— Мы хотя бы примерно знали, где искать. Но столкновение сбило нас с курса, поэтому у них нет никакой зацепки. Я и сама не могу сказать точно, где мы находимся, но не менее чем в пятистах километрах от их базы. Может, и в тысяче.

Настала моя очередь сказать «ой».

Ладно, раз я заставил тело двигаться, то и в самом деле пора заняться делами. И я не нуждался в подсказке Бритни, чтобы первым делом взяться за инвентаризацию всего, что у нас имелось.

Мои припасы беспорядочно валялись по всему контейнеру, весьма смахивая на мусорную кучу, оставленную в пустыне Мохава туристами — пофигистами. И наоборот, уложенный в контейнер груз располагался в аккуратно сложенных ящиках, заполнявших все доступное пространство, словно их специально для этого сделали. Разумеется, так оно и было. Упаковывай все плотно — вот корабельная мантра. Само собой, для меня тут места не осталось, поэтому пришлось вытащить много ящиков, благодаря при этом инженеров, которые плотно принайтовали каждый слой ящиков зажимами к стене. Идея тут проста — пока контейнер полон, груз не может сдвинуться, но зажимы недороги, так почему бы не подстраховаться? Ура инженерам. Если бы не зажимы, мне пришлось бы выгружать из ящиков все, а на это, наверное, не хватило бы времени. А так я выбросил через люк два полных слоя ящиков, чтобы устроить себе уютное гнездышко. Вполне могло оказаться, что при этом я выкинул и нечто такое, что мне сейчас очень бы пригодилось — например, радио.

Бритни могла выяснить, что у нас есть (и что я выбросил, если бы захотел узнать). Но для этого мне было нужно включить грузовой манифест, расположенный в углубленной панели возле люка, чтобы она смогла поговорить с ним через рацию в костюме. Затем мне предстояло перекопать всю эту кучу в поисках воды и пищи, еще не успевших замерзнуть, и сделать все, что в моих силах, чтобы не дать им превратиться в ледышки.

Я точно знал, что как минимум одну полезную вещь мы потеряли. Когда я распахнул люк, и контейнер начал раскачиваться, я увидел, как наружу вылетел десятилитровый термос. Кое — что из других припасов, несомненно, последовало его примеру. Теперь я обнаружил, что все оставшиеся термосы разбились при ударе. Очевидно, они были рассчитаны на жесткую посадку не лучше чем я.

Упаковки с продуктами и небольшие бутылки уцелели, но в отличие от вакуума, очень хорошего изолятора, здешний плотный воздух изолятором никак не является, а в дорогие термоизолирующие ящики их не поместили. Короче говоря, теперь у меня имелось множество очень холодных кубиков льда, отличная коллекция замороженных продуктов и совсем немного воды, оставшейся в костюме с прошлой ночи. И еще запас воздуха на два месяца. Идеальный набор для медленной смерти.

— Надо растопить хотя бы немного воды и продуктов, — посоветовала Бритни.

Кто бы спорил.

— Предложения есть?

— Вообще — то, да. Открой третий ящик справа от тебя, с надписью ХРУПКОЕ, ОБРАЩАТЬСЯ ОСТОРОЖНО. Хотя не такой уж он и хрупкий. Во всяком случае, он или был хорошо упакован, или уже разбился.

Она явно наслаждалась таинственностью момента. При обычных обстоятельствах я велел бы ей сразу перейти к сути, но в тот момент это меня хоть немного, да развлекло — так почему бы ей не подыграть?

Не обращая внимания на протестующие ноги, я вытащил еще пару ящиков, тяжелых даже при слабой гравитации. Снаружи долгий день Титана понемногу клонился к закату. Внутри было еще темнее, но фонарь костюма продержится еще лишь несколько часов, и я экономил его батареи, зная, что иначе их до рассвета не хватит.

Кроме ХРУПКОЕ на крышке ящика было написано еще что — то, но чтобы прочесть эту надпись, пришлось оттащить ящик к свету. Даже возле распахнутого люка она читалась с трудом. Но в названии производителя ошибиться было невозможно: «Братья Домингес, Ли — митед».

Я долго смотрел на эту строку, боясь надеяться. Потом наконец расстегнул защелки и поднял крышку.

На губчатой подушке лежал фьюзор — реактор холодного термоядерного синтеза. Новенький, прямо с завода. Небольшой и портативный, чуть больше чемоданчика, но способный выработать больше энергии, чем мне когда — либо понадобится. Достаточно, чтобы добыть изо льда столько воды, сколько я за всю жизнь не выпью.

Я отыскал кнопку с пометкой «Техническое руководство» нажал ее и извлек фьюзор, пока Бритни осваивала руководство. В нижней части ящика обнаружился целый набор странных приспособлений — от кабелей и преобразователей напряжения до насадки, которая логичнее смотрелась бы на пылесосе.

— А где топливный бак? — поинтересовался я. Фьюзорам нужен водород. Реально его требуется немного, но ядерные катализаторы чрезвычайно неэффективны, и большая часть водорода попросту улетает. Его можно уловить и закачать в аппарат повторно, однако для этого должна иметься емкость для топлива.

— Этому фьюзору бак не нужен, — пояснила Бритни. — Это модель, сделанная на заказ, она может работать на любом газе, содержащем не менее нескольких сотых процента водорода. Очень круто.

— Замечательно. Однако… — Атмосферы на Титане сколько угодно, но водорода в существенных количествах в ней нет. В основном она состоит из азота, есть также метан и… — Ой.

— Правильно, — согласилась Бритни. Будь у нее лицо, она бы сейчас улыбалась, как и я. — В метане водорода достаточно, чтобы эта штуковина работала. — Она замолчала, а я мысленно снял шляпу перед молекулами водорода в метане. — Погоди — ка. Надо кое — что уточнить. Извини. Руководство огромное, а твой костюм не разработан для приема такого количества информации. Это все равно что пытаться перелить океан данных через воронку. — Долгая пауза. — Наверное, это примерно и означает быть человеком. Иногда не могу представить, как вы с этим справляетесь. — Еще одна пауза. — О черт! Вот гадство!

— Бритни…

— Извини. Поверить не могу. Эта штуковина будет прекрасно работать в атмосфере Титана. Но для запуска ей нужен более богатый источник водорода. Черт, черт, черт! Хватило бы баллончика с водородом или немного любой жидкости, содержащей водород, но ничего такого в манифесте контейнера не значится. Если бы мы отыскали еще одно озеро, то у нас бы все получилось, но озер поблизости я не вижу. Фьюзору нужна вода. Жидкая вода.

— Сколько?

— Примерно стакан.

— А если я в него помочусь? — В емкости для отходов у меня уже накопилось как минимум столько.

— Неплохая идея, но натрий отравит катализаторы. И даже не думай снять шлем и попытаться вылить в фьюзор оставшуюся воду. Тебе не выжить.

Другими словами, я держал в руках устройство, способное растопить сколько угодно воды, но только при условии, что у меня уже есть немного воды для его запуска. Подобный тупиковый вариант даже как — то назывался, но я не помнил, как именно.

Но Бритни этого не забыла.

— Идеальная «Уловка‑22», — сказала она.

Несколько минут спустя я сидел посреди кучи всякой всячины, обнимая бесполезный фьюзор, а Бритни читала вслух грузовой манифест. В списке припасов отыскался даже пузырек аспирина, от которого я бы сейчас не отказался.

— В инструкции по эксплуатации к твоему костюму написано, что клапан загрузки пищи рассчитан на прием шариков диаметром до девятнадцати миллиметров, — проинформировала Бритни, когда я высказал свое пожелание. — Так что аспирин пролезет.

Я даже рассмеялся. Если поверить ребятам, писавшим эту инструкцию, то воспользоваться этим клапаном будет так же просто, как накормить кроликов.

— Бутылочке понадобится инъекционная насадка, чтобы попасть в клапан, — пояснил я. — А это наверняка обычная аптечная упаковка.

— Несомненно, еще и в комплекте со специальной крышкой, которую не могут открыть дети.

Бритни забубнила дальше. В списке были сотни, если не тысячи позиций, и я прислушивался к ней вполуха. Впрочем, я также не хотел, чтобы она смолкла. Наверное, это еще один вариант на тему того, что разговор есть жизнь: ковыряние в носу перед лицом сил внешнего мрака, который с каждой секундой превращался во все более буквальную реальность. Или, может быть, мы с Бритни встретились посередине. В любом случае, ее голос меня успокаивал. Пока я способен его слышать, я жив. А когда не смогу, буду мертв. Или как минимум одинок. Никогда прежде не боялся одиночества. Или боялся? Может быть, мои долгие поиски одиночества были чем — то наподобие восхищения загадкой «еще одного шага» — другой формой расширения пределов возможного. Может быть, именно поэтому я приобрел Бритни — потому что обладание искином есть отличный способ не быть одиноким, сохраняя при этом иллюзию одиночества. А потом она стала разумной и все испортила.

Или, может быть, я опять слишком расфилософствовался. Пожалуй, надо бы поговорить с Бритни о подобных вещах, а не слушать, как она зачитывает бесконечный список бесполезных предметов. Если не считать энергии, у меня имелось все необходимое, чтобы оснастить жилище на одного, но контейнер будет трудно в него превратить, даже если я пожелаю проторчать здесь до конца жизни наподобие пустынного Робинзона Крузо. Начнем с того, что контейнер был дырявый, как решето. Его специально таким изготовили, чтобы уравнивать давление внутри с давлением снаружи и сделать из максимально легких материалов. Даже если я и ухитрюсь его герметизировать, то в нем нет воздушного шлюза, а это означает, что я никогда больше не смогу выйти из него.

Бритни продолжала зачитывать список, вероятно, не внимательнее, чем я ее слушал. При отсутствии голосовых связок и наличии разума, способного легко делать два дела одновременно, она могла проделывать такое на автопилоте и при этом не скучать и не уставать.

Она как раз закончила список оборудования для гидропоники, что, вероятно, и натолкнуло меня на мысль о жилищах. Теперь она переключилась на список особых продуктов, по большей части специй и ароматизаторов. Покончив с простейшими (соль, перец, тмин, орегано), она принялась за экзотические (анчоусный порошок, ванильно — коньячная отдушка, экстракт поджаренного перца, концентрат лайма, порошок манго — мартини), и я уже собирался прервать ее вопросом, много ли философских книг она прочла во время ночных бдений, как вдруг нечто в этом перечне щекотнуло парочку моих нейронов, сохранивших остатки бдительности.

— А зачем нам закачивать метан в реактор? — вопросил я. — Почему бы его не зажечь?

— Потому что в воздухе нет… — Я вновь пожелал бы увидеть выражение ее лица — если бы у нее имелось лицо. — Ну, конечно! Правильно! Ух, ты! А ведь может получиться.

— Почему бы и нет? Кислорода у нас много. Надо лишь открыть кран на баллоне и сжечь кислород в атмосфере метана. Как в газовой горелке, только наоборот. Ведь все, что нам нужно — растопить немного воды, чтобы запустить фьюзор.

Само собой, все не так просто. Во — первых, у нас нет спичек. Обычно пламя в космосе ни к чему хорошему не приводит.

— Зато у нас есть много приборов, работающих на батареях, — напомнила Бритни, — так что получить искру будет легко. Главная проблема в том, что атмосфера здесь в основном из азота. А НПВ для метана от четырех до пяти процентов, но точной цифры у меня нет. Надо было загрузить побольше сведений по химии.

— НПВ?

— Нижний порог воспламенения. Это наинизшая концентрация газа, при которой он загорается. Средняя концентрация метана в атмосфере Титана около двух процентов, а это слишком мало, зато он может конденсироваться на поверхности, как роса или туман. Пятьдесят на пятьдесят, что такой концентрации хватит.

Скорее всего, максимальная метановая «влажность» на Титане будет поздно ночью. К сожалению, ночь здесь тянется целых восемь дней, а у меня слишком мало воды, чтобы столько протянуть. Поэтому два часа спустя я отправился в первую из двух вылазок, волоча за собой через дюны фьюзор и кое — какое оборудование.

Мы находились на стороне Титана, обращенной к Сатурну, поэтому мрак был не полным. Но все же за пределами пятна света от моего фонаря я едва мог разглядеть, куда иду. Впрочем, я отыскал гирокомпас и парочку других навигационных приборов, и Бритни была уверена, что мы не заблудимся.

Большую часть предшествующих двух часов я проспал. Остальное время с помощью Бритни я провел, копаясь в оборудовании. Изготовление искровой зажигалки свелось к поиску прибора, имеющего достаточно мощную батарею. Я не мог приварить провода к клеммам батареи, но если сниму наружные перчатки костюма, то смогу одной рукой удерживать на месте провода, а второй — соединять их вторые концы. Одной из причин, почему я приобрел «шкуру», как раз и было то, что она позволяла такое проделывать, хотя действовать мне придется быстро, чтобы не отморозить пальцы.

Бритни также отыскала самую обычную кастрюлю, и я обмотал ее верх и бока вакуумной изоляцией. Я даже сделал для нее подставку и защитный экран, чтобы ее не опрокинул медленный, но плотный ветер.

Наибольшей концентрации метан должен достигать у выхода какого — нибудь ущелья, пересекающего возвышенность, где после каждого «наводнения» жидкость должна впитываться в грунт. Если нам повезет, остатки жидкости еще могут обнаружиться в грунте, откуда она будет медленно испаряться. Даже небольшое количество лишнего метана в воздухе может стать решающим фактором, чтобы добыть огонь.

До дюн было около двух километров, но путь казался длиннее. Надеясь избежать его, я настоял на том, чтобы сперва попробовать разжечь костер возле контейнера. Искру я получил хорошую, но без пламени, даже когда попытался поджечь упаковочный материал из коробки с фьюзором. Само собой, в материал были добавлены вещества — пламегасители. Высушенные в вакууме продукты, скорее всего, оказались бы более горючими, но их я тоже не сумел поджечь, хотя и добился интересного мини — взрыва, направив струю кислорода на молотый перец. Я был готов испробовать комбинацию из перца и чего — нибудь более легкого и волокнистого, наподобие орегано, но Бритни твердо заявила, что эта мысль занимает одну из верхних строк в списке очень плохих идей. В конце концов я позволил себя убедить, что мы или будем поджигать метан, или не поджигать ничего. Я сожалел лишь, что не смогу перетащить все необходимое за одну ходку. Если ничего не получится, то может, я лучше останусь там помирать, чем тащиться обратно. И даже задумался над тем, что хуже — задохнуться или умереть от жажды.

Промоина на склоне расходилась перед дюнами веером ответвлений, напоминая ту, по которой я поднимался… когда же это было? Вряд ли более двух земных дней назад, а кажется, будто прошла целая жизнь.

Бритни указала на широкий и плоский участок, где я и распаковал оборудование, чувствуя себя так, словно готовился к самому морозному пикнику в истории. Зато Бритни была полна оптимизма.

— Первый зонд сел на Титан примерно в таком же месте, — сообщила она, — и обнаружил много метана. — У нее также нашелся практический совет. — Прежде чем начнешь, разрыхли грунт — на тот случай, если здесь есть корочка, удерживающая метан под поверхностью. Может, это и не нужно, но не помешает.

Вообще — то лично мне помешает, но не в том смысле, какой она имела в виду. Стиснув зубы, чтобы преодолеть сопротивление измученных мышц, я принялся долбить пяткой грунт, проделывая в нем борозды и мечтая о лопате, мотыге или хотя бы ломе, которых в контейнере не нашлось.

— Возьми кислородный баллон, — посоветовала Бритни. — Они гораздо тверже твоей ноги.

Еще недавно в таком совете четко угадывалось бы слово «болван», но сейчас я не различил ничего подобного.

— Хорошая идея.

Несколько минут спустя я закончил долбить перекрестные борозды с наветренной стороны от моей импровизированной печки. Настало время выбить искру и посмотреть, что получится.

Неожиданно мне захотелось оттянуть этот момент. Все шансы были за то, что если фокус не сработает, я обречен. Но и задержка эти шансы уменьшала. Если в почве есть дополнительный метан, то он сейчас испарялся. Поэтому я повернул кран на баллоне, стянул наружные перчатки и взял самодельную искровую зажигалку.

— Ну, за Эсфирь, — сказал я.

Вспыхнуло пламя, превратившись в нечто похожее на пустотелую свечу, и погасло.

— Слишком сильная струя кислорода, — решила Бритни. — Тебе не нужно много, иначе он попросту разбавляет метан ниже порога воспламенения.

Я уменьшил поток и попробовал снова. Опять пустотелое пламя, но на сей раз стабильное. Я еще больше убавил кислород, и пламя уменьшилось, но стало ярче.

— И за Джека Лондона, — сказала Бритни, и я знал, что она говорит не о «шаге за шагом», а о триумфе древнейшего орудия человечества, пылающего перед нами.

Растапливание воды для фьюзора было процессом скучным и одновременно тревожным — отчасти из — за того, что мне пришлось надеть наружные перчатки, спасаясь от мороза. Искровая зажигалка была единственным инструментом, с которым я никак не мог управляться, надев перчатки, но это вовсе не значило, что все остальное было простым. Впрочем, основной проблемой стало не дать растопленной воде снова замерзнуть. Но вакуумная изоляция оказалась хорошим материалом, особенно когда я научился подавлять желание через каждые несколько минут поднимать крышку и проверять, как идут дела.

Самым напряженным стал момент, когда я залил драгоценную жидкость в фьюзор. Устройство было разработано так, чтобы запускаться вне помещения, и имело хорошую термоизоляцию, но здесь было холодно, как в аду, а я даже не представлял, как мне растопить залитую воду, если она замерзнет внутри. Но изоляция оказалась действительно хорошей. Через пять минут я присоединил к входному отверстию воронку — насадку, и фьюзор заработал на атмосферных газах.

Холодный термоядерный синтез — название несколько неудачное: запущенный на достаточную мощность фьюзор превращается в отличный обогреватель. Но изображать плиту он не предназначен, особенно при таких условиях. Тратить же кислород на растапливание льда в моей печке попросту глупо. Теперь, имея неограниченный источник электричества, я мог запустить прямо в контейнере всевозможное оборудование для растапливания льда, включая дистиллятор, предназначенный для добычи воды непосредственно из местного песка или гравия. Какое счастье, что хотя бы он не оказался в одном из тех ящиков, которые я выбросил.

Теперь моей главной проблемой стал воздух. Теоретически, энергии мне хватало, чтобы добывать кислород электролизом местной воды, но остаток той долгой ночи мы с Бритни провели, придумывая все более безнадежные схемы улавливания этого кислорода и закачивания его в мою «шкуру». Итог оказался суров: когда мой запас воздуха кончится, я умру. А до этого я могу или ждать, пока меня найдут, или идти.

Паршивый выбор. Проблема с ожиданием сводилась к тому, что меня вряд ли кто — нибудь ищет. Я стану далеко не первым бесследно исчезнувшим астронавтом — а что вы хотите, когда несчастье случается настольно быстро, что уже некогда позвать на помощь? Но чтобы уйти, мне нужно много пищи, воды и воздуха, плюс фьюзор, плюс дистиллятор, плюс… Короче, я никак не мог пройти сотни километров, волоча запасы, необходимые, чтобы преодолеть сотни километров. Головоломка старинная, но от этого не менее разочаровывающая. Реально мне требовалась вьючная лошадь, которых поблизости не наблюдалось — хотя мне понравилась идея о лошади в «шкуре».

Когда тебе грозит отсроченная смерть, граница между отчаянием и глупостью становится совсем тонкой.

Сейчас я слишком измотан для долгой прогулки. Давным — давно я пробегал марафонские дистанции, и после них мышцы болели несколько дней, а вялость растягивалась на недели. А теперь мне было еще хуже, и это плохая новость, потому что я не могу долго приходить в себя.

Одновременно у меня развилась повышенная раздражительность. Я полагал, что пилотирование буксира приучило меня к долгому ожиданию, но сидение в контейнере оказалось совсем иным. В корабле я мог видеть звезды. Даже когда я просто дрейфовал, оставалось чувство, что я куда — то направляюсь. А теперь все очень уж напоминало последние мгновения жизни моих родителей, с той лишь разницей, что у меня имелось гораздо больше времени на размышления о собственной кончине. Примерно то же они испытали бы, если бы наблюдали происходящее с ними, измеряя время фемтосекундами.

Для Бритни все было еще хуже, потому что она лишилась корабельной библиотеки и прочей информации, которую ей могли переслать по направленному лучу из любой библиотеки Системы. Здесь она могла читать только технические руководства. В одном из ящиков нашлась упаковка развлекательных чипов, но если к ним и имелся проигрыватель, то в перечне он не значился.

Вместо того, чтобы придумывать бесполезные схемы выживания, она практиковалась в недавно обретенном молчании. Размышляла? Впала в депрессию? Или ей просто скучно? Нам нечем было заняться до рассвета, когда мы надеялись рассчитать, далеко ли до базы ученых, определив положение восходящего солнца. Может, ее догадка ошибочна, и до базы всего пара сотен километров. А такое расстояние я смогу пройти даже по песку.

Пока тянулась ночь, я переделал очки с усилителем изображения, приспособив их под шлем моего костюма, добавив к ним голографический проектор, позволяющий Бритни показывать мне изображения. Я даже откопал и подключил для нее все телеметрические приборы, совместимые с моим костюмом. Она и теперь не могла считывать мои медицинские показатели, зато получила возможность осматриваться в собственных диапазонах длин волн, как видимых для меня, так и нет. Один из найденных датчиков позволит ей увидеть восходящее солнце достаточно хорошо, чтобы определить точный момент восхода. Имея это значение и азимут, она надеялась точно определить наше местонахождение, отыскав криовулкан на карте.

— Ты умеешь засыпать или что — то в этом роде? — спросил я. До того как стать разумной, она могла перейти в режим ожидания, но когда я потом впервые попытался его включить, то услышал такие протестующие вопли, что им позавидовал бы любой подросток. Я никогда больше не повторял такой попытки, но не исключено, что она могла сделать нечто похожее самостоятельно.

— А вдруг я пропущу что — то важное?

— И что, например? Спасение? Как на нас упадет метеорит? — Пожалуй, вероятность обоих событий была велика. — Придумай себе кодовое слово, и я смогу тебя разбудить.

Она долго молчала.

— Нет. Если станет слишком скучно, то я всегда смогу попытаться обыграть себя в шахматы. Или посмотреть видео в реальном времени. Я скачала несколько записей с Корабля на всякий случай.

Наконец снаружи начало светлеть. До рассвета оставалась еще целая вечность, но пропустить восход стало бы непростительной ошибкой, потому что у нас не нашлось ничего, даже близко похожего на секстант, а мы просто обязаны были поймать солнце над горизонтом. Поэтому я заправил костюм, убедился, что фьюзор доволен и ни в чем не нуждается, и направился к ближайшей дюне — к счастью, гораздо менее крутой и высокой, чем та, первая.

— «Я должен выйти в море опять, в одинокость стихии свободной», — проговорила Бритни, когда мы тронулись в путь. — Только в нашем случае моря состоят из ледяной крошки, и нам надо не выходить, а подниматься.

— Что?

— Это литературная цитата. — Она секунду помолчала. — Зачем тебе понадобились все эти книги в библиотеке Корабля? Ты все равно их не читал.

— Затем, что бесплатно. — Почему я вообще оправдываюсь? Я ведь прекрасно знал, что она проводила в библиотеке гораздо больше времени, чем я. Наверное, для нее это было несколько лишних фемтосе — кунд, потраченных во время долгой ночной вахты. Мне пришлось ограничить ее бюджет на скачивание книг через систему дальней связи, иначе она меня бы разорила. Теперь я засомневался, что поступал правильно. Она могла занять себя и множеством других способов.

Бритни все еще размышляла о поэзии:

— Следующие строки и вовсе знаменитые. «И все, что мне нужно — высокий корабль, и свет звезды путеводной»[16] Вполне для нас подходит, если считать Солнце звездой.

— Но у нас больше нет корабля. — Ни высокого, ни какого — либо другого.

— Что ж, нет в мире совершенства.

Я поднялся на вершину дюны и уселся лицом на восток.

— Знаешь, — предложила Бритни, — мы можем вместе посмотреть фильм или даже почитать книгу. Я могу спроецировать те, что скачала. Лучшие из них такие же, как про Эсфирь.

— Что, фаталистичные? — Этого мне только не хватало.

— Скорее, снимающие тревогу. Но это не то, что я имела в виду. Я прочла целую кучу книг на библейские темы, и очень многие полагают, что в реальности никакой Эсфирь не существовало. Но что интересно, для тех, кто писал про нее, это не имеет значения. Это наподобие Джека Лондона. Выдумка, но правдивая. — Долгая пауза. — Нечто вроде тебя.

— Как это? — Не уверен, что мне хотелось это знать.

Она снова ответила не сразу, и я задумался, уж не сожалеет ли она о таком выводе.

— Это трудно объяснить, — произнесла она наконец. — В тебе таится гораздо больше, чем ты желаешь показать. Это как поэзия. Ты отправляешься во все эти пустынные, безлюдные и прекрасные места — а затем пытаешься спрятать свою душу, словно боишься той силы, которая в ней заключена. Не могу выразить это лучше. Наилучшие поэмы, фильмы, книги и музыка такие же. Ты, очевидно, в молодости их читал, смотрел и слушал, поэтому знаешь, о чем я говорю. Они заставляют твою душу страдать, но это сладкая мука, и я лучше умру здесь, страдая, чем никогда не познав ее. Об этом есть такие строки… — Она внезапно смолкла. — Проклятье… — И потом долго молчала, пока небо на востоке превращалось из темно — оранжевого в светло — оранжевое.

Но мне оно и теперь казалось небом в аду.

Прошел еще час, пока рассвет медленно полз вперед. На кошачьих лапках? Или это про туман? Бритни была права. Я все это читал, видел и слушал. А потом сбежал от этого и от всего остального, и оно оказалось в моей библиотеке только потому, что входило в стандартный развлекательный пакет.

На сей раз молчание прервал я:

— Почему ты женщина?

До того как стать разумной, она перепробовала много интерфейсов, меняя возраст и пол, но персоны Бритни среди них не было.

— А почему ты мужчина?

— Ну, это легкий вопрос. Икс — хромосома и игрек — хромосома. Просто так получилось.

— Вот и я думаю, что со мной тоже так получилось. Может, по чистой случайности. Может, я как — то отреагировала на то, каким способом оказалась создана. А может, просто играю в твою противоположность.

— А если бы ты имела тело, то какой бы приняла облик? — Прежде я ее ни о чем подобном не спрашивал. Никогда не хотел, чтобы она была настолько человеком. — Выбери себе аватар и покажи.

После долгого ожидания я увидел картинку. Блондинка. Голубые глаза. Волосы собраны в хвостик. По — спортивному подтянутая, но немного напоминает старшеклассницу. Словом, хорошая девочка с хорошим поведением.

— Ты именно так видишь себя или хочешь, чтобы я такой тебя представлял?

— Не знаю. Иногда я героиня одной из книг. Иногда физик — теоретик. У меня нет такого своего образа, который разговаривал бы с тобой. Если этот тебе не нравится, то как насчет такого? — Блондинка исчезла, сменившись смуглой брюнеткой в блестящих бусах и чисто символическом бикини.

Я видел много подобных женщин, а с некоторыми был знаком. Кое у кого из них даже имелись мозги. Но они не были Бритни. Наши отношения были достаточно странными и без этих картинок. Бритни была моей дочерью, протеже, наставницей и спутницей жизни — и все это одновременно. Я бы страдал, если бы она не была привлекательной, и ревновал, если бы была. Явная проигрышная ситуация.

— Скверная идея, — прокомментировал я.

Наконец солнце выглянуло из — за горизонта. Во всяком случае, так сказала Бритни. Я так ничего и не увидел.

— Ну, какие у нас плохие новости?

— Хуже, чем я надеялась. Восемьсот сорок пять километров, плюс — минус пятнадцать. И, если не собьешься с пути, первые семьсот надо пройти по песку.

— Погано.

— Ага. Хорошая новость в том, что отыскать базу будет легко. Ее окрестности очень подробно нанесены на карту.

На Земле, если тебе каждые несколько дней будут сбрасывать припасы, на такое путешествие уйдет месяц, если не больше. Мне же понадобится так много снаряжения, что я, пожалуй, не пройду и километра. А если стану тащить все эти припасы по частям, бегая вперед — назад, то воздух у меня кончится, когда я преодолею лишь малую часть пути. Но разве у меня есть другие варианты? Если я пойду к базе, у меня хотя бы появится надежда. И еще у меня есть компаньон, вместе с которым можно хоть что — то сделать, а не стоять, глядя, как на тебя падают осколки.

Я неожиданно понял, почему запнулась Бритни, когда подыскивала аналогию. Потому что подумала о любви и утратах… и что лучше взяться за руки перед лицом смерти, чем встретить ее в одиночку.

Вот и получается, что, несмотря на все мои попытки этого избежать, я нашел того, кого смогу взять за руку. Просто у нее не было рук. Вместо них она предложила мне картинки.

Наверное, мне следовало бы вернуться к контейнеру и сразу начать упаковывать вещи. Но я продолжал сидеть, отчасти жалея себя, отчасти растягивая последние секунды бездеятельности, повторить которые мне, возможно, уже будет не суждено.

Порыв ветра дернул парашют, все еще присоединенный к контейнеру. Я похлопал руками по песку, вызывая миниатюрные лавины и вспоминая дюны Келсо. Перед смертью я, наверное, попробую заставить и эти дюны зазвучать. Бритни была права: я убегал от многого, в том числе от собственной души. А может быть, много лет назад я так и оставил ее в тех песках.

Я подбросил горсть песка и посмотрел, как ее рассеивает ветер, вновь думая о том, что надо вставать и изобретать способ превращения себя в собственную вьючную лошадь. Но меня удерживала инерция. Сидя здесь, я тратил мало кислорода. Жалость к себе проходила, сменяясь умиротворенностью, какой я не испытывал уже очень давно. Есть нечто успокаивающее в зрелище песка, гонимого ветром.

Моя дюна была частью гребня, тянувшегося, насколько я мог видеть, более или менее в направлении исследовательской базы. По словам Бритни, непрекращающийся ветер на Титане был следствием притяжения Сатурна, гнавшего в его атмосфере своеобразную приливную волну. Не такой уж он был и сильный, но при слабой гравитации и плотном воздухе его вполне хватало, чтобы выстроить дюны в длинные «вельветовые» гребни — достаточно широкие и тянущиеся на большую часть пути до исследовательской базы. Достаточно широкие…

Идея начала обретать форму.

— Бритни, — поинтересовался я. — Что ты знаешь о катании на досках по песку?

Как выяснилось, знала она немного, но идею ухватила быстро. И все же миновало еще почти семьдесят два часа, прежде чем мы оказались готовы отправиться в путь, и нам никогда бы это не удалось без фьюзора и снаряжения из контейнера.

Наилучшим строительным материалом оказались ящики, которые я разрезал на полосы электрическим резаком. Бритни разработала «пескодинамичный» дизайн, к которому я добавил румпель и полосу на днище наподобие киля, что давало нам возможность идти галсами — хотя, по ее мнению, если ветер окажется встречным, будет проще его переждать, оставаясь на месте.

— По большей части ветер будет дуть или сзади, или слегка по правому борту, — сообщила она тоном старого морского волка. — А я спроектировала сани для максимальной эффективности при таком способе передвижения под парусом.

Главной ее заботой было трение. Теоретически, мне следовало бы чем — нибудь смазать днище, но если и имелся способ изготовить смазочный состав из перцового экстракта и концентрата лайма, нам он не был известен.

— Используй доски разной толщины, — посоветовала Бритни. — Парусов у нас избыток, и мы почти все время будем двигаться вдоль гребней, а не пересекать их. Лишний вес тут не имеет значения.

Затем я извлек из стен контейнера несколько зажимов, чтобы оснастить наши сани ящиками для груза. В одном из них я проделал дыру и пропустил сквозь нее шноркель для фьюзора, набил оставшееся место припасами и настроил фьюзор так, чтобы его избыточное тепло не давало припасам замерзнуть. В другие ящики я сложил запас кислорода, дистиллятор, инструменты и все прочее, что могло нам понадобиться. Чипы с фильмами я тоже прихватил. У ученых на базе есть проигрыватель, и Бритни станет не единственной, кто оценит такой подарок.

Затем, пустив в ход ремни, вырезанные из чьей — то очень дорогой «шкуры», я смастерил из них нечто вроде плетеного стула, подарив себе возможность поспать, пока Бритни будет у руля.

После этого нам осталось лишь заняться полотнищами и сервомоторами, а также запасными электрокабелями на тот случай, если кабели, ведущие от фьюзора к моторам, оборвутся. При необходимости я мог бы управлять парусами и вручную, но тогда нам пришлось бы останавливаться, когда мне понадобится выспаться.

Наконец пришло время отчаливать. При установке парусов возник момент, когда я испугался, что сани отправятся в путь без меня. Реальной опасности не было — Бритни могла управлять сервомоторами по радио, да и ветер был легким. Но все же поволноваться мне пришлось.

План был таков: я почти все время провожу в санях, отдыхаю, экономлю кислород и отправляюсь размяться, лишь когда мне надоедает сидеть или когда надо облегчить сани, чтобы перевалить через большую дюну.

Мы стартовали по лощине между дюнами, затем медленно поднялись по склону, чтобы поймать сильный ветер на гребне. Обернувшись, я увидел серебристый корпус контейнера, окруженный разбросанным оборудованием и кусками упаковочных ящиков. Да, очень по — людски оставлять за собой такой беспорядок. Пусть это и был для меня «дом вдали от дома», все же я с облегчением бросил на него прощальный взгляд. Интересно, как быстро песок его скроет?

А потом мы оказались на гребне.

— Ух ты! — воскликнула Бритни, поиграв сервомоторами. — Два километра в час. Если только мы не попадем в очередную бурю, быстрее этот кораблик вряд ли поплывет.

При такой скорости у нас уйдет почти два местных дня, чтобы пересечь дюны. А если ветер переменится, то и дольше. Целый земной месяц. А потом еще несколько дней пешком. К тому времени я хотя бы избавлюсь от большей части снаряжения. И с помощью резака даже смогу изготовить нечто вроде рюкзака из кусков паруса, чтобы нести все необходимое. Тогда за плечами у меня и Бритни уже окажется месячное путешествие через пески.

Я уселся на стул, наблюдая, как ветер наполняет паруса. Доберемся ли мы? Впервые шансы стали в нашу пользу, и я ничего больше не могу сделать, чтобы перетасовать колоду получше. Не говоря уже о том, что при любом итоге мы сейчас делаем то, чего до нас не пытался сделать никто. А часто ли вам выпадает возможность сказать такое?

При нормальной силе тяжести сиденье оказалось бы неудобным, но здесь ремни поглощали толчки и виляние саней, превращая их в плавное, почти гипнотическое покачивание. Пусть не идеально, но вполне терпимо.

На гребне дюны Бритни слегка изменила курс, чтобы следовать вдоль равнины, а не пересекать ее. Блинчатый купол позади нас превратился в оранжево — черную массу, уже заметно отдалившуюся. Дюны впереди растворялись за горизонтом.

Я откинулся на спинку, размышляя об огромных расстояниях. О разнице между уединением и открытым пространством, между одиночеством и тем, когда ты один.

— Ты много фильмов скачала из Корабля? — поинтересовался я. — Выбери какой — нибудь и покажи. — Я потянулся, стараясь устроиться как можно удобнее. — Только чтобы фильм был хороший.

Дюна под нами загудела.

Этот звук не очень — то напоминал гобой, но меня и такой вполне устраивал.

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

Альфред Элтон Ван Вогт

«ЗАЧАРОВАННАЯ ДЕРЕВНЯ»

«Открыватели новых горизонтов» — так их называли перед отлетом.

Теперь Дженнер время от времени злобно повторял эти слова, пытаясь перекричать не стихавшую ни на минуту песчаную марсианскую бурю. Но с каждой пройденной милей его ярость убывала, а острая тоска по погибшим друзьям переходила в тупую боль.

Дни сменяли друг друга, бесчисленные, как раскаленные, красные, чужие песчинки, которые обжигали тело сквозь разодранную в клочья одежду. К тому времени, когда Дженнер дотащился до подножья горы, запасы еды давно кончились. Из четырех фляг с водой осталась одна, да и в той воды было так мало, что космонавт лишь время от времени смачивал потрескавшиеся губы и распухший язык.

Только поднявшись довольно высоко, он сообразил, что идет не просто по песчаной дюне, что перед ним гора. На мгновение он ощутил всю безнадежность этой безумной гонки в никуда, но все — таки поднялся на вершину. И тут перед ним открылась долина, со всех сторон отгороженная от пустыни холмами — такими же, как тот, на котором он стоял, или еще выше.

В долине ютилась деревня. Он увидел деревья и выложенный мраморными плитами дворик. Десятка два домов вокруг чего — то вроде центральной площади. Дома приземистые, кроме четырех стройных башен, возносившихся к небу. До Дженнера донесся тонкий пронзительный свист. Он вздымался, падал, вовсе затухал, потом начинался снова, все такой же жуткий, неестественный, режущий слух. Со всех сторон дома окружала растительность — красновато — зеленый кустарник и желто — зеленые деревья, увешанные пурпурными и красными плодами.

Дженнер жадно бросился к ближайшему дереву. Оно оказалось сухим и ломким. Но большой красный плод, который он сорвал с самой нижней ветки, был на ощупь мягким и сочным. Перед полетом их предупреждали, что на Марсе ничего нельзя есть без предварительного химического анализа. Но какой толк от этого совета человеку, чей единственный химический прибор — он сам?

Он робко надкусил плод — и тотчас же сплюнул, почувствовав страшную горечь. Во рту жгло, закружилась голова, он пошатнулся. Мышцы начали судорожно подергиваться, и он лег на мраморные плиты, чтобы не упасть.

Казалось, прошли многие часы, прежде чем отвратительная дрожь унялась. Космонавт с омерзением поглядел на дерево. Ласковый ветерок шевельнул сухие листья. Соседние деревья подхватили этот тихий шепот. Никаких других звуков слышно не было. Раздражающий визг прекратился. Может быть, это был сигнал тревоги, предупреждавший жителей о его приближении?

Дженнер поспешно вскочил и потянулся за пистолетом. Ощущение неминуемой беды охватило его. Пистолета не было. Потом ему смутно припомнилось, что он впервые хватился оружия еще неделю назад. Он тревожно огляделся, но не заметил вокруг никаких признаков жизни и взял себя в руки. Уходить из деревни нельзя — просто некуда. Космонавт решил: если нужно, драться до последнего, только чтобы остаться здесь.

Дженнер осторожно глотнул из фляги и направился между двумя рядами деревьев к ближайшему дому. Низкая широкая арка вела внутрь. Сквозь нее было видно, как поблескивает гладкий мраморный пол. Дженнер обходил один дом за другим. Он дошел до края выложенной мрамором платформы, на которой стояла деревня, и решительно повернул назад. Настала пора заглянуть внутрь. Он выбрал одно из четырех зданий с башнями. Подойдя поближе, он понял, что придется низко нагнуться, чтобы пройти в дом.

Совершенно голая комната. От одной из мраморных стен отходило несколько низких мраморных перегородок — получалось что — то вроде четырех широких и низких стойл. У стены в каждом из стойл был сделан открытый лоток. Во второй комнате четыре наклонные мраморные плиты сходились к плоскому возвышению. Всего внизу оказалось четыре комнаты. Спиральный пандус в одной из них вел, очевидно, в башню. Дженнер не стал подниматься наверх. Страх встретить чуждую форму жизни отступал перед беспощадной уверенностью в ее отсутствии. Отсутствие жизни означало отсутствие еды.

В порыве отчаяния он метался от дома к дому, заглядывая в молчаливые комнаты, порою останавливаясь и хрипло крича. Когда до него дошло, что поиски окончены, он находился в четвертой, самой маленькой комнате одного из домов с башнями. Здесь из стены выступало одно — единственное стойло. Дженнер устало прилег в него. И, наверное, тотчас же погрузился в сон.

Проснувшись, он обнаружил — одну за другой — две перемены. В первой он удостоверился, не успев раскрыть глаза: свист появился вновь; резкий и пронзительный, он звучал на самом пороге слышимости. Во — вторых, с потолка летели мелкие брызги какой — то жидкости. Дженнеру с его инженерным опытом достаточно было вдохнуть ее запах всего один раз. Он стремглав вылетел из комнаты, плача и кашляя, с обожженным лицом.

В деревне все было по — прежнему. Легкий ветерок шелестел листвой. Солнце висело над вершиной горы. По его положению Дженнер догадался, что вновь наступило утро — он проспал не меньше двенадцати часов. Яркий белый свет заливал долину. Дома, наполовину скрытые деревьями и кустарником, поблескивали и переливались в горячем воздухе. Казалось, он очутился в оазисе посреди пустыни.

«Это и правда оазис, — мрачно подумал Дженнер, — но только не для человека. Для человека этот оазис с его отравленными плодами — лишь дразнящий мираж».

Он вернулся в дом и осторожно заглянул в комнату, где провел ночь. Душ прекратился, от запаха не осталось и следа: воздух был чист и свеж. Космонавт переступил порог, размышляя, не попробовать ли еще раз. Ему представилось давно вымершее марсианское существо, с наслаждением раскинувшееся в стойле, в то время как его тело орошает целебный душ.

Как только Дженнер шагнул в стойло, из сплошного потолка ударила струя желтоватых брызг. Дженнер быстро отступил назад. Душ кончился так же внезапно, как и начался. Распухшие от жажды губы Дженнера приоткрылись от удивления. Если здесь есть автомат, то он вряд ли один.

Переведя дух, Дженнер перешел в другую комнату. Там он снова осторожно начал входить в одно из стойл. Как только ноги оказались внутри, лоток у стены заполнился дымящейся жижей. Как зачарованный, Дженнер уставился на жирную массу — ведь это и еда и питье! Ему вспомнились ядовитые фрукты, к горлу подступила тошнота, но он заставил себя обмакнуть палец в горячую жидкую массу. Потом вынул его и, роняя на пол капли, поднес к губам. Липкая распаренная мочалка… На глаза у него навернулись слезы, а губы судорожно дернулись. Когда Дженнер наконец выбрался наружу, его охватила слабость и невыразимая апатия.

И опять этот пронзительный свист! Дженнер попытался вообразить, зачем могли понадобиться такие душераздирающие звуки — хотя марсианам они, возможно, казались приятными… Он остановился и щелкнул пальцами — ему пришла в голову дикая, но вполне правдоподобная мысль. Может быть, это музыка?

Свист преследовал его повсюду.

Он знал, что его ждет смерть, если он не сумеет переналадить автоматы для приготовления пищи, которые, наверное, спрятаны где — то в стенах или под полом зданий. В древности остатки марсианской цивилизации нашли свое пристанище здесь, в этой деревне. Ее население давно вымерло, но деревня продолжала жить, сопротивляясь песчаным заносам, готовая предоставить кров любому марсианину, который сюда забредет.

Но марсиан больше нет. Есть только Билл Дженнер, пилот первого корабля, приземлившегося на Марсе. Он должен заставить деревню изготовлять еду и питье, пригодные для него. Не имея никаких инструментов, кроме рук, ничего не смысля в химии, он должен заставить деревню изменить свои привычки.

Дженнер склонился над невысоким кустом, покрепче ухватился за него — и дернул. Куст вырвался легко, вместе с куском мрамора. Дженнер уставился на куст: он ошибся, предполагая, что ствол проходил сквозь отверстие в мраморе. Куст был просто — напросто прикреплен к его поверхности. Потом Дженнер заметил еще кое — что: у куста не было корней. Почти машинально Дженнер взглянул на то место, откуда вырвал кусок мрамора. Под мрамором был песок.

Он отбросил куст, опустился на колени и разгреб песок. Тот свободно струился сквозь пальцы. Он принялся рыть глубже, собрав все силы: песок, ничего, кроме песка.

Он встал и вцепился еще в один куст. И этот куст вырвался легко, вместе с куском мрамора. У него тоже не было корней, а под ним не оказалось ничего, кроме песка.

Не веря своим глазам, Дженнер кинулся к плодовому дереву и принялся его раскачивать. После недолгого сопротивления мраморная плита, на которой оно стояло, треснула и медленно приподнялась. Дерево с шумом и треском упало, его сухие ветви и листья разлетались на тысячи частей. Под деревом был песок.

Всюду песок. Город на песке. Марс, планета песка. Конечно, это не совсем точно. Вокруг полярных ледяных шапок была замечена сезонная растительность. Но почти вся она, за исключением самой стойкой, погибала с приходом лета. Возле одного из окруженных такой растительностью мелких морен должна была приземлиться ракета. Потеряв управление, корабль не только погиб сам. Он отнял надежду выжить у единственного уцелевшего члена экспедиции.

Дженнер медленно приходил в себя. У него появилась новая идея. Он поднял один из вырванных им кустов, наступил ногой на кусок мрамора, к которому куст был прикреплен, и потянул, сперва слегка, а потом посильнее. Куст наконец оторвался от мрамора, но было ясно: они представляли одно целое. Куст рос из мрамора.

Из мрамора? Дженнер встал на колени возле одного из отверстий в камне и вгляделся в излом. Да, это был пористый камень, вероятно известковый, очень похожий на мрамор, но вовсе не мрамор. Дженнер протянул руку, собираясь отломить кусок, и вдруг цвет камня изменился. Дженнер в изумлении отшатнулся. Вокруг отверстия камень стал яркого оранжево — желтого цвета. Дженнер растерянно поглядел на камень, а потом осторожно дотронулся до него, ощутил острую, едкую, обжигающую боль, вскрикнул и отдернул руку. Кожа на пальце слезла, вздулись кровавые волдыри.

Неожиданно почувствовав усталость, Дженнер отполз в тень дерева. Из всего случившегося можно было сделать только один вывод, но он совершенно противоречил здравому смыслу. Эта одинокая деревня была живой.

Лежа под деревом, Дженнер старался представить себе огромную массу живого вещества, растущего в форме домов, приспосабливающегося к нуждам другой жизненной формы, служащего ей в самом широком смысле слова. Но если деревня могла служить одной расе, то почему не другой? Она приспособилась к марсианам. Почему бы ей не приспособиться к людям? Кислород для воды можно получить из воздуха, тысячи соединений можно изготовить из песка…

Стало совсем темно. Ветер стих. Он не мог разглядеть горы, окаймлявшие долину, но дома все еще были видны — черные тени в мире теней. Пробираясь ощупью к мраморному возвышению в одной из комнат, Дженнер думал о том, как дать знать живой деревне, что происходящие в ней процессы необходимо изменить. Как заставить ее понять, что нужна еда из иных химических соединений, чем та, какую она готовила прежде; что он любит музыку, но совершенно иную; наконец, что он не прочь каждое утро принимать душ, но из воды, а не из концентрированной кислоты?

Долгие часы он метался в полузабытьи, окруженный мраком, одурманенный зноем. А когда занялось утро, он с некоторым удивлением сообразил, что еще жив и в силах выйти из дома.

Дул резкий холодный ветер, но он с радостью подставил ему свое горящее лицо. Через несколько минут его стало знобить. Он вернулся в дом и впервые заметил, что, хотя там нет дверей, ветер не проникает внутрь. В комнатах было холодно, но не сквозило. А откуда тогда идет этот ужасный жар, обдающий его тело? Шатаясь, он подошел к возвышению, на котором спал, и через секунду уже задыхался в пятидесятиградусной жаре.

Большую часть дня Дженнер провел в тени дерева. Он чувствовал полное изнеможение. Ближе к вечеру он вспомнил про кусты и деревья, которые вырвал вчера. Но он ничего не нашел. Не нашел даже отверстий в том месте, где были вырваны кусты. Живая деревня поглотила мертвую ткань и залатала повреждения в своем теле.

Дженнер приободрился. Он вновь принялся думать — о мутациях, о генетической приспосабливаемости, о жизненных формах, адаптирующихся в новых условиях. Об этом им читали лекции перед отлетом — общие обзоры, рассчитанные на то, чтобы познакомить экипаж с проблемами, которые могут встать на чужой планете. Суть была крайне проста: или приспособление, или гибель. Деревня должна к нему приспособиться. Он не знал, может ли нанести ей серьезный ущерб, но он мог попробовать. Необходимость выжить требовала суровых, решительных действий.

Дженнер поспешно принялся шарить в карманах. Охотничий нож, складной металлический стакан, транзистор, крошечная супербатарейка, мощная электрическая зажигалка…

Дженнер присоединил к батарейке зажигалку и не спеша провел ее докрасна раскаленным концом по поверхности «мрамора». Реакция была мгновенной: вещество на этот раз стало зловеще — пурпурным. Когда целая плита изменила цвет, Дженнер направился к ближайшему стойлу с лотком и забрался в него.

Автомат сработал не сразу. Когда пища наконец заполнила лоток, стало очевидно, что живая деревня поняла его намерения. Пища была не темно — серая, как раньше, а бледно — кремового цвета. Дженнер сунул в нее палец, но тотчас с воплем отдернул его и принялся вытирать. Палец жгло еще несколько минут. Нарочно деревня предложила еду, способную ему повредить, или же она старается угодить, не зная, что он может есть, а что — нет?

Он решил попробовать еще раз и зашел в соседнее стойло. На этот раз лоток заполнила зернистая масса желтого цвета. Она не жгла палец, но стоило Дженнеру ее отведать, как он тотчас сплюнул: ощущение было такое, будто его угостили жирной смесью глины с бензином. Терзавшая его жажда усилилась от неприятного привкуса во рту. В отчаянии он выбежал наружу и разбил флягу, надеясь отыскать внутри остатки влаги. В спешке он пролил несколько драгоценных капель, бросился на землю и начал их слизывать.

Спустя полминуты он все еще продолжал лизать камень, и там все еще была вода. Внезапно он понял, что произошло, поднялся и уставился на капельки воды, сверкавшие на гладком камне. Пока он смотрел, еще одна капля появилась на этой сплошной и твердой на вид поверхности.

Он опять лег и кончиком языка подобрал все капли. Еще долго он лежал, прижав губы к «мрамору» и высасывая скудные крохи воды, милостиво предложенные ему деревней. И вдруг поверхность каменной плиты, с которой он пил, куда — то провалилась. Дженнер удивленно приподнялся и в темноте осторожно ощупал плиту. Камень раскрошился. Очевидно, отдал всю воду, какая в нем была, и разрушился. Деревня убедительно продемонстрировала свое желание угодить ему. Но вместе с тем напрашивался другой, менее приятный вывод. Ведь если деревня вынуждена приносить часть себя в жертву, чтобы дать ему напиться, — значит, запасы воды ограниченны.

Новым утром к нему вернулась вся его железная решимость — та самая решимость, которая помогла ему пройти по меньшей мере пятьсот миль по незнакомой пустыне. Космонавт направился к ближайшему лотку. На этот раз автомат сработал лишь через минуту, а потом на дно лотка выплеснулось около наперстка воды. Дженнер насухо вылизал воду и подождал в надежде получить еще. Ничего не дождавшись, он мрачно подумал, что где — то в деревне разрушилась еще целая группа клеток, чтобы высвободить для него свою воду.

И тут ему пришло в голову, что только человек, с его способностью передвигаться, может найти новый источник воды для прикованной к месту деревни. Конечно, пока он будет искать этот источник, деревне придется поддерживать его силы. Это значит, что ему прежде всего надо что — то есть.

Он принялся шарить по карманам. Там должны были остаться крошки мяса, хлеба, сала… Он осторожно нагнулся над соседним стойлом и положил в лоток эти остатки. Деревня может ему предложить лишь более или менее точную копию образца, который он ей покажет. Если после того, как он пролил на камень несколько капель воды, она поняла, что ему нужна вода, то, может быть, подобное жертвоприношение поможет ей догадаться, какой должна быть пригодная для него пища?

Дженнер подождал, потом зашел в стойло. В лоток вытекло около пинты густого, маслянистого вещества. Оно резко пахло плесенью, на вкус отдавало затхлым, было сухим, как мука, — и все же съедобным.

Дженнер медленно ел, понимая, что находится сейчас целиком во власти деревни. Вдруг пища содержала яд? Потом он поднялся по пандусу, который вел на верхний этаж. С верхушки башни, с высоты метров в двадцать, он мог заглянуть за холмы, окружавшие деревню. Надежда, которая привела его сюда, померкла. Со всех сторон, насколько хватал глаз, простиралась сухая пустыня, а горизонт был скрыт тучами поднятого ветром песка. Если где — то поблизости и находилось марсианское море, то оно было вне пределов досягаемости.

Придуманный им план помочь деревне потерпел крушение. Дни тянулись за днями — сколько их прошло, он не имел ни малейшего представления. Каждый раз, когда он шел есть, ему доставалось все меньше воды. Дженнер снова и снова говорил себе, что это его последний обед. Трудно было ожидать, что деревня ради него пойдет на самоуничтожение. Еще хуже было то, что пища оказалась недоброкачественной. Он подсунул деревне несвежие, может быть, даже гнилые образцы. После еды у него часами кружилась голова, его бил озноб. Деревня делала все, что могла. Остальное должен был сделать он сам, а он не мог приспособиться даже к этой пище…

Два дня космонавт чувствовал себя так плохо, что не мог подползти к стойлу. Час шел за часом, а он бессильно лежал на полу. На вторую ночь боли так усилились, что он наконец решился.

«Если я заберусь на возвышение, — сказал он себе, — жар прикончит меня. Деревня поглотит мое тело и вернет себе часть истраченной на меня воды».

Целый час он взбирался по наклонной плите на ближайшее возвышение и, когда дополз до верха, долго лежал в полном изнеможении, не в силах даже заснуть. И все — таки заснул.

Его разбудили звуки скрипки. Грустная и нежная музыка рассказывала о величии и падении давно вымершей расы. Дженнера осенило. Это же было вместо свиста — деревня наконец приспособила к нему свою музыку! Он заметил и другое. Возвышение, на котором он лежал, было уютным и теплым, но — теплым, и только. Он чувствовал себя великолепно.

Дженнер поспешно опустился по наклонной плите и подполз к ближайшему стойлу. Лоток заполнила дымящаяся масса. Она аппетитно пахла, а вкусом напоминала густую мясную похлебку. Он погрузил в нее лицо и принялся жадно лакать. Когда он съел все, то впервые почувствовал, что не хочет пить.

«Я победил! — подумал Дженнер. — Деревня нашла способ меня прокормить!»

Затем осторожно, не сводя глаз с потолка, заполз в стойло душ. На него полились струйки желтоватой жидкости, освежающей и приятной. Дженнер с наслаждением вильнул своим двухметровым хвостом и поднял вверх узкую морду, чтобы струи жидкости смыли остатки пищи, прилипшие к его острым зубам. Потом, переваливаясь на четырех коротких лапах, выполз наружу и улегся на солнцепеке, чтобы послушать любимую музыку.

Ричард Ловетт

ДЖАК И БОБОВЫЙ СТЕБЕЛЬ

Лучше бы родители не называли его Джак. Тем более в тот год, когда начали возводить Бобовый стебель. Во всяком случае, именно так он говорил всем, кто интересовался его именем. Названный в честь приключения, он с детства был одержим ими — глядя, как поднимаются и спускаются краулеры, и зачитываясь историями о Мэллори, Шеклтоне, Бёртоне, Тенцинге и всех — всех, кто отправлялся туда, где людям быть не полагалось.

«Это невозможно, — говорили ему все. — На это уйдет вся жизнь».

«Нет, — возражал он. — Только часть жизни».

Вопрос был в том — какая часть.

Верхушка Стебля, откуда стартовали челноки на Марс, находилась на высоте 65 000 километров. Но с учетом центробежных сил добраться туда было равносильно подъему по одному склону горы и спуску по другому. Достаточно просто подняться к станции «Высокая база». Геостационарная орбита — всего 35 786 километров.

Сколько уйдет времени, чтобы вскарабкаться на 35 786 километров? Наверняка вся жизнь, если ползти, как какая — нибудь космическая муха, перехватывая руками опоры. Вся жизнь, если взбираться по бесконечной приставной лестнице — вроде подъема на радиомачту, который он проделал в шестом классе. Двести сорок метров подъема в режиме «сорвешься — умрешь», а внизу ждет полиция, чтобы арестовать, как только спустишься. Все парни в известном возрасте совершают безрассудные поступки.

Полицейские не спросили, кто подбил его на такой рискованный поступок, поэтому ему не пришлось ничего выдумывать. Он пообещал больше этого не делать и все лето косил лужайки, чтобы заплатить штраф, предъявленный родителям. Но не сказал полицейским, что «это» в его обещании относится лишь к радиомачте. А взбираться на другие вершины? Так нечего было называть его Джаком!

Все же Бобовый стебель стал для него реальной целью только тогда, когда он узнал, что на руках нужно подниматься лишь первые три километра. А дальше начиналась лестница.

Ее смонтировали еще при строительстве — как аварийную, на случай если вдруг сломается краулер. За все время строительства краулеры ломались лишь дважды, и оба раза их удавалось починить за несколько часов, но поначалу все технологии были экспериментальными. Застрявших рабочих проще всего было бы выводить через доки снабжения, куда доставляли материалы для каждого нового сегмента, и быстрее всего к доку можно было подняться по лестнице.

Уже ненужная и всеми позабытая аварийная лестница осталась как трудноудалимая часть хорошо сбалансированной конструкции. Чего же лучше: в каждом доке имелось аварийное убежище, через каждые пять километров, и способное вместить восемь человек. Правда, Джак побывал в сходных жилищах, когда прошел туристический маршрут по Исландии, и с тех пор знал, что «способное вместить восемь человек» означает «набить, как селедок в бочку». Но одному там будет очень даже уютно.

И все же 35 786 километров — это очень много лестничных пролетов. Пять километров в день — эквивалент ежедневного подъема на гору Маттерхорн, чуть больше 7000 дней. Не вся жизнь, но очень весомая часть.

Потом он прочел о соревнованиях по подъему на «Эмпайр стейт билдинг». Вертикаль в пятую часть мили победители преодолели за десять минут. То есть на пять километров уйдет два с половиной часа. Вряд ли удастся выдержать такой темп, но уж втрое медленнее он подниматься наверняка сможет. А это означает десять километров за день, особенно если установить для себя сутки длительностью в двадцать пять или тридцать пять часов.

Теперь срок подъема сократился до десятой части жизни. Ненамного дольше, чем два полета к Марсу и обратно. Пилотам челноков потратить такую часть жизни, дрейфуя между планетами, — обычное дело.

Далее он сообразил, что задача еще легче, чем кажется. По мере подъема сила тяжести будет уменьшаться. Причем достаточно быстро, и на высоте 6400 километров она составит лишь четверть земной. И усилия, потраченные на первые десять километров, позволят здесь подняться на сорок. Не говоря уже о центробежной силе, которая тоже работает в твою пользу, потому что Земля раскручивает Стебель наподобие огромного мяча на веревочке. Вот почему на станции «Высокая база» наступит невесомость, а если лезть дальше, то доберешься до точки, откуда в межпланетное пространство запускают марсианские челноки. «Готов поспорить, что смогу добраться до станции «Высокая база» за два года», — подумал он.

* * *

Привести тело в состояние, необходимое для подъема на 35 786 километров, поразительно легко. Фактически даже легче, чем для восхождения на «Эмпайр стейт билдинг». Потому что в нужную форму приходишь по ходу экспедиции. Ну и что с того, если первые несколько недель будет тяжеловато? Ведь, тренируясь, все равно будешь подниматься.

А вот на что уйдет много времени, так это на получение допуска.

Задача стала бы легче, окажись Джак знаменитым альпинистом, за плечами которого смертельно опасные восхождения в Гималаях, Андах или Трансантарктике. Но он был обычным парнем с не совсем обычной навязчивой идеей. Поэтому для начала он двинулся старомодным путем, обходя издателей и производителей снаряжения и пытаясь убедить их, что если они раскроют перед ним сердца и не дадут ему помереть два года, ну, максимум три, то это окупится сторицей. Одна проблема — им придется вырвать разрешение на подъем у начальства Стебля.

Фокус не сработал. Если какой издатель и снисходил до ответа, то суть сводилась к словам: «Сперва поднимись, а уж потом обращайся к нам». Невысказанный подтекст: «У тебя ничего не получится. Через неделю, месяц или год ты сбежишь обратно на краулере. Даже если это возможно, у тебя кишка тонка».

Логистика оказалась не менее удручающей. Человеку, не занятому тяжелым трудом, требуется примерно пять килограммов пищи, воды и кислорода в сутки. Для подъема может понадобиться вдвое больше. Если умножить это на годы, то речь пойдет о тоннах. Ему необходимо часто пополнять запасы. При наличии спонсора это просто. Нужно лишь раз в неделю посылать несколько килограммов груза и оставлять его в доке снабжения. А без спонсора это не просто обойдется в целое состояние — внизу может не оказаться человека, который проследил бы, чтобы он все получил вовремя.

Впрочем… Корпорации «Бобовый стебель» принадлежал выдающийся рекорд по строительству без происшествий и несчастных случаев. Большинством убежищ никогда не пользовались, и они до сих пор полностью оснащены. На восемь человек. На срок до месяца. Там найдутся не только пища, вода и сжатый воздух, но и комплекты для ремонта скафандров, медикаменты и прочие жизненно важные веши. Не будет лишь вина, чтобы запить обед. И, наверное, чтива. Ну, это исправить легко: надо лишь залить в читалку побольше книг. «Войну и мир». Наконец — то у него появится время одолеть эту эпопею.

Конечно, Джаку придется «одолжить» эти припасы. Ему полагалось бы испытывать чувство вины, но раз никто до сих пор ими не воспользовался, то они вряд ли кому понадобятся. Не говоря уж о том, что он будет один. Мышь и та нанесла бы больший ущерб этим запасам. Джак — космическая мышь. Ничего, это его не напрягает.

Правда, ему понадобится кое — какое особое снаряжение, а его придется покупать самому. И еще ему нужно как — то подобраться к Стеблю… и успеть забраться достаточно высоко, прежде чем его обнаружат, чтобы к тому времени пресса оказалась на его стороне.

* * *

Для начала он решил заняться проблемой снаряжения.

В колледже он сдал в поднаем свою съемную квартирку. Всю, кроме стенного шкафа. Четыре года он спал, учился, ел и — до той степени, до какой с ним соглашались иметь дело — развлекал подружек в гардеробном шкафу. Его считали парнем со странностями.

Слава, богатство и друзья появятся позже. Он даже прикидывал, какой актер сыграет его роль, когда по его книге снимут фильм. Какой — нибудь делающий успешную карьеру бабник, решил он. Но это будет означать, что парню понадобится подруга. Значит, она будет взбираться вместе с ним. А может, ее запрут в краулере, и она станет заложницей террористов. Прекрасная девушка в соблазнительно облегающем и почти прозрачном скафандре. Чтобы было чем искушать парня, прожившего жизнь в шкафу. А затем уговорить раскрыть секреты…

Он очнулся, стряхнув грезы. Он решился на это дело не ради славы, богатства и друзей. Ладно, девушка ему бы не помешала. Но настоящей причиной был Мэллори. «Потому что это там». Потому что это можно сделать… может быть. Потому что до него никто даже не пытался.

Потому что если он не попытается, то станет жалеть всю оставшуюся жизнь.

Скафандр можно раздобыть за пару тысяч долларов. Но мечта о фигуристой спутнице подсказала, что ему нужен марсианский комбинезон — облегающий, гибкий, защищенный от проколов и устойчивый к радиации, но легкий. За четыре года жизни в шкафу он отложил лишь четверть стоимости такого комбинезона. Значит, ему нужна работа.

* * *

Поступив в колледж, он все никак не мог решить, какую профессию выбрать. Специалиста по подъему на космический лифт в каталоге не было. Спортивное образование помогло бы приобрести необходимые навыки. Но ему требовался доступ к Стеблю.

В конце концов он решил не класть все яйца в одну корзину. И выбрал две специализации — криминология и испанская литература, решив, что его намерения не окажутся слишком очевидными, когда он попытается устроиться в службу охраны Стебля в Эквадоре.

Он допустил лишь одну ошибку — подготовился слишком хорошо.

— Почему вы не пробуете найти работу в полиции? — спросил его сотрудник отдела кадров. — Или в ФБР?

Джак выбрал для ответа полуправду:

— Ближе, чем здесь, я к Марсу не окажусь.

Кадровик рассмеялся, но работу Джак получил.

— Вы удивитесь, скольким нашим сотрудникам удалось вытянуть счастливый жребий и улететь, — сказал он. — Если не будете зря тратить деньги, то сможете накопить достаточную сумму лет за пять или десять.

* * *

В службе охраны действительно платили неплохо. А когда стараешься откладывать деньги, то совсем нетрудно жить, как монах. Ему даже не было нужды скрывать наиболее экзотические покупки. В основном это было снаряжение, которое ему понадобится для эмиграции на Марс.

Когда у Джака только зародилась мечта, охрана Стебля была очень серьезной. Будучи самым дорогим сооружением на планете, Стебель представлял собой и очевидную мишень для террористов. Но проходили десятилетия, и после двух — трех скверно организованных террористических попыток ничего не случалось.

Охрана, не проверенная в деле, — слабая охрана. За несколько месяцев Джак отыскал дюжину лазеек. Отчасти из — за того, что в задачи охраны не входило мешать людям взбираться по Стеблю — она создавалась, чтобы его не уничтожили.

Стебель длиной 35 786 километров имел форму морковки, более тонкой в основании. Центральный ствол, на котором располагались направляющие для краулеров, тянулся на всю длину. Но в трех километрах над эквадорской равниной, у самого основания аварийной лестницы от морковки разбегались десятки корешков — растяжек, расходящихся веером по территории с половину Манхэттена. Любая из них вела наверх, и большинство очень слабо охранялись.

Жаль только, что у растяжек не было лестниц.

* * *

Чтобы придумать, как добраться до лестницы, у Джака ушел год. Самым коротким путем был центральный ствол, но там его сразу заметили бы, на первой же полусотне метров. Не говоря уже о том, что по армированному волокну с наноплетением, прочному и гладкому, как шелк, подняться можно только с помощью присосок.

Значит, оставались растяжки. Они должны гарантировать, что никакое единичное событие — падение самолета, землетрясение, бомба, удар молнии с рекордной мощностью — не сможет вывести из строя весь стебель. Подойти к ним нетрудно. А взобраться?

Первая проблема — небольшая толщина и круглое сечение растяжек. Кривизна их поверхности не позволяла использовать присоски. К тому же растяжки были наклонными. «Кошки» с шипами, как для подъема на деревья, не только повредили бы струну, но и вынудили бы его карабкаться под ней, наподобие альпиниста, поднимающегося на утес с отрицательным уклоном. А это невероятно медленно и неудобно. Он все еще будет там болтаться, даже не приблизившись к цели, когда наступит рассвет и его заметит какой — нибудь идиот с винтовкой.

Значит, ему нужен воздушный шар. Хороший шар легко поднимется на достаточную высоту. Но вот заставить его лететь по траектории, проходящей рядом с лестницей, чтобы он смог на нее перепрыгнуть? Ага, раз плюнуть. Не говоря уже о том, что шар и все, что к нему прилагается, будут выглядеть на экране радара огромным сигналом типа «что — за — чертовщина?».

Наконец его осенила одна из тех идей, что приходят внезапно и созревают мгновенно. Он сидел на балконе своей казенной квартирки в садовом кресле (теперь никаких стенных шкафов, потому что важно вести себя нормально), глядя на далекую растяжку и размышляя над проблемой с помощью упаковки боливийского светлого. И тут он догадался.

Ему помогло пиво. И садовое кресло. Был один парень, обеспечивший себе бессмертие в интернете, взлетев на садовом кресле с привязанной к нему охапкой надутых гелием шариков. Джак понятия не имел, удался ли тому парню полет. Или даже существовал ли он вообще, если на то пошло. Главное, Джак понял, что ему не нужен большой шар с гондолой. Ему требовалось поднять лишь себя.

И беспокоиться о доставке шара в нужную точку тоже не нужно. Можно просто сделать петлю вокруг растяжки, и та сама приведет его, куда надо.

Утром и на трезвую голову идея все еще выглядела стоящей. Хотя ему понадобится водород, а не гелий, потому что у водорода подъемная сила вдвое больше. Да, шар все равно будет виден на радаре, но его можно сделать длинным и тонким, а потом закрепить петлями оба конца, чтобы они не отходили далеко от растяжки. Даже если кто и заметит выпуклость, ползущую вдоль струны наподобие змеи, то наверняка подумает, что это какое — то глючное радарное эхо. «Черт, — подумал он. — А ведь может получиться».

* * *

Когда настал великий день, это был обычный день. Или, точнее, вечер.

К старту он был готов уже несколько недель, но его перевели сперва в дневную смену, потом в ночную. Он мот управиться и во время ночной смены, но пересменка подходила лучше. Да, придется дождаться темноты, а к началу смены уже станет известно, что он пропал. Но у них не будет причин смотреть вверх. Особенно если он оставит пустую бутылку из — под текилы там, где ее легко найти — скажем, на сиденье его грузовичка. Или еще лучше — дюжину пустых пивных бутылок. И оставит дверь машины открытой: они подумают, что он вышел отлить и сейчас где — то валяется, отрубившись… Его для очистки совести поищут, пожмут плечами и решат, что уволить можно будет и утром.

К сожалению, назначения в наружную охрану объявлялись во время пересменки и были по большей части бессистемными. Наверное, чтобы помешать плохим парням подкупать охранников. Теоретически, если ты не знаешь, где сейчас находится подкупленный охранник, то и нападение труднее организовать.

Кроме того, он не мог заявиться на работу с воздушным шаром и комбинезоном. Их нужно спрятать возле подходящей струны — это можно проделать, только оказавшись единственным охранником поблизости от выбранного места, — а затем ждать, пока его снова не назначат охранять тот же участок. И ему еще повезет, если ждать придется недели, а не месяцы.

И когда случай наконец — то подвернулся, это был обычный вечер. Ни сильного ветра, ни яркой луны. Как раз наоборот: луна была худеющим полумесяцем, восходящим настолько поздно, что он уже заберется достаточно высоко, чтобы его не заметили в ее тусклом свете, а к рассвету он в любом случае достигнет лестницы.

* * *

Все начиналось как по маслу. Несколько раз он уходил днем в пустыню и тренировался надувать воздушный шар. Он четко знал, как закрепиться под шаром. Привязав его, он учился регулировать подъем, добавляя или стравливая водород. Сотню раз проверил расчеты, убеждаясь, что действительно хватит подъемной силы — и водорода. Единственное, о чем он не подумал, — проклятому шару хотелось раскачиваться над растяжкой, в то время как он болтался под ней. Из — за этого направляющая петля цеплялась, тормозя подъем, особенно когда разреженный воздух начал снижать подъемную силу.

Решение оказалось простым, но трудоемким. Кроме альпинистского снаряжения, он прихватил с собой набор разных лент и веревок — всякую всячину, которая могла пригодиться и от которой легко избавиться, если она не потребуется. И теперь он достал из рюкзака кусок ленты, перебросил ее через растяжку и после нескольких неудачных попыток поймал болтающийся второй конец. Держа концы ленты в руках, он теперь мог упираться в растяжку ногами, подтягивать к ней тело и продвигаться вверх прыжками, оставаясь под кабелем. Это очень напоминало подъем на дерево, только без веток.

И еще это было скучно.

Первые несколько прыжков он пытался оценить, насколько продвинулся вперед, но в темноте это трудно сделать. Единственное, что он знал точно, — впереди еще долгий путь.

Чего он не стал с собой брать, так это альтиметра. Хотя тот и весил всего граммов пятьдесят, но это бесполезный груз. Он или доберется до лестницы к рассвету… или нет.

* * *

Часы у него были. Вскоре после полуночи он увидел, как фары автомобиля сменщика ползут через пустыню к будочке охранника, где он оставил собственную машину. Интересно, кто едет на смену? Кто бы это ни был, он или она быстро наткнулся на пустую упаковку из — под дюжины пива, потому что вскоре после того, как фары погасли, внизу заметался луч фонаря — сменщик шел по пивному следу.

И еще Джак прихватил с собой рацию охранника, решив, что может настать момент, когда она понадобится для связи. Он даже приспособил адаптер и теперь мог воспользоваться ею через встроенный в комбинезон маломощный радиотелефон. Но пока что включать ее не было смысла. Узнать, что сейчас о нем говорят, было бы любопытно, но бесполезно. Не стоит зря сажать аккумулятор. Если что — то пойдет не так, рация пригодится, чтобы вызывать помощь.

Но все прошло по плану. Самую серьезную заминку он предвидел: как перебраться с растяжки на лестницу.

Проблема заключалась в том, что шар остановится, упершись в центральный ствол, и Джак зависнет на непреодолимом расстоянии от ствола, равном длине шара. Но в полусотне метров от критической точки он дернул за специальную веревку и освободил передний конец шара. Шар повис вертикально — и теперь стал виден на радаре, но Джак надеялся, что настолько близко к стволу шар не очень заметен. И через несколько прыжков оказался так близко к рельсам для краулеров, что почти мог их коснуться.

В тот момент проходящий мимо краулер мог бы протаранить шар и очень быстро закончить его приключение. Но вероятность этого невелика, к тому же он всю ночь следил за огнями и приближающихся краулеров не заметил. Еще после пары прыжков он смог перебросить кусок тесьмы через рельс. На это ушла дюжина попыток, но все же у него получилось, и минуту спустя он ухватился руками в перчатках за холодный металл. Затем перебрался через ограждение, а шар превратился в быстро сдувающийся кусок ткани, уносимый ветром.

Джак оказался на Стебле.

Где — то наверху его ждало первое аварийное убежище. Земля внизу была тусклым пятном. Космос манил.

* * *

Следующие несколько дней он провел, как на дереве в лесу. Когда никто не увидит и не услышит, как ты взбираешься или падаешь…

Поначалу, добравшись до лестницы и зная, что радио ему больше не понадобится, он слушал его постоянно. Но если о нем кто и говорил, то уже после того, как он добрался до первого убежища и свалился на койку. У него не осталось сил даже стянуть комбинезон. А это оказалось ошибкой, как он наутро понял. Комбинезоны созданы для длительного использования, но это не означает, что коже не захочется подышать.

Все тело болело. Сперва прыжки под канатом с большой нагрузкой на руки, затем пять километров лестницы… пожалуй, после такого он не смог бы снять комбинезон, даже если бы захотел. Он из последних сил загерметизировал убежище и снял шлем. Но забыл проверить температуру, поэтому первый вдох заставил его потрясенно ахнуть. В вышерасположенных убежищах, по всей вероятности, достаточно комфортно — благодаря подогреву на солнце и незначительному излучению тепла в вакуум. Но здесь, на границе стратосферы, убежище вымораживал наружный воздух — арктические пятьдесят или шестьдесят градусов ниже нуля.

К счастью, внутри было не настолько холодно. Но достаточно, чтобы после первого же вдоха он снова надел шлем. Он так в нем и заснул, добавив наутро ко всем прочим страданиям еще и растяжение шеи. Зато он начал осуществлять мечту, некогда втемяшив себе в голову, что умнее всех. Но почему он больше не ощущает радостного возбуждения? Только из — за усталости?

* * *

С того момента как он добрался до лестницы, подъем стал чем — то долгим и расплывчатым. Вперед — вверх, вперед — вверх, вперед — вверх. Каждый пролет — девять ступеней, каждая ступень — двадцать сантиметров, между пролетами — площадочка. И прятаться за стволом, когда мимо проносится краулер — на случай, если кто — то выглянет в окно.

Еще выше ствол станет толще, а пролеты удлинятся. Пока он с каждым пролетом поднимался чуть меньше чем на два метра. Немного более 555 пролетов на километр. Почти 2800 пролетов, 25 000 шагов, до первого убежища. Глупо, но он все это уже подсчитал годы назад. Еще глупее, что теперь он не смог удержаться и пересчитывал ступени, даже когда настолько уставал, что был почти готов привязаться к перилам и заснуть прямо на лестнице.

Из всего альпинистского снаряжения он сохранил только ленты — легкие и потенциально полезные. А может, и бесполезные. Все, что ему уже не требовалось, он всегда мог выбросить. Или оставить в убежище. Его внезапно потрясло осознание необратимости каждого решения. Особенно в ситуации, когда никто не знает, где он. Даже рация в какой — то момент полетела вниз, когда он оказался за пределами дальности связи со своими бывшими коллегами.

Его удивило, что они не обсуждали по радио его судьбу. Вероятно, решив вести себя как одиночка, он слишком в этом преуспел. И теперь его огорчило, что он не стремился завести друзей и все очень легко поверили в разыгранный им спектакль на тему «напился, ушел, заблудился». Он — то думал, что станет посмеиваться наверху, пока его будут искать, а теперь ему казалось, что на него махнули рукой и забыли.

* * *

Второй день он провел в убежище, делая вид (для себя), что восстанавливает силы. На третий преодолел еще 25 000 ступеней, каждая из которых казалась более запоминающейся — в плохом смысле, чем прежняя. Четвертый снова ушел на восстановление сил, но на этот раз он не забыл прогреть убежище, прежде чем снял шлем. Возможно, тренировка на ходу оказалась не столь удачной идеей, как ему первоначально казалось.

Однако на пятый день организм перестроился, и дело пошло легче. К седьмому дню он стал задумываться, сможет ли одолеть 50 000 ступеней. На десятый день попытался это сделать.

К этому времени он поднялся настолько высоко, что небо приобрело средний оттенок между индиго и чернотой, а края диска Земли начали закругляться. Он где — то прочитал, что граница космоса находится на высоте в сто километров. Скоро он ее пересечет, окажется выше первых космонавтов, выше первой космической станции.

И преодолеет менее трех десятых процента пути.

И все же он не жаловался и не рыдал. Он дойдет. Из убежища он может связаться с Землей и сказать, что поднимается в космос, и никто не попытается его остановить. Он станет знаменитостью, и горячий молодой бабник сыграет его в фильме.

Но звонить вниз он не будет.

* * *

В один из дней в лестничном пролете вместо девяти ступеней оказалось десять. Теперь между убежищами стало ровно 2500 пролетов.

Существование измерялось усилиями. Шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг‑шаг. Поворот. Шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг‑шаг. Поворот. Жизнь свелась к минимальным потребностям.

Раз в неделю он устраивал себе выходной и ограничивал продвижение только одним убежищем за день. Он никогда не был особенно религиозным, но «на седьмой день он отдыхал» — неплохая идея.

Однажды он пережил первую солнечную бурю. Предупреждений было много: он все время подзаряжал свой маленький коммуникатор и держал его настроенным на нужные частоты. Это жизненно важно: он знал, что вспышки на Солнце будут представлять для него все большую опасность. Когда прозвучала тревога, он понял, что делать: добраться до ближайшего убежища (всегда подниматься, никогда не спускаться) и считать следующий день выходным, независимо от календаря.

Поначалу его приводило в восторг, что он один и путешествует. Он всегда был один, но редко путешествовал. Мечтал, но никуда не отправлялся. Теперь он осуществил мечту, и она подавила все сомнения… лишь иногда, когда лежал один в темном убежище, он видел во сне ищущий луч фонарика. Как этот луч недолго перемещается, а потом гаснет. Навсегда.

Километр следовал за километром, и вот за один день он прошел целых три убежища. Но перестарался. Сила тяжести уменьшилась, но все же не настолько. Пока. На следующий день он устроил себе внеплановый выходной.

Каждое убежище было таким же, как и предыдущее. Даже припасы в них были сложены в едином и неизменном порядке. Сублимированный соевый творог здесь. Растворимый кофе рядом. Почему? Потому что эти пакеты хорошо укладывались бок о бок и занимали минимум места. Порошковый омлет в шкафчике на противоположной стороне помещения. К концу месяца он был готов убить ради разнообразия. Хотя убивать некого, кроме самого себя.

Он иногда задумывался, как поступил бы человек, склонный к самоубийству? Оттолкнулся… прыгнул… а потом долго размышлял об окончательности такого решения? Он никогда не был склонен к самоубийству — и не сомневался, что никогда таким не станет, — но сама идея заставила его содрогнуться. Однажды, когда он совершил ошибку и рассказал однокурснице из колледжа о подъеме на радиомачту, эта так и не состоявшаяся подруга запаниковала в самый интересный момент.

— Замолчи! — воскликнула она. — Когда я оказываюсь на высоте, мне всегда хочется броситься вниз.

Она провела с ним в шкафу одну ночь и никогда больше не возвращалась.

— Ты слишком уж странный, — сказала она. Но имела в виду не жизнь в шкафу, а рассказ о подъеме на мачту.

Позднее Джак искал в Сети, но так и не смог найти научного названия ее реакции на высоту. «Это нормально», — говорили все.

К счастью, Джак не был нормальным. Ни зловещих желаний, ни внезапной боязни высоты, ни головокружения. Вид с высоты был воздушным (ну, не совсем правильный термин, но мысль хороша), а реальность такова, что, оступившись, он не полетит метеоритом обратно в Эквадор или куда там его отправит ротационная баллистика. Для этого нужно действительно прыгнуть. Ограждение у лестницы не для красоты. Оно служило достаточной защитой, а это означало, что он в полной безопасности, даже если собьется с ритма. Шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг‑шаг. Поворот. Шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг‑шаг. Поворот.

* * *

Где — то по дороге он почти перестал слушать радио и начал фантазировать, как его примут на станции «Высокая база». «Кто ты такой, черт побери?» — спросят они. Потом кто — нибудь поищет в Сети его имя, найдет сообщение о брошенной машине с ящиком пива на сиденье. И это мгновенно станет сенсацией.

Но чем выше он поднимался, тем больше задумывался, этого ли он на самом деле хочет. Подъем всегда был его личной навязчивой идеей. Книга, фильм, красотка и кинозвезда всегда являлись лишь попутными аксессуарами ее осуществления, но не итогом.

Но если так, то каким должен стать результат?

* * *

Шло время. Один пролет сменялся другим. Он потерял им счет и оценивал пройденное расстояние по номерам на дверях убежищ. Нумерация шла от «Высокой базы» вниз. Первым для него был 14311. Номера только нечетные. Четные, наверное, шли в другом направлении, в сторону пусковой марсианской платформы. Непостижимо большое число. Тысяча километров подъема — и уменьшится лишь на 400. Пройди через все Соединенные Штаты вертикально — и число уменьшится примерно на 2000. Семь Америк. Кругосветка. Вертикально.

Несколько лет назад он пробежал, марафонскую дистанцию. Не потому что любил бегать — на самом деле он терпеть этого не мог, а потому что необходимые усилия далеко выходили за рамки его зоны комфорта. То, что он узнал во время забега, было неоценимо. Не надо думать о финише. Думай о следующем перекрестке. О следующем телефонном столбе. О следующей трещине в асфальте. Каких бы усилий это ни стоило. Пока, наконец, не доберешься до финиша.

Он заставил себя забыть, что означают эти числа. Научился существовать только «здесь и сейчас». В котором не имели значения ни «будет», ни «было». Где единственной реальностью остались лестницы и убежища. И бесконечные, одни и те же, варианты выбора еды. Съесть ли сегодня «пасту примавера» с сыром и брокколи? «Чили мак» с бобами и морковью? Или двадцать восемь других вариантов, всегда одних и тех же.

Он почти религиозно выбирал их по очереди, пока не начинал сначала. И обязательно по две таблетки мультивитаминов в день — на случай, если в еде не хватает какого — нибудь важного компонента. Но постепенно ему становилось трудно вспомнить, что он ел накануне, и выбор был все более случайным. А может, и не случайным. Возможно, подсознание стремилось получить то, о чем сознание не догадывалось.

* * *

Одиночество ему не мешало. Он к нему привык. Когда атмосфера осталась внизу, у него появились звезды, видимые даже при ярком свете солнца. Звезды наверху, звезды по бокам, звезды на размытом голубом ореоле Земли, где космос встречался с атмосферой, пока межзвездная пустота не начинала тускнеть, мерцать, исчезать.

И еще Земля. Поначалу она была знакомой — мир, каким он его видел из самолета. Затем глобус стал таким, каким его видят метеоспутники. Потом — гигантский сине — белый шар, внушавший благоговейный трепет первым космонавтам.

Он думал, что никогда не устанет от этого зрелища. Но вид не менялся. Под ним был Эквадор. На одном краю горизонта — краешек Африки. На другом — ничего, кроме бесконечного Тихого океана. И как бы высоко он ни поднимался, вид оставался прежним, а все люди, с которыми он решил не знакомиться, неумолимо отдалялись.

Его исчезновения так никто и не заметил. Он шагал по Земле двадцать семь лет, но не оставил на ней следов. Внизу решили, что он напился и ушел в пустыню. Заплутал и умер от сердечного приступа или его укусила змея. И никому он не был нужен настолько, чтобы организовать хотя бы формальные поиски. Когда он поднимется до базы… вот тогда он им покажет. Хотя чем выше он поднимался, тем менее ясным становилось, что именно он им покажет.

Он уже не знал, зачем поднимается. Знал только, что не ради славы. И не ради красотки на другом конце радуги. Однажды он подумал, что поднимается, потому что должен, потому что был рожден для этого. Ну, вроде того, что он был тем, кем был — или кем заставил себя быть. Теперь он поднимался, потому что выход находился наверху. Пока он не завершит подъем, он не узнает, почему никогда не был счастлив внизу.

* * *

Он никогда особо не интересовался новостями. Если планируешь свалить с планеты на пару лет — или подняться над ней, как в его случае, — то не станешь фанатом текущих новостей. Но сейчас выбор развлечений у него оставался совсем скромным: разглядывать одну и ту же картинку на глобусе под ногами, перебирать по кругу одни и те же мысли, слушать музыку, считать лестничные пролеты или решать, какой голос лучше всего подходит для его книжной читалки — сексуальное контральто, вынуждающее его думать о вещах, от которых он отказался, или хорошо поставленный мужской голос в духе шекспировских актеров… который тоже заставлял его думать о жизни, которую он предпочел не иметь.

А та жизнь, которую он выбрал, стала чередой повторов. Шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг. Поворот. Теперь уже одиннадцать ступеней в каждом пролете. Шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг. Поворот. Ритмы, наложенные на ритмы. Лестницы, убежища, дни, обеды, выходной.

И через какое — то время он стал слушать передачи из Сети.

У разговорных сайтов не было ритма. Иногда говорили о футболе. Иногда о поп — певце дня или о скандальном разводе какой — нибудь знаменитости, включающем раздел двенадцати пуделей и утки. Иногда о южноамериканской политике. О последней — все чаще.

Аргентина и Чили никогда не любили друг друга. В девятнадцатом и двадцатом столетиях они минимум трижды оказывались на грани войны. Десятилетиями все конфликты ограничивались словесными перепалками. А потом, как — то вдруг, каждый из президентов стал обвинять другого в том, что тот втайне переделывает в своей стране атомные электростанции с реакторами на быстрых нейтронах в устройства по наработке оружейного плутония.

Насколько Джак мог судить, реальных доказательств этому не имелось, но обе страны располагали технологиями изготовления бомб, а такой тип недоверия отравляет сознание. Границы закрылись. Раздались угрозы эмбарго. Вскоре оказались вовлечены и другие страны. Иран и Ирак. Индия и Пакистан. Индия и Китай. Старые враги и новые соперники. В конце концов Джак от всего этого устал. Это были не новости, а взаимные обвинения, а он не из тех, кто делает текущие новости приоритетом. И он вернулся к сравнению контральто и шекспировских актеров.

* * *

Если бы он оказался на лестнице, когда это произошло, то мог бы потерять зрение. Но ему повезло: он готовил обед, когда прозвучал сигнал тревоги.

Датчики убежища интерпретировали это как солнечную бурю, но никакого предупреждения не было. А раньше даже небольшую вспышку на Солнце предсказывали не менее чем за двадцать часов.

А потом, в отличие от бури, уровень радиации резко повышался и спадал, повышался и спадал, десятки раз за несколько часов. Когда он рискнул выглянуть наружу, то не сразу понял, что смотреть надо вниз.

Земля пылала. Гигантские столбы дыма поднимались на обоих берегах Южной Америки. Рио? Сантьяго? Одной из причин, почему он забросил радиопередачи, стала все возрастающая зашумленность сигнала — ведь никто не собирался излучать его так далеко в космос. Но когда он снова включил приемник, то услышал больше помех, чем могло быть только из — за расстояния. Выпуски новостей выходили нерегулярно и приводили в ужас. Разбомблен Карачи. Уничтожены Мумбай и Шанхай. Эту войну уже назвали «пятичасовой». За пять часов погибли сто миллионов. А может быть, и все двести пятьдесят.

Никто не знал, кто начал войну. Где — то взорвалась бомба, и сработал «эффект домино», пока каким — то чудом все не остановилось. Теперь ответственность взяла на себя группа террористов под названием «Возвращение в Эдем». На планете слишком много людей, слишком много технологий, заявили они. И нет ничего лучше небольшой ядерной войны, чтобы вернуть мир к основам.

Реальная группа террористов, или козел отпущения, изобретенный отчаявшимися лидерами, чтобы остановить войну? Кто знает? Если подумать, то какая разница? Идея сработала. Мир не умер. Но был серьезно ранен.

Джак взял выходной, хотя и не испытывал особой усталости. Потом еще пять, на всякий случай. При желании он мог оставаться в убежище больше полугода. Но его жизнью стало движение. Это все, что у него осталось. Шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг. Теперь уже двенадцать. Поворот.

В какой — то момент несколько недель назад Земля из диска превратилась в шар. Шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг. Поворот. Шар, который стал заметно меньше, чем два месяца назад. Шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг. Поворот. Шар, который все еще пылает. Шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг. Поворот. Он уже не бело — голубой. Все больше и больше он становится тускло — коричневым — это дым циркулирует в нижних слоях атмосферы, и темная завеса ползет все выше.

Для этого шара Стебель стал слишком дорогим удовольствием. Джак уже неделями не видел ни единого краулера.

* * *

Однажды Стебель задрожал.

Посмотрев вниз, Джак разглядел ползущие снизу длинные низкие волны — как будто кто — то встряхнул дальний конец веревки. Возвращение в Эдем стало реальностью. Кто — то атаковал Стебель. И страховочные растяжки его больше не удерживали.

* * *

Когда случается худшее, всегда есть одно хорошее обстоятельство: выбор становится простым.

Сотни миллионов умерли — еще сотни миллионов вскоре умрут. С кем — то из них Джак был знаком. Но среди них нет и не будет никого, кого бы он знал. Одинокий в космосе, он был не более одинок, чем прежде, дома.

Стебель никуда не денется. Даже оказавшись без страховочных корешков, гигантская морковка и дальше будет болтаться, пока ее медленно подталкивают случайные силы. Если не считать достаточно быстро прекратившихся колебаний Стебля, в жизни Джака ничего не изменилось. Шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг — шаг. Поворот. Изменилась только Земля. Шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг — шаг — шаг — шаг‑шаг — шаг — шаг — шаг. Поворот. Теперь уже тринадцать ступеней. Один ритм сменялся другим. Сила тяжести уменьшалась.

Как — то давно, тренируя навыки одиночки, Джак отправился в долгую пешую прогулку по Неваде и увидел, как огонь пожирает заросли полыни в одной из долин. Днем пожар выглядел лишь огромным мазком дыма, заслоняющим горизонт. Но по ночам он оживал со зловещей интенсивностью, когда пламя освещало дым и все это выглядело подобием адских врат. И он собрал в кулак всю волю, чтобы не убежать, хотя до пожара было несколько километров, а смотрел он на него с вершины хребта высотой в три километра.

Здесь, даже через несколько недель после бомб, картина была такой же. Днем дым накрывал Анды, густо растекался над Тихим океаном. Даже в тех местах, где океан и берег все еще были видны, бело — голубой мраморный шар стал выцветшим и грязным.

Но по ночам он словно возвращался в Неваду. От адских врат его отделяли тысячи километров пустоты, но было невозможно не представлять, как жар проникает сквозь комбинезон, проплавляя в нем дыры и покрывая кожу пузырями. Требуя, чтобы он, не сделавший в жизни ничего полезного, не стал единственным, кто избежал судьбы человечества.

Ночи в космосе становились короче по мере удаления от Земли, которая все меньше и меньше заслоняла Солнце. Но внизу длительность ночи не изменилась. Двенадцать часов в тропиках, где бушевали самые сильные пожары. Три или четыре часа лишнего отдыха, который Джаку не очень — то и требовался. Но ему не было нужды мчаться наверх. Подъем стал его жизнью. Конечная точка подъема утратила смысл.

* * *

Сеть давно позабыла о пустой болтовне. Она стонала и ругалась. Паниковала и демонстрировала поразительную храбрость. Но чем дальше, тем больше голоса обсуждали самый серьезный вопрос — выживание. Все пришли к согласию, что их ждет десять лет неурожаев, и минует поколение, прежде чем атмосфера очистится. Потом голоса стали пропадать один за другим. Те, кто нашел способы выживания, не желали ими делиться.

И настал день, когда Джак выключил приемник в последний раз. Война остановилась раньше, чем человечество уничтожило себя, но теперь внизу долгие годы не будет ничего, кроме отчаянной борьбы за жизнь. А у него был 35781 километр Стебля, с месячным запасом пищи, воздуха и воды через каждые пять километров. Этого хватит на сотни жизней — пока он движется вперед. И он выбросил приемник. Символический жест — это была всего лишь микросхема, весящая несколько граммов, но еще и водораздел.

* * *

Теперь его врагом была монотонность. Но она же была и другом. День, ритм. День, ритм. Он поднимался по двадцать километров в день. Потом по двадцать пять, по тридцать. Выходные стали днями полного отдыха. Он понятия не имел, какой прием ожидает его наверху, поэтому торопиться некуда. Если его не захотят принять, он может развернуться и отправиться вниз… а затем подняться снова, через несколько лет, и проверить, не передумали ли они.

Австралийские аборигены когда — то отправлялись в долгие пешие походы. Джак тоже вышел в поход, только по вертикали. Когда — то его жизнь была сосредоточена на цели. Теперь эта цель осталась лишь пережитком прошлого, заменой… он и сам не знал чего. Имелось всего два направления. Давным — давно он выбрал одно из них. Так почему бы не двигаться дальше?

* * *

Он понятия не имел, сколько у него ушло времени, чтобы добраться до станции. Выбросив приемник, он перестал считать что — либо, кроме собственных ритмов. Пятьдесят недель? Сто? Двести? Тело старело — его не удивили бы и пятьсот недель. Но в космосе нет ни времен года, ни лет. Есть лунные месяцы, если бы он хотел их считать, но он предпочитал смотреть на Луну с вожделением, а не следить за ее изменениями. Жить шаг за шагом, неделю за неделей было вполне достаточно. Особенно когда Земля внизу стала неизменяющимся шаром из дыма. Пожары давно погасли, но теперь дым равномерно распределился, и по календарю ядерной осени стоял глубокий ноябрь. Пятьдесят недель или тысяча… даже если он сможет спуститься, ему там нечего делать.

Если честно, то ему и раньше там нечем было заняться. Джак пожертвовал своей жизнью ради подъема. По иронии судьбы, это сделало его одним из немногих, для кого пища и кров никогда не будут проблемой, пока он не станет калекой или не постареет настолько, что переместиться на несколько километров даже почти в невесомости окажется не по силам.

Настал день, когда он заметил утолщение над верхним видимым концом ствола. В пролетах стало тридцать ступеней, а скоро будет тридцать одна. Станция приближалась — дом для почти тысячи человек. Как они встретят тысячу первого? И помнит ли он, как общаться с другими людьми, как жить по их ритмам?

Он едва не повернул обратно. И остановило его вовсе не то, что внизу его ничего не ждет. Просто он никогда ничему не давал шанса удержать себя. Все эти пустые годы были сами по себе ритмом, который растянулся на единственный и медленный удар.

* * *

Если бы Джак был более общительным, он мог бы потратить какое — то время на репетицию своего появления. А так его прибытие поначалу оказалось разочаровывающим.

Месяц за месяцем пролеты становились все длиннее и длиннее, но не потому что ствол расширялся, а потому что теперь он парил почти в невесомости. Лестницы стали не нужны. Теперь каждый пролет сделался пролетом в полном смысле слова — сетчатой трубой, сквозь которую, если хорошо прицелиться и оттолкнуться, можно пролететь сто метров до следующей площадки. Точность важнее мускулов — хотя при необходимости сетка делала коррекцию траектории достаточно легкой. Под конец пять километров превратились всего в пятьдесят прыжков, хотя расстояние между убежищами осталось неизменным. Возможно, если учесть общую стоимость Стебля, убежища очень дешевы. Или же проектировщики решили, что среднему человеку и так хватит проблем в невесомости, поэтому для него пять километров до убежища — все еще немалый путь.

Джак давно уже не был средним. Под конец он уже летал. Толчок, полет. Толчок, полет. Иногда легкое прикосновение к сетке. Пять километров в день. Если бы ему захотелось, он делал бы и по сто.

А потом лестница внезапно кончилась.

Или, точнее, уперлась в шлюз.

Он даже не сразу сообразил, что делать. Он привык к дверям, но они всегда находились перед ним. Эта оказалась сверху. Он едва не срикошетил от нее обратно в сетчатую трубу, но успел ухватиться за поручень.

Он прибыл.

Какое — то время он осматривался. Земля внизу. К ней тянется ствол, исчезая в почти бесконечности. Солнца нет, хотя на планете под ним сейчас полдень. Впервые за… сколько прошло времени?.. солнце заслоняет нечто иное — не Земля и не ствол. Нечто большое, чьи наружные края степенно вращаются, хотя средняя часть неподвижна. Мрачное и зловещее? Нет, просто… новое. Прошло много времени с тех пор, как он позволял себе думать о чем — то новом.

По окружности центральной части располагалось пять причалов для краулеров. Говорят, пентаграмма — плохой знак? Но краулеров там не было. Интересно, где они? Вверху, внизу, внутри? Когда — то он много читал о Стебле, но никогда не видел план станции. Его мечтой было лишь добраться туда. Теперь, когда цель достигнута, мечта как — то съежилась. Ритмы кончились, а что делать дальше, он представлял очень смутно.

В космических станциях двери на замок не запираются. Возле шлюза он увидел кнопку. Ее назначение пояснялось рядом на десятке языков, но Джаку пояснение не требовалось. Неожиданно разволновавшись, он нажал кнопку.

* * *

За шлюзом оказался склад. Огромный в сравнении с любым помещением, увиденным после того, как он покинул Землю, хотя и всего лишь около двадцати пяти метров в поперечнике. Джак как будто оказался внутри гигантской консервной банки. Повсюду стояли рыхлые пирамиды ящиков, прихваченных тонкими сетками. Здесь, в невесомости, ничего более прочного и не требовалось.

Большинство ящиков имело маркировку «продовольственный склад», и на мгновение Джак ощутил укол боли — даже сильнее, чем когда смотрел на горящую Землю. Его бабушка хранила в подвале запас консервов, тщательно расставляя банки по алфавиту, а не по категориям — тунец рядом с томатами, говядина рядом с горохом. Запас на несколько месяцев «на случай землетрясения», хотя жила она в Индиане.

Он иногда гадал, что стало со всей этой едой, когда бабушка умерла лет двадцать назад. Может быть, так до сих пор и лежит в подвале, дожидаясь, пока ее найдет какой — нибудь бродяга.

Однако здешним сокровищем уже хорошо попользовались. Многие ящики оказались вскрыты и пусты.

От входа начинался проход между ящиками, ведущий к двери — достаточно большой, чтобы сквозь нее пронесли даже самые большие ящики. Очевидно, ему надо туда, но Джак на несколько секунд замер. Он привык к длинным прыжкам в невесомости, и попасть в нужную точку с двадцати пяти метров для него пустяк. Но до сих пор у него всегда имелась страховка из проволочной сетки. Весь путь в 35 781 километр сохранялась опасность очень долгого падения, если он каким — то образом потеряет контакт со Стеблем. А теперь единственным способом попасть куда — то стала потеря этого контакта… и у него ушло несколько секунд, чтобы убедить мозг: «упасть» он может только на дальнюю стену.

Наконец он глубоко вдохнул и оттолкнулся — сильнее, чем требовалось, желая свести к минимуму время перелета сквозь это незащищенное пространство.

И немедленно, как будто по сигналу, кто — то выскользнул из — за ящика. Джак попытался крикнуть, предупредить, но на нем все еще был шлем, и крик оказался глухим и неразборчивым. И все же в последний момент она его заметила.

Миниатюрная азиатка, черные волосы собраны на затылке и сколоты чем — то вроде палочек для еды; Удивленно округлившийся рот. И никто уже не мог изменить курс, пока он, более тяжелый, не врезался в нее и они не превратились в клубок рук и ног.

Теперь завопила она, так громко, что он даже что — то расслышал, и принялась молотить его кулачками. Один из ударов пришелся ему в грудь как раз в тот момент, когда он пытался ее оттолкнуть, и они разлетелись, кувыркаясь, пока он не ударился о ящик. И тут же срикошетил и полетел, как в замедленном кошмаре.

Ей повезло больше, и она ухватилась за строп. Выдернула из волос заколку и принялась ею размахивать, как ножом. Она что — то говорила, но даже если и по — английски, он ничего не понял.

Затем, как раз перед новым столкновением, она оттолкнулась в сторону, лягнула другой ящик и улетела под углом в направлении того, что мозг Джака упорно продолжал считать потолком. Там она ухватилась за сетку и принялась ждать, тяжело дыша. До него запоздало дошло, что он произвел на нее примерно такое же впечатление, какое вызвали бы зеленые человечки, выходящие из шкафа в его квартире.

В бесконечном ритме лестниц, убежищ, дней и выходных на протяжении всего подъема он никогда не репетировал этот момент. Наверное, никогда по — настоящему не верил, что попадет сюда. Он отпустил свой строп и снял шлем.

— Привет, — хрипловато произнес он. Черт, он ведь может говорить. Во время долгого подъема он иногда разговаривал сам с собой. Иногда даже подпевал, когда слушал радио.

Он попробовал снова:

— Привет. — Слово прозвучало, как взрыв, но зато пробило путь для членораздельной речи. — Извини, что напугал тебя.

Она лишь крепче вцепилась в сетку и подобралась для нового прыжка. Теперь, когда он снял шлем, заколка превратилась в реальное оружие.

— Кто ты такой, черт побери?

Он едва не рассмеялся, вспомнив, как его очень давняя фантазия начиналась именно этими словами.

— Меня зовут Джак. — Наверное, следующую фразу произносить не стоило, но Джак не смог удержаться: — Я поднялся по Стеблю.

Ее рот снова округлился, но на этот раз она промолчала. Лишенные заколки волосы превратились в облачко, окутывающее безупречный овал лица: его мечта сбылась. Правда, он представлял на ее месте скандинавскую блондинку. Но иногда реальность бывает лучше мечты.

Он напомнил себе, что был придурком из придурков. Джаком — из — шкафа. А такие не объект мечтаний прекрасных женщин любого типа.

«Наверное, ее волосы покорили меня», — решил он. А может быть, годы одиночества. Может быть, она и вовсе старуха.

Ага, как же.

Он заставил себя отвести взгляд. И напомнил себе, что он крутой Джак. Мэллори, Шеклтон, Тенцинг и Бёртон в одном флаконе. Тот, кто совершает небывалые подвиги. Он показал на дверь:

— Она ведет на Землю.

Или вела… когда — то. Теперь она ведет к тому, что осталось внизу. Оборванные канаты, болтающиеся над Атлантикой? Он уже давно не присматривался к тому, что делается внизу. Земля все еще была грязным, задымленным шаром. Только звезды сияли ясно, сильно и ярко.

И еще Земля была прошлым. Восхождение — настоящим. А теперь, безо всякой подготовки, он очутился в будущем.

* * *

Ее звали Миранда. Как одну из лун Урана. Как предупреждение для подозреваемых преступников. Как шекспировскую героиню. Джак, очевидно, слишком много слушал книжную читалку. Кроме того, ни у одной из этих Миранд не было фамилии Фан.

Она повела его в направлении, которое назвала северо — запад: вверх, а затем наружу.

Туда, где обод станции вращался, создавая силу тяжести.

* * *

По дороге они никого не встретили. Джак не знал, чего ожидать, но уж точно не такого. У корпорации «Бобовый стебель» когда — то имелись амбициозные планы относительно станции «Высокая база». Курортный отель, университет для респектабельных и знаменитых, пансионат для богатых стариков. Не все они осуществились: к тому времени, когда поднимешь наемный персонал на самый верх, обеспечишь питание, проживание и утилизацию отходов, понятие «дешевая рабочая сила» перестает существовать. Не говоря уже о том, как трудно найти людей, желающих отправиться в космос, чтобы чистить ночные горшки, развлекать космических туристов и вкалывать за чаевые. Но отели и гериатрические центры для самых богатых все же приносили прибыль, к тому же имелись еще и Марс, и промышленные предприятия, которые работали в невесомости, перерабатывали сырье и выдавали чудесную нанопродукцию.

По любым стандартам станция была крупной. Ныне почти пустая, она казалась просто огромной, и не только по сравнению с убежищами, в которых он ночевал два года.

— А где все? — спросил Джак.

Миранда остановилась.

— Отправились домой. — Она отвернулась. — Только вряд ли им от этого стало лучше.

— А ты почему осталась?

Помолчала, пожала плечами. Сейчас силы тяжести уже хватало, чтобы превратить ее волосы в спутанные космы.

— А почему не остался ты?

Он начал было произносить очевидное: когда он покинул Землю, там все было стабильно. Но кое — какие признаки, наверное, все же имелись. Войны не вспыхивают просто так.

Он обращал на политику очень мало внимания. На Земле его ничто не удерживало. Ему нечего было терять, потому что он никогда не был связан с чем — либо, что жалко утратить. У него была мечта, но он никогда не представлял, что будет, когда она осуществится — он просто не осмеливался об этом задумываться.

— Потому что… — Он мог лишь повторить слова Мэллори, а они прозвучали бы слишком затерто. — Просто потому.

Он все отдал мечте, и его ничего не удерживало.

Она все смотрела на него, и внезапно до него дошло, как он должен выглядеть. Волосы он подрезал перочинным ножом. Бороду укорачивал столь же нерегулярно.

Но она видела не это.

— Хорошее решение, — сказала она. Повернулась и повела его дальше. — Наверное, внизу все уже мертвы.

* * *

Когда умерла мать Джака, он нашел среди ее вещей историю семьи, записанную кем — то за два поколения до него, когда их клан был более многочисленным и теснее спаянным. Записи не обновлялись пятьдесят два года, а это значило, что большинство имен и биографий оказались незнакомы, но все же он скопировал родословную в свою читалку… и забыл о ней, пока мир не взорвался. Позднее, перебираясь из убежища в убежище, он проштудировал ее, гадая, что же узнает (если узнает), изучив свои корни.

Похоже, совсем немного. Его предки жили в Северной Америке с 1720‑х годов, а значит, их было много. В истории записи вроде: «Джон Бартоломью Белкин: р. в 1826 в Силвер Спрингс, Пенсильвания; женился в 1847 на семнадцатилетней Грейс Мэри Орнистед; переехал в Канзас в 1849, где стал отцом Титуса, Альмиры, Теодосии, Бенджамина, Тимоти, Люсинды, Роды и Декстера. Тимоти умер в детстве, в трехлетнем возрасте». Остальные, очевидно, выжили, но про них историк семьи лишь сухо отмечал: «Более ничего не известно».

Джак иногда гадал, как выглядело бы описание его жизни в столь сжатом виде? «Родился; окончил колледж; совершил восхождение. Или, скорее всего, просто исчез».

В 1849 году Джонатан Бартоломью отправился в Канзас, должно быть, пешком. То было серьезное приключение, ныне затерянное во времени. А какие еще приключения выпали его детям, прежде чем они столь безнадежно затерялись в тумане времен?

«Более ничего не известно». Это все, что останется от Джака и его мечты — коли кто — нибудь на Земле вспомнит и напишет про него, если цивилизация возродится.

* * *

На станции жили и другие люди. Семьдесят пять человек, как он со временем узнал. Но в тот момент тот десяток, который Миранда собрала, чтобы познакомить с ним, равнялся для него миллиону.

На протяжении почти всей жизни Джака люди были просто вещами, проходящими мимо. Которые он мог иногда захотеть понять… когда мог себе такое позволить. Когда они не становились у него на пути. И теперь он не знал, что делать. У людей, которых ему представила Миранда, были современные имена: Аманда и Рэнди, Анатолий и Иоланда, Райана, Кэтрин и Жаклин. Но с тем же успехом они могли быть Альмирами, Теодосиями, Декстерами и Титусами.

* * *

Его определили в группу логистической поддержки — так «по — умному» называлось перетаскивание чего — нибудь с места на место. Молчаливый подтекст такой работы — «сила есть, ума не надо».

Еще в тот первый день ему стало ясно: толстяков на станции нет. Даже людей со слегка избыточным весом. Здесь отчаянно требовалась пища. Биологи и инженеры изо всех сил пытались создать самоподдерживающуюся экологическую систему, но станция не для того проектировалась. Энергии хватало с избытком, но все продукты доставлялись с Земли — пока внезапно не потребовалось выращивать пищу самостоятельно… и утилизировать абсолютно все.

Лидером на станции был Анатолий.

— Если мы сумеем замкнуть систему достаточно плотно, то сможем выживать бесконечно, — сказал он. — Энергии у нас больше, чем может когда — либо потребоваться. Газы мы можем добывать, черпая ионы из солнечного ветра или построив новые краулеры и спуская их в достаточно плотные слои атмосферы. Но в первую очередь — еда. Нам нужны работающие баки для выращивания клеточной массы, и много. Генный материал у нас есть: даже в сублимированной моркови достаточно ДНК для ее клонирования в любых количествах. Но нам не хватает времени.

Однако биология — дело медленное, и ужасная лотерея со смертельным исходом неумолимо приближалась. Лотерея, о которой никто не хотел говорить, но альтернативы не видел никто.

Ничего не было сказано прямо, но Джак понял намек. Лишний рот им совершенно не нужен. Пока он не рассказал им о давно позабытых аварийных убежищах. Более семи тысяч между станцией и Землей. Семь тысяч складов еды для восьми человек на месяц каждый. Для семидесяти пяти человек ее хватит на шестьдесят лет. Не говоря уже о дополнительных запасах на внешнем отростке Стебля, между станцией и марсианскими челноками.

Конечно, не все эти запасы, и даже не большая их часть были доступны. Миранда сказала, что все краулеры вернулись на Землю. Но в пределах легкой досягаемости имелось достаточно пищи, чтобы выиграть время, а Джак знал, как до нее добраться.

* * *

Миранда вызвалась пойти с ним.

При почти нулевой силе тяжести лишь объем ограничивал, сколько они смогут унести, поэтому они сделали огромные мешки, как у Санта — Клауса, способные вместить по 200 килограммов.

Первые несколько ходок были легкими. Отталкивайся и двигайся от одного пролета к другому. Один толчок — и готово.

Но мешки у них были громоздкими.

Это произошло во время третьей ходки, в тридцати километрах ниже станции — настолько они смогли спуститься в течение дня, чтобы к вечеру успеть вернуться. На обратном пути Миранда, несмотря на ее хрупкое сложение, постоянно его опережала, маневрируя вместе с мешком с такой легкостью, как будто занималась этим с рождения. Усталый, недовольный, со слегка уязвленным мужским самолюбием Джак сильно оттолкнулся, потянув за собой мешок. На следующем пролете, не останавливаясь, он снова оттолкнулся — еще сильнее.

Независимо от силы тяжести, инерция двухсот килограммов никуда не делась. Не пролетел он и метра, как ощутил мощный рывок. Его завертело, а мешок оторвался, вращаясь в противоположном направлении и расшвыривая свое содержимое облаком из упаковок с готовой едой.

Миранде это показалось смешным.

А Джаку — нет.

Двести килограммов — это много упаковок. Половина содержимого успела вылететь, прежде чем он сумел поймать его, погасить вращение и затянуть шнурок в горловине. Несколько упаковок он успел поймать, но большая часть уже вылетела через сетку, рассчитанную на то, чтобы не дать выпасть наружу человеку, а не упаковкам сублимированной еды. И вскоре под солнечными лучами заблестели сотни новых маленьких спутников.

Миранда подлетела к нему и положила ладонь на его руку — настолько легко, что он едва ощутил прикосновение через комбинезон.

— Я занималась этим несколько лет, — сказала она. — Как, по — твоему, все эти ящики оказались на складе? — Ее лицо оставалось невидимым под серебристым щитком шлема. — Знаешь про местный отель и пансионат для пенсионеров? Так вот, я там работала. — Шлем повернулся к звездам. — Все эти пенсионеры, доктора наук… А я смогла получить лишь степень магистра. По океанографии. И единственным способом попасть сюда была работа горничной. — Шлем снова повернулся. — Или таскать ящики.

* * *

Через две недели они отправились в первую дальнюю экспедицию, спустившись на пятьсот километров, а затем систематически перемещая запасы наверх, чтобы очистить сотню убежищ. Более двадцати тонн еды, минус несколько килограммов, которые они оставляли в каждом убежище на случай, если кому — нибудь в будущем понадобится спускаться за еще более далекими продуктами. Почти годичный рацион для каждого на станции и такое же количество столь же доступных продуктов ждет на наружном отростке Стебля.

Их следовало бы считать героями. Но таскать мешки может любой. И они превратились в чужаков, живущих в убежищах размером со стенной шкаф.

— Могла бы остаться горничной, — процедила Миранда, когда они затолкали мешки в убежище после семидесятикилометрового дня. — Их тоже никто не замечает, пока не облажаешься.

Джак задержался, прежде чем войти, взглянув сперва на звезды, потом на Землю. Трудно сказать наверняка, но ему показалось, что океаны выглядят чуточку синее, а облака — чуть белее. На станции он мог обзавестись новым сетевым приемником и слушать новости о том, что происходит внизу. Но не захотел.

Он отвернулся от двери.

— У нас хорошо получается оставаться невидимками, — заметил он и втащил внутрь мешок. — Мы много тренировались.

Миранда развернула свой мешок, напряглась и затолкала его в спальную ячейку. Два других уже заполняли все небольшое свободное пространство убежища. Вскоре им придется начать подъем мешков на самый верх — хотя бы потому, что у них заканчивались пустые.

Миранда напряглась и давила сильнее, пока мешок не втиснулся на место.

— Готова поспорить, тебе было одиноко.

Джак не рассказывал ей о жизни в шкафу или о фонарике, так быстро прекратившем поиски. Он и не думал, что когда — нибудь об этом кому — то расскажет. Но ошибся. Уж слишком это значительная часть того, что превратило его в нынешнего Джака. Подобного его предкам, которые пересекали пешком континент только для того, чтобы потом исчезнуть в «более ничего не известно».

Но момент еще не настал.

— Ты поднялась сюда одна? — спросил он.

На долгое мгновение ему показалось, что он переступил черту, отпугнув ее. Неужели все кончится тем, что они станут избегать друг друга, работать на разных участках Стебля, прятаться в огромной и почти опустевшей станции? Пространства, чтобы скрыться, там более чем хватало… но не было, куда спрятаться. Наверху нового Стебля нет новой станции. Все, конец пути. Ни фонарика, мигающего в темноте… ни чего — то еще. Чего — то нового.

— Или ты поднялась сюда с кем — то?

Она взяла его мешок и затолкала в другую спальную ячейку.

— Нет. — Она снова надавила на мешок, хотя и так было ясно, что тот никуда не улетит. — Но я встретила здесь парня. Он был специалист по металлургии в невесомости. Лаборатория всего на два этажа выше отеля. — Она помолчала. — Но у него была семья. Внизу. Когда все началось, он вернулся. — Она включила свет, протиснулась мимо Джака и захлопнула дверь с такой силой, что он ощутил это через пол. — А я не любила его настолько, чтобы отправиться с ним.

Она оттолкнулась от двери, нашла кран подачи воздуха, повернула его.

— Нельзя сказать, будто мы не знали, что произойдет. А те из нас, кто остался… У нас не оказалось причин возвращаться. Никого, кто был бы нам настолько дорог, чтобы попытаться его спасти. — Она нажала кнопки на панели контроля климата. Максимальный нагрев. — Может, поэтому мы и похоронили себя во взаимном игнорировании. Все мы здесь — это те, у кого нет лучшего места, куда можно отправиться.

— Вроде меня.

Она резко покачала головой:

— Нет. Мы остались. А ты выбрал нечто иное.

* * *

Той ночью она пришла к нему. Он уже почти заснул, когда услышал движение, ощутил прикосновение кожи к своей коже. В тусклом свете приборной панели ее волосы превратились в темный ореол.

Его губ коснулся палец:

— Помолчи. Это всего лишь то, что есть.

И чем бы ни было то, что произошло, это было намного больше, чем его полузабытый стенной шкаф.

* * *

У них ушло четыре месяца, чтобы очистить убежища на пятьсот километров вниз. И еще четыре, чтобы проделать это на такое же расстояние в противоположную сторону. Двухгодичный запас еды для каждого на станции, а пятимесячный запас уже съеден. Сорок тонн биомассы, которая со временем окажется в утилизаторах. Капля в море по сравнению с тем, что могло быть собрано, если приложить решительные усилия.

Восемь месяцев Джак и Миранда обсуждали будущее. И детей. В экологии, где для появления нового человека не требуется, чтобы сперва кто — то умер. В мире, который не вынужден бесконечно оставаться статичным.

— Мы закончили, — сказал Джак Анатолию, когда последние двести килограммов были сложены на складе, где он впервые встретил Миранду. Они стояли в его офисе, держась за руки. Пара. Дерзкая.

Анатолий то ли фыркнул, то ли рассмеялся:

— Океанограф и охранник. Если не пожелаете носить сюда воду, то даже не знаю, чем еще вы сможете заняться. Защищать нас от инопланетян?

Миранда крепче сжала руку Джака, но голос ее остался спокойным:

— Мы уходим. У вас будет двумя ртами меньше. И можете спросить, не захочет ли кто уйти с нами.

— Куда уходите? — не понял Анатолий.

— На Марс, — пояснил Джак.

Они начали это обсуждать, как только принялись за очистку верхних убежищ. На внешнем конце Стебля остался челнок, готовый к полету. Ну, не совсем готовый, но ждущий. Как и многие обитатели станции, его экипаж вернулся на Землю. Новые пассажиры так и не прибыли. Даже краулеров не осталось — все они спустились на планету. Но почти все оборудование челнока было автоматическим, а у них впереди месяцы на изучение технических руководств.

— И как вы собираетесь туда попасть? — спросил Анатолий.

Миранда улыбнулась:

— Угадай.

* * *

Они не удивились, что никто не захотел к ним присоединиться. Но на станции их ничего не удерживало, а они и в самом деле здесь два лишних рта.

Когда настал великий день, он был обычным. Или, точнее, утро обычного дня.

— У тебя есть что — нибудь, что ты хочешь взять с собой? — спросил Джак.

Миранда покачала головой:

— Ничего.

Они молча прошли через всю станцию, пока не оказались у шлюза возле внешнего отростка Стебля. На этот раз не было даже ищущего Джака фонарика. Он был слишком занят, таская припасы, чтобы завести здесь друзей. А все остальные слишком заняты более важными делами.

Но ему было все равно. Хотя он снова отправлялся в «более ничего не известно».

Может быть, когда доберутся до Марса, они с Мирандой станут первыми, кто поднимется на гору Олимп. Или нет.

В конце концов, это неважно.

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

© Richard A. Lovett. Jak and the Beanstalk. 2011. Печатается с разрешения автора.

Рассказ впервые опубликован в журнале «Analog» в 2011 году.

Роберт Янг

БУРЯ НАД СОДОМОМ

Перевод Мария Литвинова

Последние полчаса Нина все придвигалась к Коллинзу, и, наконец, их плечи соприкоснулись. Джоан тоже не терялась: она уже давно сидела к нему близко — близко, но по другую руку. Бедфорд по ту сторону костра смотрел на нервно пляшущие языки пламени и делал вид, что ничего не замечает.

Коллинз, распираемый самодовольством, фонтанировал шутками и бодрыми речами.

— А ведь все могло быть гораздо хуже, — вещал он. — Представьте себе, например, что нас выжило не четверо, а трое. Как вам такое: один мужчина и две женщины, или, наоборот, двое мужчин и одна женщина? Не то чтобы я хотел все свести к сексу, но тут явно бы образовалась проблемка!

— Точно, — кивнула Нина. Ее карие глаза смотрели на Коллинза с благоговением.

— Да уж! — фыркнула Джоан, не сводя голубых глаз с его лица.

Красивого лица, что даже Бедфорд вынужден был признать. Ясные серые глаза, прямой нос, твердый подбородок с ямочкой, как у Кэрри Гранта. Но Бедфорд знал — не только внешность делает Коллинза столь неотразимым. Если что, то и сам Бедфорд вполне недурен. Привлекательность же Коллинза зиждилась на других качествах. Таких, как дух товарищества и чувство локтя, чем Бедфорд точно похвастаться не мог. Коллинз был горяч и полон жизни, Бедфорд — холоден и суров. В ясных серых глазах Коллинза читался весь бесхитростный ход его мыслей, а то время как холодный голубой взгляд Бедфорда служил, скорее, щитом, скрывавшим разочарование, многоопытность и цинизм.

— Но, если говорить прямо, — продолжил Коллинз развлекать компанию, — чего еще могут желать четверо выживших? У нас хватит еды до тех пор, пока мы не начнем выращивать ее. У нас есть временные укрытия, палатки, и в них мы продержимся, пока не построим нормальные дома. Кто знает, возможно, здесь будет новая колония. Новая Земля или Новая Америка!

«Вот же идиот, — подумал Бедфорд. — Неужели не понимает, к чему все идет?»

Он рывком поднялся.

— Пойду еще раз гляну на шлюпку, — сказал он и скрылся в темноте.

Он знал, что ведет себя глупо, ревнуя женщин, на которых пару дней назад даже не взглянул бы. Но на его глазах опять разворачивался старый банальный сценарий, с которым он в обычных условиях сталкивался так много раз, что можно было уже выработать иммунитет. А ведь он думал, нет, надеялся, что сейчас, в этой невероятной ситуации, древнее чудовище — ревность — не посмеет поднять свою уродливую башку.

Но что за ирония судьбы! То, что в спасательную шлюпку за несколько минут до крушения «Анаксагора» забралось четверо человек примерно одного возраста — уже само по себе удивительно. Но люди еще и четко разделены по половому признаку — двое мужчин, двое женщин — а это вообще подобно чуду. Явное божественное вмешательство! Если их четверка обречена провести остаток жизни на чужой и, очевидно, необитаемой планете, совершенно ясно, что два плюс два — идеальное решение. Две пары, у каждого мужчины своя женщина, а у женщины — свой мужчина, так что будущим поколениям нечего тревожится из — за инцеста.

Но древнее чудовище смешало все карты, разрушив божественный замысел. Схема полностью изменилась. Две женщины для одного мужчины, и ни одной — для другого. Бедфорд понимал, что все не так безнадежно. Рано или поздно ему все равно достанется одна. Впрочем, от этого не легче: он знал, какая именно достанется — та, что быстрее надоест Коллинзу.

В небе загорелись звезды, на востоке всходила маленькая желтая луна. Издалека доносились отрывистые звуки, похожие на собачий лай. Светлячки мерцали в темноте, озаряя ее разноцветными огоньками. Насекомые выводили странные песни в ветвях неизвестных кустарников.

Спасательная шлюпка покоилась на вершине холма, ее антигравитационные баки расплющились и вдавились внутрь из — за жесткой посадки. Починить их не представлялось возможным, так что у Бедфорда не было никаких причин лезть на холм, чтобы осматривать их снова. Впрочем, на то, чтобы стоять в свете звезд и глядеть в небо, причин у него тоже не было. Никаких, кроме гордости.

Возвращайся назад, к костру, говорил ему голос разума. Будь мудрее. Ситуация непременно улучшится. А сейчас ты мало что можешь сделать. Некоторым мужчинам дано, некоторым — нет.

Но голос разума и раньше говорил ему много вещей, и не все из них были верными. Если бы в детстве он слушал не учителя, а голос разума, то верил бы, что земля плоская, облака — сладкая вата, а звезды — фонари на небесных улицах. А прислушивайся к нему сейчас, был бы твердо уверен, что через два — три дня, максимум через неделю, спасатели обязательно заметят, не могут не заметить, такое крупное небесное тело, как Экулеус‑VI.

Черт возьми, как бы не так! Штурман мертв, так что нет смысла проклинать его за сделанную ошибку. А между тем, это был ляп вселенских масштабов, и шансы на то, что спасатели обнаружат затерянную вдалеке от космических маршрутов планету, стремятся к нулю. И еще эта радиационная буря, из — за которой погиб «Анаксагор». Буря все еще бушует в системе Малого Коня, так что любой корабль, материализовавшийся вблизи от нее, наверняка тоже потерпит крушение.

Бедфорд, сам того не желая, снова поднял глаза вверх и уставился на звезды. Работа межпланетным корреспондентом в «Галактических новостях» забрасывала его в самые разнообразные миры, и в далеких созвездиях он вряд ли мог открыть для себя что — то новое. И все равно, он без устали рассматривал их. У него даже была такая игра — понять, на что похоже то или иное созвездие. Звездный узор на востоке привлек его внимание — типичный женский профиль. Бедфорд быстро отыскал другое созвездие — далеко на севере. Оно напомнило ему женскую ногу.

Он опустил глаза, вытащил пачку сигарет и закурил. Руки дрожали. Ночь была теплая и немного влажная. Чувствовалась близость моря, над лесами и долинами дул легкий ветер. Теперь, когда солнце село, ветер скоро стихнет и прохладный свежий воздух опустится со вздымающихся за прибрежной полосой заснеженных гор. Прекрасная ночь… особенно если проводишь ее в одиночестве!

Бедфорд со злостью швырнул окурок в темноту. Собственная злость раздражала его своей беспочвенностью. Во время полета он, можно сказать, вообще не задумывался о существовании Нины и Джоан. То есть, он видел их, но мельком. И не то чтобы они выглядели непривлекательно — нет, скорее, наоборот. Просто для него «Анаксагор» был не больше чем рожденный для космоса фрагмент Земли, а на Земле полным — полно привлекательных женщин. И даже если у тебя есть соперники, любовь всегда можно купить.

Там, на Земле, можно. А здесь за нее надо бороться. Но как, если у тебя нет нужного оружия? Как, если у тебя внешность Сирано де Бержерака, а твой соперник — Адонис? Это все равно, что с голыми руками выходить против автоматчика.

«Ну да ладно, — решил Бедфорд, — в конце концов, здесь есть город».

Они видели его вдалеке незадолго до крушения шлюпки. Город казался мертвым, но ведь есть шанс, что это не так. Собакоподобные существа, которые то и дело подбегали к их лагерю, — аргумент в пользу того, что в городе живут люди. Без сомнения, этих животных кто — то когда — то приручил, а одомашнивание животных — прерогатива исключительно человека.

Но что если город мертв? Что тогда? Бедфорд пожал плечами. Да ничего. Хуже уже не будет.

Он начал спускаться вниз к лагерю и костру. Завидев высокую фигуру человека, поднимавшегося к нему навстречу, остановился, поджидая, в темноте.

Коллинз тяжело дышал, подъем дался ему нелегко. Прежде, чем заговорить, он перевел дух.

— Хотел немного подышать свежим воздухом, — сказал он наконец.

— Ты лез сюда только ради воздуха? Что — то не верится, — холодно заметил Бредфорд.

— Верно, не ради воздуха. Я хотел поговорить.

— По — моему, разговаривать не о чем, все уже сказано и сделано. Мы здесь, и останемся тут надолго, возможно, навсегда. Вот, собственно, и все.

— Я хотел обсудить кое — какие организационные моменты, — начал Коллинз.

— Организационные? Ты о чем?

Коллинз переминался с ноги на ногу.

— Я имею в виду… отношения между женщинами и нами. Нынешняя ситуация ни к чему хорошему не приведет.

— Да неужели? Наконец — то до тебя дошло. Если честно, то слушая твои сказки о новом прекрасном мире, который мы здесь построим, я даже подумать не мог, что у тебя случится просветление. И что ты предлагаешь?

— Есть только один выход. Тянуть жребий.

— Бред какой — то! — Бедфорд почувствовал, как застывает его лицо. Гордость пульсировала в мозгу, как омытая кровью пуля. — Они будут тянуть жребий, проигравшая получит меня и возненавидит на всю оставшуюся жизнь!

— Зачем ей ненавидеть тебя? Подумай головой, Бедфорд. Джоан и Нина все прекрасно понимают. Они…

— Они от меня не в восторге. Я не нравлюсь ни той, ни другой. И ты это знаешь. Если б не знал, не полез бы сюда с разговорами об организационных моментах.

— Как можешь ты понравиться, если не даешь такой возможности? Сидишь бирюк бирюком, игнорируешь девушек. С тех пор, как мы здесь, ты не сказал им и пяти слов!

— Заткнись! — оборвал его Бедфорд. — Не хочу больше об этом. — Собственное горячее дыхание обжигало его сухие губы, сердце бухало в груди. — Завтра утром я возьму свою долю провизии и отправлюсь в город. А ты здесь оставайся со своим чертовым гаремом. Не желаю иметь с вами ничего общего.

Коллинз подался назад.

— Ты хочешь идти один?

— Вот именно. Один. — Он повернулся и пошел вниз, туда, где метались красные языки костра.

Бедфорд добрался до гребня и оглянулся на пройденный путь. Коллинз и его спутницы прошли лишь полдороги наверх, девушки сгибались под тяжестью своей поклажи. Бедфорд пожал плечами. Когда Коллинз, явно не желая оставаться наедине с хищными дамами, предложил компании не разделяться, девушки не стали возражать. Пусть теперь мучаются.

Он подождал, пока они поднимутся, и зашагал вниз по другой стороне холма. Было еще утро, но солнце уже припекало. Внизу, в долине, на заросшем травой берегу ручья, резвилась стая собакоподобных существ. Время от времени одно из животных отделялось от группы и устремлялось в заросли неподалеку. Через несколько минут за ним следовало другое.

Эти животные одновременно интересовали и раздражали Бедфорда. Интересовали потому, что морды у них были слишком человеческие, а раздражали из — за того, что алгоритм их поведения казался ему очень знакомым. Кроме того, слово «собакоподобные» описывало их совсем не точно. Действительно, как группа они напоминали стаю собак, но как минимум у половины из них на задних ногах были копыта, и странно заостренные уши выглядели вовсе не по — собачьи. Но объяснить, что именно тут не так, Бедфорд не мог.

Резвящиеся существа проводили людей взглядами, некоторые залаяли как будто с насмешкой. Бедфорд, сам не зная почему, поежился. Джоан шла прямо за ним, и, оглянувшись через плечо, он заметил, как побледнело ее лицо. Похоже, от отвращения. Он испытывал то же самое. А вот физиономии Коллинза и Нины не выражали ничего. Нет, все — таки не совсем ничего. Смуглое лицо Нины, этакой царицы Савской фабричного разлива, ясно говорило, что она без ума от Коллинза. Ну что ж, ничего нового. Нина — типичная обывательница. Бедфорду хватило одного взгляда, чтобы понять, что она такое. Уж он насмотрелся. Жена — или будущая жена, если все пойдет по накатанной дорожке — приносящая в дом заработок в добавок к заработку мужа. Ради денег способна завести роман с боссом, в остальном же полностью предана своему мужу. Жаждет безопасности и стабильности, ей нужна опора, и Коллинз, с его очевидной мужественностью — в ее обывательском понимании — единственная существующая здесь опора.

У следующего холма они сделали короткий привал и перекусили, потом двинулись дальше. Дорога плавно шла вверх, и вскоре перед ними открылась ровное, пронизанное сияющими сосудами ручьев плато с разбросанными тут и там оазисами деревьев. Зеленое плато так естественно переходило в гору, что казалось, будто скала взмывает вверх прямо с равнины. Зрелище, захватывающее дух. Бедфорд услышал изумленный вздох позади себя.

— Как будто скала вот — вот обрушится на нас! — воскликнула Джоан.

— Оптическая иллюзия, — заметил Коллинз.

— Какое прекрасное место для медового месяца, — промурлыкала Нина.

Собакоподобных существ становилось все больше. Они бегали по плато парами, в основном группируясь возле оазисов. Очевидно, здесь они добывали пропитание: время от времени кто — то из существ взбирался на дерево, что — то хватал среди ветвей, затем спускался вниз и съедал. Слово «собакоподобные» с каждой минутой становилось все более бессмысленным.

Бедфорд вдруг понял, что Джоан шагает рядом с ним, плечо к плечу. Он ничего не сказал и продолжал идти вперед, глядя перед собой. Некоторое время они молчали. Если бы Бедфорд не был таким циником, он бы, конечно, признал, что ситуация изменилась — особенно, когда Джоан заговорила с ним первой.

— Как вы думаете, мистер Бедфорд, что нас ждет в городе?

Бедфорд ничего не хотел признавать.

— Пыль, — буркнул он.

— Не жизнь? Но почему?

— Мы видели город незадолго до крушения шлюпки. Вы же не станете отрицать, что он такой же современный, как большинство городов Земли. Думаете, раса, способная строить такие архитектурно — технические сооружения, не имеет приборов для обнаружения чужих кораблей в небе и для контакта с ними? Если бы в городе была жизнь, мы бы узнали об этом еще два дня назад.

— Тогда зачем вы настаивали на том, чтобы туда идти?

— Потому что я, как и все, не могу примириться с реальностью, — сказал Бедфорд. — Потому что до последнего горького момента я буду делать вид, что все не так, как выглядит. Потому что я хочу хранить надежду на то, что, когда мы подойдем к воротам города, нас встретят какие — нибудь жители Атлантиды в золотых одеяниях.

Джоан улыбнулась.

— Было бы неплохо, правда? Но, пока мы надеемся, давайте не будем ограничиваться лишь мечтами о всеобщем благосостоянии. Может быть, мы откроем Город Солнца, Утопию, Океанию и Новую Атлантиду — все вместе взятые.

Бедфорд впервые по — настоящему посмотрел на нее. Но не увидел ничего нового: овальное, почти аристократическое лицо, обрамленное темно — каштановыми волосами до плеч, чистые, классические черты, широко поставленные голубые глаза, легкую высокую фигуру, изящную и вместе с тем соблазнительную. Афродита. La Belle Dame Sans Merci. Богиня двадцатого века, одетая в камуфляж двадцать первого. Но разве богини читают Мора, Харрингтона, Бэкона и Кампанеллу? Она знает, что я — интеллектуал. Сама догадалась или Коллинз ей рассказал. Наверняка это Коллинз велел ей идти вперед, составить мне компанию. Хотел временно переключить ее на меня, чтобы она не мешала ему любезничать с Ниной.

Все чувства его вмиг замерзли, как было уже много раз. Он даже не пытался их растопить.

Когда он заговорил, в его голосе звучал лед:

— Никогда не бывал там. Это что, города на Земле?

Как будто невидимые ветви протянулись из воздуха и расцвели на ее щеках розами. Она опустила глаза.

— Не знаю. И я там никогда не бывала.

Разговор окончился. Он больше не взглянул на нее, и она вернулась к Нине и Коллинзу. Бедфорд ускорил шаг. Опять этот банальный сценарий, никак его не избежишь. Нужно просто демонстрировать равнодушие и презрение. Доказать, что не боишься одиночества, что ты самодостаточен. И у тебя есть гордость. Гордость превыше всего.

В тот вечер они разбили лагерь в долине, поставили походные палатки и развели огонь. Поужинали пищевыми таблетками, растворив их в воде из ручья. Первую вахту нес Бедфорд. Он сидел на бревне поодаль от костра, положив лучевую пушку на колени. Кроме собакоподобных животных тут встречались еще местные вариации грызунов и птиц. Но не исключалось существование более крупных зверей, так что бдительность не помешает.

Бедфорд слушал стрекотание местных насекомых и сравнивал эти звуки с жужжанием земных. Разница невелика. Вообще — то две планеты не сильно отличаются друг от друга. И здесь, и там — моря, горы, леса, долины, реки. И все же отличие есть, очень важное: только на одной из планет существует разумная жизнь.

Хотя утверждение спорное, напомнил себе Бедфорд. В глубине души он знал, что слова, которые он сказал Джоан, верны: раса, которая построила город, должна была выйти на контакт с теми, кто прилетел. Если, конечно, она еще существует. И должны быть другие города, более примитивные, построенные не настолько технически продвинутыми людьми, в этом случае его аргументы насчет контакта не работают. Но, честно говоря, он не верил в существование здесь примитивной цивилизации. Хотя отметать эту идею полностью все — таки не стал.

Одна из девушек пробормотала во сне имя. Обе спали в одной палатке, и Бедфорд не знал, кто именно произнес его, хотя расслышал очень хорошо: Дэвид. Муж? Нет, они обе не замужем. Значит, возлюбленный? Или, возможно, брат? Бедфорд резко оборвал ход мыслей. Раньше ему просто не приходило в голову, что у Нины и Джоан на Земле мог остаться любимый и любящий человек. Эта идея была слишком далека от центра его вселенной, от его личной планеты, вокруг которой вращалось его эго. Он почувствовал: еще немного, и в нем проснется жалость к кому — то другому, кроме себя, и испугался этой перспективы.

Неужели она произнесла имя вслух? Джоан села на пневматической койке в кромешной темноте палатки. С соседнего места доносилось ровное дыхание Нины. На улице жужжали насекомые, издалека долетал лай. Больше никаких звуков.

Она легла на спину, закрыла глаза, снова погружаясь в сон… в сон, который не был сном. В сотый раз она увидела, как Дэвид идет рядом с ней по терминалу. В руках у него коробка конфет и большой букет роз. Его глаза и голос полны унизительной мольбы.

— Пожалуйста, Джоан, не уезжай. Пожалуйста.

Тело ее каменеет, взгляд становится ледяным. Она слышит свои жесткие слова:

— Не надо просить. Ты становишься похож на собаку.

Большой корабль, сияющий на солнце, обрамлен округлым окном терминала. Голос в громкоговорителе неустанно повторяет:

— Пассажиры «Анаксагора», немедленно пройдите на регистрацию в сектор С. Пассажиры «Анаксагора», немедленно пройдите на регистрацию в сектор С.

— Пожалуйста, не уезжай, — повторяет Дэвид. — Прошу тебя.

Она слышит свой ответ:

— Прощай, Дэвид. Наслаждайся своей комфортной жизнью.

И она уходит. Пытается заставить себя обернуться и посмотреть в последний раз на человека, который ее боготворит, который готов окружить ее стеной заботы на всю жизнь. Но она продолжает идти, глядя только вперед, ненавидя этого простака, который видит ее тело, но не слышит ее души.

Она снова проснулась. Сквозь стены палатки сочился серый утренний свет. На этот раз ее пробудил не только сон, который был не совсем сном, но и новый звук. Прислушавшись, она поняла: Нина что — то бормочет на своей койке.

Джоан повернулась на другой бок и снова закрыла глаза. Ну что ж, по крайней мере, не ее одну преследует прошлое.

Сон был дурной, и даже теплые пальцы восходящего солнца не могли разжать его жесткой хватки. Нина вздрогнула. Она снова на швейной фабрике. Мастер стоит позади, склонившись над ее плечом. Вот он поднимает глаза, и, следуя за его взглядом, Нина видит новенькую девушку в дверях комнаты. Лицо девушки расцветает румянцем. Потом Нина видит выражение, с которым мастер смотрит на новенькую. И понимает: все, конец свиданиям на складе после работы…

Ей захотелось вскочить, выбежать из палатки и броситься в объятия Коллинза, пока не поздно. Но она сдержала себя. Натянула серый комбинезон — часть униформы из спасательной шлюпки. Джоан все еще спала, темно — каштановые волосы разметались вокруг красивого лица, тонкая простыня покрывала стройное, полногрудое тело. Нина бросила на нее взгляд, полный жгучей ненависти, вышла из палатки и направилась к ручью — умываться.

Когда она вернулась, Бедфорд уже помешивал угли в костре, а Джоан расчесывала волосы. Наконец появился Коллинз, и Нина нацепила на лицо свою очаровательную улыбку. За завтраком она сидела рядом с ним, восхищаясь его мускулистыми руками, его мощной шеей. Вот это богатырь. Рядом с ним Бедфорд — хилый подросток. И все же… в этом Бедфорде есть что — то, чего Коллинзу недостает. Какая — то сила. Не как у мастера на фабрике, не как у директора фабрики… Она помотала головой, пытаясь привести мысли в порядок. Нет, никакой он не лидер, она не это имела в виду. Коллинз — вот лидер. Коллинз из тех, к кому ты придешь за помощью, когда все наперекосяк, он прикроет тебя, если ты ошибешься, он продвинет тебя по службе… В отчаянии она прижала ладонь ко лбу, и тут же, чтобы не выдать себя, начала поправлять волны черных волос. Быстро взглянула на Коллинза: заметил ли он? Нет, не заметил. Он как раз разговаривал с Джоан.

Нину охватила паника. Ну ничего, она свое возьмет. Времени еще много. И у нее есть оружие, которое Джоан даже не снилось. Сегодня ночью во время вахты Бедфорда она пойдет к Коллинзу. И после того, как он переспит с ней, он не захочет смотреть на других женщин. Сегодня же ночью. Пусть будет так.

Они свернули лагерь и продолжили путь. Бедфорд, как обычно, шел впереди. Плато плавно поднималось навстречу первой зеленой волне предгорья. Островки деревьев встречались все чаще, и, наконец, слились в подобие лесопарка.

Собакоподобные существа были повсюду, под каждым деревом. Они гонялись друг за другом, да так отчаянно, как будто от этого зависела их жизнь. Бедфорд начал подмечать некоторые детали, которые прежде ускользали от его внимания. Почти человеческие лица этих странных животных различались, у них были собственные черты, причем некоторые явно женские, а некоторые — мужские. Ну что ж, логично, подумал Бедфорд. Более того — именно у мужских особей были заостренные уши и копыта на задних лапах.

Холмы плавно поднимались все выше, и, когда компания остановилась, чтобы разбить лагерь, в воздухе уже явно ощущался холодок. Первая вахта досталась Коллинзу, вторая — Бедфорду. В два часа ночи он заступил на пост. От дыхания шел пар, Бедфорд подбросил дров в огонь и придвинулся ближе к костру.

Тепло усыпляло, и он чуть не задремал. Внезапно он услышал звук. Открыв глаза, увидел Нину. Она застегивала за собой молнию палатки. Потом побежала, совершенно нагая, с развевающимися черными волосами. У палатки, где в одиночестве спал Коллинз, она остановилась. Опять скрежет молнии — и вот девушка уже исчезла внутри. Замок закрылся.

Бедфорд скорчил гримасу. Одна готова, подумал он.

Ранним утром они увидели город. Он лежал далеко внизу, сияя, как капля росы в зеленой ладони долины. Позади него последний изумрудный холм поднимался к изножью горы.

Джоан наклонила голову, прислушиваясь. И тут все они услышали звуки музыки, долетавшие из долины с утренним ветерком. Бедфорд глубоко вздохнул.

— Значит, там все — таки есть жизнь… Но почему же они не вступили с нами в контакт? У них должны быть продвинутые технологии и современные системы коммуникаций. Посмотрите на эти вышки. А вот та полоска — это, скорее всего, аэропорт или что — то вроде.

— А те маленькие пятнышки — припаркованные самолеты, — догадалась Нина.

— И все полеты отменены, — заметила Джоан. — Иначе мы увидели бы, как они взлетают и садятся.

— Может быть, из — за погодных условий, — предположил Коллинз.

— Вряд ли из — за здешних, — добавила Нина.

Внезапный порыв ветра принес новые всплески музыки.

Она была полна бурной, бунтарской радости.

— Праздники! — осенило Бедфорда. — Трех или четырехдневные каникулы. Это все объясняет.

Джоан кивнула.

— Каникулы или что — то вроде фестиваля. Например, празднование рождения их цивилизации или… — она умолкла, потому что прямо перед ней бешеным галопом промчалось собакоподобное существо. Тут же появился и преследователь — с высунутым языком и выпученными глазами. Парочка скрылась в кустах.

Щеки Джоан порозовели.

— Надеюсь, хозяева ведут себя более цивилизованно, чем их домашние любимцы, — проговорила она.

— Эти собаки не похожи на домашних, — сказал Коллинз. — Если они вообще собаки. — Он повернулся к Бедфорду. — А ты что думаешь?

Бедфорд вдруг с удивлением понял, что не хочет обсуждать эту тему.

— Трудно сказать, — ответил он. — Идемте. Если поспешим, доберемся еще до темноты.

И он направился вниз по склону. Джоан шла следом, за ней Нина. Шествие замыкал Коллинз. Он шел, не в силах отвести глаз от соблазнительно покачивающихся ягодиц Нины. Пальцы у него задрожали, виски начали пульсировать.

— Боже! — прошептал он. — Не думал он, что на свете бывают такие женщины, а ведь повидал их немало.

Его так и подмывало поделиться с кем — нибудь подробностями прошлой ночи, да вот только с кем? С Бедфордом — пустой номер. Рассказывать такое Джоан — глупее не придумаешь. Тоска, да и только. Ведь это же половина удовольствия — рассказать кому — то о своих невероятных любовных приключениях! Ну да ладно, бывает и хуже. Посмотрите на этого Бедфорда — типичный сексуальный неудачник, заходится от жалости к самому себе. Ему уж точно нечего делать в постели с такой горячей штучкой, как Нина! Коллинз едва не расхохотался.

Потом перевел взгляд на Джоан. Вон она, впереди, идет прямо за Бедфордом. Нина Ниной, но если Коллинз кого — то и хочет — так это Джоан. С такими, как Нина, ты проводишь веселые часы в дешевых отелях. А вот Джоан — из тех, о ком мечтаешь всю жизнь, мечтаешь и не можешь заполучить. Впрочем, она станет исключением из правила. Со вчерашнего вечера она с ним очень холодна — непонятно, почему, разве что из — за его насмешек в адрес классической музыки? С тех пор она ведет себя как — то агрессивно, хоть и молчит. Но это неважно: все равно она станет исключением. Бедфорда в расчет не берем. Отказавшись тянуть жребий, он просто приблизил неминуемое.

Внезапно Коллинз увидел, что Джоан идет уже не позади Бедфорда, а рядом с ним. Он почувствовал мгновенный укол ревности, но затем подумал: они, скорее всего, говорят о луне. Или о звездах. Она витает в облаках так же, как и он.

Взгляд Коллинза вернулся к роскошным ягодицам Нины. И снова у него застучало в висках. И снова задрожали пальцы. А что если они вдвоем немного отстанут… здесь полным — полно укромных уголков. Например, вот эти кусты…

Он рванулся вперед, чтобы ее догнать. И почувствовал, что бежит уже не на двух, а на четырех ногах.

Бедфорд шагал, глядя перед собой и не произнося ни слова. Тишина, как и прежде, беззвучно шла рядом с ними. На этот раз, однако, Джоан не делала никаких попыток нарушить молчание, и, наконец, не в силах больше это терпеть, Бедфорд заговорил сам.

— Если считать город надежным критерием, — начал он, — то мы найдем свидетельства существования расы, столь же развитой, как и мы сами. Некоторые здания очень впечатляют, они похожи на произведения искусства.

— Архитектура — не искусство, — сказала Джоан. — По крайней мере, не в исконном смысле этого слова. Она слишком материальна. Слово «искусство» в его прямом смысле неприменимо к зданиям и инженерам. Но мы лишили слова их настоящих значений, выхолостили их, слишком часто применяя в разговоре о не столь высоких видах деятельности. Я все жду, когда же рытье канав начнут называть «ваянием земли киркой и лопатой» или «прикладной археологией».

Она засмеялась. Зубы твои — как стадо овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними.

— А что вы… — начал Бедфорд, но умолк. Он собирался спросить, кем она была тем, на Земле, чем занималась, во что верила, чем увлекалась. Но это бы означало зарождающуюся интеллектуальную близость, от которой один шаг до эмоциональной, а потом и до физической. Он не хотел делать этот шаг, потому в глубине души знал: ответного движения с ее стороны не последует, отношения продолжатся на чисто интеллектуальном уровне, и она будет искать душевной и физической близости на стороне, чтобы доказать ему свое превосходство.

Но она угадала его вопрос, раздвинула занавес своего мира, и у него не было причин прятать взгляд. Он видел пышные луга и далекие величественные деревья.

— Я оперная певица, — сказала она со странным напряжением в голосе. — Сопрано. Имея такую устаревшую профессию, рано или поздно неминуемо вырабатываешь скептическое отношение к мелким обывательским шалостям.

Широкая, полная грудь, статная шея богини…

— Вы пели Вагнера?

Она кивнула.

— Фрея. Брунгильда. Изольда.

Боже! Наверняка она пела «Смерть в любви». Он вспомнил, как впервые услышал эту арию. В тот вечер он стоял, совершенно пьяный, у стойки бара в Старом Йорке и слушал музыку, которую эксцентричный владелец заведения время от времени включал вместо унылых и безжизненных современных попурри. Ария из «Тристана и Изольды» с ее выворачивающей душу мелодией, мгновенно отрезвила его, и он стоял, почти рыдая, переполненный болью, но не мучительной, а прекрасной — болью катарсиса.

Он вдруг услышал, что Джоан все еще говорит, и в ее голосе уже нет напряжения. Вначале до него долетали лишь отрывочные слова: «Основать новый Байройт на острове Фула… воскресить Вагнера в колониях…»

Потом она сказала:

— Вот так я оказалась на «Анаксагоре». Быть всеми уважаемой Брунгильдой среди диких просторов космоса лучше, чем всеми забытой певицей в мире электронной музыки.

— Вы споете ее когда — нибудь для меня?

— Спою для вас что?

— «Смерть в любви», — сказал он.

И в эту самую секунду на ее лице появилось новое выражение, глаза потеплели, и он понял, что угадал пароль, открывающий ее сердце.

— Да, — проговорила она после долгой паузы, глядя ему в глаза. — «Смерть в любви». Буду рада спеть ее для вас.

Отсутствие Коллинза и Нины они заметили, только когда остановились на привал на зеленой лужайке. Перекусив, просидели на траве около часа, время от времени проверяя, не видно ли где парочки. Но, кроме пробегающих мимо собакоподобных существ, в поле зрения никто не появлялся.

Наконец Джоан спросила:

— Ну что, будем искать или пойдем дальше?

— Если сейчас повернем назад, — ответил Бедфорд, — то в город попадем, когда уже стемнеет.

— Да, но…

— А вы уверены, что они хотят, чтобы мы их нашли? — спросил он прямо.

Она встала.

— Этот обывательский менталитет вечно меня обманывает. Я слишком наивная. Пойдемте. Если захотят, найдут нас в городе.

Они пошли вперед, почти не разговаривая, овеваемые ветром, омываемые волнами музыки. Радужные птицы резвились в ветвях, расцвечивая листья яркими красками. Собакоподобные существа — а здесь их было так много, как нигде, — то и дело пробегали мимо.

— А я думал… — начал Бедфорд.

— Знаю, о чем вы думали, — сказала она, опять угадывая вопрос. — Да, поначалу Коллинз казался мне забавным, хоть он и обыватель. Но потом…

— Потом что?

Она отвела глаза.

— Он предал сам себя. Рано или поздно это происходит со всеми обывателями.

— Так уж они счастливо устроены, — сказал Бедфорд.

Когда они добрались до городских стен, тени деревьев были уже совсем длинные. Ворота отыскали уже на закате. За воротами, начинался широкий проспект, обрамленный с двух сторон изящными зданиями. Высоко над проспектом висели пешеходные мостики, легкие и ажурные, похожие на серпантин.

Ворота города были широко распахнуты. Звучала громкая, радостная, беззаботная музыка, казалось, что проспект вот — вот наполнится смехом, голосами, веселыми людьми. Но никого не было. Только тени.

Одно из собакоподобных существ выскочило из леса, вбежало в ворота и вскоре исчезло среди теней. Через мгновение появилось еще одно существо — явно преследователь. Язык высунут, глаза выпучены. И оно тоже смешалось с тенями.

Бедфорд стоял в ошеломлении. Не только из — за явно непристойного поведения собакоподобных гуманоидов, но и потому, что увидел вдруг явное сходство, которого раньше его разум не хотел осознать. Здесь, как и везде, мужская особь стремится догнать женскую. Но только теперь ему стало ясно, почему так происходит. Мужчина стремится догнать женщину потому, что у нее течка.

— Ну что, пошли? — спросила Джоан.

— Думаю, лучше дождаться утра, — покачал головой Бедфорд. — Сейчас уже слишком темно, мы ничего не увидим.

— Нет, не темно. Смотрите!

Разноцветные огни в городе вспыхивали один за одним. Фонари были подвешены в самых неожиданных местах, а некоторые, казалось, вообще никак не крепились и плыли высоко над зданиями, как огромные воздушные шары. С заходом солнца над городом поднялся туман, и теперь из — за огней превратился в застывший дождь из золотых, фиолетовых, голубых, желтых, алых, розовых, янтарных, бирюзовых, серебряных и лиловых капель.

Джейн радостно засмеялась.

— Это похоже на карнавал! Пойдемте поищем, где продают сосиски!

Бедфорд взял ее за руку, и они вошли в разноцветный туман. Это и правда похоже на карнавал, думал он. С одной лишь разницей. На настоящий карнавал приезжают тысячи людей. А здесь же их всего двое.

«Почему город пуст? — спрашивал он себя. — Что случилось с его жителями? Под землей работают агрегаты, их вибрация чувствуется, хрустальная плитка уложена безупречно. Но здания равнодушно смотрят мертвыми глазницами окон, а тротуары пусты».

Архитектура, хоть и чуждая, в целом имела сходство с земной — наверное, у населения обеих планет общие прародители. Здесь было много непристойных рисунков, скульптур и барельефов, непривычных в качестве элементов декора, но, по сути, вполне обычных. Ясно, что на Экулеусе‑VI женская грудь играла очень важную роль — скорее всего, это пошло от древних обрядов, посвященных плодородию. Так или иначе, куполообразные конструкции присутствовали в изобилии, так же как и тысячи вариаций женского соска на верхушках крыш.

Они повернули в переулок, выбрали наугад здание и обследовали каждый его метр от подвала до чердака. Перемещаясь на пневматическом лифте, заходили в разные квартиры. В одной из них обнаружили подметальную машину за работой, и везде видели следы недавнего обитания. Но никого живого так и не встретили.

Уже на улице Бедфорд сказал:

— В нашем распоряжении тысячи мест, где можно расположиться. Если найдем еще и продуктовые склады, можно считать, что мы вытащили счастливый билет.

— Кстати, о еде… — напомнила Джоан.

Они вскрыли упаковки с консервированной пищей и поужинали, сидя на рюкзаках прямо посреди переулка. Закончив, отправились дальше.

Переулок привел их к еще одной широкой улице. Они свернули на нее и пошли, держась за руки, сквозь водовороты разноцветного тумана и музыки. Этот проспект отличался от первого: двери подъездов здесь были широко распахнуты, и там, за дверьми, приглушенный свет плавно переходил от оттенка к оттенку. Заинтересованные, они подошли к ближайшему входу, вошли внутрь и оказались в большом круглом помещении. В его центре стоял белый, высотой по пояс, помост, украшенный большими лепестками светлых оттенков. Медленно и незаметно он вращался вокруг своей оси. Над центром помоста висел прозрачный цилиндр, внутри которого двигались изображения. Пол в помещении был зеркальный, вдоль кирпичных стен на равном расстоянии друг от друга располагались двери. Чувственная сладкая музыка заглушала музыку с улиц, и скрытые фонари меняли свои оттенки в зависимости от мелодий.

Джоан смотрела на помост.

— Похоже на алтарь, — сказала она.

— Скорее на бар.

Джоан тут же сообразила, что лепестки — это барные стулья. Смеясь, уселась на один из них, поставила локти на стойку. Немедленно в стойке открылась небольшое отверстие, и оттуда выскочил стакан с золотисто — красной жидкостью. Джоан взяла его, но Бедфорд тут же выхватил его у нее рук.

— Давайте — ка лучше я буду подопытным кроликом.

Он понюхал искрящуюся жидкость. Вино. Вино и что — то еще. Поднес стакан ко рту, пригубил, думая, что это вино, однако вкус оказался куда многограннее. Он и не заметил, как выпил все до дна. Дрожащей рукой поставил стакан на стойку — тот тут же провалился вниз, и на смену ему выскочил полный.

Джоан встревожено смотрела на Бедфорда.

— А что, если питье — яд?

Он мотнул головой.

— Нет, не яд. Там что — то другое.

Он поднял взгляд на прозрачный цилиндр. Тот светился голубым светом. Даже будучи хорошо подготовленным, Бедфорд застыл в ошеломлении. Да уж, обитатели города точно были людьми — абсолютно точно, если посмотреть на то, что творят их изображения! Внезапно он понял, что Джоан тоже смотрит это откровенное видео и, несмотря на афродизиак, блуждающий в крови, покраснел.

Повернувшись спиной к цилиндру, он осмотрел на двери в кирпичной стене. Теперь он точно знал — это двери в номера, в комнаты с постелью, но без окон. В висках у него застучало, горло пересохло. Он быстро взглянул на Джоан и подвинул ей стакан с напитком:

— Выпей это.

Ее ясные голубые глаза смотрели на него спокойно.

— Так вот как ты хочешь взять меня? Одурманенную, беззащитную, готовую отдаться любому мужчине?

Помещение вокруг расплылось, закачалось. Бедфорд тоже покачнулся и прислонился к стойке бара. Медленно покачал головой.

— Нет, так я не хочу.

Она встала, взяла его за руку.

— Пойдем, подышим воздухом.

Они вышли на улицу.

Теперь в разноцветных огнях улицы ему чудилось что — то жутковатое, что — то непристойное. Проходя сквозь их колышущиеся узоры, легко было представить себе город таким, каким он когда — то был. Бедфорд видел людей, разгуливающих по улицам, забредающих из бара в бар, прыгающих из постели в постель. Сатиры… нимфоманки…

Холодный ночной воздух обжигал ему лицо и горло. Разум снова заработал. Несколько мгновений назад он готов был забыть свою культуру, свою интеллигентность, и дать волю дремлющему внутри зверю. Он был на грани того, чтобы превратиться в Коллинза или Нину, стать невежественным обывателем. Но они с Джоан живут на другом, более высоком уровне. Когда они займутся любовью, они будут любить друг друга не как звери, а как люди.

Они поднимались вверх по широкому спиралевидному пандусу. Джоан шла впереди, ее рука лежала в его руке. Пляшущие огни разрисовывали ее комбинезон узорами так, что он стал похож на наряд Арлекина. Пандус вел их все выше и выше. Проспект внизу казался бездной, вокруг парили и кружились светящиеся шары. Туман растаял, и звездный свет лился ласковым дождем.

— Ну вот. Теперь мы совсем высоко над музыкой, — сказала Джоан.

Следом за ней Бедфорд шагнул на широкую крышу высотного здания. Он слушал тишину. Видел сияние звезд в волосах и в глазах своей спутницы. И наконец услышал ее голос.

Изольда.

Величественный звук взлетел высоко над карнавальным городом, достиг самих звезд и замер на пронзительной ноте. И звезды, казалось, застыли в изумлении, пораженные этой кульминацией арии. Затем голос начал стихать, сникать, медленно и горестно, напоминая о смерти и преображении.

Бедфорд сидел на крыше и смотрел на мерцающие звезды. Джоан опустилась на колени рядом с ним. Он повернулся к ней, и она обвила руками его шею, а потом прижала его голову к своей груди.

— Сейчас, — прошептала она. — Сейчас. — И прижала его к себе еще сильнее, погружая все глубже и глубже в мягкую темноту, лишая его дыхания, пока ему не показалось, что он умирает, и нет ничего прекраснее этой смерти. Но на самом краю смерти Джоан отпустила его, прикоснулась губами к его губам и подарила первый животворящий вдох его жаждущим легким.

Утро растворило вчерашние яркие огни, вымело тени из углов. Взявшись за руки, Джоан и Бедфорд шли по улице баров. Сейчас она казалась мирным, цветущим парком, и они прокладывали путь среди деревьев. Обнаружив пруд, постояли на его берегу, глядя на сияющую воду. Сзади послышался не то смех, не то лай, и, обернувшись, Бедфорд увидел двоих собакоподобных, которые носились под деревьями. Было в них что — то очень знакомое, и Бедфорд сообразил: да ведь это та самая парочка, которая вбежала вчера в городские ворота, опередив его и Джоан.

Но что — то еще заставило его вглядеться в их почти человеческие лица. Джоан повернулась и тоже смотрела. Вот одно существо выскочило из — под дерева и пустилось вскачь вокруг пруда. Второе бросилось следом. Яркий солнечный свет озарял лица существ, очерчивая каждую деталь. Джейн внезапно задохнулась. И Бедфорд услышал свой собственный хриплый вздох. Лица собакоподобных были узкие, черты грубые и все же совершенно узнаваемые.

Нина и Коллинз.

Карикатура, подумал Бедфорд. Вот что они такое — карикатура на людей. И все остальные морды — лица — здешних обитателей тоже карикатурные. Шарж с преувеличенно чувственными чертами оригинала.

Внезапно его осенило. Он в общем и целом был прав: эти существа действительно напоминали собак, особенно женские особи. Но в древнегреческой мифологии для них есть более подходящие имена: нимфы и сатиры! И в голове у Бедфорда сложилась общая картина: пустой город, вино с афродизиаком, музыка, полная страсти. Человеческая раса может развить в себе богоподобные качества, подняться над собой, сублимировать в творчестве сексуальную энергию. Но эта же раса может приобрести природу зверя, опуститься ниже своего первоначального уровня, дать волю инстинктам и животной страсти. Космическая буря несет с собой неклассифицированные частицы, способные расстабилизировать ядерный реактор. Но она принесла и другие частицы, которые, воздействуя на хромосомы, трансформируют их физические качества таким образом, чтобы те соответствовали их внутренней природе.

Конечно, здесь есть и другие города, но их обитатели вряд ли отличаются от этих существ. Отсутствие летательных аппаратов в небе говорит о том, что все население планеты постигла одна участь. Наверняка они тоже пользовались универсальными средствами контроля рождаемости и жили, как животные в человеческом облике, пока не налетела эта космическая буря. А когда началась бомбардировка космическими частицами, со всеми обитателями планеты произошла мгновенная метаморфоза. Так случилось с Ниной и Коллинзом. Пока звериная страсть не разрушила в них последние остатки морали и нравственности, они жили в конфликте со своей звериной природой. Как только они дали волю природе, метаморфоза стала неизбежной.

Но тогда почему он сам и Джоан избежали метаморфозы? Ведь они тоже занимались любовью. Ответ на этот вопрос пульсировал у Бедфорда в голове, заставляя кровь бежать быстрее. Перерождение невозможно в том случае, если между физическими качествами и занятиями любовью нет дисгармонии. Благодаря высокому уровню интеллекта, их любовь была не низменной, а благородной. Они занимались любовью не как животные, а как люди. Нет, больше того — как боги.

Ему не терпелось рассказать Джоан о своих открытиях, и он повернулся к ней. Но она внезапно шагнула в сторону и через секунду уже бежала вслед за Ниной и Коллинзом, сбрасывая одежду. По какой — то странной причине ее поведение не показалось Бедфорду нелогичным, и через некоторое время он последовал ее примеру. Джоан опустилась на четвереньки… и нельзя сказать, что ему это не понравилось. Мысль пронеслась в его голове: ты же хотел что — то сказать ей? Что — то чрезвычайно важное? Он попытался сосредоточиться, но, как только учуял ее запах, голова полностью опустела. И это была очень приятная пустота.

На всех четырех она мчалась прочь от пруда, петляя между деревьев. И он, не раздумывая, бросился за ней, тяжело дыша и высунув язык.

Дайна Чавиано

ФЕЯ НА ПОРОГЕ ЗЕМЛИ

Посвящается Стивену Спилбергу и

самому очаровательному созданию,

когда — либо прилетавшему из космоса

на экраны кино, — Ипу, которого

я так люблю.

Часть первая

1

Зима. На Гарнисе очень холодно.

От бликов, отбрасываемых Сверкающими Горами, равнина вдали блестит и переливается. А вблизи, мягко падая, окрашивает все в голубые тона снег.

Под ледяным небом коченеет нагой, беззащитный ветер.

Внутри купола Ниса, переключив отопление на более высокую температуру, собирает грязную посуду и бросает ее в автоматический конвертор.

— Мама, можно я пойду на пруд?

Мать останавливается перед зеркалом и начинает внимательно рассматривать свое лицо.

— Сейчас нет, Томи, — отсутствующим голосом отвечает наконец она. — Идет снег.

— Возьму с собой обогреватель.

Ниса по — прежнему критически себя разглядывает.

— Почему бы тебе не посидеть дома и не почитать еще? Книга, которую я дала, тебе не понравилась?

— Очень понравилась. Я уже прочитал ее всю.

Ниса забывает о зеркале и переводит взгляд на сына.

— Но ведь я дала ее тебе только вчера! — удивленно восклицает она.

— Я уже прочитал ее всю, — снова говорит он.

— Ну что ж…

Она не знает, что сказать.

Вдалеке, вниз по склону горы, мчится ветер, набирает силу и скорость, как набирает вес и скорость катящийся с вершины в пропасть снежный ком.

— Так можно я пойду?

— Только обязательно возьми обогреватель.

Томи бежит надеть герметизированный костюм. Мать помогает ему запереть магнитные замки и, прежде чем опустить прозрачное забрало, целует сына.

— Ты меня слышишь? — спрашивает она. Поворотом верньера он увеличивает чувствительность внешних микрофонов.

— Слышу.

— Знаешь… еще несколько дней назад я заметила: ты чем — то озабочен. В чем дело?

На лице Томи — полное непонимание.

— Не знаю. Я сделал что — нибудь плохое?

— Нет, Томи. Только… ты почти не разговариваешь, и тебя все время тянет наружу.

— Но ведь я не ухожу далеко, правда?

— Дело совсем не в этом! Просто снаружи так холодно, что…

— А здесь, под куполом, очень тесно.

Он злится. Это видно по его движениям, по сжатым губам, по слегка нахмуренным бровям. Злится и даже не пытается этого скрыть.

— Ну ладно, все это не так уж важно, — пытается успокоить его Ниса. — Мне хочется, чтобы мы оставались друзьями: ты будешь мне рассказывать обо всех своих делах, а я тебе — о своих. Ведь мы, по — моему, уславливались об этом?

— Я‑то тебе рассказываю про свои дела, а вот ты… Он закусывает губу — она это видела уже много раз.

Упрек в его взгляде так выразителен, что ей становится неловко.

— Что ты хотел сказать, Томи? Договаривай.

— Ничего. Можно, я пойду?

— Подожди, я хочу кое о чем тебя спросить. Почему то место так тебя интересует?

— Какое место?

— Пруд.

Он пожимает плечами.

— Там много скал, за ними хорошо прятаться. Когда играю в исследователей, на них можно залезать, искать расщепляемые материалы, чтобы заправить свой космический корабль, оставшийся без горючего. А еще за камнями можно прятаться от хищников, они встречаются то и дело; лазер у меня есть, но все же…

— Томи! О каких хищниках ты говоришь? Ведь планета мертвая!

— Это же игра! Неужели непонятно? Ты не слушаешь.

— Не слушаю? А что же, интересно, последние десять минут я делаю?

Томи снова хмурится.

— Я не о том, — тихо говорит он. — Так я пойду? Ниса пристально на него смотрит. Уже несколько дней у нее такое чувство, будто Томи что — то от нее скрывает, но что именно, она пока понять не может. Однако она не будет приставать к нему с расспросами: когда Томи захочет, он расскажет ей сам. Расспросы только испортят отношения между ними.

Она ласково гладит его плечо.

— Я бы пошла с тобой, но хочу доделать перевод. Ставлю твой таймер, считая от этой минуты, на один час.

— Ну пожалуйста, мам!..

— Хорошо, на два. Как только зазвучит, возвращайся назад. Подожди! Я синхронизирую домашний таймер с твоим.

Она ставит стрелку в обоих таймерах на одну и ту же цифру. На это уходит лишь несколько секунд, но Томи все равно нетерпеливо переступает с ноги на ногу.

— Ну, иди, — говорит она наконец. — Смотри только не провались в снежную яму!

Несколько мгновений Ниса провожает взглядом неуклюжую неповоротливую фигурку. Томи удаляется от купола медленно, неуверенно, словно никуда не спешит.

Ей смутно вспоминаются черты другого, взрослого лица, похожего на лицо Томи. Она пытается не думать об этом, но не получается; глаза ее наполняются влагой, и предметы, на которые она смотрит, затуманиваются.

2

вспомнить бы то что пытается всплыть в его голове тогда тревога пройдет но вспомнить никак не удается и каждое утро остается страх после снов он их не помнит нет нельзя рассказывать маме о своих мыслях нельзя ни о чем ее расспрашивать она ведь плачет ночи напролет но все равно ему ничего не рассказывает он знает она думает о его отце своем муже друге возлюбленном он пропал два года назад в Сверкающих Горах искал там горючее для их космического корабля совершившего здесь вынужденную посадку мать все не может забыть отца и каждую ночь приходится ждать чтобы она перестала об отце думать только тогда можно заснуть но воспоминания матери все равно появляются в его снах и его будят это ему непонятно ведь она его не слышит а он наоборот ясно слышит свое имя у нее в голове когда отходит от купола или делает что — то не так нет не надо рассказывать ей свои глупые сны свое дурацкое желание вспомнить забытое потонувшее похожее на страшный сон который никак не вспомнишь но почему — то важное наверняка важное раз так рвется наружу это мучает его все время а попросить маму о помощи рассказать ей нельзя но потом все равно придется поговорить с ней о ее голосе который он слышит даже когда она молчит и она подумает тогда что он спятил или накажет его запретит на две недели гулять это было бы ужасно не ходить каждый день к тому месту куда его тянут воспоминания но непонятно какие воспоминания могут быть о месте которого ты не видел и однако такие воспоминания могут быть у него были и потом он нашел это место и его узнал ведь он уже видел его во сне и ему стало страшно когда он убедился окончательно ведь вообще такое не нормально и конечно с ним происходят вещи очень странные жаль что отца уже нет и он уже никогда не вернется а то разговаривали бы как раньше и отец бы внимательно слушал все что он говорит обращался бы с ним как с равным но этого уже никогда не будет нужно со своими трудностями справляться самому чтобы мать не расстраивалась еще больше вот почему он не говорит ей о своих трудностях и ей не следовало бы упрекать его за это раз она не рассказывает ему о своих ну и умеет же она притворяться и если бы ее мысли не звучали у него в голове он бы никогда не узнал о ее переживаниях едва удержался и не сказал ей о них когда она стала спрашивать о его делах но если он будет осторожен она не узнает ведь она услышать его мысли не может она не слышит когда он молча зовет ее и он ни за что ей не скажет почему ходит играть к скалам у пруда ведь на самом деле он всего несколько раз играл в исследователей которые ищут горючее для своего корабля и в охоту на хищников ведь он никогда не видел живых хищников знал о них только из книг потому что родился в маленьком рассчитанном на одну семью космическом корабле прибыл в нем на эту планету когда ему было пять лет и он никогда не забудет как удивился снегу холодному ветру Сверкающим Горам эти горы казалось совсем близко но он до них не дошел и за два часа сколько ни идешь к ним они не приближаются ни на вот столечко не то что другие отдаленные предметы и в тот первый раз ему стало одиноко и страшно кругом снег и он заплакал и если бы отец не нашел его он конечно бы погиб это был единственный раз когда он увидел и что еще немного и отец тоже заплачет и от этого сам он испугался и заплакал еще сильнее и отец прижал его к груди будто чувствовал что скоро один из них умрет так в конце концов и произошло в то дурацкое утро когда отец поссорился с мамой она хотела улететь с этой планеты а он говорил что без горючего это невозможно и она сказала ищи горючее а он ответил легче сказать чем сделать а она сказала уже три года ждем корабля его все нет и этим снегом я сыта по горло и отец спросил ее ты думаешь я робот и не чувствую холода а она я почти готова в это поверить и он закричал ты ведь знаешь что до Сверкающих Гор нужно добираться три дня а я не хочу вас оставлять одних а она сказала ты о нас не беспокойся мы не видели людей целых три года а уж три дня пройдут быстро а он три дня могут превратиться в десять двадцать тридцать дней расщепляемые материалы не лежат на поверхности меня дожидаясь ведь их надо искать и она ответила я не идиотка понимаю это и в конце концов отец собрался и ушел но не на десять двадцать тридцать дней или даже шесть месяцев а уже почти два года как его нет и может уже никогда не будет потому что теперь мама говорит ты мужчина в доме и должен мне во всем помогать она так долго плакала когда сказала это несколько месяцев назад ему тогда исполнилось девять лет не будь у них голограмм он бы наверно даже забыл лицо отца немного усталое такое серьезное и красивое потому что ведь это правда его отец был самым умным сильным и замечательным отцом во всей Галактике и как грустно что он пропал в Сверкающих Горах но кажется он Томи сейчас попусту тратит время ведь он уже здесь давно а ничего не делает только думает об отце нельзя терять ни минуты ведь сегодня нужно обязательно установить в пещере отопление и он не уверен что сумеет и нужно спешить таймер зазвонит меньше чем через два часа а еще за полчаса до этого мама начнет о нем думать и мысленно его звать и покоя уже не будет поэтому лучше поторопиться и поскорее дойти до склада но кружным путем за скалами иначе мама увидит сквозь прозрачную стену купола что он идет к складу.

3

Ниса смотрит на абзац, густо усеянный исправлениями и помарками (машина, следуя заданной программе, основательно поработала над текстом):

…Короткой зимой, что последовала тогда за теплым временем, цветов на деревьях было меньше и все как бы замерло на исполненный необычайной красоты миг, и никто не думал, что это предвестие смерти, которая наступит вскоре…

Она поднимает голову и сквозь окно смотрит вдаль. За несколько секунд взгляд ее обегает вершины Сверкающих Гор, равнину, скалы и темные зевы пещер в них, нарушающие однообразную снежную белизну ландшафта.

«Прилетят ли сюда когда — нибудь? — думает она. — И вообще, узнают ли, что мы здесь?»

Книга (если это можно назвать книгой) соскальзывает с ее колен на пол. Легкий шорох отвлекает Нису от грез, она наклоняется и поднимает с пола тонкую гибкую пластину, на которой снова проступило заглавие, на языке древних обитателей этой планеты означающее:

«Циклы и цивилизация».

Ниса вспоминает последние переведенные ею слова, и, как обычно, книга «читает» ее мысли: заглавие исчезает, а на его месте появляется абзац текста.

Ниса диктует дальше:

…Грвдр решил отложить другое, что предстояло сделать в городе, и подготовить зимовальни прежде, чем придет долгий холод…

Она замолкает и снова смотрит в окно.

«Я пошла бы искать тебя, Люлио, — думает она, — хоть и знаю, что найти тебя и увидеть твое уже окоченевшее лицо — всего лишь тщетная мечта».

Опять всплывают картины прошлого. Глубоко вздохнув, она пытается отодвинуть воспоминания, уйти с головой в работу:

…Невозможно было поверить, что весь народ илонов погиб, ибо известно: страшным зилибарам и после долгих эпох холода удавалось оставаться живыми…

Беззвучно падают похожие на белые перья снежинки.

«Если прилетят, то, может, посадят корабль где — нибудь недалеко отсюда, на этой равнине, и мы с Томи пойдем к ним и вернемся на Землю…»

Она закрывает глаза.

«Ходить по зеленой траве, отыскивать в лесах глухие тропинки, где слышны голоса деревьев; в горах кричать только для того, чтобы услышать эхо — в каменистых горах, где пахнет дикими козами; нырять в безмолвную синь океана; подняться в шумный ресторан на крыше самого высокого здания в городе: вокруг будет много людей и ароматы кушаний…»

Снег падает и падает, но закрытые глаза Нисы этого не видят; она слышит шум ливня на Земле, низвергающегося на сосны, ощущает горячий ветер, поднимающий вихри сухих красных и желтых листьев, которые кажутся голодным муравьям и влюбленным сверчкам настоящими ураганами; чувствует жар солнца, вечно изливающего свое тепло на волны, которые одна за другой, будто самоубийцы, разбиваются о берег; видит облака в утреннем небе, похожие на фантастических рыб, на птиц, собирающихся взлететь, на шляпы с голубыми вуалями или на диковинные оранжевые растения. Эта тоска по птичьим гнездам, солнцу и бабочкам вытесняет сегодня в ней все остальные чувства…

Она открывает глаза, и перед ней опять только снег. Вселенная — снова поток ледяных миазмов, несущих с собой разложение и смерть.

Скрип кресла окончательно возвращает Нису к действительности, и она опять склоняется над столом:

…Но илоны чуть было не забыли, что любой зилибар может создать вокруг себя твердый панцирь и внутри него под толстым слоем снега пережидать долгие зимы, а они, илоны — существа, состоящие всего лишь из воздуха и тепла…

Снаружи воет ветер, и миллионы снежинок безжалостно наваливаются на другие их миллионы.

4

Пещера очень большая, и в ней сыро; но как ни ярится на равнине ветер, проникнуть в нее он не может.

Томи снует по пещере, сосредоточенно размещая унесенные тайком обогреватели. Через полчаса, самое большее, настойчиво зазвучит, зовя его домой, повторяющийся музыкальный мотив, и хочешь не хочешь, а придется сразу отправиться в обратный путь; но по — настоящему заставит его вернуться не звук таймера, а как бы несуществующий и, в то же время, ясно слышимый сигнал ее страха, который сейчас пронзит его мозг. Целый час ушел только на то, чтобы перенести обогреватели со склада сюда, в пещеру, и хорошо бы успеть до того, как он уйдет, всё установить и наладить.

Запаса энергии в трех обогревателях хватит на тридцать лет. Пожалуй, один обогреватель он поместит у входа, другой — в центральном гроте, а третий — у пролома, через который в пещеру проникает холод.

Томи Томи не уходи слишком далеко Томи не провались в снежную яму Томи

Он трясет головой, пытается отогнать мысли матери, хотя знает, что ничего из этого не выйдет: теперь ее мысли будут всплывать у него в голове через приблизительно равные промежутки времени.

Сосредоточившись настолько, насколько это сейчас для него возможно, он принимается включать обогревательные аппараты. Мама много раз проделывала это при нем: нажимаешь красную кнопку; три секунды ждешь; ставишь стрелку на цифру «20», немного ждешь; открываешь все пять камер прибора; нажимаешь синюю кнопку…

Томи Томи не уходи слишком далеко от дома Томи помни что отец

— Мамочка, замолчи!

лежит где — то в снежной яме в Сверкающих Горах ведь я одна Томи

Сколько ни кричи, все равно не заглушишь у себя в голове ее голос.

Как странно, что он слышит мысли матери, а она его мыслей не слышит! Ведь столько раз, когда они ели вместе, он обращался к ней беззвучно — и все напрасно!

Но тут уж ничего не поделаешь, и он продолжает свою работу уже со следующим обогревателем: нажимает красную кнопку, три секунды ждет, ставит стрелку на «20», ждет снова, открывает пять камер…

Он не понимает, почему ему так хочется поставить обогреватели именно в этом месте, не знает, чего ради рискует получить нагоняй от мамы, если той станет известно, что он растрачивает жизненно важные запасы на изменение климата внутри полого камня; однако он многого не понимает, поэтому просто — напросто повинуется порыву.

Торопитесь, торопитесь!

Близки призрачные ветры!

Близки дальние сверканья!

Близки отблески и свет!

Торопитесь, торопитесь!

Дети, дети, все — домой!

Пора возвращаться.

Он еще раз торопливо обегает пещеру, ее проходы и закоулки. Нужно все проверить — в последний раз.

Торопитесь, торопитесь!

— Знаю! — кричит он сердито, и крик его перекатывается в пещере.

Томи Томи нужно возвращаться два часа прошло таймер еще никогда не звонил так громко Томи почему не возвращаешься Томи

Со всех ног он бросается бежать по темным переходам. Скорей бы ощутить перемену, которая вот — вот должна здесь произойти! Он много сделал для этого, и как хорошо было бы, если бы все началось при нем!

Торопитесь, торопитесь!

Близки призрачные ветры!

На концах свисающих с потолка сосулек появляются дрожащие капли. Томи издает ликующий крик: завтра в пещере будет лето.

Близки дальние сверканья!

Близки отблески и свет!

Торопитесь, торопитесь…

Задыхаясь, он несется по последнему переходу и выскакивает наружу. На мгновение оборачивается и снова бросает взгляд на темный зев пещеры, который теперь дышит как — то по — другому.

Пещера очень большая и сырая, но тепло в ней копится сейчас так же быстро, как тысячу веков назад.

5

— «…Она переворошила в детской комнате все коробки и ящики, перетрясла всю одежду и вывернула в ней все карманы. Строго говоря, она не была огоньком, однако казалась им благодаря исходившему от нее неяркому сиянию; но когда она остановилась передохнуть, стало видно, что это фея, и величиной всего с кулак…»

Томи перестает читать вслух. Взгляд его возвращается к началу абзаца, и теперь он читает то же самое, но уже про себя.

— Почему ты замолчал? — спрашивает Ниса. — Читай, пожалуйста, дальше.

Томи опять начинает читать вслух:

— «…Она была похожа на очень красивую маленькую куколку, и звали ее Медный Колокольчик. Платье на фее было тоже очень красивое, и в руке она держала прозрачный лепесток…»

Она замолкает снова.

— Что с тобой происходит? — спрашивает тихо, но встревоженно Ниса.

— Мамочка…

— Что?

— Феи существуют?

— Ты меня спрашиваешь об этом второй раз за неделю, и я второй раз говорю тебе: нет.

— Но в этой книге написано, что на острове, где…

— Томи, предметы могут существовать двояко: в реальной жизни и в воображении. Как ни жаль, но в реальной жизни фей никогда не существовало, они существовали только в воображении людей.

— Ты знаешь… мне показалось… Крылья его носа раздуваются.

— Показалось? Что?

— Что я видел фею.

— Вот как?..

Ниса не знает, что сказать. Будет ли толк, если она попытается объяснить сыну, что такое детские галлюцинации?

— Возможно, — говорит она наконец. — Иногда что — то вылетает наружу из нашего воображения.

— Фея, которую я видел, вылетела. Те, которые вылетели из воображения, тоже могут выполнить любое желание?

Ниса в растерянности.

— Я открою тебе один секрет. Если ты хочешь чего — нибудь очень сильно, какая — нибудь добрая фея обязательно тебе поможет.

— У меня есть одно желание, сильное — пресильное.

— Но и ты должен будешь помочь фее.

— Ну конечно! Ведь феи такие маленькие и слабые, и если не помогать им, они мало что могут сделать, правда?

— Совершенно верно.

— А если я попрошу… м‑мм… белую собаку, вроде тех, что на картинках в книгах… она сможет мне ее принести?

Ниса прикусывает губу. Не хочется разрушать волшебный мир, в котором живет Томи, но и не хочется обманывать сына.

— Есть одно досадное обстоятельство, о нем я тебе еще не говорила. Дело в том, что мы не на Земле; ты родился на космическом корабле и не знаешь…

— Я видел голографические фильмы.

— Дело не в этом. Мы с тобой живем на Гарнисе, планете, удаленной от Земли на несколько световых лет. Если бы папа нашел расщепляемые материалы, мы бы уже давно вернулись на Землю.

— Но папа пропал в Сверкающих Горах.

— Да, папа пропал, и мы теперь одни — одинешеньки на пороге Земли.

— На пороге Земли?

— То есть очень близко от нее.

— Так насчет фей…

— Феи родились в воображении землян. Поэтому попасть на Гарнис феям очень трудно.

— Но ведь одну я видел.

— Даже если одна фея и рискнула совершить такое далекое путешествие, очень сомневаюсь, чтобы она могла в чем — нибудь тебе помочь.

— Почему?

— Волшебство феи почти всегда действует только на том месте, где она родилась.

— Так что если я попрошу у нее собаку…

— …то не получишь, потому что все собаки, какие существуют в Галактике, находятся на Земле.

Томи молчит и что — то обдумывает.

— То есть, — медленно произносит он наконец, — ничего перенести с одной планеты на другую она не может?

— Не может.

— Значит, просить у нее я могу только то, что находится на планете, где нахожусь я?

— Конечно.

— А как ты думаешь… смогла бы она вернуть нам папу?

— Пойми: папа никогда не вернется!

Она говорит это так резко, что у Томи перехватывает дыхание. Замерев в кресле, он с изумлением смотрит на мать. Потом, набравшись духу, говорит запинаясь:

— Фея… могла бы… отправиться в Сверкающие Горы и…

— Томи, читай дальше! Потом сможешь пойти поиграть.

Он понимает: на самом деле она не верит, что эти существа, родившиеся в человеческом воображении, существуют или, во всяком случае, что они есть на Гарнисе.

6

надо постараться чтобы мама ничего не заметила ведь пока ей еще не известно что он унес со склада три обогревателя а ему не хочется знать почему он их разместил в пещере около замерзшего пруда и включил ведь самое важное для него этот голос который в последние дни звучит в голове почти все время мама занята домашними делами или думает о папе никак не выяснишь чей это голос я еще не проснулась я еще ничего не понимаю вот он снова и кажется что это голос сумасшедшего у которого мысли путаются зима кончается однако город по — прежнему спит но где же фея ведь он ее видел всего три дня назад на следующий день после того как прочитал в одной книжке если бы не эта книга он бы даже не знал про фей и перепугался бы увидев такое странное существо страшно холодно может зилибары не вылезут из своих нор потом он искал ее много раз но так и не нашел а вообще — то настоящая ли это фея ведь он читал что феи это прекрасные женщины зилибаров полным — полно как до этой зимы голос в голове у него говорит о чем — то непонятном страшном где — то далеко какая — то опасность Грвдр о ней не знает иногда он спрашивает себя правильно ли что он все это скрывает от матери но ведь она если даже рассказать ей не поверит ведь не поверила когда он сказал про фею а самое плохое что она тогда запретит ходить в пещеру он не знает как объяснить ей почему важно чтобы он там был подольше и слушал беззвучные голоса иногда правда ему становится страшно нужно скорее разбудить всех и тогда он едва удерживается чтобы не выбежать не закричать и не позвать на помощь добрую фею чтобы та защитила его и отыскала папу который не вернулся со Сверкающих Гор и чтобы избавила от шума в голове этот шум начинается едва он входит в пещеру а иногда даже дома скоро появится трава похоже шум этот нужен просто для того чтобы он отупел и не мог искать фею которая помогла бы найти отца и защитила от того кто кричит в голове беда беда зилибары проснулись все громче и громче и он даже почти не слышит из — за этого мыслей мамы когда та думает о папе ее друге ее любимом он знает только что она сейчас в безопасности в куполе готовит еду или переводит а он в это время рискует жизнью ищет фею Грвдр наверняка предупредил бы нас в случае опасности откуда этот голос не со дна ли пруда или может из — под тех камней в пещере этот голос громче когда к ним подойдешь вплотную страшные зилибары из округа Вул больше он не хочет слушать лучше вспоминать другие времена счастливые времена на пороге Земли как мама называет Гарнис в том округе холоднее чем в Уаио каждый день папа рассказывал ему истории с тех гибких пластин в них говорилось об удивительных то ли государствах то ли городах то ли племенах отец не знал как правильнее их называть и называл все время по — разному но не смог ни разу показать ни какого — нибудь дома ни оружия ни разумного существа этой планеты они все давным — давно умерли а мама расшифровала и поняла далеко высоко близ страны туч их язык и он Томи тоже выучил несколько очень сложных знаков что — то плохое может угрожать нам илонам если мы не обнаружим вовремя еще немного и он бросится вон из пещеры и побежит к маме расскажет о голосе сумасшедшего который говорит о каких — то чудовищах незнакомых местах бесконечных зимах но его это невидимое существо не слышит сам он ни о чем кроме феи не может думать а слышит чьи — то мысли и страхи хотя никого о них не спрашивал а что если нужно остерегаться спящих зилибаров может тот услышит его вопрос извините я не знаю кто вы но не видели ли вы где — нибудь поблизости фею

7

Ниса отрывает взгляд от облаков, которые окутывают вершины Сверкающих Гор, и снова осторожно, двумя пальцами берет со стола тонкую пластину. Вспоминает утро, когда, ликующе улыбаясь, к ней подошел Люлио.

«Ты не поверишь! — Что такое? — На этой планете была жизнь! — Жизнь? Что ты имеешь в виду? — Разумную жизнь. Не знаю, гуманоидную, линзовидную, газообразную, но, несомненно, разумную. — Почему ты так уверен? — Вот что я нашел. — Что это? — Тот же самый вопрос я сразу задал себе, но посмотри хорошенько: гибкая пластина с ладонь величиной, сделана из какого — то материала, который… — Люлио, эта пластина могла попасть сюда таким же путем, как мы. — Как мы? — На космическом корабле, прибывшем с какой — то другой планеты. — Нет, те, кто ее сделал, жили на этой планете. — Откуда ты знаешь? — Я нашел целый склад таких пластин. — Нашел здание? — Нет. Я исследовал местность в южном направлении и около какой — то скалы увидел несколько… пожалуй, можно назвать их тюками. Вскрыл один, и — вот, пожалуйста. Таких пластин там тысячи. — Вообще — то, Люлио, они похожи на небольшие куски тонкого картона. — Верно. Знаешь, что мне кажется? — Не имею ни малейшего представления. — По — моему, это книги. — Книги? — Или что — то вроде наших микрофильмов, светоконденсаторов или мультикниг. Видишь знаки? — Вижу. — Смотри, что сейчас произойдет. — Ой! — Видела? Они меняют форму. — Но как? И почему? — Повинуясь моей воле. Нужно только задать мысленно вопрос: «А что дальше?» — и знаки на пластине меняются. — Очень странно. Языка мы не знаем, а пластина, похоже, понимает нас великолепно. Я попытаюсь расшифровать эту письменность, перевести текст. — Если удастся, будет замечательно. И я страшно рад, что у тебя, пока мы ждем корабль, будет интересное занятие. — Ждем корабль, которого никогда не дождемся… — Прошу тебя, Ниса, давай верить, что наши сигналы бедствия услышали! — А если все — таки не услышали? Ведь нужно подумать и о Томи. — Как раз о нем я и думаю. Нашему сыну не придется позабыть о том, что он сын рода человеческого: пройдет сколько — то лет, и… — … и, когда нас с тобой уже не будет… — Ниса! — Прости меня, Люлио. Сегодня же начну работать над переводом, это поможет отвлечься от мыслей о Земле. Чем теперь будешь заниматься ты? — Мне есть чем заняться. Ведь я нашел и еще кое — что… — Что? — Пока не пойму. Какие — то штуковины, механизмы, таблицы с разноцветными полосками, герметически закрытые, наполненные каким — то газом трубки… Хотелось бы разобраться во всем этом. — Времени разобраться у тебя будет предостаточно. — Что верно, то верно. — Люлио, мы здесь уже два года и оба понимаем: горючего для корабля нам взять неоткуда. Если ближайшая космическая станция, на Циноэ, нас не услышала, маловероятно, чтобы нам удалось отсюда выбраться — во всяком случае, в ближайшем будущем. — Знаю, Ниса, но в этом районе космоса движение оживленное, с Земли и на Землю, и, может быть, долго ждать нам не придется… — Хочу надеяться, что интуиция тебя не обманывает… Люлио, ты думаешь, они высокоразвитые? — О ком ты? — Об этой цивилизации, что ты открыл. — Трудно сказать, Ниса. Простейшие изделия одной цивилизации на первый взгляд могут показаться крайне сложными представителю другой. К тому же у меня еще не было времени их изучить… — Но, по крайней мере, материалы, из которых они изготовлены, уже о чем — то говорят. — От окончательных выводов пока воздержусь. — По — моему, есть две возможности, Люлио. Первая: они настолько опередили нас в развитии, что продукты их деятельности останутся для нас непонятными до тех пор, пока мы сами не достигнем того же уровня. — А вторая? — Быть может, их цивилизация не поднялась выше уровня наших древних рабовладельческих, феодальных или капиталистических обществ, однако само начало развития настолько отлично от земного, что, несмотря на всю примитивность их культуры, нам трудно ее понять. — Прекрасно. Но ты забыла о третьей возможности. — Какой, Люлио? — Быть может, на этой планете никакой цивилизации в нашем смысле слова никогда и не было. — Что ты имеешь в виду? — Попробуй представить себе общество разумных существ, чье развитие определили ситуации и материальные объекты, в корне отличные от тех, которые на нашей планете привели к созданию человечеством единой и великой цивилизации. — Какого рода ситуации и материальные объекты? — Откуда мне знать? На этот счет у меня нет даже гипотезы. Есть одна мысль, но она еще толком не оформилась… — Люлио, за этими разговорами мы забыли обо всем остальном. Нам еще обедать, Томи скоро прибежит и будет кричать, что умирает с голоду. — Хочешь, приготовлю я? — Нет, лучше достань тарелки. — Те, блестящие? — А почему бы и нет? Ведь сегодня праздник…» Тишина.

Сплошной белой пеленой снаружи падает снег.

8

не бойтесь я только хочу узнать не видели ли вы фею просыпайся Вакуль я слышу далекий голос будьте так любезны скажите не видели ли вы фею зачем ты так меня трясешь не начинается ли лето я хочу только чтобы вы помогли мне разыскать фею мое сознание сотрясают крики кого — то такого же сильного как голодный зилибар не знаю о чем ты говоришь меня зовут Томи я ищу фею я тоже слышу Тесса тогда ответь мне он слышит наши мысли Вакуль фею будьте добры ничего не поделаешь Тесса придется ответить пусть немного странную но фею кто ты нам непонятно чего ты хочешь я мальчик меня зовут Томи я ищу фею что такое мальчик что такое фея мальчик это такой как я а фея родится в воображении людей и иногда из него вылетает ничего не понимаю Вакуль не спятивший ли это зилибар я не зилибар я даже не знаю кто такие зилибары а где вы прячетесь почему я вас не вижу ваши голоса тоже меня пугают я здесь один я не прячусь я в городе Эсхе я не знаю где город Эсхе в округе Уаио около озера Друвиль я не знаю где это я родился на корабле что такое корабль в нем путешествуют по Галактике что такое Галактика ты шутишь может тебе трудно расслышать мои мысли нет не трудно тогда ты должен понимать что я не шучу понимаю но что такое Галактика все звезды которые мы видим и те которые мы не видим значит Галактика это Большой Мир в нем все мертвое и все живое что воспринимает илон не понимаю не важно мы знаем что ты маленький твои мысли путаются понять их трудно кто вы меня зовут Тесса а его Вакуль мы двое илонов не понимаю с тобой очень трудно разговаривать наверно потому что мне только девять лет может быть взрослые поняли бы вас лучше не мучай его Тесса и не торопи тогда все пойдет быстрее как же мне вас понять подожди мальчик ты говоришь что родился в том в чем путешествуют по Большому Миру это значит что твои предки мои кто родители мои папа и мама прибыли издалека они родились на Земле где на планете которая называется Земля а я родился на космическом корабле потому что путь был очень долгий мы видим огромное блестящее а внутри много сложных устройств как вам удалось это увидеть через твою память тогда я покажу вам папу и маму почему вы молчите в чем дело они огромные я маленький поэтому они кажутся мне большими у них странный вид нам кажется что им чего — то не хватает не должно ли у них быть больше лиц рук ног а сколько должно быть а какие вы сами наш вид может тебя испугать наверняка безобразные как существа в книгах которые мама взяла на Циноэ мы не безобразные я уже большой и не испугаюсь у нас есть кое — что чего нет у твоих родителей что потом ты узнаешь я вас найду не найдешь ты не знаешь где мы я буду вас искать ты не знаешь местности мама знает она поможет у нее есть карта всего Гарниса кто тебе сказал название нашей планеты мама прочитала его на тонких пластинах зеленоватого цвета это наши летописи летописи илонов кто такие илоны существа как мы так значит вы и есть илоны почему это тебя так удивило папа и мама говорили что илоны умерли народ илонов никогда не умирал а где все илоны если они живы зимой мы спим где в зимовальнях но ведь вы Тесса и Вакуль уже не спите когда зима кончается и должно прийти время цветов деревьев плодов животных мы просыпаемся но зима еще продолжается а вы климат уже начал меняться я этого не замечаю может быть на твоей планете времена года меняются сразу не знаю будь осторожен почему зилибары проснутся тоже кто это такие самые страшные чудовища нашей планеты чем они страшны давным — давно они едва было не уничтожили всех илонов как от них защищаться поговори с отцом расскажи ему отец пропал наверно он погиб как это произошло он пошел в горы искать горючее для корабля и не вернулся почему твой отец пошел за горючим так далеко думал что может быть его там найдет но ведь в горах опасно наверно он этого не знал нам очень жаль из — за него я и ищу фею что такое фея фея существует в воображении людей но иногда что такое люди люди живут на Земле это мужчины женщины и дети как я что такое фея она в твоих мыслях похожа на человека но в то же время она не такая фея похожа на женщину что такое женщина моя мама женщина не понимаю чего не понимаешь подожди Вакуль я кажется поняла у людей как и у нас два пола мужчины и женщины как ты и я ну вот вы и поняли значит фея женщина дело не в этом феи не то чтобы совсем не существовали а если они на самом деле не существуют тебе никогда фею не найти они существуют в воображении и одна оттуда вылетела я ничего не понимаю вылетела как в сказке про подожди Вакуль наверно фея просто придумана наверно это фантазия вроде историй про старых уврадэм которые мы рассказываем маленьким илонам я сам видел фею а ты уверен что это была фея конечно уверен нам в это поверить трудно мама считает что фея мне померещилась может и вправду померещилась а я знаю точна что я ее видел Вакуль мы встретили зизиля что такое зизиль это тот кто может превращать мертвое в живое не понимаю на нашей планете за все время было не больше двадцати зизилей и почти все они были старые илоны это мне сейчас не интересно я ищу фею кажется ты не понял мы говорим что ты тоже зизиль никакой я не зизиль вовсе нет зизиль потому что выдуманное ты превратил в реальное я увидел фею потому что она вылетела из моей головы а мама говорит она думает что тебе это показалось но ты читаешь наши мысли даже когда мы этого не хотим а такое может только зизиль мне обязательно нужно найти ту фею мы не понимаем зачем тебе фея только она может вернуть мне папу но ведь ты говорил что твой отец погиб фея может исполнить любое желание лишь бы оно было связано с планетой на которой ты с ней находишься не понимаем долго объяснять но это так не понимаем может чтобы понять это нужно быть родом с Земли или быть маленьким землянином так или иначе мне нужно и дальше искать ее это сейчас опасно почему вот — вот проснутся зилибары мне нужна фея ты зизиль поэтому ты сможешь обмануть зилибаров как у тебя для этого есть только одно средство тебе придется сосредоточить свою психическую энергию и заставить зилибаров поверить что они окружены илонами они не поверят что я илон тогда заставь их поверить что они окружены землянами как это сделать стони рычи мысленно издавай самые страшные звуки какие только можешь а если они не уйдут то наверняка испугаются и спрячутся помогите мне разыскать ту фею мы тебе поможем как вы поможете если никогда ее не видели покажи нам фею попробую обязательно скажем тебе если ее увидим вы лучше скажите ей что я ищу ее очень сомневаюсь Тесса чтобы мы могли помочь ему нет Вакуль если он зизиль и смог превратить мертвое — несуществующее в живое — существующее то у живого — существующего должны быть свойства которые вообразил зизиль не понимаю о чем вы говорите вы меня сведете с ума не беспокойся маленький землянин это мы разговаривали друг с другом я должен идти мама одна остерегайся зилибаров и зови нас если мы тебе понадобимся прошу вас не забудьте про фею не бойся не забудем я буду думать о вас Тесса и Вакуль

Часть вторая

9

— Мама, прости меня. Больше я так никогда не поступлю.

Снаружи вьюга поднимает облачка снега. Начинается буря.

— Мама, почему ты со мной не разговариваешь? Послушай, что я тебе скажу. Два года я искал фею и наконец увидел ее снова. Значит, она и вправду вылетела из моего воображения наружу.

Снежная буря расправляет крылья и взмывает, разъяренная, во всем своем наводящем ужас великолепии.

— Фей на Гарнисе нет, — отвечает наконец мать. — Папа умер, ты это понимаешь?

— Может, папа и умер, но фею я видел.

Буря усиливается, и фибропластовому жилищу придется собрать все свои силы, чтобы противостоять ее натиску.

— Даже не верится, что тебе почти двенадцать! Фей не существует.

— Хорошо, не существует. Докажи это.

На несколько мгновений ветер замирает, подбирает свои когти, когти охотничьего белого сокола, и обнюхивает теплые стены купола перед тем, как ринуться в решающую атаку.

— Нам, жителям Земли, — начинает объяснять Ниса, — всегда приходилось преодолевать разные трудности, и, возможно даже, трудностей этих было слишком много. Чаще всего преодолеть их быстро не удавалось. Иногда даже не удавалось преодолеть их вообще. Тогда люди начинали искать способы себя утешить. Так появились представления о богах и других сверхъестественных существах: гномах, ведьмах, феях. Особенно феях: ведь их волшебные палочки обладают способностью делать практически все, что возможно в материальном мире. Напрасно я не рассказала тебе это два года назад, в первый же раз, когда ты меня спрашивал о феях; но я никак не думала, что ты можешь в них поверить. За пределы человеческого воображения феи не выходили никогда. В действительности, Томи, фей нет, не было и никогда не будет.

Холод опять плотно облегает стены купола. Буря возобновляет свой натиск, она уверена, что не устоять перед ней этому жилищу, хоть оно и цепляется за грунт планеты изо всех сил.

— Я наткнулся на запись папиного голоса, она была на складе.

— Разве я разрешала тебе слушать?

— Но это книга, которую писал папа. Ничего плохого в ней не может быть!.. Я ее слушал несколько раз, и, по — моему, он думал так же, как и я.

Томи включает магнитофон. Ветер снова набирает силу.

— «…воображение человека могущественно настолько, что могущественней его во Вселенной одно: сама Вселенная…»

Буря сотрясается до самых своих ледяных корней, но не хочет понять, что ей не опрокинуть купола.

— Ты поняла, что он хотел этим сказать? — продолжает, выключив магнитофон, Томи. — Что Вселенная богаче воображения!

Но холод словно не слышит воя бури, терпящей поражение.

— Фей нет, — упорствует Ниса. — Они существуют только в человеческом воображении.

— Они есть, есть! Послушай, что он говорит дальше.

— «…космос больше нашего воображения: ведь он вмещает воображение в себя, ведь существовать воображение может, только если существует он. Таким образом, во Вселенной может быть найдено все, что рождалось в воображении людей, и даже то, что люди не могут вообразить…»

По равнине рассыпаются громовые раскаты: это сердце бури раскалывается на множество отдельных вихрей, которые вот — вот развеются.

— Не хочу больше слушать! — кричит мать. — Уже несколько месяцев ты… такой невыносимый, даже поверить трудно, что ты мой сын. Думай про себя что хочешь, а говорить об этом вслух в моем присутствии запрещаю.

— Хорошо, мама. Говорить не буду, буду думать про себя.

Буря умерла, разбилась о несокрушимые стены их жилища.

Теперь, после смерти бури, новый аромат обволакивает далекие, уже столько столетий утопающие в снегу горы.

10

Собрав пластины, Ниса выключает печатающее устройство. В своей комнате с приоткрытой дверью Томи клюет носом над последней книгой, которую она принесла для него со склада. Какой — то он стал странный, уже несколько месяцев сам на себя не похож. И все из — за того, что два года назад ей взбрело в голову дать ему почитать ту несчастную книгу. С тех пор его и не оставляют мысли о феях и о том, как ему разыскать отца. Не заболел ли он?

Она молча смотрит на Томи. Его голова клонится к открытой книге.

Нет, он здоров. Она прекрасно знает, что он нормальный ребенок.

На цыпочках она уходит в свою комнату и закрывает дверь. С облегчением сбрасывает туфли, и ступни ее погружаются в мягкий поролон. Ниса усаживается у окна.

Да, Томи нормален для тех условий, в которых протекала его жизнь со дня рождения — то есть, по земным меркам, условий совершенно ненормальных.

Она прижимается лицом к стеклу. Горы, однако, остаются такими же далекими.

Увы, у нее сын — невротик!

Смеркается, но и в тусклом вечернем свете снег блестит до невозможности ярко.

Сын — невротик, сын — невротик… в ее воображении Томи превращается в нечто фантастическое.

Что будет с ним после ее смерти? Ему скоро исполнится двенадцать, а он не видел ни одного человека, кроме отца и матери.

Ей показалось, будто за окном промелькнула какая — то тень.

Еще плотней прижимает она лицо к стеклу, взгляд ее обезумело мечется.

Только снег и сумрак, ничего больше.

Но ведь что — то она видела! Неужели это ей только показалось?

Она надевает герметизированный костюм и выходит в ночь, к беззвездному небу, в вечный холод.

Пруд — это лед и вода. Лед — видимая поверхность, а вода — глубоко на каменистом дне. За прудом высятся несколько скал, в них всех множество пещер.

Она направляется к скалам. Туда Томи ходит играть.

Вдруг она останавливается.

— Томи, ты здесь?

Нет, конечно: ее сын крепко спит. Ведь она сама закрыла дверь, когда лицо его погрузилось в поисках сна в подушку.

Но сидела она к двери спиной. Может, он вышел крадучись и она не заметила?

Ниса кусает губы. Если Томи в пещере, она его обязательно увидит. А если он спит…

Она идет дальше. Медленно, чтобы ее шагов не было слышно.

«Мама!»

Она останавливается: это Томи позвал ее. И она кричит в микрофон:

— Томи, ты здесь? Никакого ответа.

На этой половине Гарниса окончательно воцаряется ночь.

«Мама!»

— Томи!

Ниса поднимает руки ко рту, но их останавливает прозрачная пластмасса шлема.

И только тут она понимает, почему нет ответа: она слышит не ушами. Голос Томи звучит у нее в голове!

«Мама, возвращайся!»

Но она по — прежнему идет к скалам.

«Не надо, мама, не ходи туда!»

Ниса останавливается. Ей кажется, что она сходит с ума.

«Возвращайся домой, мама, возвращайся скорей!» Ниса уже у входа в одну из пещер, которых так много в этих скалах. «Мама, возвращайся!»

Вход в пещеру низкий, внутри нее шлем то и дело стукается об обледенелый потолок.

«Мама, очень тебя прошу!»

Туннель приводит ее в огромный пустой грот, пол которого покрыт льдом. В правой стене грота начинается новый туннель.

«Возвращайся, мама!»

Чем дальше, тем этот новый проход уже. Новый грот. Новый туннель.

«Мама, здесь опасно, ходить одной здесь нельзя!»

Не может быть, чтобы ей слышался голос Томи, просто шалят нервы.

Проходы, гроты, залы, естественные лестницы, замерзшие водоемы, заканчивающиеся тупиками туннели… Ниса выходит наружу.

«Мама, теперь сразу домой, возвращайся скорее, мама!..»

Она не спеша окидывает взглядом весь западный склон огромной массы камня, высящейся между ней и куполом, и тут замечает еще одну пещеру, в стороне от других.

«Мама, не входи туда!»

Она смотрит на термометр: температура на два градуса выше, чем снаружи. Что бы это значило?

Она осторожно протискивается вперед. Как нервирует этот голос, звучащий у нее в голове!

Шесть шагов. Семь. Восемь. Термометр показывает уже 63° ниже нуля. Но разве такое возможно? Ведь на этой проклятой планете температура никогда не поднимается выше 85°!

«Мама, остановись!»

Ниса опять останавливается. Зал, в котором она оказалась, огромный: луч света из фонаря на шлеме едва достигает противоположной стороны.

не боится ли он что она обнаружит нет — нет Вакуль я уверена это только из — за зилибаров разве ты не помнишь как мы его предупреждали о них

«Мама, заклинаю тебя, возвращайся!»

Ниса бросает взгляд на шкалу термометра: — 40°.

И температура продолжает повышаться.

ведь зилибары начнут передвигаться когда температура поднимется до точки замерзания воды

Ниса исследует безмолвствующий зал. Уже — 36°.

«Мама, остановись, мама, почему ты меня не слушаешь?»

Уже — 23°.

Ниса видит в стене начало совсем узкого хода. Может, это вход в новый туннель? Как пробираться через него, ползком?

может быть она не слышит как он зовет ее

Уже — 18°.

Яркий луч из фонаря на шлеме светит в темноту узкого хода.

«Ой, мама, не надо, не надо, мама!..»

Уже — 9°.

но что она собирается делать она сошла с ума женщина вернись даже в мыслях не приближайся к этому логову

Ниса наклоняется и заглядывает в узкий ход. Обычно в герметизированном костюме не бывает жарко, однако сейчас с нее ручьями льет пот. Да, она явно сошла с ума: например, эти голоса нее в голове…

Она отшатывается: внутри хода что — то шевельнулось — похоже, камень. Но кто его привел в движение?

один уже проснулся и теперь надо ждать худшего ведь и другой зилибар поднялся и направляется сюда

Свет фонаря пронзает тьму, натыкается на выступы каменных стен, отражается от них. Как хорошо, что замолчал наконец этот голос, который, кажется…

Она цепенеет от ужаса, глаза ее широко открываются: повинуясь неведомой силе, камень поднимается с места, где лежал, повисает в воздухе, а потом начинает медленно двигаться по направлению к ней.

Ниса подается назад. Камень, покачиваясь, выплывает из узкого хода. Он явно хочет повиснуть над головой Нисы, и Ниса пятится, не останавливаясь ни на миг.

совсем растерялась ведь она не знает как отразить нападение зилибара изголодавшегося пока спал

Одно неосторожное движение Нисы, и камень повисает прямо над ней. А потом падает.

Шлем раскалывается как яичная скорлупа.

может быть она потеряла сознание а может быть умерла но так и не обнаружила обогревателей которые ее сын разместил чтобы вернуть к жизни нашу планету зилибары рыщут в поисках добычи а она

11

Хаос исчезает и уступает место запахам, звукам, свету.

— Томи…

— Как ты себя чувствуешь, мама?

Ниса не может понять, что видят ее только что открывшиеся глаза.

— Дай руку.

Теперь в ладонях у нее что — то теплое — будто в гнездо села птица.

Как ты себя чувствуешь, мама? — повторяет Томи.

От света ее глазам больно.

— Задерни занавески. Боль слабеет.

— Так?

— Так хорошо. Подойди ко мне.

Снова ощущение, будто в ее ладонях дрожит птичка.

— Что, что случилось, мама?

— Подожди минутку, дай я приду в себя. Мало — помалу тело ее начинает чувствовать постельное белье, подушку, теплый матрац. Оказывается, она снова в состоянии двигаться, снова ощущает руки, колени, поясницу, ступни…

Она смотрит на сына: глаза озабоченные, серые, и, кажется, вот — вот заплачут.

— Мне хорошо. — И на лице у Нисы появляется вымученная улыбка. — Уже ничего не болит.

Но словно тысяча бичей хлещет по ее лбу, а в ушах то ли гудение, то ли глухой рокот.

— Мама, скажи, что с тобой произошло? Ниса пытается вспомнить.

Что она может ему сказать? Что отправилась на поиски тени? Что обнаружила пещеру с температурными аномалиями? Что все время слышала, как он беззвучно зовет ее, умоляет скорей вернуться? Что чья — то невидимая рука подняла и понесла без единого звука тяжелый камень?

— Откуда ты знаешь, Томи, что что — то случилось?

— Я заснул и увидел сон… страшный сон. Если бы я не проснулся быстро, что — то обязательно бы произошло.

— Что должно было произойти?

— Не знаю… не помню. Проснулся с криком. В окно моей комнаты рвался ветер, казалось, будто он что — то хочет мне сказать. Потом я услышал звук.

— Какой звук? Снаружи?

— Нет, внутри, в твоей комнате.

— Рассказывай дальше.

— Звук был такой, будто к нам в купол проникла тысяча сверчков.

Выражение лица у Нисы прежнее.

— Помнишь, как мы с папой изучали животных Земли? — продолжает Томи. — Так вот: это было как звук, который издают сверчки, когда влюблены.

Лицо Нисы кажется маской из серебристого льда.

— И что ты сделал?

— Я лежал и слушал. Мне было страшно.

— Но ведь в конце концов ты пришел ко мне, да?

— Я пошел к тебе, но звук исчез. Подошел к твоей двери, но из комнаты уже ничего не было слышно. Я вошел. Ты лежала на постели, а твой герметизированный костюм был поврежден. — На ресницах Томи блестят слезы. — Что с тобой произошло, мама?

Ниса пытается подняться. Томи ей осторожно помогает.

— Я смотрела в окно, и мне показалось, что я кого — то увидела.

Мальчика прямо подбрасывает.

— Кого ты увидела? Ведь на Гарнисе никого, кроме нас, нет.

— Я прекрасно это знаю. Но все равно мне показалось, будто я увидела какую — то тень, и я пошла посмотреть, что это такое. Вышла не сразу: ведь надо было надеть костюм. А когда вышла, ничего не увидела. И отправилась в пещеры за прудом.

— В какую из них?

— Да во все заходила. А потом что — то упало мне на голову, и я потеряла сознание.

Зрачки у Томи сужаются. Мать что — то скрывает, непонятно что именно.

— Похоже, в пещере был обвал, — объясняет она. — На меня упал камень.

Ниса начинает снимать с себя герметизированный костюм. Ей стыдно, что она говорила неправду.

— Но если ты потеряла сознание, как ты смогла добраться домой?

От растерянности Ниса открывает рот, но тут же овладевает собой.

— А еще говоришь, что много читаешь! — насмешливо произносит она. — Разве ты не знаешь, что многие люди, когда им грозит опасность, действуют, не отдавая себе отчета в своих поступках? Инстинкт самосохранения невероятно силен.

Она уже наполовину освободилась от костюма и видит на правой стороне шлема большое коричневое пятно.

— Так или иначе, домой я добралась. А теперь нужно заняться раной. Наверно, она очень глубокая, раз вытекло столько крови.

— О какой ране ты говоришь?

— Да вот же, на правом виске! Я тогда почувствовала, будто…

Она смотрит в зеркало и цепенеет от страха.

Там, где она до сих пор ощущает жестокую боль, уже почти и следа не осталось от того, что, судя по всему, было огромным разрывом тканей. И, прямо перед ее измученными глазами, то, что еще оставалось от раны, исчезает, оставляя чуть заметный шрам.

12

нужно следить за каждым своим движением каждым словом ведь мать внимательно наблюдает за ним с того как она его называет несчастного случая но на самом деле никакой это не несчастный случай неправду тогда сказала она а он правду он в то время читал замечательную книжку про планету Марс населенную тихими хрупкими существами с шарфами из тумана и плывущими по песку лодками он заснул и ему стали сниться геометрически правильные древние города где живут эти существа в серебряных масках они не поверили землянам и запрятали тех в сумасшедший дом но он Томи уже был не Томи а исследователь Спендер он убежал от своих чтобы увидеть марсианский город и прочитать древние книги и голоса мертвых предков марсиан печально пели с металлических страниц и затихали навсегда а потом он уже был не Спендер не землянин который хочет сохранить остатки марсианской цивилизации а настоящий марсианин и срывал плоды с хрустальных стен купался в розовом канале где жидкость была не вода а сладкое вино из марсианского винограда потом вышел под лучи неяркого марсианского солнца и нагой вошел в позолоченную лодку она чуть скрипнула он крикнул огненным птицам и те подняли лодку к облакам и ужасный холод обжег его смуглую марсианскую кожу но он открыл бутылку и синий туман рыцарским плащом окутал его всего и тогда — то он и увидел город посреди скал в пустыне и птицы опустили его лодку на песок перед пещерами и неизвестно откуда взявшийся страх начал грызть его как хищный зверь правда хищных зверей он никогда не видел но у землян инстинкт преследуемого передается по наследству а он Томи генетически такой же как его предки и его тревога во сне росла МАМА ВОЗВРАЩАЙСЯ непонятно почему у него вырвался этот крик ведь он знал что она далеко НЕ НАДО МАМА НЕ ХОДИ ТУДА и странное ощущение удушья будто ему выжигают легкие будто не дают дышать ВОЗВРАЩАЙСЯ МАМА ИДИ СКОРЕЕ ДОМОЙ ВОЗВРАЩАЙСЯ не дают искать маму по пещерам МАМА ВОЗВРАЩАЙСЯ СКОРЕЙ ее не могло быть там но его интуиция говорила что она там МАМА ЭТО ОПАСНО ОДНОЙ ТУДА ИДТИ НЕЛЬЗЯ МАМА он чувствовал что ей становится страшно и вдруг все понял МАМА ВОЗВРАЩАЙСЯ БЫСТРЕЙ МАМА он знал что спит и старался проснуться чувствовал что если не проснется произойдет что — то страшное УМОЛЯЮ МАМА ПОКА НЕ но было уже поздно очень поздно для него для матери для отца МАМА УМОЛЯЮ ВОЗВРАЩАЙСЯ СЕЙЧАС ЖЕ но мама не появлялась и он полный отчаянья бежал по туннелям где воздух был сырой и теплый ОСТАНОВИСЬ МАМА ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ НЕ СЛУШАЕШЬ надо было предотвратить это страшное но возможно еще предотвратимое и наконец теперь после стольких предостережений Тессы и Вакуля он увидел хищника этой планеты увидел зилибара страшного хотя тот был прозрачен почти невидим открытую пасть зилибара она была в пене ОЙ МАМА НЕТ НЕТ НЕТ УМОЛЯЮ МАМА и от крика проснулся у себя в постели потный задохнувшийся под зеленым шелковым одеялом все что он рассказал потом матери была чистая правда и зачем только она сказала неправду когда пришла в себя но это не имело значения все равно он уже знал что произошло и теперь ему нужно очень внимательно следить за каждым своим словом или поступком ведь только сегодня он обнаружил какая мысль мучила его столько месяцев скрывалась в закоулке его сознания силилась всплыть но теперь может благодаря тому несчастному случаю как его называет мама загадка разгадана мысль была о ремонте приемопередатчика отец давно бы уже починил ведь когда Томи был еще совсем маленький отец часто открывал приемопередатчик и устранял мелкие неисправности а потом приемопередатчик сломался совсем родители только раз послали радиограмму на нужной частоте и в нужном направлении но теперь он знает какие детали нужно заменить другими пригодными со склада там есть запасной комплект пусть маме будет приятный сюрприз хоть она его и обманула ее жаль она такая грустная и снова плачет каждую ночь как после гибели отца а теперь приемопередатчик будет у них снова и они смогут сообщить о себе на Циноэ на Верди на Феникс на Лилипут на все ближайшие космические станции и тогда за ними прилетят правда до этого надо обязательно найти фею которую видел три года назад тем более что потом Тесса и Вакуль сказали ему что он зизиль и потому смог силой мысли создать настоящую фею способную творить чудеса о которых говорится в волшебных сказках вот он наконец в складе прошел так что мама не заметила вот на полках коробки золотистые серебристые зеленые синие прозрачные а вот и коробка с радиодеталями как раз такие ему и нужны стоит закрыть глаза и он ясно видит в воображении схему контуры контакты все блоки передатчика как у него это получается он сам не знает и то что случилось должно было бы его испугать но ему уже надоело бояться этой своей способности

Часть третья

13

Ниса лежит на диване, дремлет. Ее левое веко начинает дрожать. Она гримасничает, и тик прекращается.

Томи у себя в комнате возится с разобранным приемопередатчиком. Иногда сопит раздраженно, но потом снова работает молча.

Ниса в полусне не слышит, как Томи подходит к ней:

— Мама!

От неожиданности Ниса вздрагивает.

— Что случилось?

— Посмотри, — и он что — то ей протягивает.

— Да, это наш приемопередатчик, который не работает.

— Я его починил!

— Умоляю, Томи, перестань, мне совсем не до смеха.

— Проверь сама.

Она досадливо передергивает плечами, а потом ставит ящик на столик у дивана. Нехотя включает, и все лампочки на панели загораются.

Брови у Нисы от изумления ползут вверх.

— Не может быть!

Руки ее начинают двигаться по клавиатуре. Купол наполняется звуками, напоминающими музыку.

— …груза… транспортируемого… на… Феб — два… далее… направляемого… на… Верди… — расшифровывает Ниса сообщение, проходящее в виде электромагнитных волн через космос.

— … заново… чтобы… вернуться… на… Землю… По щекам ее начинают течь слезы.

— Мама, — укоризненно говорит Томи, — ты и теперь будешь плакать?

Ниса открывает глаза и смотрит на сына, но не обнимает его и не бросается целовать, как поступил бы со своим спасителем любой спасенный. Вместо этого она отворачивается и начинает остервенело стучать клавишами, накапливать данные, и те появляются на экране с поистине сверхсветовой скоростью. Ниса проверяет, исправляет, суммирует и получает наконец то, что ей нужно. Теперь она знает направление движения и скорость корабля, радиограмму которого приняла. Зная теперь, где корабль окажется через двое или трое суток, она бросает туда крик о помощи.

Томи уходит к себе в комнату — пусть мать делает с приемопередатчиком все, что она захочет.

Ниса передает радиограмму второй, третий, четвертый раз.

Томи появляется снова, уже в герметизированном костюме.

— Куда ты? — спрашивает, глядя на него, Ниса.

— Играть.

— Скажи, как тебе удалось его починить?

— Сам не знаю. Стал на него смотреть и вдруг понял, какие детали надо заменить… Сделал это для тебя.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты ведь каждую ночь плачешь, и тебе так хочется вернуться на Землю…

Он умолкает не договорив.

— Откуда тебе это известно?

— Э‑э… м‑мм… так мне казалось.

Ниса смотрит на него, лицо ее ничего не выражает.

«Не верит ни одному моему слову», — думает Томи.

— Так или иначе, скоро мы улетим, — говорит она тихо.

— Можно мне идти?

Ниса подходит к нему и переставляет стрелку таймера на костюме.

— Вот так. Далеко не уходи.

Она провожает его взглядом, и наконец он скрывается в вихрящемся снеге. Ниса вдруг осознает, что не будь атмосфера на Гарнисе такой же, как на Земле, она, когда был поврежден ее костюм, погибла бы, и от одной этой мысли по телу ее пробегает дрожь.

Она подходит к справочному компьютеру и запрашивает координаты станции Циноэ: на всякий случай следует повторить радиограмму еще несколько раз.

14

Порывы ветра несут снег в расщелины, в разинутые рты пещер.

мы Тесса и Вакуль мы Тесса и Вакуль мы Тесса и Вакуль мы так давно ждем тебя маленький землянин столько времени ничего о тебе не знаем ведь ты не отвечаешь

Томи входит в темноту центрального грота. Стены в пещере мокрые.

я не мог ответить был занят чинил для мамы приемопередатчик нам не удалось найти твою фею мы думаем она исчезла или спряталась мы не знаем что с ней случилось мама теперь радуется она думает не только об отце ее любимом муже друге и не только обо мне а еще о разном и моя голова теперь свободна это хорошо для тебя для нас для работы которую мы вот — вот начнем вы мне о ней ничего не говорили твои мысли были заняты приемопередатчиком и ты нас не слышал я хочу вам помочь не нужно помогать это опасно но когда мы закончим ты все узнаешь а то я могу помочь это опасно потом мы тебе обо всем расскажем ты только должен нам кое — что обещать что через пятнадцать дней мы придем к твоему дому и кое — что тебе покажем но только ты и твоя мать не должны до этого улетать с нашей планеты не понимаю что вы собираетесь мне показать и почему нельзя сказать маме что вы к нам придете сейчас мы тебе объяснить не можем но если ты нас не послушаешь ты и твоя мать будете жалеть об этом до конца вашей жизни и пока не пройдут пятнадцать дней вы ни в коем случае не должны покидать планету иначе произойдет нечто ужасное а сейчас мы не можем тебе об этом сказать но ты должен нам верить а твоя мать пока не должна знать ничего обещай нам что ты ей не скажешь не знаю как мне быть

Торопитесь, торопитесь,

Близки призрачные ветры,

Близки дальние сверканья,

Близки отблески и свет.

Торопитесь, торопитесь!

Дети, дети, все — домой!

я ухожу а то скоро моя голова услышит как мама зовет меня ты не должен уйти не обещав нам ладно я обещаю ничего не говорить ничего не делать не улетать с Гарниса раньше чем через пятнадцать дней

Торопитесь, торопитесь!

мне нужно идти не забудь про свое обещание мы илоны не прощаем нарушенных обещаний я не нарушу

…Близки отблески и свет.

Торопитесь, торопитесь!

«Две минуты как звучит таймер, Томи, а тебя нет, ты заигрался снова. Выключаю передатчик. Теперь все корабли в этом районе космоса и все ближайшие к Гарнису станции знают о нас и знают также, что, хотя твой отец погиб, мы с тобой живы».

мы дадим о себе знать не позже чем через десять дней если все пойдет хорошо ведь это опасно очень опасно для всех теперь я ухожу до свиданья до десятого дня до свиданья до свиданья до свиданья до свиданья

Томи отправляется назад, и голоса в его голове умолкают. Он знает: опасность может подстерегать его за каждым камнем.

15

Ниса держит в руках «книгу», над которой работала после ужина. Пластина матовая, почти не блестит. Ниса бросает взгляд на переведенный абзац:

…той силой, которая позволяла им, обновляя полуживое вещество, лечить раненых, умножать пищу и даже возвращать жизнь погибшим в бою воинам, если клетки тела у тех не повреждены, а зимой именно так почти всегда и бывало. Зизили без труда находили те места, откуда шли путающиеся мысли, рождаемые мозгом этих умирающих…

Она перестает читать.

Снаружи в стены купола бьет буря.

…ибо холод предохраняет от распада хрупкие клетки мозга, и почти — умершие посылают из — под снега свои мысли, пытаются ими сообщить, что их жизнь в опасности…

Ниса перестает работать, поднимается и идет в комнату Томи. Садится на край его постели. Рот у мальчика полуоткрыт, лицо умиротворенное.

Ниса встает и возвращается в большую комнату, где работала. Собирает со стола пластины, выключает печатающее устройство, потом, зевнув, идет в свою комнату. Снимает одежду и бросает ее на ковер.

Наверняка скоро за ними прилетят. Уже три дня, как она отправила радиограмму, и, может, даже не пройдет и недели…

Нисе холодно, она накрывается одеялом.

Но что, если радиограмма, которую они с Томи слышали, была послана не человеком? Что, если послал ее электронный мозг из тех, что управляют космическими кораблями во время дальних полетов, когда экипаж и пассажиры находятся в состоянии анабиоза? Что, если такой мозг, приняв радиограмму, но не зная, что с ней делать, ничего сам не предпримет и лишь сохранит радиограмму в своей памяти для людей на корабле, которые проснутся, возможно, в десятках световых лет от Гарниса?

Закрыв глаза, она устраивается в постели поудобней.

Нет, что за глупости приходят ей в голову! Ведь электронный мозг любого корабля работает по сложной программе, учитывающей возможность и чрезвычайных ситуаций, возникающих после приема радиограммы с просьбой о помощи. Программа прикажет кораблю отклониться от намеченного курса и разбудит людей на борту…

тогда мы не сможем обмануть зилибаров и добраться до дома землян и маленький землянин так никогда и не узнает про

Ниса садится в постели: опять эти голоса!

мы были вынуждены обмануть его иначе бы он рассказал матери

— Зажгись! — истерически кричит Ниса свету в комнате. — Боже мой! — шепчет она. — Кажется, я теряю рассудок!

Она вскакивает с постели, быстро надевает свой комбинезон и выбегает из спальни. Одно за другим обходит все помещения в куполе, оставляя свет в каждом из них включенным. Голоса, звучащие у нее в голове, слабеют, но не исчезают совсем.

нам сейчас было необходимо обмануть ее потому что она нам нужна о как она нам нужна

— Хватит же, хватит, а то я…

Ниса затыкает уши, но это не помогает. Купол наполняют прерывистые мелодичные звуки. Ниса бежит в большую комнату, где стоит приемопередатчик.

— корабль… Терра… Нова… со… станции… Лилипут… курсом… на… Марландию… принял… радиограмму… с… планеты… Гарнис… системы… звезды… Эпсилон… созвездия…

У Нисы вырывается радостный вопль, слышный во всех помещениях купола.

— доставляем… горючее… и… продукты… на… Эскалибур… чрезвычайное… положение… второй… степени… просим… дать… оценку… своему… положению… в… случае… чрезвычайного… положения… первой… степени… изменим… курс… и… направимся… к… Гарнису… в… противоположном… случае… сохраним… курс… на… Эскалибур…

— Что происходит, мама?

Закутанный в простыню, на нее смотрит из дверного проема Томи.

— Радиограмма! — кричит мать с таким видом, будто одно это слово все объясняет.

— в… случае… чрезвычайного… положения… первой… степени… мы… прибудем… на… Гарнис… через… семь… дней… в… случае… чрезвычайного… положения… третьей… или… четвертой… степени… мы… прибудем… на… Гарнис… через… восемнадцать… дней… после… посещения… Эскалибура…

— Что это, мама?

— …приветствуем… землян… экипаж… корабля… Терра… Нова…

— Что это такое, мама? — спрашивает раздраженно Томи.

— Это они, — не замечая его тона, тихо говорит мать. — Летят за нами.

— А когда они прилетят?

— Через семь дней.

— Что? Когда?

Ниса ошеломленно на него смотрит и не сразу осознаёт, что его тон угрожающий.

— Что — нибудь не так? — испуганно спрашивает она.

— Никуда я через семь дней не полечу! Глаза у Нисы мечутся как птицы в клетке.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что сказал!

— Кораблю, чтобы подобрать нас, придется изменить курс. Время для своих капризов ты выбрал самое неподходящее.

— Никакой это не каприз. У меня есть причины не улетать пока… и ты не улетишь тоже.

— Послушай, Томи: корабль, принявший нашу радиограмму, летел к планете, где группа людей оказалась в чрезвычайном положении второй степени; но мы в чрезвычайном положении первой степени. Поэтому я пошлю еще одну радиограмму, чтобы…

— Что это значит, чрезвычайное положение первой и второй степени?

— Это специальные термины. Чрезвычайное положение второй степени — это когда кислорода, воды и пищи должно хватить экспедиции на время от пятнадцати до тридцати дней и нет непосредственной возможности возобновить запасы. Похоже, что на Эскалибуре группа людей оказалась именно в таком положении.

— И ты хочешь сказать, что наше положение хуже? У нас воды и пищи на двадцать лет. И атмосфера на Гарнисе такая же, как на Земле. Ты хочешь их обмануть?

— Нет, Томи. Существует жизненно важный параметр, который определяет различие между чрезвычайным положением первой и второй степени.

— И что же это за параметр?

— Биосфера, — тихо говорит она.

— А какая, интересно, у Гарниса биосфера?

— Крайне опасная.

— Ты прекрасно знаешь, мама, что Гарнис необитаем. Мы здесь живем уже восемь лет и ничего опасного ни разу не встретили.

— Объяснять тебе все я не намерена, — раздраженно отвечает Ниса. — Раз я сказала, что биосфера планеты опасна, значит, она опасна. Я снова пошлю радиограмму.

Томи поворачивается и, хлопнув дверью, запирается в своей комнате.

— Грубиян! — негромко говорит Ниса и садится к приемопередатчику.

16

ответьте ответьте Тесса и Вакуль дело очень серьезное срочное прошло уже четыре дня ответьте где бы вы ни были что случилось маленький землянин Томи мы очень заняты мама отправила радиограмму поэтому через шесть или семь дней за нами прилетят и помешать этому я не могу ты обещал что не улетишь да обещал но это трудно я не знаю что сказать маме разве что сказать ей о моем с вами уговоре нет нет нет надо придумать что — то другое если бы появилась фея тогда может не мечтай о несбыточном мы должны действовать исходя из того что возможно но тогда мы ничего не придумаем Тесса уже скоро начинать а мы еще не готовы что нам делать я не знаю Вакуль может все это бросить подумай что ты сказала бросить теперь уже невозможно я не понимаю о чем вы говорите Тесса и Вакуль почему вы мне не объясните ведь я маме ни за что не скажу нельзя нельзя нельзя через семь дней я улечу с Гарниса и так никогда и не узнаю ни твоя мать ни ты не должны улетать так скоро другого выхода нет как сделать чтобы мы не улетели нужно чтобы корабль который называется Терра Нова не сошел со своего курса как сделать чтобы Терра Нова не сошла со своего курса ведь мама уже два часа как послала радиограмму с ответом это очень просто нужно держать сознание открытым тогда ты узнаешь что надо сделать нельзя больше тратить ни минуты прошло уже два часа а слова летят со скоростью света и корабли тоже летят быстро поэтому курс ему менять нелегко и если Терра Нова его изменит то вернуться на прежний курс ей будет трудно мы это знаем маленький землянин Томи мы самое большое через одиннадцать дней придем к тебе домой и ты кое — что увидишь но запомни я внимательно слушаю как только мы скажем ты сразу должен будешь открыть дверь я понял ни ты ни твоя мать не должны этому препятствовать дверь должна открыться сразу иначе будет поздно а повторить все заново невозможно а теперь открой свое сознание и пусть оно остается открытым

17

Вот — вот взойдет солнце, и звезды уже исчезают, пожираемые его светом. Более яркие держатся дольше. Начавшаяся накануне вечером, прерывавшаяся ночью, битва между солнцем и звездами сейчас, утром, возобновилась. Между светом и тьмой, где развертывается она, развертывались и сновидения Нисы. В них Ниса снова и снова шла куда — то и опять возвращалась, в них она слышала все новые и новые голоса.

Нет, оставаться на этой планете нельзя. Она все время чувствует угрозу у себя за спиной. Томи быть здесь тоже опасно. И голоса эти, которые уже три месяца раздаются в ее голове…

Томи будто подменили, он стал совсем другим, говорит как — то странно, смотрит на нее то зло, то испуганно, что — то от нее скрывает…

Почему Томи не хочет улетать с Гарниса? Будто чья — то чужая воля овладела его сознанием. И непонятно еще вот что: кто спас ее жизнь тогда, около пещер, и почему? В любом случае тому, кто делает добрые дела, но сам при этом прячется, доверять трудно.

Усилием воли она вырывает себя из состояния полусна — полубодрствования и прислушивается. Нет, это ей не кажется: кто — то ходит крадучись по темным помещениям купола.

Она выскальзывает из — под одеяла и при слабом свете звезд, проникающем через окно, начинает искать одежду. Быстро одевшись, идет на цыпочках к двери большой комнаты. Приемопередатчик включен, кто — то сидит около него и нажимает на тускло освещенные лампочками шкалы клавиши.

— Зажгись! — кричит Ниса.

Миг — и комната ярко освещена.

— Томи?! Почему… почему ты встал? Что ты здесь делаешь?

— Мне что — то послышалось, и я пришел посмотреть, — отвечает он.

— Что ты делаешь с передатчиком? — кричит она. — Почему он включен… — она смотрит на часы у себя на руке, — …в полшестого утра? Мне ясно одно: мой сын ведет себя как психически больной! Встает в пять утра, включает без разрешения приемопередатчик… Сейчас же в постель!

— Нет.

Глаза у Томи испуганные, но голос его звучит твердо.

— Сейчас же!

— Нет.

— Томи…

— Я передал только раз, — говорит он почти шепотом, с трудом перебарывая страх. — Нужно повторить.

— Кому ты передал?

— Кораблю «Терра Нова».

Она открывает от удивления рот, теряя дар речи.

— Я отменил твою радиограмму.

— Что‑о?!

— Я сообщил, что у нас чрезвычайное положение четвертой степени, и, таким образом, предшествовавшая радиограмма теряет силу…

Ниса смотрит на приемопередатчик и видит, что он по — прежнему включен.

— Прекрасно, — говорит она. — Ты отменил мою радиограмму. А я отменю твою.

— Мама!

Голос Томи одновременно грозит и умоляет, но мать его почти не слышит. А потом она начинает моргать, как будто ей мешает видеть какая — то паутина: приемопередатчик парит примерно в двух метрах над полом — чего, разумеется, не может быть.

— Томи… — не отрывая взгляда от приемопередатчика, шепчет она.

— Я тут, — отзывается сын. — Прости, но больше ты к нему не притронешься.

Приемопередатчик поднимается еще на несколько сантиметров и с грохотом падает к ней под ноги.

— Он… разбился! — в ужасе восклицает она.

— Раньше чем через двадцать дней за нами не прилетят, — говорит Томи.

— Зачем ты сделал это? — И она вдруг осознает, что он силен и что ей отныне придется с этим считаться. — В чем дело? Почему нам нельзя улететь через семь дней?

— Не имею права тебе сказать. Я обещал не говорить.

— Обещал? Кому? Мне ты ничего такого не обещал. Не может ведь быть, чтобы…

— Не спрашивай меня больше ни о чем! — кричит Томи. — Ничего не могу тебе объяснить! Оставь меня в покое!

Два прыжка — и он уже в своей комнате. Ниса слышит щелчок магнитного замка и, окаменев, смотрит на обломки приемопередатчика у себя под ногами.

Что происходит с ней и Томи? Голоса… Нет, они не плод ее фантазии. И Томи определенно имеет к ним отношение… Боже, ведь он поднял приемопередатчик, не прикоснувшиськ нему!

Нет, это не плод ее фантазии, как не был им камень, поднявшийся, чтобы упасть ей на голову в пещере…

Ниса входит к себе в спальню и закрывает дверь.

Так больше продолжаться не может. Они с Томи уже на грани безумия.

18

В вечерние сумерки зимой лучше всего почитать. В такое время человеку нужней всего крыша над головой и тишина. Мать и сын дожидаются наступления ночи, Томи погружен в чтение любимой книги (она на микрофильме), а Ниса — в свои мысли. Чуть слышный щелчок: сменился кадр микрофильма.

Со своего дивана Ниса наблюдает за Томи. Так, как сейчас, должно было бы быть всегда. Так было раньше, и изменилось всё три года назад, когда у Томи началась эта одержимость феями. Неужели это у него так никогда и не пройдет?

Она снова переводит взгляд на экран и читает: «…и скажи, не знаешь ли ты, куда подевали мою тень?»

«Ответом ему был нежный перезвон золотых колокольчиков. Это язык фей…»

Спасибо хоть, что Томи, если о феях и думает, теперь о них не говорит.

Она опять отрывает взгляд от экрана. Может, он просто принял что — то за фею? Может, какое — нибудь естественное явление на Гарнисе приводит к тому, что ты слышишь голоса, видишь какие — то тени?.. Может, какие — то виды радиации здесь вызывают видения, особые состояния сознания? Только этим и можно объяснить, что…

Она снова смотрит на сына.

Что ни говори, в его трудностях виновата она. Это по ее вине Люлио отправился на Сверкающие Горы, откуда не вернулся, а потеря отца не могла не повлиять на Томи. У него нет ни отца, ни друзей, и можно ли после этого удивляться, что голова у него забита бог знает чем?

На экране новый кадр, и Ниса торопится прочесть.

«— Никаких писем я не получаю, — сказал он высокомерно.

— Но тогда их получит твоя мама.

— У меня нет мамы, — сказал он.

— Тогда меня не удивляет, что ты плакал».

Да, она виновата перед Томи. И еще как виновата! Его прогулки, воображаемые друзья, галлюцинации — все это лишь…

Взгляд ее останавливается на зеркале. Она раздвигает волосы на лбу и нащупывает неглубокий шрам.

К чему ей пытаться и дальше себя обманывать? Камень ударил ее сам; рана кровоточила, а потом, прямо на глазах у нее, затянулась; Томи сумел починить приемопередатчик, устройства которого не знала даже она, а потом разбил его, дав ему упасть почти с потолка, куда поднял его абсолютно непонятным образом. Все это она видела собственными глазами. Нет, то, что происходит на Гарнисе, галлюцинациями не объяснишь.

Она закрывает глаза. У нее больше не осталось сил. Томи отмалчивается, на вопросы не отвечает, а ведь дела их совсем плохи…

Снова щелчок: сменился очередной кадр.

«— Мне кажется, Венди, что из дому я убежал в день, когда родился…»

Прежде они с Томи были близкими друзьями, он ей рассказывал обо всех своих заботах, она ему — обо всех своих. А потом все изменилось. В чем тут дело, ей до конца понять так и не удалось…

«— Все произошло потому, что я услышал, как мои отец и мать, — тихо продолжал мальчик, — говорят о том, кем я буду, когда стану взрослым, а я становиться взрослым не хочу, ни за что!»

Она подходит к окну. Так никто и не прилетел! Должны были прибыть вчера, но их нет. Радиограмма Томи, отменяющая первую, наверняка принята, и, если это так, за ними теперь прилетят только через две недели.

Ниса смотрит на отражение Томи в зеркале. Она чувствует: что — то произойдет. Томи не хочет улетать, чего — то ждет. Придется и ей ждать.

Глядя на лицо сына, Ниса добреет. Лицо у него такое грустное! Еще четырех лет, наверное, не прошло с тех пор, как он, глядя на нее блестящими глазами, спрашивал: «Я увижу фею? Увижу фею?» А она ответила ему: «Засмейся, и ты ее увидишь», и они оба стали смеяться… Если бы можно было поговорить с ним по — настоящему, тогда, может, она бы его поняла, но пока ей ничего выяснить не удается…

«— Знай же: когда впервые рассмеялся первый ребенок на свете, смех его разбился на тысячу осколков. Из них — то и произошли феи…» — читает она на экране.

Ну ладно, хватит терзать себя! Томи сейчас спокоен. Не позднее чем через две недели прилетит корабль. О чем еще в их положении можно мечтать?

«— И это значит, — продолжал мальчик, — что у каждого ребенка должна быть своя фея.

— Должна быть? Почему ты так говоришь? Может, на самом деле никаких фей нет?

— Дело совсем не в этом. Просто нынешним детям хочется быть умнее всех, и поэтому они перестают верить в фей, но каждый раз, когда ребенок говорит: «Я не верю в фей», одна из фей умирает».

Довольная тем, что в доме царит мир, Ниса, улыбнувшись, идет в свою комнату.

Ей и в голову не приходит, что все это — лишь затишье перед бурей, и какой!

19

скорее Тесса ведь если мы задержимся ветер и солнце могут разрушить лед мы обещали прибыть через пятнадцать дней завтра будет уже поздно все погибнет планета останется без защиты мы должны сделать все что можно даже если это будет стоить нам жизни мы чтобы нас не обнаружили окружим себя психической защитной стеной и Грвдр из — за этого обязательно заметит наше отсутствие все это очень плохо Вакуль ведь наш вождь Грвдр наверно подозревает нас а сколько труда нам стоило скрыть присутствие маленького землянина Томи и его матери не бойся Тесса найти их все равно не смогут мы с тобой сильные вспомни даже полусонные мы смогли повлиять на могучую волю зизиля Томи смогли добиться чтобы он защитил нас от холода я это знаю Вакуль можешь не напоминать но вспомни также что обогреватели он размещал повинуясь собственной интуиции какая бывает у зизилей молчи Тесса не упоминай нашего с тобой вмешательства в судьбы нашего народа ведь если мы допустим чтобы в нашей психической защите появилась брешь Грвдр сможет через стражей Вула найти нас и все узнать прошу тебя Вакуль замолчи и сосредоточься путь у нас еще долгий очень долгий и ветер воет так как не выл никогда словно начинается новое оледенение не произноси этого слова ведь если мы достигнем цели оледенений больше не будет а теперь вверх Вакуль лишь бы нам не попасть в какой — нибудь воздушный поток не видно ни зги ты в самом деле можешь найти дорогу да Тесса хотя иногда ее и теряю вот сюда скорее скорее Тесса вон туда за те горы я слышу его Тесса слышу а теперь внимательней здесь могут прятаться зилибары а я так устала я тоже но лучше отдохнуть потом а сейчас скорее скорее вперед спустимся вон за теми скалами ой около этой скалы город он пришел сюда и уснул молчи сосредоточься и подумай что мы можем сделать ой он спит крепко спит тогда Тесса время пришло я закрываю свое сознание для всего кроме нашей цели закрываю сознание для всего кроме нашей цели закрываю сознание для всего кроме нашей цели ПОДНЯТЬСЯ ПОДНЯТЬСЯ он выходит Тесса он выходит нам это удалось любовь моя завтра мы отдохнем завтра на нашей планете начнутся новые времена

20

Ветер хищно грызет скалы, обнажает древние поверхности, хлещет по телу ночи, свистит свистом призрачных птиц, бессонных фурий.

— Томи, ты спать не собираешься? Мальчик сидит неподвижно на диване.

— Сегодня я спать не буду, — говорит он. Мама останавливается и смотрит на него.

— Что ты сказал?

— Сегодня я спать не буду, — повторяет Томи. Она смотрит на него растерянно, почти умоляюще.

— Почему?

— Я жду.

— Не думаю, чтобы «Терра Нова» прилетела сегодня.

— Я не ее жду.

— Вот как?..

Мать кусает губы, она не знает, что говорить и делать дальше.

— Могу я остаться в комнате? — спрашивает она наконец.

— Если хочешь…

Ниса садится с ним рядом.

Лицо Томи, полное напряженного ожидания, тем не менее спокойно. Он умеет ждать.

— Ты уверен, что я тебе не мешаю? — спрашивает она, чтобы как — то прервать молчание: выражение лица Томи вызывает в ней смутную тревогу.

— Уверен.

Дверь сотрясается от удара.

— Что это?!

— Сядь, — говорит ей Томи. — Это просто камень.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Может, ты мне все — таки скажешь?..

— Мама, — взгляд его останавливается на ней, — если хочешь быть здесь, не разговаривай, пожалуйста.

Время тянется невыносимо медленно.

Теперь мальчик не отрывает взгляда от темного окна. Ниса наблюдает за ним, и смутная тревога, которую она испытывает, растет.

скоро мы доберемся до места Тесса и ветер который сегодня сковывает холодом спящие семена завтра будет срывать плоды с

— Какой ужас! — шепчет Ниса. — Именно этого ты и ждал?

Она поворачивается к Томи и с трудом сдерживает крик: глаза у ее сына как два черных провала.

когда будем совсем близко закричим и может быть он нас услышит Тесса и Вакуль я вас слышу я Томи я вас ждал где вы где вы где вы

Ниса не слышит безмолвного зова Томи и, естественно, не может понять выражения его лица.

— Давай спать, Томи, — тихо говорит она. — Уже два часа ночи.

это очень опасно для нас всех ведь зилибары могут почуять нас и

— Томи…

Она тянет его за рукав.

— Оставь меня в покое!

начинаем Тесса собери все свои силы пусть холод вечен Вселенная все равно сильнее

— Томи, — голос у Нисы срывается, — очень прошу, послушайся меня хоть раз…

Он не обращает на ее слова никакого внимания. Идет к двери купола, но Ниса догадывается, что он хочет сделать, перебегает бесшумно к распределительному щиту и включает магнитные замки. Язычки входят в пазы, и когда Томи оказывается у двери, она уже заперта.

через несколько минут маленький землянин Томи ты сможешь принять в своем доме нас и самый дорогой подарок вам от нашей планеты

— Выключи замки, мама.

— Ты что, думаешь, я не слышу голосов? Он смотрит на нее изумленно.

— Ты слышишь голоса? — переспрашивает он. — Все голоса?

— Их двое, два чудовища из страшного сна. Томи облегченно вздыхает: его она не слышит.

скорее иначе все пропало поблизости зилибары мы слышим как они

Голоса в голове у Нисы то замирают, то снова звучат отчетливо.

вот — вот кровь начнет свое движение МНЕ НЕ ДОБРАТЬСЯ ДО КУПОЛА ЕСЛИ НЕ СМОГУ ЗАЩИТИТЬ СЕБЯ ОТ он возвращается к жизни

Мать и сын, замерев, вслушиваются в голоса, которые то и дело прерываются: похоже, что все внимание тех, кому голоса принадлежат, обращено сейчас на что — то совсем другое.

И УЖЕ НИКОГДА НЕ УВИЖУ ИХ СНОВА И ОНИ НЕ УЗНАЮТ ЧТО СО МНОЙ БЫЛО ЧТО ПРОИЗОШЛО И НЕ СМОГУТ ВЕРНУТЬСЯ

Томи пристально смотрит на мать, но лицо у нее совершенно спокойное: этого голоса она не слышит.

ЗАБЛУДИЛСЯ НА ЭТОЙ СТРАШНОЙ ПЛАНЕТЕ ДАЛЕКО ОТ ЗЕМЛИ И НЕ МОГУ ДАЖЕ ПОМОЧЬ СЫНУ ТАКОМУ

— Мама!!! Это он!!!

Томи подбегает к матери и крепко — крепко обнимает ее. Ниса его сухо спрашивает:

— Что происходит?

Из — за двери купола доносится звук, похожий на стрекот тысячи обезумевших от любви сверчков.

открой же дверь маленький землянин Томи впусти нас

Мальчик бросается к распределительному щиту, но слишком поздно: вырвав щит из стены, Ниса размахивается и о ту же самую стену его разбивает. Осколки разлетаются во все стороны.

— Мама!

У Томи вид загнанного в угол хищника, и Ниса инстинктивно пятится.

Томи дрожащими руками поднимает с пола разбитый щит.

— Замок… замок… — повторяет он, всхлипывая.

скорее скорее открой дверь открой сейчас же иначе случится страшное СЛОВНО БУРЯ ВОКРУГ МЕНЯ Я НИЧЕГО НЕ ВИЖУ И НЕ СЛЫШУ ВСЕ КАК В ТУМАНЕ открой маленький землянин Томи открой или будет поздно больше нам это не удастся

Стрекот сверчков становится оглушительно громким.

— Умоляю! — рыдая, говорит Томи и поднимает к матери мокрое от слез лицо. — Ты должна помочь мне открыть замок!

— Он сломан, — холодно отвечает она. — Я знаю, как его починить, но не надейся, что это сделаю.

Он бросается к ней и трясет ее за плечи:

— Ты что, вправду не понимаешь? Не понимаешь, кто замерзает там, гибнет сейчас от холода?

— Два чудовища, которые…

— Мой отец! Мой отец там!

Лицо у Нисы становится белым как мел.

— Ты сошел с ума, — говорит она тихо. — Твой отец давно умер.

земляне нам илонам нужна ваша помощь вы умеете сохранять тепло в своих жилищах несмотря на холод снаружи вместе мы сможем сделать чтобы наша планета не умирала больше никогда Я ОКРУЖЕН ТУМАНОМ НИЧЕГО НЕ ВИЖУ ТОЛЬКО ТЕНИ ВОКРУГ И У МЕНЯ БУДТО НЕТ КОЖИ что такое маленький землянин Томи почему ты не открываешь может быть ты хочешь чтобы он снова замерз но это будет уже навсегда ведь тогда он постепенно будет умирать по — настоящему а не замерзнет мгновенно как в той снежной лавине которая его засыпала

— Сейчас же открой эту дверь!

Ниса пытается убежать к себе в комнату, но руки подростка клещами вцепляются в нее, и она вынуждена отступить.

— Ну! Скажи, как ее открыть!

— Нет! Не допущу, чтобы это вошло в наш дом. Неужели ты не понимаешь, что они тебя обманывают? Не знаю, что ты слышишь, но говорю тебе…

поздно маленький землянин Томи вот — вот будет уже поздно и мы не сможем никогда больше

Томи закрывает глаза, удаляет все, что не нужно, из своего сознания и сосредоточивается.

«Скорее, скорее! Магнитные полюсы внутренних проводников двери меняются на противоположные! Язычки вон, язычки вон, язычки вон!»

Взгляд Нисы мечется между бледным лицом сына и выскальзывающими из двери язычками замка.

— Томи!

Она бросается к двери и ее загораживает.

«Скорее, скорее! Молекулы сплава, из которого сделана ручка двери, идут вверх! Скорее, скорее!»

Ручка двери медленно поворачивается, а сильный порыв ветра довершает остальное.

Ветер врывается через открывшуюся дверь, и Ниса издает вопль: в воздухе, уже внутри купола, висят два похожих на светлячков огонька и освещают высокую человеческую фигуру.

мы зизили мы зизили мы совершили почти невозможное превратили умирающую плоть в живые клетки мы наполнили себя лучистой энергией и ты нас видишь маленький землянин видишь двух зизилей

«Светлячки» уже внутри купола, один повисает перед самым лицом Нисы, и она ясно видит его странные очертания. От нее крошечное существо летит в открытую дверь.

— Теперь ты мне веришь, мама? Веришь?

Но Ниса не может вымолвить ни слова: она прижалась лицом к теплой груди мужа, едва прикрытой ветхим герметизированным костюмом.

— Да, Томи, да…

На Гарнисе и вправду оказались феи, и они вернули отца домой.

Харлан Эллисон

НОЧНОЙ ДОЗОР

Научная фантастика есть по сути своей фантастический жанр литературы. Давайте не будем, это отрицать. И неважно, насколько сильно мы станем поддерживать концепцию о том, что она «столь же реальна, как завтрашний день», и что писателям — фантастам нужно торопиться, чтобы опережать прогресса, все же, если мы удалим из нее элемент необузданного полета фантазии, то вскоре потеряем к ней интерес, потому что именно эта яростная невероятность и делает научную фантастику тем, что она есть, а не, к примеру, приключенческим вестерном с шестизарядными револьверами.

В этом рассказе есть один существенный «прокол», объясненный лишь частично. Вы его заметите. Я хотел, чтобы вы его заметили. Он помещен в рассказ намеренно, иначе никакого рассказа не получилось бы. Это необходимое зло. Если желаете, назовите это литературной лицензией, или же попросту признайте, что если мы хотим насладиться рассказом, то должны вытерпеть одно — единственное несоответствие. Будьте на моей стороне, когда действие начнет разворачиваться. Это рассказ о человеке, чья жизнь прошла напрасно, но именно на нее опирается будущее Вселенной, пока он бесконечно ведет поиски в полном мраке.

* * *

Темнота окутывала маленький квонсет. Она струилась из космических глубин и закручивалась вокруг жилища Феррено. Тихий шепот непрерывно вращающихся автоматических сканеров действовал успокаивающе на нервы старика — в подсознании сидела уверенность, что они, сканеры, всегда начеку.

Он нагнулся и снял с ковра соринку. Это была единственная чужеродная частица на ворсе, что свидетельствовало о хронической чистоплотности и почти фанатичной аккуратности старика.

Коробки книжных кассет выстроились на полках корешок к корешку; постель была заправлена по — военному туго — так, что от нее отскочила бы монета не менее трех раз; на стенах, вытираемых дочиста дважды в день, — ни следа от прикосновений пальцев. Ни на чем в однокомнатном домике нельзя было обнаружить ни пятнышка, ни пылинки.

Отправив щелчком в мусоросжигательную печь одинокую соринку, Феррено восстановил непорочную чистоту своего жилища.

Это было следствием двадцати четырех лет бдения, ожидания и одиночества. Одиночества на краю Вечности, ожидания чего — то такого, что, возможно, никогда не придет. Бесчувственные, безгласные машины, которые он обслуживал, могли сказать, что «нечто появилось», добавив, однако: «мы не знаем, что именно».

Феррено вернулся к своему пневмокреслу, тяжело опустился в него и прищурился; глубоко посаженные серые глаза старика, казалось, что — то искали в дальнем закругленном углу потолка. Но там не было ничего такого, чего бы еще он не знал. Не знал слишком хорошо.

Он находился на этом астероиде, на этой точке, затерянной во тьме, в течение двадцати четырех лет.

И в течение двадцати четырех лет ничего не происходило. Не было ни тепла, ни женщин, ни чувств за почти двадцать из тех двадцати четырех лет только краткий порыв эмоций.

Феррено был молодым человеком, когда его высадили на Камень. Ему указали вдаль и сказали:

— За самой дальней точкой, которую ты можешь видеть, — островная вселенная. В этой островной вселенной есть враг, Феррено. Однажды ему надоест свой дом и он явится за вашими.

И они ушли прежде, чем он успел спросить.

Спросить: кто эти враги? Откуда они должны явиться и почему он здесь, один, должен остановить их? Что ему делать, если они придут? Что это за огромные молчащие машины нелепо громоздятся за домиком? Вернется ли он когда — нибудь домой?

Все, что ему было известно, — мудреная процедура настройки на гиперпространственную связь. Требующий ловкости пальцев способ пересылки через Галактику закодированных сообщений. Их ждал мозг Марка LXXXII — ждал только этих отчаянных импульсов.

И все: процесс набора и тот факт, что он в дозоре. В дозоре за тем — не — знаю — чем!

Поначалу Феррено думал, что сойдет с ума. От однообразия. Однообразие разрослось до размеров паники.

Тяжкое бремя — наблюдать, наблюдать, наблюдать. Сон, питание саморазрастающейся протеиновой массой из бака, чтение, снова сон, перечитывание книжных кассет, пока их футляры не стали трескаться и затрепываться. Затем он их переплетал — и перечитывал.

Ужас знания наизусть любого места в книге.

Он мог читать наизусть из «Красного и черного» Стендаля, из «Смерти после полудня» Хемингуэя, из «Моби Дика» Мелвилла до тех пор, пока каждое слово не теряло смысл, не звучало странно и неправдоподобно в его ушах.

Ему было вздумалось жить в грязи и швырять чем ни попадя в закругленные стены и потолки. Вещи делались с тем расчетом, чтобы сгибаться и отскакивать — но не ломаться. Стены амортизировали удар брошенного бокала или остервенелого кулака. Потом пришла предельная аккуратность, потом умеренность и наконец опять — таки аккуратность, сухая нервическая кропотливость старика, который в любой момент желает знать, где что лежит.

Никаких женщин. Долгое время это было нескончаемой мукой. Нарастающая боль в паху и животе властно будила по ночам, заставляя обливаться потом, сводя болью рот и тело. Феррено преодолел это не сразу, даже порывался себя кастрировать. Разумеется, ничто не помогло, беда миновала только вместе с молодостью.

Он принимался разговаривать сам с собой. Отвечал на собственные вопросы. Не безумие — лишь страх, что дар речи может быть утрачен.

Безумие вздымалось не раз на протяжении ранних лет. Слепая грызущая тяга выйти вон! Выйти вон в безвоздушные просторы Камня. Наконец умереть, покончить с этим никчемным существованием.

Но квонсет соорудили без дверей. Те, кто его сюда доставил, вышли через щель, которую за ними намертво затянуло пласталью, и выхода там не было.

Безумие приходило часто.

Однако выбор пал на него далеко не случайно. Он цеплялся, за свое здравомыслие, знал, что в нем его единственное спасение. Сознавал, что было бы гораздо ужаснее закончить свои дни в этом квонсете беспомощным маньяком, нежели сохранить здравый ум.

Феррено не переступил критическую черту и вскоре стал все больше удовлетворяться своим миром в скорлупе. Он ждал, поскольку делать ему было больше нечего; и в ожидании умиротворенность сменилась бешеным нетерпением. Он стал считать это тюрьмой, потом гробом, потом — окончательной чернотой Последней Дыры. Он просыпался в безжалостной ночи, задыхаясь от горловых спазм, руки яростно когтили губчатую резину кушетки.

Время ушло. Миновала грань, за которой он уже не мог сказать, как оно ушло. Жизнь стала сухой, как пыль, и временами Феррено сомневался, действительно ли он все еще живет. Не будь у него автоматического календаря, он вряд ли знал бы, что прошли годы.

И всегда, всегда, всегда огромное тусклое сонное око сигнала тревоги. Пристально глядящее ему в спину, скрытое в потолке.

Оно соединялось со сканерами — теми, что громоздились за квонсетом. Сканеры, в свою очередь, взаимодействовали с плотной сетью межпространственных лучей, смыкающихся в самой дальней точке горизонта, какую только Феррено мог себе представить.

В свою очередь, узлы сети были связаны со сторожевыми установками — их металлические и пластиковые умы тоже выжидали, наблюдали за беспощадными враждебными чужаками, которые могут однажды явиться.

Враг уже приходил, о нем знали: были обнаружены следы причиненных им разрушений. Остатки великих и могучих цивилизаций, превратившихся в микроскопическую пыль после вторжения страшного захватчика.

Те, кто забросил сюда Феррено, не отваживались странствовать по Вселенной, пока где — то существуют Другие. Где — то… выжидают. Установили межпространственную сеть, соединенную со сторожевыми установками. Вся система замыкалась на сканерах, к которым был подключен большой тусклый «глаз» в потолке квонсета.

Затем Феррено поставили здесь часовым.

Поначалу он нес службу ревностно. Ожидая, был уверен: то, что должно явиться, произведет громоподобный шум, нарушит вечное молчание его мыльного пузыря. Он ждал кровавых отблесков, фантастических теней, пляшущих по комнате и мебели. Он даже провел пять месяцев в размышлениях: какую форму примут эти тени, когда час пробьет.

Затем Феррено вступил в период неврастении. Беспричинно вскакивал и таращился на «глаз». Галлюцинации: звон в ушах, мерцание. Бессонница: может свершиться, а он и не услышит.

С течением времени Феррено все больше отстранялся от «глаза», надолго забывая о его существовании. Покуда окончательно не понял: она была безотлучно с ним, эта муторная штука, о которой то и дело забываешь, такая же его часть, как собственные уши, собственные глаза. Он выявил это в глубинах памяти но это было там всегда.

Всегда там, всегда начеку, всегда готовое вырваться.

Феррено никогда не забывал, почему он здесь. Он никогда не забывал, по какой причине его забрали.

И день, когда за ним пришли.

Вечер был бледен и полон звуков. Флаеры стрекотали в воздухе над городом, на траве играли в крикет, шум годографа доносился из гостиной дома.

Крепко обнимая свою девушку, он сидел на веранде, на скрипучей качалке, которая чмокала стенку каждый раз, когда они чересчур откидывались назад. Он как раз отхлебнул лимонада — запомнился его освежающе — кислый вкус, — когда трое мужчин шагнули из сумерек на веранду.

— Вы Чарльз Джексон Феррено, девятнадцати лет, шатен, карие глаза, рост — пять футов десять дюймов, вес — 158 фунтов, шрам на правом запястье?

— Д‑да… а что? — пробормотал он.

Вторжение этих незнакомцев, да еще в самые интимные мгновения, повергло Феррено в замешательство.

Затем они схватили его.

— Что вы делаете? Отпустите его! — вскричала Мари.

Перед ней мелькнуло светящееся удостоверение, и она испуганно умолкла, подавленная их властью. Затем они поволокли его, воющего, во флаер, черный и безмолвный, и вихрем понеслись в пустыню Невада, к пласталевому зданию, где размещалась штаб — квартира Центральной Космической Службы.

Методом гипноза его обучили обслуживанию межпространственной связи. Навыки, которые он сам не обрел бы и за двести лет — перебор миллиона вариантов подключения, — внедрили в него механически.

Затем его подготовили к полету.

— Зачем вы так со мной поступаете? Зачем вы меня забрали? — кричал он, в отчаянии пытаясь разодрать шнуровку герметического костюма.

Ему объяснили. Марк LXXXII. Сквозь платиновое нутро просеяли сорок семь тысяч перфокарт, и лучшим среди всех был признан Феррено. Выбор пал на него. Безукоризненно точная машина сообщила, что он наименее подвержен сумасшествию, унынию, срывам. Он был лучшим, и служба нуждалась в нем.

Потом — корабль.

Нос чудища был нацелен прямо в безоблачное небо, самое голубое и ясное, какое Феррено когда — либо видел. Затем — грохот, рев и перегрузка, когда корабль ринулся в космос. И почти неощутимая тряска, когда судно заскользило через гиперпространство. Странствие сквозь млечную розоватость не — пространства. Затем опять тряска и — там! Направо — налево — не‑доходя — упрешься — вот он, голый маленький астероид с пупырышком квонсета.

Когда ему поведали о враге, он бросился на них, но его втолкнули обратно в пузырь, заблокировали герметический шлюз и вернулись на корабль. После этого они покинули Камень. Рванули вверх и, описав дугу, скрылись из виду в космическом пространстве.

Руками, покрытыми кровоподтеками, он колотил по упругой пластали гермошлюза и смотровым окошкам.

Он никогда не забывал, зачем он здесь.

Он пытался вообразить врагов. Были они отвратительными, похожими на слизняков тварями с некой темной звезды, от которых кольцами распространялись вязкие ядовитые флюиды, проникая в земную атмосферу; были они паукообразными вампирами со щупальцами; возможно, были они тихими, благовоспитанными существами, сводящими на нет все человеческие порывы и амбиции; были они…

Феррено продолжал в том же духе, пока это совершенно не перестало занимать его. Потом он забыл о времени. Но помнил, что он здесь для того, чтобы наблюдать. Наблюдать и ждать. Часовой у врат Вечности, дожидающийся неведомого врага, который может налететь ниоткуда, чтобы погубить Землю. А может, этот враг бесследно исчез тысячелетия назад оставив его здесь в бессмысленном дозоре, обреченного на пустую жизнь.

В нем проснулась ненависть. Ненависть к людям, похоронившим его заживо. Ненависть к людям, доставившим его сюда на корабле. Он ненавидел людей, которым пришла в голову идея о часовом. Он ненавидел компьютер по имени Марк, который выдал:

— Возьмите Чарльза Джексона Феррено, и только его!

Он ненавидел их всех. Но больше всего он ненавидел враждебных чужаков. Жестокого врага, вселившего страх в сердца людей.

Феррено ненавидел их всех жгучей ненавистью, доходившей до безумия. Затем наваждение прошло. Даже это прошло.

И вот теперь он старик. Годы избороздили кожу рук, лица и шеи. Глаза глубоко запали, окруженные складками плоти, брови стали белыми, как звезды. Отросшие спутанные волосы были обкорнаны ультрабезопасным бритвенным прибором, который невозможно было бы использовать для самоубийства. Борода нечесана и кое как подровнена. Сутулая фигура, со временем идеально приспособившаяся к пневмокреслу.

Мысли перескакивали с одного на другое. Феррено думал. Впервые за последние восемь лет — с тех пор как прекратились галлюцинации действительно думал. Он сидел сгорбившись в пневмокресле, которое давным — давно приняло форму, соответствующую его позе. Немые мотивы какой — то хорошо знакомой записи музыкальной пьесы нестройно звучали над головой. Было ли то кошмарное повторение Вивальди или кошмарное повторение Монтеверди? Загнанный кошмарным повторением туда, где так долго жила эта музыка, он пошарил в закоулках памяти.

Его мысли изменили направление прежде, чем он нашел ответ. Это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме дозора.

Капли пота выступили над верхней губой, жидкие волосы прилипли к вискам, обозначив дуги залысин.

Что, если они никогда не придут?

Что, если они уже прошли и из — за какой — нибудь неполадки в приборах он проморгал их? Даже необъяснимое упорство вращающихся работяг — сканеров не внушало достаточной уверенности. Впервые за много лет Феррено вновь прислушивался к сканерам — исправны ли они? Нет ли каких — нибудь… неполадок?

Они звучали с перебоями! Боже мой, все эти годы и сейчас они не работали! Феррено не мог починить их, не мог выбраться наружу, он был обречен лежать здесь, пока не умрет — жизнь потеряла цель! О Боже! Все эти годы прошли зря, и юность прошла, и прекратилось всякое движение, и поломались эти проклятые штуковины, и враги проскользнули незамеченными, и с Землей все кончено, и мне скверно здесь, и все было напрасно, и Мари, и все…

Феррено! Боже милостивый, человече! Остановись!

Резким усилием воли он взял себя в руки. Машины были совершенны. Они работали на основной субстанции гиперпространства. Они не могли выйти из строя, однажды запущенные согласно программе.

Но ощущение бесполезности осталось.

Он уронил голову на трясущиеся руки. Почувствовал, как слезы брызнули из глаз. Что способен сделать один тщедушный человек здесь, вдалеке ото всех и всего? Ему открыли достаточно, чтобы один человек стал более чем опасен. Да пусть они без устали убивают друг друга. Без разбора — мужчины и женщины. Лишь один человек сумеет сохранить самообладание, забавляясь путаницей предостережений по гиперпространственному коммуникатору.

Он вспомнил, что ему говорили о смене дозорного.

Ее не будет. Изолированный, человек начинал борьбу с самим собой. Если они заберут его и заменят другим, возрастет вероятность просчета — и провал. Избрав наилучшего кандидата при помощи непогрешимого компьютера, они положили все яйца в одну корзину — но свели риск до нуля.

Он снова вспомнил, что ему говорили о замене его роботом.

Невозможно. Кибернетический мозг, оборудованный для выполнения столь сложной задачи, как распознавание угрожающих факторов, а также передачи их на гиперпространственные коммуникаторы — включая всевозможные разветвления, которые могут возникнуть за пятьдесят лет, — был бы фантастически огромен. В длину миль эдак пятисот, в ширину — трехсот. С лентами, дублирующими системами, преобразователями и перфокартами, которые, если их выложить в одну линию, покрыли бы половину расстояния от Камня до Земли.

Феррено знал, что он необходим, и это, наряду с другими соображениями, двадцать четыре года удерживало его от того, чтобы, исхитрившись, не свести с собой счеты.

Самоубийство все еще казалось ему слишком жалким, слишком никому не нужным исходом. Наверняка пузырь — квонсет передаст информацию, если он умрет или окажется в беспомощном состоянии. Тогда последует еще попытка.

Он был необходим, если…

Если враг приближался. Если враг уже не обошел его. Если враг не погиб давным — давно. Если, если, если!

Феррено почувствовал, как вновь пробуждается безумие, подобно некоему безобразному монстру рассудка.

Он оттеснил его беспристрастным доводом.

В глубине души Феррено знал, что он не что иное, как символ. Знак отчаяния. Знак выживания для людей Земли. Они хотели жить. Но разве они не принесли его в жертву ради своего выживания?

Он не мог ответить себе на этот вопрос.

Может, это было неизбежно. А может — нет. В любом случае так уж вышло, он был человеком.

Здесь — в этом скрещении галактик, в этом пункте особой важности, на этом рифе среди баталии, которая должна разыграться.

А что, если его бросили? Что, если сюда никогда не придут? Что, если врага вообще не существует? Всего лишь предположение, принятое за истину. Тайное давление на душу и жизнь человеческого существа!

Боже! Какая ужасная мысль! Что, если…

Тихий звонок и мощный красный свет из «глаза» в потолке включились одновременно.

Раскрыв рот, Феррено оцепенел. Он не мог смотреть вверх, на сам «глаз». Он уставился на кровавую дымку, застилавшую стены и пол квонсета. Это была минута, которой он ждал двадцать четыре года!

Та самая минута? Никаких резких звуков, никаких красных сигнальных мигалок. Только ровный сильный свет и тихий звонок.

И все же он знал, что так для него было гораздо лучше. Это предотвратило смерть от сердечного приступа.

Затем он попытался пошевелиться. Попытался нащупать сорок три клавиши гиперпространственного коммуникатора на подлокотниках пневмокресла. Попытался передать сообщение тем способом, который запечатлелся в подкорке, тем способом, который он никогда не смог бы воспроизвести сознательно.

Он словно примерз к сиденью.

Тело сковал паралич. Руки не слушались отчаянных приказов мозга. Клавиши, лежавшие на подлокотниках кресла, хранили молчание, предупреждение оставалось неотправленным. Он был абсолютно ни на что не способен. Что, если это ложная тревога? Что, если машины вышли из строя после двадцати четырех лет безостановочной работы? Двадцати четырех лет — а сколько людей побывало здесь до него? Что, если это была просто еще одна галлюцинация? Что, если он напоследок сошел с ума?

Он упускал момент. Парализованный страхом рассудок сковал движения. Он не имел права сплоховать и наконец, завывая по — волчьи, послал сообщение.

Потом он увидел нечто и понял, что тревога была не ложная.

Вдали, в чернейшей черноте космического пространства над Камнем, он различил расширяющуюся световую точку, пронзающую деготь пустоты. И понял. Спокойствие наполнило его.

Теперь он знал: все было не напрасно. Наступила кульминация долгих лет ожидания. Лишений, невыносимого одиночества, мучительной скуки. Стоило вынести все это.

Он обмяк и закрыл глаза, предоставив свободу действий гипнотически усвоенному навыку. Его пальцы запорхали над клавиатурой.

Дело сделано. Успокоившись, он позволил своим мыслям отдохнуть на тихой ряби сознания. Через смотровое окошко он видел все больше и больше световых точек — это была армада, безостановочно надвигавшаяся на Землю.

Он был удовлетворен. Пусть смерть близка, и его служба скоро окончится. Все годы были искуплены. Искуплены, хотя ничего хорошего ему пережить на Земле не пришлось. Однако искуплено было все. Битву за жизнь поведут другие люди.

Его ночной дозор завершился.

Враг наконец пришел.

Роберт Силверберг

КОНТРАКТ

Robert Silverberg. Company Store (1958). Пер. — А. Лещинский.

Колонист Рой Уингерт трясущимися руками схватился за бластер и прицелился в скользких, похожих на червей тварей, которые ползали между его только что доставленными ящиками.

«А говорили, планета необитаема, — мелькнуло у него. — Ну и ну!» Он нажал кнопку, и ударил фиолетовый сноп света. Донесся запах паленого мяса. Уингерта передернуло, он повернулся спиной к месиву и как раз вовремя, потому что еще четыре червя подбирались к нему с тыла.

Он спалил и этих. По левую сторону еще два заманчиво свисали с толстого дерева. Уингерт вошел во вкус и их также угостил лучом. Полянка уже напоминала задворки скотобойни. По лицу Уингерта струился пот. При мысли, что он три года проторчит на Квеллаке и будет только отбиваться от этих червей — переростков, к горлу подступила тошнота и похолодела кожа.

Еще два выползли из гнилого ствола возле ног. Без малого по шести футов длиной, а зубы острые, как у пилы, и поблескивают на ярком квеллакском солнышке. «Называется ничего страшного», — подумал Уингерт. Он перезарядил бластер и изжарил новых посетителей.

Шум за спиной заставил обернуться. Из леса на него скакало нечто весьма похожее на огромную серую жабу футов восьми росту. Она состояла в основном из пасти и вид имела изголодавшийся.

Расправив плечи, Уингерт приготовился отразить новое покушение. Но едва он коснулся кнопки бластера, как заметил краем глаза движение справа.

Такое же страшилище неслось во весь дух с противоположной стороны.

— Простите, сэр, — раздался вдруг резкий, трескучий голос. — Вы, кажется, попали в серьезную переделку. Смею ли я предложить вам воспользоваться в столь чрезвычайных обстоятельствах этим двуручным карманным генератором силового поля? Его цена всего…

Уингерт чуть не задохнулся.

— К черту цену! Включай его — до жаб двадцать футов!

— Сию минуту, сэр.

Уингерт услыхал щелчок, и тотчас они оказались внутри мерцающего голубого пузыря. Две якобыжабы с наскока звучно врезались в пузырь и отлетели назад.

Уингерт устало опустился на один из ящиков. Он взмок так, что хоть выжимай.

— Спасибо, — вымолвил он. — Ты спас мне жизнь. А вообще, что ты за птица и откуда взялся?

— Позвольте представиться. Я XL‑ad41, новая модель робота — специалиста по розничной и оптовой торговле, изготовлен на Денсоболе‑2. Прибыл сюда недавно и, увидев ваше бедственное положение…

Теперь Уингерт заметил, что существо — на самом деле робот, похожий на человека, если не считать пары мощных колес вместо ног.

— Погоди! Давай по порядку.

Жабы, примостившиеся у границы силового поля, пожирали его голодными глазищами.

— Чего ты, говоришь, новая модель?

— Робота — специалиста по розничной и оптовой торговле. Предназначен для распространения в цивилизованных мирах галактики товаров и материалов, изготовленных моим создателем — фирмой «Мастера Денсобола‑2». — Резиновые губы робота растянулись в приторной улыбке. — Я, если хотите, механизированный коммивояжер. А вы случайно не с Терры?

— Да, но…

— Так я и думал. Я сопоставил ваш внешний вид с фенотипом из своего информационного банка и пришел к выводу, что вы земного происхождения.

Подтверждение, данное вами, доставило мне истинное удовольствие.

— Рад слышать. Денсобол‑2 — это ведь в Магеллановых облаках? В Большом или Малом?

— В Малом. Однако меня удивляет одно обстоятельство. Вы земного происхождения, а почему — то никак не отреагировали на то, что я назвал себя коммивояжером.

Уингерт сдвинул брови.

— А как я должен реагировать? Хлопать в ладоши и шевелить ушами?

— Вы должны реагировать с юмором. Согласно моим данным о Терре, упоминание о коммивояжере, как правило, подсознательно ассоциируется с общеизвестным фольклорным пластом и приводит к сознательному комическому эффекту.

— Извини, не понял юмора, — хмыкнул Уингерт. — Должно быть, меня не очень интересует Земля с ее шуточками. Поэтому я и обрубил концы завербовался в «Колонизацию планет».

— Ах, да. Я как раз пришел к выводу, что отсутствие у вас реакции на бытующий фольклор указывает на высокую степень вашей отстраненности от культурного контекста. И вновь подтверждение доставило мне удовольствие.

Будучи экспериментальной моделью, я подлежу тщательному и непрерывному наблюдению со стороны своих создателей, и мне непременно хочется проявить себя способным коммивояжером.

Уингерт почти оправился от пережитых треволнений. Он с тревогой поглядел на жаб и спросил:

— Этот генератор силового поля… это один из твоих товаров?

— Двуручный генератор — гордость нашей фирмы. Он ведь, знаете ли, односторонний. Они не могут сюда попасть, а вы можете в них стрелять.

— Как? Что же ты раньше — то не сказал?

Уингерт выхватил бластер и двумя меткими выстрелами избавился от жабищ.

— Вот так, — сказал он. — Теперь, чувствую, сидеть мне в этом силовом поле и ждать, когда новые заявятся.

— О, скоро их не ждите, — беспечно заявил робот. — Напавшие на вас существа обитают на соседнем континенте. Здесь они не водятся.

— Как же их сюда занесло?

— Я привез, — ответил робот. — Наловил самых хищных, какие попадаются на этой планете, и выпустил неподалеку от вас, чтобы продемонстрировать необходимость приобрести двуручный генератор силового по…

— Ты привез? — Уингерт встал и с угрожающим видом двинулся на робота. — Нарочно, чтоб всучить товар? Они же могли убить и сожрать меня!

— Ни в коем случае. Вы сами видели: события развивались точно по плану.

Когда положение стало угрожающим, я вмешался.

— Пошел вон! — в бешенстве заорал Уингерт. — Проваливай, псих! Мне нужно распаковать вещи, установить «пузырь». Пшел!

— Но вы задолжали мне…

— После сочтемся. Катись отсюда, живо!

Робот покатился. Уингерт проследил, как тот газанул в кустарнике, и заставил себя успокоиться. Ох, и разозлился он, но все же прямолинейная уловка робота — торговца отчасти пришлась ему по вкусу. Хоть и грубовато, а толково: набрать разных диковинных чудищ и явиться в последнюю секунду купите генератор. Только вот, если человека отравляют, чтоб продать ему противоядие, этим не бахвалятся потом перед жертвой!

Он поглядел задумчиво на лес в надежде, что робот сказал правду.

Провести весь срок на Квеллаке, обороняясь от прожорливых хищников, ему вовсе не улыбалось.

Генератор еще работал; Уингерт осмотрел его и нашел регулятор поля. Он увеличил радиус действия генератора до тридцати ярдов и на этом успокоился. Поляна была завалена мертвыми гадами. Уингерта передернуло.

Что же, потеха кончилась, пора и за работу. Всего час пробыл он на Квеллаке, а только и делал, что спасал свою жизнь.

«Справочник колониста» гласил: «В первую очередь вновь прибывший колонист должен установить нуль — передатчик». Уингерт закрыл книжку и принялся разглядывать беспорядочно составленные ящики, в которых заключалось его имущество, пока не обнаружил большой желтый ящик с надписью «Нуль — передатчик. Не кантовать».

Из ящика, обозначенного «Инструменты», он извлек лапчатый ломик и осторожно отодрал две доски. Внутри поблескивал серебристый предмет. «Хоть бы он работал, — подумал Уингерт, — это самое ценное, что у меня есть, единственный посредник между мной и далекой Террой».

Справочник гласил: «Все необходимое для жизни доставляется посредством нуль — передатчика бесплатно». Уингерт улыбнулся. Все необходимое? Стоит только послать заявку, и ему доставят магнитные сапоги, сигары, сенсорные кассеты, мини — нуль — передатчики, драже «Грезы», готовый «мартини» в бутылках — все прелести домашнего уюта. Говорили, будто в «Колонизации планет» хлеб трудный, да не похоже. С нуль — передатчиком и планету обжить не грех.

«Разве что, — мелькнула мрачная мысль, — этот чокнутый робот опять привезет с соседнего континента жаб — великанов».

Уингерт распаковал нуль — передатчик. «Похож на канцелярский стол, страдающий слоновой болезнью», — подумал он. Боковые тумбы устройства были невероятно раздуты; из каждой выступал желоб, над одним значилось «Отправка», а над другим — «Получение».

Лицевую сторону аппарата украшали внушительные ряды шкал и датчиков.

Уингерт отыскал красную кнопку включения и нажал ее. Нуль — передатчик вздрогнул и очнулся.

Засветились шкалы, заработали датчики. Грузная машина словно зажила своей обособленной жизнью. Экран замелькал цветными полосами, потом прояснился. Перед Уингертом возникло добродушное пухлое лицо.

— Привет. Я — Смэзерс из наземной конторы, осуществляю связь фирмы с передатчиками AZ‑1061 по BF‑80. Могу я узнать ваше имя, регистрационный номер и координаты?

— Рой Уингерт, N 76–032–1 Of 3. Планета называется Квеллак, а координат я наизусть не помню. Подождите, сейчас посмотрю в контракте…

— Не нужно, — сказал Смэзерс. — Только назовите номер своего нуль — передатчика. Он проставлен на табличке справа.

Уингерт быстро нашел табличку.

— AZ‑1142.

— Совпадает. Итак, фирма приветствует вас, колонист Уингерт. Как вам планета?

— Так себе.

— Почему?

— Она обитаема. Здесь водятся хищники. А в моем контракте сказано, что меня посылают на необитаемую планету.

— Прочтите внимательней, колонист Уингерт. Насколько я помню, там сказано только, что в местности, где вы будете жить, опасных существ нет.

Наша разведгруппа доложила о некоторых осложнениях на континенте к западу от вас, но…

— Видите здесь покойников?

— Да.

— Это я их прикончил, спасая собственную шкуру. Они напали на меня, как только я высадился с корабля.

— Наверняка это особи, случайно забредшие с того континента, — сказал Смэзерс. — Невероятно. Обязательно сообщайте о любых затруднениях подобного рода.

— Да уж обязательно. Будто мне от этого полегчает.

— Поговорим о другом, — холодно продолжал Смэзерс. — Хочу напомнить, что фирма всегда готова услужить вам. Как сказано в контракте, «все необходимое для жизни доставляется посредством нуль — передатчика». То же сказано в справочнике. Не желаете ли сделать первый заказ? Фирма проявляет неустанную заботу об условиях жизни своего персонала.

Уингерт задумался.

— Да я не распаковался еще. Пока мне вроде бы ничего не надо… Только вот… Да! Пришлите — ка лезвия и тюбик крема для бритья. Я свой прибор забыл, а эти новомодные вибробритвы не выношу.

Смэзерс не сдержал ухмылки.

— А бороду не будете отпускать?

— Нет, — хмуро ответил Уингерт. — Борода чешется.

— Отлично. Я распоряжусь, чтобы с диспетчерского пульта выслали на машину AZ‑1142 лезвия и крем. До свидания, колонист Уингерт, удачи вам.

Примите наилучшие пожелания от фирмы.

— Спасибо, — буркнул Уингерт. — Вам того же.

Он отвернулся от пустого экрана и оглядел подступы к границам силового поля. Все, кажется, было спокойно, и он выключил генератор.

Если не считать чудовищ с западного континента, на Квеллаке можно жить припеваючи, решил Уингерт. Планета напоминала Землю и была шестой по счету на орбите, которая опоясывала небольшую желтую звезду, похожую на Солнце.

Почва была красной от солей железа, но, видно, плодородной, судя по густой растительности. Неподалеку, лениво стекая по отлогой долине, вился ручей и пропадал в мутном облаке алого тумана на горизонте.

Работенка не пыльная, решил он. Только бы не жабы да не черви зубастые.

Согласно контракту, в обязанности Уингерта входило "всестороннее обследование и подготовка данной планеты к приему будущих поселенцев под эгидой «Колонизации планет». Фирма послала его в качестве квартирьера навести марафет перед прибытием основной группы.

За это ему положили тысячу долларов в месяц и к тому же «все необходимое для жизни». «Некоторые надрываются, — сказал себе Уингерт, — а и того не имеют».

Над лесом сонно проплыло облако с зеленой каймой. Он отбросил почерневшие остатки инопланетной травы и разлегся на теплой красной почве, привалившись к уютному корпусу нуль — передатчика. Перед ним стояло восемь или десять ящиков с оборудованием и пожитками.

Три недели летел он от Земли до Квеллака на лайнере первого класса «Могред». Нуль — транспортировка занимает меньше времени, но груз в 150 фунтов, а именно столько весил Уингерт, нуль — передатчик мог осилить только частями — по 50 фунтов. Такой способ его не прельщал. К тому же на Квеллаке не было нуль — передатчика, чтобы принять посылку, так что проблема носила сугубо академический характер.

Тихонько запела птичка. Уингерт зевнул. День едва перевалил за половину, и не было нужды спешить с устройством жилища. В справочнике говорилось, что на распаковку уходит не больше часа. Попозже, когда солнце начнет заходить за те светло — вишневые горы, он надует свой дом — пузырь и разберет вещи. А сейчас хочется отдохнуть, пусть схлынет напряжение первого бурного свидания.

— Простите, сэр, — раздался знакомый резкий голос. — Я случайно подслушал, как вы заказали бритвенные лезвия, и считаю своим долгом известить вас, что располагаю изделием, которое куда лучше для вашего лица.

Уингерт тотчас вскочил на ноги, глаза налились кровью.

— Я велел тебе убираться вон. В — о — н!

Робот как ни в чем не бывало показал ему маленький прозрачный тюбик с желеобразной зеленой пастой.

— Это депилятор Глоглема, двенадцать тюбиков… э‑э… по доллару за штуку.

Уингерт покачал головой.

— Мне все присылают бесплатно с Земли. И потом, я предпочитаю бриться безопасной бритвой. Пожалуйста, уйди.

XL‑ad41 впал в глубочайшее уныние, на какое только способен робот.

— Мне кажется, вы не понимаете, что ваш отказ представляет в невыгодном свете мои торговые способности и может привести к тому, что по окончании испытаний меня демонтируют. Поэтому я настаиваю — отнеситесь к моим товарам без предубеждения.

Физиономия робота вдруг озарилась вдохновенной коммивояжерской улыбкой.

— Я беру на себя смелость предложить вам этот бесплатный образец.

Испробуйте депилятор Глоглема, и я гарантирую, больше вы не притронетесь к бритве.

Робот выдавил немного пасты в небольшой флакончик и вручил Уингерту.

— Вот. Я скоро вернусь, дабы выслушать ваш приговор.

Робот удалился, подминая тяжелыми колесами кустарник. Уингерт поскреб щетину на подбородке и поглядел с насмешкой на флакончик.

Значит, депилятор Глоглема? И XL‑ad41, робот — коммивояжер. Он криво ухмыльнулся. Мало того, что на Земле тебя глушат рекламой, так еще и здесь, в дебрях космоса, являются откуда ни возьмись роботы с Денсобола и пытаются всучить средство для бритья.

Ну, коли этот торгующий робот хоть чуть — чуть похож на земную братию, придется у него что — нибудь купить, иначе не отвяжется. К тому же он, видно, проходит испытания и его того и гляди разберут по винтикам, если не распродаст товар… Уингерту, сменившему не одну профессию, и самому пришлось побывать в шкуре коммивояжера, и в нем шевельнулась жалость к бедолаге.

Он с опаской взял на ладонь немного средства Глоглема и намазал щеку.

Паста оказалась прохладной, слегка пощипывала кожу и приятно пахла. Он втер ее, подумывая, не растворится ли у него челюсть, потом достал из кармана зеркальце.

Намазанное место было гладким и розовым. Давненько он так чисто не выбривался. Приободрившись, Уингерт втер в лицо остаток средства и тут обнаружил, что робот дал ему только на одну щеку и часть подбородка.

Уингерт хмыкнул. Скупердяй, конечно, и вредина, но в знании кое — каких основ торгового дела этому типу не откажешь.

— Ну как? — спросил XL‑ad41, появившись, словно на зов. — Вы довольны?

— Хитро это ты, — улыбнулся Уингерт, — дал мне, значит, на пол — лица.

Однако штука хорошая; что есть, то есть.

— Сколько тюбиков возьмете?

Уингерт вынул бумажник. Он привез с собой всего шестнадцать долларов; никак не предполагал, что на Квеллаке ему сгодятся земные деньги, просто к моменту отлета в бумажнике лежали десятка, пятерка и еще доллар.

— Один тюбик, — сказал Уингерт. Он протянул роботу потрепанный доллар.

XL‑ad41 учтиво поклонился и извлек из нагрудного отделения начатый образец.

— Эге, — тут же сказал покупатель, — да ведь это тот самый тюбик, из которого ты мне выдавил, а по уговору образец бесплатный. Давай целый тюбик.

— Знаменитая природная смекалка землян, — заметил робот печально. — Подчиняюсь.

Он дал Уингерту другой тюбик, тот осмотрел его и опустил в карман.

— А теперь уж извини, распаковаться надо.

Уингерт обошел улыбающегося робота, подхватил ломик и начал вскрывать ящик, где помещалось его жилище. Вдруг нуль — передатчик несколько раз громко прожужжал и под конец глухо звякнул.

— Ваш аппарат что — то доставил, — услужливо сообщил XL‑ad41.

Уингерт поднял крышку приемного желоба и вынул небольшой аккуратный сверток в пластиковой обертке. Он сорвал упаковку.

Внутри оказалась коробочка с двадцатью четырьмя лезвиями, тюбиком крема для бритья и сложенным в длину счетом. Уингерт прочитал:

Бритвенные лезвия по заказу — 00.23

Крем для бритья по заказу — 00.77

Транспортные расходы — 50.00

Итого — 51.00

— Вы бледны, — заметил робот. — Вероятно, чем — то заболели. Быть может, вас заинтересует самокалибрующийся медицинский аутодиагностический сервомеханизм Дерблонга, который у меня как раз…

— Нет, — отрезал Уингерт. — Сдалась мне твоя медицина. Не путайся под ногами.

Он шагнул решительно к передатчику и с размаху вдавил кнопку включения.

Тотчас раздался ровный голос Смэзерса:

— Приветствую, колонист Уингерт. Что — нибудь случилось?

— Еще бы не случилось, — глухо проговорил Уингерт. — Сейчас прибыли мои лезвия и с ними счет на пятьдесят один доллар. Это что за фокусы? Мне говорили, я буду все получать бесплатно. В контракте сказано…

— В контракте сказано, колонист Уингерт, — плавно подхватил Смэзерс, что все необходимое для жизни будет доставляться бесплатно. Там нет ни слова о бесплатной поставке предметов роскоши. Фирма не в состоянии была бы взвалить на себя непосильное финансовое бремя и присылать все, что заблагорассудится иметь колонистам.

— Бритвенные лезвия — предмет роскоши? — Уингерт с трудом подавил желание врезать ногой по щитку управления. — Да как у вас наглости хватает называть лезвия предметом роскоши?

— Большинство колонистов отпускают бороды, — сказал Смэзерс. — Неприязнь к бороде — ваше личное дело, колонист Уингерт. Но фирма…

— Знаю. Фирма не может подставлять спину под непосильное финансовое бремя. Ладно, впредь будет мне наука. А пока заберите к чертовой матери эти лезвия и отмените заказ.

Он швырнул сверток в желоб с надписью «Отправка» и нажал кнопку.

— Напрасно вы это сделали, — сочувственно сказал Смэзерс. — Теперь нам придется взыскать с вас еще пятьдесят долларов за обратную доставку.

— Что?

— Но отныне, — продолжал Смэзерс, — мы возьмем себе за правило предуведомлять вас в тех случаях, когда с вас причитается плата за доставку заказанных товаров.

— Спасибо, — просипел Уингерт.

— Раз вы отказались от лезвий, то, полагаю, отпустите бороду. В общем — то я это предвидел. Почти все колонисты носят бороды.

— Не собираюсь я отпускать никакой бороды. Минут десять назад тут один робот — продавец с Денсобола сбыл мне тюбик пасты для удаления волос.

Смэзерс выпучил глаза.

— Вам придется возвратить покупку, — сказал он неожиданно сурово.

Уингерт в изумлении уставился на пухлое лицо, глядевшее с экрана.

— И это тоже запрещено?

— Приобретение товаров где — либо, кроме фирмы, является грубым нарушением вашего контракта, колонист Уингерт, и карается большим штрафом.

Ведь мы согласны удовлетворять ваши потребности. Прибегая к услугам постороннего поставщика, вы лишаете фирму чести обслуживать вас, колонист Уингерт. Понятно?

От возмущения Уингерт утратил дар речи и с минуту молчал. Потом сказал:

— Значит, за доставку пачки лезвий я должен всякий раз платить вам пятьдесят долларов, а если покупаю на стороне депилятор, то нарушаю контракт? Да это… кабала! Рабство! Это незаконно!

Из нуль — передатчика послышалось предостерегающее покашливание.

— Серьезные обвинения, колонист Уингерт. Рекомендую внимательней почитать контракт, прежде чем осыпать фирму новыми оскорблениями.

— Плевал я на контракт! Где хочу, там и покупаю!

Смэзерс торжествующе улыбнулся.

— Я опасался, что вы это скажете. Теперь, сами понимаете, у нас есть юридический повод установить за вами лучевую слежку, дабы быть уверенными, что вы не мошенничаете и соблюдаете контракт.

— Лучевую слежку? — выпалил Уингерт. — Да… я разнесу вдребезги ваш треклятый передатчик! Вот тогда и пошпионьте за мной!

— Тогда не сможем. Но вывод из строя передатчика — тяжкое преступление и карается крупным штрафом. Счастливо оставаться, колонист Уингерт.

— Эй! Погодите! Вы не можете…

Уингерт трижды надавил на кнопку вызова, но Смэзерс прервал связь и возобновлять ее не собирался. Мрачнее тучи, Уингерт повернулся и присел на край ящика.

— Позвольте предложить вам противогневные успокоительные пилюли Шуграта? — вызвался XL‑ad41. — Большую упаковку, экономи…

— Заткнись и оставь меня в покое.

Да, облапошила его фирма как миленького. И на Землю не вернуться денег нет, разве что поделить себя на три равных ломтя и телекинировать.

Квеллак, конечно, подходящая планетка, но кое — чего земного на ней не хватает. Табака, например. Уингерт был курильщиком.

Коробка сигар обойдется в 2.40 да еще 75 долларов за доставку. А Смэзерс со своей дурацкой ухмылочкой скажет, что сигары — роскошь.

Сенсорные кассеты? Роскошь. Мини — передатчики? Может, они по контракту и разрешены — все — таки техника. Но чем все кончится — ясно. К исходу трехгодичной командировки в банке у него скопится 36.000 долларов минус расходы за все это время. И еще куда ни шло, если он умудрится задолжать меньше 20.000.

Денег таких у него, конечно, не окажется, и фирма великодушно предложит на выбор: отправиться в тюрьму или подрядиться еще на три года в уплату долга. И вот забросят его еще куда — нибудь, а к исходу нового срока он задолжает вдвое больше.

Год за годом он будет все глубже увязать в долгах из — за этого контракта, чтоб он сгорел! И до могилы придется открывать новые миры для «Колонизации планет», а взамен — снежный ком долгов.

Хуже рабства.

Наверняка есть какой — то выход.

Но Уингерт почти час рылся в контракте и понял, что лазеек в нем нет.

Да, «все необходимое для жизни» доставляется бесплатно — со скрытым условием: он обязан делать заказ через фирму. И ни слова о предметах роскоши и транспортных расходах.

Стало быть, его готовы завалить дармовыми передатчиками, а за сигары и лезвия выкладывай денежки. А уж штрафы за нарушение исключительного права фирмы снабжать колонистов — громадные.

Уингерт перевел ожесточенный взгляд на улыбающегося робота.

— Чего ты тут околачиваешься? Ты свое дело сделал. Исчезни!

XL‑ad41 покачал головой.

— Вы еще должны мне пятьсот долларов за генератор. И потом, не допускаете же вы, что я вернусь к своим изготовителям, продав всего два предмета. Да они меня тотчас спишут и начнут конструировать XL‑ad42.

— Ты слыхал, что Смэзерс говорил? Если они увидят, как я у тебя отовариваюсь, меня будут считать нарушителем контракта. Валяй. Забирай свой генератор. Покупка отменяется. Слетай на другую планету; у меня и так хлопот полон рот, а тут еще…

— Извините, — сказал робот, и Уингерту в его мягком голосе послышалась угроза. — Это семнадцатая планета, на которой я высаживаюсь после запуска, и до сих пор мне удалось продать лишь один тюбик депилятора Глоглема. Из рук вон плохо. Я еще не смею возвращаться.

— Ну так испробуй другое место. Найди планету, где живут одни растяпы, и обдери их как липку. Я у тебя покупать не могу.

— Боюсь, вам придется, — сказал робот кротко. — Согласно инструкции, после посещения семнадцатой планеты я обязан вернуться на Денсобол для осмотра.

На брюхе робота с урчанием открылась панель, и Уингерт увидел выдвинувшееся дуло молекулярного пистолета.

— Последнее средство коммерсанта, да? Если клиент не покупает, хватаешься за оружие и заставляешь купить. Только со мной это не пройдет.

У меня денег нет.

— Ваши друзья с Земли пришлют денег. Я должен вернуться на Денсобол с большой выручкой. Иначе…

— Знаю. Тебя демонтируют.

— Верно. Таким образом, я вынужден встать на этот путь. И в случае вашего отказа твердо намерен привести угрозу в исполнение.

— Постойте — ка! — вмешался новый голос. — Что происходит, Уингерт?

Уингерт поглядел на передатчик. Экран светился, и с него грозно взирала рыхлая физиономия Смэзерса.

— Да вот робот, — ответил Уингерт. — На торговле помешался и оружием мне сейчас угрожал.

— Знаю. Я все видел по лучу.

— Вот влип, — потерянно проговорил Уингерт. Он перевел взгляд с выжидательно молчавшего робота на неприветливого Смэзерса. — Не стану покупать у робота — он меня убьет, куплю у него что — нибудь — вы меня застукаете и штрафанете.

«Интересно, что хуже», — подумал Уингерт.

— У меня в продаже множество великолепных приборов, не известных на Земле, — с гордостью сообщил робот. — Первый в истории свежеватель дригов, хотя, откровенно говоря, я сомневаюсь, что на Квеллаке водятся дриги и он вам пригодится. А может, пожелаете ротационный диатомный фильтр или новую модель щипцов Кегли для извлечения нервных клеток…

— Умолкни! — рявкнул Уингерт и обратился к Смэзерсу. — Ну, как мне быть? Вы — фирма, защитите своего колониста от этого инопланетного мародера.

— Мы вышлем вам оружие, колонист Уингерт.

— Чтобы я тягался с роботом? Хороша помощь.

Уингерт сник. Пусть даже он выпутается сейчас, все равно с помощью пункта о снабжении фирма крепко держит его за глотку. За три года транспортные расходы составят…

Он ахнул.

— Смэзерс!

— Да?

— Послушайте: если я откажусь покупать у робота, он меня порешит. Но я ничего не могу у него купить даже с разрешения фирмы, потому что у меня нет денег. Мне необходимы деньги, чтобы остаться в живых. Поняли?

Необходимы.

— Нет, — ответил Смэзерс, — не понял.

— Я вот что толкую: чтобы сохранить жизнь, мне нужны деньги. Это то, что мне необходимо для жизни, а значит, вы обязаны безвозмездно снабжать меня деньгами в неограниченном количестве, пока робот вдоволь не наторгуется. Если вы откажетесь, я подам на фирму в суд за нарушение контракта.

Смэзерс улыбнулся.

— Попробуйте. С адвокатом не успеете связаться — помрете. Робот вас прикончит.

Пот ручьями стекал по спине, но Уингерт чувствовал: для него наступает счастливый миг торжества. Сунув руку во внутренний карман куртки, он достал плотный лист искусственного пергамента — свою копию контракта.

— Вы отказываетесь! Отказываетесь снабдить меня предметом, необходимым для жизни! Тем самым, — объявил Уингерт, — контракт теряет силу.

На глазах у Смэзерса — о ужас! — он порвал документ и небрежно швырнул обрывки за спину.

— Нарушив со своей стороны контракт, — сказал Уингерт, — вы освободили меня на будущее от всех обязательств по отношению к фирме. А потому прошу покорно не шпионить своим дурацким лучом за моей планетой.

— За вашей планетой?

— Именно. Право первопоселенца: раз мы не связаны больше контрактом, то по Галактическому кодексу вам запрещается шпионить за мной.

Смэзерс беспомощно хлопал глазами.

— Язык у вас хорошо подвешен, Уингерт. Но мы будем драться. Я еще доложу обо всем наверху. Вы так легко от нас не отделаетесь!

Уингерт насмешливо оскалился.

— Докладывайте кому хотите. Закон на моей стороне.

Смэзерс зарычал и отключил связь.

— Логичное построение, — одобрительно заметил XL‑ad41. — Надеюсь, вы выиграете дело.

— Должен, — сказал Уингерт. — Под меня не подкопаешься, ведь контракт обе стороны обязаны соблюдать. А предъявят в суде запись лучевой слежки, так там видно, как ты мне угрожаешь. Им уцепиться — то не за что.

— А как же насчет меня? Я…

— О тебе я не забыл. Молекулярному пистолету в твоем брюшке так и не терпится выпалить в меня, — улыбнулся Уингерт. — Слушай, XL‑ad41, давай начистоту: торговец из тебя никудышный. Сметка кое — какая есть, да и то проявляется не там, где надо, а вот такта маловато, тонкости нет. Нельзя же каждому покупателю пистолетом угрожать, ведь так не долго своих хозяев и в межпланетную войну втянуть. Стоит тебе вернуться на Денсобол и стоит им узнать, что ты наделал, и на твой демонтаж у них уйдет меньше времени, чем у тебя на продажу одного свежевателя дригов.

— Я и сам об этом подумывал, — сознался робот.

— Вот и хорошо. У меня есть предложение: я научу тебя торговать. Мне приходилось этим заниматься; к тому же я землянин и обладаю природной сметкой. Как выучишься, полетишь на другую планету — думаю, хозяева простят тебе лишнюю остановку — и сбудешь с рук весь товар.

— Это было бы замечательно, — сказал XL‑ad41.

— Полдела сделано. За учение будешь снабжать меня всем, что мне понадобится для безбедной жизни. Сигарами, магнитными сапогами, мини — передатчиками, депилятором и прочим. Я тебе — хитрости торговли, ты мне — магнитные сапоги; наверняка твои конструкторы сочтут такой обмен справедливым. Кстати, мне понадобится генератор силового поля — вдруг заявятся фирмачи, скандалить начнут.

Робот сиял от счастья.

— Я уверен, что такой обмен можно наладить. Полагаю, теперь мы компаньоны.

— Еще бы, — сказал Уингерт. — Для начала давай — ка я научу тебя древнему обычаю землян, который положено знать хорошему коммивояжеру.

Он крепко сжал холодную металлическую лапу робота.

— Пожмем друг другу руки, компаньон!

Шоу Боб

ЗОВИТЕ МЕНЯ ДУРЕХА

Мысли были необычными, и от них становилось как — то не по себе.

Моего мужа зовут Карл — вполне приличное имя. Троих моих сыновей Дэвид, Аарон и Джон. Тоже хорошие имена. Но вот мое имя Дуреха. И это звучит как — то глупо. Оно, в общем — то, даже и не похоже на настоящее имя. Интересно, как мне такое досталось?

Дуреха суетливо хлопотала по дому, пытаясь заглушить эти неуютные мысли работой.

Лучи утреннего солнца падали на обеденный стол, делая его похожим на алтарь. Она расставила пять тарелок с горячей овсяной кашей и пошла звать детей, с шумом и гамом носившихся по палисаднику. Оказавшись на свежем, пронизанном солнечным светом воздухе, она почувствовала себя несколько лучше. Дуреха посмотрела на протянувшееся от изгороди до самой реки колышущееся полотнище нежного желтого шелка — хлебное поле, за которым так заботливо ухаживал Карл, — и крикнула:

— Завтракать! И не топчи мои розы, Дэвид. Ты, видимо, совсем не различаешь цвета.

— Какие розы? — лицо шестилетнего Дэвида выражало смирение. — Ты имеешь в виду эти зеленые штучки?

Младшие мальчики в восторге захихикали.

— Эти розы, — выделяя каждое слово, ответила Дуреха.

Дэвид ткнул пальцем прямо в пышные красные цветы.

— Ты что, вот про эти зеленые штуковины?

Дуреха посмотрела на него тяжелым взглядом. Озорник Дэвид любил порисоваться перед братьями и, случалось, бывал самоуверенным и упрямым, в общем, вел себя так, как и положено нормальному здоровому ребенку. Он и раньше выкидывал подобные номера. Дуреха снова посмотрела на цветы, но тут же почувствовала резкую боль в глазах.

— Домой! — приказала она. — Каша остывает.

Они вошли в прохладу побеленных стен дома, и дети расселись по своим местам. Тут и Карл пришел из крольчатника. Он одобрительно кивнул, увидев завтракающих детей. Вылинявшая рубашка, обтягивающая его сильные плечи, уже промокла от пота.

— Поешь, дорогой, — участливо проговорила Дуреха. — Ты больше заботишься о животных, чем о себе.

— Папа вправлял кролику лапку, — гордо известил Аарон.

Карл улыбнулся сыну и сел за стол. Дуреха ощутила укол ревности. Она решила добиться улыбки и в свой адрес — при помощи трюка, который еще никогда не подводил.

— Придет время, и папочке придется заботиться о дочке, вот тогда у него уже не останется времени на кроликов.

Карл не прореагировал. Он сидел, низко опустив голову, и, казалось, был полностью занят едой.

— Нам ведь нужна девочка, — настаивала разочарованная Дуреха, — не так ли, дорогой?

Карл молча продолжал есть.

— Ваш папа, — переключилась на детей Дуреха, — ждет не дождется дня, когда у нас наконец появится маленькая…

— Ради Бога! — ложка Карла шлепнулась в тарелку. Плечи напряглись так, что рубашка врезалась в тело.

— Извини, — тихо произнес он. — Конечно, нам нужна девочка. А теперь, не будешь ли ты так любезна сесть с нами завтракать?

Дуреха счастливо улыбнулась и придвинула к столу свой стул. Все в порядке. Человеку надо знать, что его любят. И все же прежние мысли продолжали ее смущать. Разве есть такое имя — Дуреха? Ее должны звать как — то по — другому. Нормальным женским именем. Каким — нибудь… ну, например, Виктором… Хотя нет, ведь это мужское имя… А, вот! Виктория… Так значительно лучше.

Доев кашу, она принесла и поставила на стол полную тарелку дымящихся лепешек. Дети радостно загомонили.

Некоторое время в ее душе царило относительное спокойствие, но потом она опять почувствовала, как что — то мешает ей.

— Карл, дорогой… Мне не нравится имя Дуреха. Это — ненормальное имя. Хочу, чтобы меня называли Викторией.

Карл мгновенно перестал жевать и посмотрел на нее холодным, неприязненным взглядом.

— Ты принимала на этой неделе лекарство, а, Дуреха?

Она не могла припомнить, чтобы Карл так смотрел на нее раньше, и потому испугалась.

— Да, конечно, — быстро ответила она.

— Не лги мне. Дуреха.

— Но я…

— Идем в спальню.

Карл встал из — за стола и, сказав мальчикам, чтобы те продолжали завтракать без них, отвел Дуреху в спальню. Там он достал коробочку, вынул из нее черный шприц и из похожего на яйцо пузырька набрал в цилиндр лекарство.

— Вот уж не ожидал от тебя такого, — произнес Карл.

В какой — то момент Дурехе вздумалось воспротивиться действиям мужа, но тот не дал ей возможности даже пошевелиться — он прижал ее большое мягкое тело к стене и впрыснул лекарство.

— И впредь не забывай об этом, — убирая шприц, проговорил Карл.

На глазах Дурехи выступили слезы. Ну почему Карл такой злой? Он же знает, для нее превыше всего — он и дети. И она никогда не пропускает еженедельного приема лекарства.

Вернувшись за стол. Карл молча закончил завтрак. Потом встал из — за стола, поцеловал мальчиков и направился к выходу.

— После обеда я пойду в деревню, — обратился он к Дурехе. — Посмотри в кладовой, что нам нужно.

— Хорошо, дорогой. У нас кончился кофе.

— Ты давай не вспоминай, а сходи и посмотри.

— Хорошо, дорогой, я составлю список.

Когда он ушел, Дуреха принялась приводить в порядок дом, ощущая при этом постоянную боль в глазах. Дети играли с остатками завтрака, а Дуреха, предоставленная самой себе, угрюмо думала, что неплохо бы днем пойти в деревню вместе с Карлом. Наконец она выпроводила мальчиков на улицу.

Давненько она не бывала в деревне, и если пораньше управиться с домашней работой…

— Мам, дай мне твое яйцо, — прервал ее размышления четырехлетний Аарон. — Я хочу с ним поиграть.

— У меня нет никакого яйца, лапушка. У нас в доме давно не было яиц, улыбнулась она.

— Неправда, — голос Аарона звучал обвиняюще. — У тебя есть яйцо. В спальне.

Дуреха почти не слышала его слов. Действительно, а почему в доме нет яиц? Яйца полезны детям. Она решила, что сделает, — она пойдет в деревню вместе с Карлом и попробует купить их сама. Да, давненько она не была в деревне, уже почти и забыла когда… Она вдруг вспомнила об Аароне.

— Это не яйцо, глупышка, — сказала она, выпроваживая малыша из дома. Это пузырек с моим лекарством. Он просто очень похож на яйцо.

Однако Аарон не отставал:

— Нет, яйцо. Я знаю. Дэвид мне сказал. Дэвид варил его на прошлой неделе, но, наверно, переварил, потому что не смог его разбить.

— Опять Дэвид со своими проказами, — ощущая непонятную тревогу, проговорила Дуреха. — Это мой пузырек, и папа никому не разрешает его трогать.

Она понятия не имела, какое в том пузырьке лекарство, но догадывалась, что, если его сварить, лекарство может испортиться.

Аарон весело оглянулся.

— А ты нашлепаешь Дэвида, да?

— Возможно, — внезапно цепенея, ответила Дуреха. — Еще не знаю.

Ей стало трудно говорить. Резь в глазах усиливалась. И вдруг она начала осознавать, что хоть они и живут в этом доме очень давно, она не помнит, когда и как выходила за белую ограду? Как, например, посещала деревню?

Дуреха размышляла об этом все утро.

Она не понимала причины нараставшей неуверенности во всем, даже в собственном теле.

Она всегда носила длинное платье и прежде не ощущала от него никаких неудобств, но сейчас вдруг почувствовала, как тело под платьем покрывается потом и платье прилипает к бедрам. Не укоротить ли его? Но что скажет Карл? Она сегодня и так уже рассердила его, Нет, не станет она этого делать, ведь цель ее жизни — дарить Карлу любовь и счастье.

С поля Карл вернулся рано и принес косу со сломанной ручкой. Он наскоро пообедал, уселся на порог и принялся за починку косы. Он работал молча, согнувшись, и Дуреха почувствовала, что он сейчас страшно одинок. Боль пронзила ее душу. Она вышла из дома и опустилась перед ним на колени. Карл поднял голову, в его глазах была мука.

— Иди, присмотри за детьми, — сказал он.

— Они спят. Такая жара…

— Тогда займись чем — нибудь еще.

Дуреха ушла и принялась прибирать и так уже прибранную кухню. Спустя несколько минут появился Карл. Дуреха с надеждой повернулась к нему.

— Я иду в деревню, — без всякого выражения сообщил Карл. — Где список?

Дуреха отдала ему бумажку. Когда он вышел за ворота и направился к реке, она через открытую дверь смотрела ему вслед. Ей хотелось, чтобы все уладилось, чтобы она забеременела снова, на этот раз девочкой, которую так отчаянно желал Карл, и тогда бы все стало опять хорошо, а может, даже и лучше, чем раньше.

Через некоторое время, неожиданно для себя самой, она обнаружила, что тоже вышла за ворота и идет по незнакомому миру вслед за Карлом. В деревню.

Сперва она испугалась, но потом ее охватило возбуждение. Оправданий было сколько угодно. Во — первых, Карл вечно забывал принести яйца. Во — вторых, вообще занятно, спустя столько времени, снова придти в деревню и опять увидеть людей. И все же до поры до времени показываться Карлу на глаза не стоило.

Карл свернул к реке и, пройдя вдоль берега минут десять, по камням перебрался на другую сторону и принялся подниматься на заросший травой холм. Дуреха предусмотрительно дождалась, пока он скрылся за вершиной холма, и только тогда двинулась вслед.

Она шла и думала, что вот совсем скоро увидит деревню — ведь на всю дорогу, туда и обратно, Карл тратил обычно менее часа. От жары и мешковатой тяжелой одежды у нее разболелась голова, но она и не думала возвращаться — уже настроилась побывать в магазине, повидать людей.

Взобравшись на пыльную вершину. Дуреха рукой прикрыла глаза от солнца и посмотрела вниз. И увидела лишь бескрайнюю, протянувшуюся до самого горизонта степь. Никакой деревни не было и в помине.

Слегка пошатываясь, потрясенная этим зрелищем, Дуреха заметила наконец мелькавшую внизу розовую рубашку Карла. Он направлялся к предмету, на который она сперва даже не обратила внимания. Это был черный, почти целиком скрытый травой цилиндр размером с пять или шесть составленных вместе домов.

Она непроизвольно подняла глаза к небу и опустилась на колени.

Карл добрался до цилиндра, уверенно открыл дверь и исчез внутри. В полном трансе Дуреха ждала, когда он появится снова. Должно быть, мир сошел с ума. Или не мир, а она? Может ли это быть настоящей деревней?

Полуденная жара давила на нее, перед глазами поплыли разноцветные пятна. Где — то, не умолкая, щебетали невидимые птицы.

Спустя некоторое время из цилиндра с коробкой в руках вышел Карл и стал подниматься на холм. Встречаться с ним тут Дурехе, безусловно, не стоило. Она вскочила на ноги и побежала вниз — к едва заметной переправе. Переходя по камням на свой берег, она поняла, что не успеет скрыться до того, как Карл появится на вершине. Она бросилась в растущие вдоль берега оранжевые кусты и присела там в путанице сучьев и шуршащих листьев.

Карл спустился к реке, но переходить ее не стал. Перевернув коробку вверх дном, он вытряхнул из нее в воду какие — то блестящие предметы. Потом повернулся и снова отправился к цилиндру. Уносимые течением предметы сверкали в лучах солнца.

Дуреха выбралась из кустов. Она могла бы теперь незаметно вернуться домой, но содержимое коробки очень ее заинтересовало. Стоит рискнуть, решила она и побежала вдоль берега за уплывающими сокровищами. Оказалось, что это небольшие стеклянные коробочки с маленькими белыми шариками внутри. Уцепившись за выступающие из берега корни и рискуя свалиться в реку. Дуреха сумела выхватить одну коробочку из теплой, медленно текущей воды. Коробочка имела продолговатую форму. По бокам — две черные грани из непрозрачного материала. Для стекла она была, слишком легка и удивительно холодна. В коробочке в прозрачной жидкости плавал человеческий глаз, опоясанный красной нитью зрительного нерва.

Дуреху стало мутить. Она швырнула коробочку в реку и побежала домой.

На рассвете Дуреха приоткрыла глаза и улыбнулась. Это время она любила больше всего — можно спокойно лежать в темном тепле постели, пока действительность постепенно заполняет разум. Она пошевелилась и открыла глаза чуть шире.

Потолок спальни выглядел не так.

Дуреха резко села в кровати и принялась протирать глаза.

Потолок был не такой.

На месте знакомой белой штукатурки оказалась серая клепаная металлическая поверхность — более подходящая для космического корабля, чем для деревенского дома. Можно было подумать, будто ночью ее перенесли в другое помещение, но — Дуреха огляделась по сторонам — это была ее комната: все вещи находились на своих обычных местах.

Дуреха встала, подошла к окну и выглянула в сад. Он тоже выглядел необычно. Ограда находилась там, где всегда, но сделана она была из грубо обработанных колов, опутанных проволокой. И никаких цветов. Вместо алых роз — бесформенные кусты. Как там Дэвид говорил — ты имеешь в виду эти зеленые штучки?

Дуреха откинула с лица прядь нерасчесанных волос и поспешила в детскую, пытаясь не поддаваться внезапно охватившему ее страху. Но с детьми все оказалось в порядке. Как всегда, они спали, раскинувшись на своих кроватях и приняв самые невообразимые позы. Она постояла, прислушиваясь, и у двери комнаты Карла, но услышала лишь его обычное ровное дыхание.

Казалось, семья в безопасности. Но когда она вошла в кухню, то увидела, что и здесь стены стали металлическими.

Пройдя быстрыми испуганными шагами через темноту коридора, Дуреха очутилась в своей комнате, улеглась в постель и натянула простыню до самого подбородка. И с удивлением обнаружила, что еще не потеряла способности соображать.

Я не на Земле. Я на другой планете, куда мы вместе с Карлом прилетели на космическом корабле.

Я не живу в каменном доме с побеленными стенами. Я живу в жилище, построенном Карлом из частей корабля.

Здесь нет поблизости никакого поселения. Здесь есть лишь только корпус корабля, и Карл ходит туда пополнять запасы.

Голова работала как часы, и это привело Дуреху в радостное состояние. Годами она словно бы пыталась бежать по пояс в воде, а теперь вот выбралась на мелководье, набрала скорость и почти летела. Одни мысли вытесняли другие, появилась возможность вспоминать и рассуждать.

Почему я не понимала этого раньше? Ответ прост: Карл давал мне наркотики.

Почему я стала понимать это теперь? Опять просто: Дэвид испортил наркотик.

Зачем Карл давал мне наркотики? Вот здесь не совсем понятно.

Дуреха попыталась вырваться из водоворота охвативших ее мыслей, но это ей не удалось.

Зачем в коробочках, тех, что в реке, глаза?

Она накрылась с головой и лежала, не смея шевельнуться, пока наконец не взошло солнце и мальчики не принялись носиться по дому — раздетые и требующие завтрака.

Готовя завтрак, она слышала, как Карл ходит за дверью своей комнаты. Когда он появился на кухне, Дуреха внутренне напряглась, но он совсем не изменился. Она наблюдала за ним в этом новом мире, почти уверенная в том, что вот сейчас он посмотрит на нее и возьмется за шприц. Но светло — голубые глаза Карла оставались пустыми и безразличными. Дуреха почувствовала облегчение, но одновременно и разочарование. Как бы там ни было, но ведь она — женщина, да вдобавок еще и его жена. И заслуживает большего. Они жили вместе, и она родила ему сыновей. Тайны и страхи не могут отменить всего этого.

Она накрыла на стол, впервые видя все вещи в истинном свете. Стулья были изготовлены из легкого полированного металла — такие стулья могли быть установлены на корабле, и снять их не составило бы большого труда, но вот деревянный кухонный стол и буфет — несомненно самодельные. Плита с топкой для дров, похоже, сделана из ящика от какого — то механизма. Чашки и тарелки, очень красивые, были из пластика, напоминающего дымчатое стекло. В общем, она не возражала против перемен, за исключением, пожалуй, сада за окном, заросшего темно — зелеными кустами. Да, придется ей обходиться без роз.

— Сегодня я приготовила твое любимое, — сказала она, водрузив дымящийся поднос на стол. — Печеные лепешки.

Карл уставился на поднос и прижал руку ко лбу.

— Это великолепно! Ну просто слов нет! Любимый завтрак — ежедневно. Каждый божий день! Ты здорово готовишь, Дуреха!

Старшие мальчики, оценив шутку, захихикали.

Дуреха открыла рот, чтобы тоже ответить колкостью, но все же промолчала. Она поняла, это будет ошибкой. Карл всегда разговаривал с ней в подобном духе, но она на сарказм не реагировала и никогда не отвечала ему тем же. Она все принимала за чистую монету. Так вот почему ее звали Дурехой вместо… Память ничего не подсказывала… Может, все — таки Виктория?

Как бы там ни было, но Карл часто вел себя так, словно ненавидел ее, и это делало загадку ее прошлого еще более сложной. Ну, предположим, космический корабль приземлился в безлюдном мире, и нет никакой надежды встретить других людей. Предположим далее, что на корабле была только одна женщина — она. Возможно даже, она была женой кого — то другого из экипажа, а Карл убил всех, чтобы завладеть ею. Но этим можно было бы объяснить лишь применение наркотиков. А все остальное?..

Стоял обычный жаркий солнечный день. Карл с утра ушел работать в поле. Озирая местность вокруг дома, Дуреха убедилась, что это поле существует на самом деле. Здесь две возможности, подумала она. Либо пшеница и раньше здесь росла, либо космический корабль вез с собой аварийный запас зерна, и, поняв, что корабль не отремонтировать, команда решила попытать счастья прижиться в чужом мире. Но все могло произойти и совсем по — другому. Никакой аварии не было. Карл специально, намеренно доставил ее сюда. И Дуреха приняла на себя заботы по дому и о детях. Ведь это чисто женские обязанности…

Она, конечно, может подождать день — другой. Действие наркотика не бесконечно, и восстановившаяся память сама даст ответы на все вопросы гораздо более естественные и убедительные, чем те, что сейчас приходят ей в голову, и все сразу встанет на свои места.

Ночью она вспомнила брата.

Перейти реку днем совсем не трудно, но попробуйте — ка сделать это ночью, когда плоские камни, образующие тропинку через реку, больше похожи на подводные тени неопределенной формы и местоположения. Дуреха даже разок поскользнулась и, подняв тучу брызг, свалилась в воду. Воды, правда, оказалось по колено, но шум напугал ее. Она всматривалась в темноту, и внезапно ей пришла мысль, что в этом чужом мире ночью даже растения могут быть враждебны.

"Дерево — это не дерево, — вспомнилась ей случайная строчка стихотворения, — когда никого больше нет в степи".

Чувствуя себя крайне неуютно, она выбралась на берег и стала подниматься на холм, чтобы попасть к космическому кораблю.

И тут внезапно в памяти всплыл образ брата. Сперва она решила, что это, возможно, ее муж — высокий, стройный молодой блондин с умными глазами — но муж должен вызывать у женщины другие чувства. Она знала это по собственному опыту. Здесь же была просто сердечная теплота — и ничего больше. Та же плоть и кровь. Но ничего больше, никаких подробностей память не подсказывала.

С вершины холма в темноте звездолет был почти не виден. Пока она спускалась к нему, мокрое платье противно хлопало по ногам. Контуры корабля не просматривались четко — он казался ей гигантской колеблющейся медузой, распластавшейся по земле. Внимательно глядя себе под ноги, Дуреха продолжала спускаться. И наконец подошла к кораблю.

Дрожа от волнения она отыскала дверь, нащупала ручку и, не раздумывая, нажала на нее. Рычаг, щелкнув, легко поддался, и дверь отворилась.

Внутри горел свет.

Дуреха приготовилась бежать, но холодное спокойствие света давало основание предполагать, что он включен постоянно, даже когда внутри никого нет. Это успокоило ее, и она вступила на узкую металлическую лестницу, ведущую в коридор, разделявшийся на два коротких ответвления, каждое из которых заканчивалось стальной дверью.

Свет поступал от источника, имеющего форму трубки, протянувшейся по потолку по всей длине коридора. Две секции трубки светились заметно тусклее, чем остальные, а еще одна, казалось, была заполнена мутным янтарем.

После непродолжительных колебаний Дуреха свернула направо, и, как только она открыла дверь, ее обдало ледяным воздухом. За дверью находилось большое, освещенное тусклым светом помещение, заставленное пластиковыми контейнерами, сквозь прозрачные стенки которых поблескивало нечто коричневое, пронизанное бледно — голубыми венами, красными артериями и белыми жилами. Завидев это омерзение. Дуреха тут же захлопнула дверь и еле смогла отдышаться.

За другой дверью оказался короткий коридор с несколькими дверями, который заканчивался стальным трапом, ведущим на второй этаж. Одни двери были открыты, другие — закрыты. Дуреха заглянула в ближайшую комнату — там на подставках стояло несколько длинных металлических предметов. Винтовки, внезапно вспомнила она. Раскрыв два ящика, стоявших на полу, она обнаружила пистолеты и гранаты. Дотронувшись до взрывателя, Дуреха задумчиво нахмурилась — не все из возвращающихся воспоминаний были приятными.

Следующая комната была больше и светлее. В центре стоял длинный белый стол, вдоль стен располагались непонятные светящиеся приборы и инструменты, вид которых не вызвал в ее памяти никаких проблесков. Тут я никогда не бывала, подумала она. И закрыла дверь.

Да и все остальные комнаты на нижней палубе оказались для нее неинтересными, за исключением, пожалуй, одной, представлявшей собой сочетание кухни со столовой. Стулья отсутствовали — их, вероятно, перенесли в дом — но в одном из буфетов еще стояли тарелки и чашки. При виде знакомой кухонной утвари в чужом месте Дуреха ощутила смутную тревогу.

На верхней палубе она сразу же первым делом заглянула в ярко освещенную центральную комнату. Вид пяти мягких массивных кресел и аппаратуры прямо — таки потряс ее. Она ходила туда — сюда по комнате, трогала пыльные кресла, прикасалась к темным серым экранам. Все это было ей хорошо знакомо. Может, я инженер? Может, — пилот? Дуреха повернула голову и посмотрела через плечо. У двери стояли пять фигур со шлемами на головах.

Она непроизвольно отступила назад, но фигуры оказались всего — навсего пустыми скафандрами, висящими на стене. Болтались шланги и кабели. За стеклами шлемов — ничего, кроме зияющей черноты. У двух скафандров на плечах были прикреплены сигнальные треугольные фонари, а на груди таблички.

Дуреха подошла поближе. Надпись на табличке одного из скафандров гласила:

"ВРАЧ — КАРЛ ВАН БАЙЗЕН".

Наверно, мой Карл, догадалась Дуреха и прочла на соседнем скафандре:

"ПИЛОТ — РОБЕРТ В. ЛУКАС"

Она обхватила голову руками. Имя Лукас для нее что — то значило. Но что? Может, это скафандр ее брата? Тогда один из безымянных скафандров ее собственный? Но как — то уж больно сомнительна версия насчет сестры и брата на каком — то военном…

— Значит, ты все — таки не принимала лекарство, а, Дуреха?

Карл стоял в дверях и неприятно улыбался.

— Я принимала, — мгновенно отреагировала Дуреха. — Ты же сам вводил его мне.

— Значит, ты исхитрилась что — то сделать с ним. Скверно, Дуреха, очень скверно.

И тут Дуреха испытала новое чувство — негодование.

— Не смей так со мной разговаривать! И меня зовут совсем не Дуреха. Меня зовут…

— Ну давай, продолжай, — с интересом произнес Карл. — Хочу посмотреть, насколько далеко это зашло.

— Не знаю. Не могу вспомнить. Это труднее, чем остальное. Но не Дуреха. Точно. И не называй меня так больше.

— Бедная Дуреха. — Карл грубо схватил ее за волосы и притянул к себе. Его вытянутое лицо горело ненавистью.

— Возвращайся домой, — еле слышно произнес он.

От боли Дуреха разрыдалась.

— Что ты сделал с моим братом? И с остальными? Ты убил их!

Карл разжал пальцы.

— Ты говоришь это мне? Ты сказала такое… мне? — Карла трясло. — Я создаю жизнь. Понятно? И никогда никого не убивал.

— Тогда где же мой брат? И другие?

— Зачем же мне понадобилось их убивать?

— А затем, — торжественно объявила Дуреха, — что на корабле была лишь одна женщина.

— Ты?! — Карл испуганно отступил.

— Да. И ты хотел обладать мной один.

— Ну ты заплатишь за свои слова, — Карл поднял кулак, но затем постепенно, палец за пальцем, разжал его. — Послушай — ка меня. У тебя никогда не было брата. А на корабле, кроме нас с тобой, вообще никого не было. Положение стало настолько критическим, что нам самим пришлось вести корабль на Ларк‑4. Скафандр, который ты сейчас рассматривала, твой собственный.

Дуреха посмотрела на тугую тисненую кожу с черным зевом вместо лица, потом перевела взгляд на отчетливо напечатанное на табличке имя.

— Но…

— Совершенно верно, — усмехнулся Карл. — Привет, Виктор!

Самое невероятное, что Дуреха нисколько не рассердилась. Помимо ее воли руки сами залезли под подол тяжелого платья и ощупали обвисший, покрытый рубцами живот. Вероятно, это была самая естественная возможность сравнить свое прошлое со своим настоящим.

— В районе Ларка‑4 наши подверглись внезапному нападению, — продолжал Карл, — и понесли тяжелые потери. Командование сектора затребовало срочную медицинскую помощь. И мы с тобой пытались прорваться к ним с банком органов. Нам это почти уже удалось, когда по нам честно и благородно ударили искривителем пространства. Ты знаешь, что это означает?

Она покачала головой.

— Тогда не знал я, но ты — то все прекрасно понимал. В течение нескольких месяцев после того, как мы приковыляли к этой планете, ты ночи напролет просиживал за десятидюймовым корабельным телескопом, пытаясь хоть мельком уловить отблеск нашей галактики. Но безуспешно. Мы оказались в абсолютно пустом мире. В мире, идеально созданном для жизни, но нам с тобой в нем оставалось лишь состариться и умереть. — Голос Карла зазвенел. — Ужасная несправедливость! Я не мог допустить такого конца. В то время в моем распоряжении имелось все необходимое — любые органы и в прекрасном состоянии. Теперь — то уж много материала попортилось — каждую неделю приходится выбрасывать все больше и больше негодного. Но тогда я еще мог изготовить полный комплект женских желез и органов. Для тебя. Всего лишь один гипнопедический сеанс после операции да еженедельный прием наркотика довершили дело. Ну как? Нравится, мамаша?

Дуреха покрутила кольцо на среднем пальце левой руки. Кольцо слегка проворачивалось на вспотевшем пальце.

— Извини, Карл, но тебе не удалось разозлить меня. Виктор Лукас не слышал твоих слов. Его просто больше нет. Я же… я — Виктория Лукас.

Карл дрожал на холодном застоявшемся воздухе.

— Ты права. Мои способности логически мыслить, должно быть, заржавели. Ты идешь домой или же мне придется тащить тебя? На укол!

Дуреха глубоко вздохнула.

— Зачем тебе беспокоиться об уколах? Ведь нам они больше не понадобятся. Я способна воспринимать все как есть, в истинном свете и без всяких иллюзий. В принципе, я должна бы ненавидеть тебя, но ты проделал со мной хорошую работу. Я действительно женщина. И готова продолжать оставаться твоей женой.

Карл наотмашь ударил ее. Дуреха упала в кресло и, вцепившись в подлокотники, со страхом подняла глаза на Карла.

— Моя жена! — глаза Карла побелели. — Ты — урод! Ты — ничто! Ты думаешь, я хоть раз до тебя дотронулся?

— Не помню… Но как же тогда? А наши дети?

— Наши дети, — с готовностью заговорил Карл. — Три замечательных ребенка! Вот это семья! Ты — за мать, а трое неизвестных солдат — за отцов!

Чтобы осознать услышанное, Дурехе понадобилось какое — то время. Затем она встала и, обойдя стороной Карла, направилась прямо к трапу.

— Вот теперь правильно, мамаша, — шепнул Карл ей на ухо, когда она проходила мимо.

Следом за ней он спускался по металлической лестнице на нижнюю палубу.

— Да не принимай это так близко к сердцу. Генотип детей от разных отцов является положительным фактором для нашего будущего общества. Подумай, какая ты счастливая. Да, счастливая! Без помощи мужа иметь троих детей! И все благодаря чудесам медицины. Ты и дальше будешь продолжать рожать детей, пока наконец не появится девочка, которая так нам необходима.

Карл перегнулся через перила, пытаясь взглянуть в лицо женщине.

— Конечно, мне тоже посчастливилось. Корабли вроде нашего обычно не содержат на борту запасов замороженной спермы. Если бы не банк органов, для меня оставалась бы лишь единственная возможность, а такая судьба хуже смерти. Ты слышишь меня, Дуреха? Почему молчишь?

Дуреха спустилась на нижнюю палубу и свернула в длинный коридор.

— Не сюда, мамаша, — Карл сзади схватил ее за плечи, но она вырвалась и побежала.

Карл удивленно вскрикнул и пошел за ней. Дуреха услышала, как вдруг участились его шаги, — видно, и он тоже вспомнил про оружие. Она первой вбежала в оружейную и оказалась рядом со стойкой с винтовками. Следом за ней тут же очутился и Карл. Схватив одну из винтовок за ствол, Дуреха размахнулась и ударила Карла прикладом — прямо в живот. Карл рухнул. Следующий удар приклада пришелся ему в лицо. Карл опрокинулся на спину и потерял сознание.

Дуреха надавила прикладом ему на горло и навалилась на винтовку всем весом своего крупного мягкого тела. Лучи утреннего солнца падали на обеденный стол, делая его похожим на алтарь.

Дуреха расставила пять тарелок с горячей овсянкой и вышла из дому позвать детей, шумно игравших во дворе.

Она наблюдала, как мальчики едят, и что — то неслышно бормотала про себя, испытывая чувство гордости за прекрасный запах простой здоровой пиши. Убедившись, что дети получили необходимое, она нагрузила деревянный поднос и понесла его в комнату Карла.

— Давай, дорогой, — весело произнесла она. — Знаю, что тебе сейчас не до еды, но ты просто обязан хотя бы попытаться.

Карл сел на кровати и дотронулся до своего перевязанного лица.

— Что это? — слова с трудом срывались с его опухших губ.

— Твой завтрак, конечно. Я приготовила сегодня твое любимое. Давай — ка поешь и быстрее поправишься.

Карл пристально посмотрел на Дуреху.

— Черт, будь я проклят, — произнес он удивленно. — Я думал, ты собираешься убить меня, но ты, должно быть, поняла, что одна здесь не справишься.

— Ешь, дорогой, не то завтрак остынет. — Дуреха поправила подушку, чтобы Карл мог на нее облокотиться.

Усмехаясь, он покачал головой.

— Черт, будь я проклят. Но у тебя даже хватило ума снова начать принимать лекарство.

Дуреха склонилась над кроватью, почти вплотную приблизив свое лицо к лицу Карла.

— Одно уточнение, — спокойно сообщила она. — Я не принимала лекарство. Пока еще. Я взяла из запасов свежий препарат и зарядила шприц, но впрыскивание еще не делала. Я хотела сперва дождаться…

Она посмотрела, на часы.

— Дождаться чего? — Карл оттолкнул поднос.

— Дождаться, когда ты проснешься, конечно. Мне не хотелось делать впрыскивание, пока ты спишь. Ведь я снова должна стать Дурехой и забыть о случившемся. Так ведь?

— Прочь от моей кровати, — прохрипел Карл. — Я сам сейчас встану. Где шприц?

— Не спеши, дорогой, — Дуреха толкнула его на подушку. — Позволь мне сперва рассказать тебе, что я сделала, пока ты спал. Во — первых, я перенесла тебя с корабля сюда, и это заняло очень много времени, поскольку по пути мне приходилось постоянно вводить тебе наркотик. Затем я уложила тебя в кровать и перевязала лицо. Потом, пока разогревалась плита, я отправилась к кораблю и…

Она снова взглянула на часы.

— …Слушай, дорогой.

Карл грубо оттолкнул ее. Отбросив поднос с едой, он приподнялся на кровати и внезапно замер, услышав раскатистый грохот, издалека донесшийся до дома.

— Что это? — уставился на нее Карл.

— Это, дорогой, твой банк органов. Вот уж не думала, что железы наделают столько шума. Надеюсь, дети не испугались. Мне нужно посмотреть, как они там.

Дойдя до дверей, она оглянулась. Голый Карл на коленях стоял на кровати.

— О, да, — сказала Дуреха. — Мне не следует забывать об этом.

Она вынула из кармана шприц, сделала укол себе в запястье и вышла к детям.

Через некоторое время, когда она убирала со стола посуду и мыла ее, опрятные стены комнаты уже не казались ей сделанными из металла. Дуреха подошла к окну и раскрыла его. В чистом утреннем воздухе ярко краснели ее розы. Наступил еще один прекрасный день.

Дуреха улыбнулась, увидев, как играют ее мальчики. Она надеялась, что следующим ребенком у них будет девочка. Ведь этого Карл хотел больше всего на свете.

А все, чего хотела она, так это быть его женой.

Харлан Эллисон

ДАЖЕ НЕЧЕМ ПОДКРЕПИТЬСЯ

Человек, одинокий. Человек, угодивший в капкан собственного характера и ограничений окружающего его мира. Человек против Человека. Человек против Природы. Все это с неизбежностью подводит к ключевому вопросу: насколько храбрым окажется человек во времена массовой гибели. Все сводится к тому, как человек может выжить при помощи крепости рук и проворства ног, а самое важное — за счет своего ума, изобретательности или интеллекта. Все эти проблемы стали темой многих моих произведений. Наверное, потому, что я увидел свои Времена и свою культуру в наиболее «подвешенном» состоянии за всю их историю. Впервые в истории расы каждый человек, каждый мыслящий индивидуум полностью — или настолько полностью, насколько ему позволяет пронизанная предрассудками масс — медиа — сознает наличие сил, швыряющих его в будущее. Террористов, готовых действовать, едва уровень фанатизма окажется достаточно высок, едва палец метнется к нужной кнопке; медленно, но верно расплывающуюся этику; упавшую до самого низкого уровня мораль; и каждый человек, каждый мыслящий индивидуум, буквально беспомощный против водоворотов и потоков механизации и стадного инстинкта. И все же, действительно ли он одинок? И был ли когда — нибудь? И являются ли сила воображения и яростное стремление выжить прочной связью между нами?

А если да, то разве не братья ли мы человеку, которому нечем, абсолютно нечем подкрепиться?

За холмами росли флюхи. Я попытался их разводить, пересадить поближе, но чего — то им не хватало, и они умирали, не успев расцвести. Мне тоже нужен был воздух. Мой резервуар уже наполовину опустел. И голова снова начала болеть. Ночь продолжается вот уже три месяца.

У меня очень маленький мир. Он недостаточно велик, чтобы накопить атмосферу, которой мог бы дышать нормальный землянин, но и недостаточно мал, чтобы не иметь воздуха совсем. Мой мир — это одинокая планета с красным солнцем и двумя лунами, каждая из которых затмевает мое солнце на шесть из восемнадцати месяцев. Шесть месяцев у меня светло и двенадцать — темно. Я называю мой мир Преисподняя:

Сначала у меня было имя, лицо и даже жена. Жена умерла в тот момент, когда взорвался корабль, имя умирало целых десять лет — годы, что я прожил здесь, а лицо… ну, чем меньше я о нем думаю, тем мне легче.

О нет, я не жалуюсь. Мне здесь пришлось совсем нелегко, но ведь удалось выжить, чего еще хотеть?

Я здесь, и я жив, насколько это возможно, а что случилось, то случилось, и ничего другого тут не скажешь. То, что я потерял, не вернешь обычными жалобами на судьбу.

Когда я увидел мой мир в первый раз, на карте звездного неба из маленького корабля, в котором мы путешествовали вместе с женой, он показался мне крошечным пятнышком света, похожим на яйцо.

— Как ты думаешь, мы найдем там что — нибудь подходящее? — спросил я.

Сначала мне нравилось вспоминать жену; в такие моменты мою душу наполняла нежность, которая высушивала слезы и убивала ненависть.

— Не знаю. Том, может быть, — ответила она.

Она так и сказала «может быть». Милые, ласковые слова — она просто замечательно их произносила.

У нее была такая славная, светлая манера говорить «может быть», что целые тучи вопросов сами просились мне на язык.

— Может быть, найдем руду и сможем подзаработать, — сказал я.

Она улыбнулась в ответ; у нее были полные губы, и она любила покусывать зубами нижнюю губу.

— За медовый месяц приходится платить.

Я игриво ее поцеловал; мы были счастливы просто потому, что были вместе. Вместе. Что это для меня значило, я тогда не понимал, просто был счастлив, и все. Радость, которую мы дарили друг другу, была такой простой, что мне ни разу не пришло в голову, как я стану себя чувствовать, когда ее не будет.

А потом мы пролетали через облако субатомных частиц, плавающих возле орбиты Первой Луны, и хотя их изображение так и не появилось ни на каких экранах, они у нас побывали, навестили наш корабль и отправились восвояси. Оставив после себя миллионы крошечных, незаметных отверстий в корпусе. Конечно, отверстия были такими малюсенькими, что ни я, ни моя жена в течение долгих месяцев не замечали бы, что через них выходит воздух, но вредные частицы испортили еще и отсек, где помещался двигатель. Какогото неизвестного нам, землянам, происхождения, что они там сотворили с двигателем, мне так никогда и не узнать. Корабль стал терять скорость, его вынесло к этому, теперь моему, миру, и в нескольких милях над поверхностью он взорвался.

Моя жена умерла, я видел ее тело, когда меня самого выбросило из кабины в спасательной капсуле.

Я был в безопасности, имел большой запас кислорода, а моя жена так и осталась в коридоре с металлическими стенами. Она шла на кухню, чтобы приготовить мне кофе.

Моя жена там так и осталась, она тянула ко мне руки, ее кожа стала синей — простите, мне… мне все еще… больно об этом вспоминать — а меня выбросило на поверхность планеты. Я видел ее всего одно мгновение.

Мой мир — суровый мир. Веселые, пухлые облака никогда не появляются на его небе, где двенадцать месяцев царит ночь. На поверхности нет воды. Впрочем, вода не проблема. У меня есть циркулятор, который перерабатывает мои отходы, превращая их в питьевую воду. У нее довольно сильный привкус аммиака, но меня это не беспокоит.

Главной проблемой является воздух. По крайней мере, так было, пока я не обнаружил флюхи и не получил то, в чем нуждался.

Я вам расскажу про это, а еще про то, что случилось с моим лицом; мне страшно.

Конечно, надо было жить дальше.

Вовсе не потому, что я очень этого хотел; представьте себе: вы всю свою жизнь болтаетесь по космосу, ну, вроде меня, и нет ничего, абсолютно ничего, что привязывает вас к какому — то одному, определенному месту… И вдруг появляется женщина, которая заполняет вашу душу, целиком — а потом ее у вас отнимают, так скоро…

Надо было жить. Хотя бы потому, что в моей капсуле был воздух, еда, циркулятор и скафандр. На таком запасе можно продержаться достаточно долго.

Вот я и стал жить в Преисподней.

Я просыпался, проходило множество часов, наполненных пустотой, я уставал от нее, снова проваливался в сон, и просыпался, когда мои сны становились слишком громкими и алыми — и так каждый «день». Вскоре мне осточертела жизнь в капсуле, в одиночестве и тесноте, и я надумал прогуляться по планете.

Надел кислородный костюм и решил не связываться с оболочкой, регулирующей давление. Силы тяжести на планете едва хватает, чтобы я чувствовал себя сносно, порой у меня теснит в груди. Но в ткань моего костюма была встроена обогревательная система, так что мне не угрожало ничего особенно страшного. Я прикрепил кислородный баллон к спине, надел на голову шлем, затем соединил шланг с баллоном и надежно закрепил его гаечным ключом, чтобы не произошло утечки.

И вышел наружу.

Небо над Преисподней начало темнеть, наступили сумерки. С тех пор как я приземлился на поверхности планеты, прошло три светлых месяца, по моим подсчетам еще два — до моего появления. Следовательно, мне оставался всего один месяц примерно… а потом Вторая Луна полностью скроет крошечное красное солнце, которому я так и не дал имени. Даже сейчас Вторая начинает наползать на его диск, и я знаю, что в следующие шесть месяцев здесь воцарится мрак, еще шесть месяцев солнце будет скрыто Первой Луной, только после этого меня ждет шесть коротких светлых месяцев.

Вычислить орбиты и периоды вращения за прошедшее время оказалось совсем нетрудно. Да и чем еще мне было заниматься?

Я начал гулять. Сначала у меня плохо получалось, потом я обнаружил, что, если делать длинные прыжки, можно преодолевать большие расстояния.

Планета была практически голой. Ни огромных лесов, ни рек, ни океанов, ни равнин с волнующейся пшеницей, ни птиц, ни другой жизни, кроме моей, и…. Увидев их впервые, я подумал, что это колокольчики, потому что у них были околоцветники такой характерной формы, а изящные пестики слегка высовывались наружу. Однако, подойдя поближе, я понял, что здесь никак не может быть ничего похожего на земные цветы — даже внешне. Конечно, они не были цветами; и тогда, прямо на месте, тяжело дыша в своем прозрачном шлеме, я назвал их флюхами.

Снаружи они были ярко — оранжевого цвета, который постепенно переходил в оранжево — голубой, а затем в синий — возле самого стебля. Внутри же казались скорее золотыми, и голубые тычинки заканчивались оранжевыми рожками. Очень красивые, яркие флюхи радовали глаз.

Их росло около сотни у основания скал явно неестественного происхождения: высокие, торчащие в разные стороны под причудливыми углами, гладкие, с острыми, похожими на шипы, краями и плоской вершиной. Они скорее напоминали кристаллы соли, какими их можно увидеть сквозь окуляр микроскопа. В этом районе было множество таких скал, и, потеряв на мгновение связь с реальностью, я представил себя крошечной мошкой, оказавшейся среди огромных кристаллов, которые на самом деле всего лишь пыль или какиенибудь микрочастицы.

А потом все вернулось на свои места, я подошел поближе к флюхам, чтобы получше их рассмотреть, поскольку они были единственными представителями органической жизни, сумевшей выжить в Преисподней. Очевидно, они существовали благодаря каким — то веществам, находящимся в перенасыщенной азотом атмосфере.

Я наклонился, чтобы заглянуть в напоминающие колокольчики цветы, прижавшиеся к склону одной из псевдоскал. Это была первая ошибка, почти фатальная, она повлияла на всю мою дальнейшую жизнь в этом мире.

От скалы отвалился кусок — оказалось, что она вулканического происхождения с пористой, губчатой структурой, — посыпались и другие обломки. Я упал, прямо на флюхи, последнее, что почувствовал, — мой шлем разбился. А потом меня окутал мрак, который, впрочем, был не таким всепоглощающим, как космос.

Я должен был умереть. Не было ни единой причины, по которой мне следовало остаться в живых. Однако я жил… дышал! Вы в состоянии это понять? Мне надлежало присоединиться к любимой жене, но я был жив.

Мое лицо было прижато к флюхам.

Они давали мне кислород.

Я споткнулся, упал, мой шлем разгерметизировался, я должен был умереть, но благодаря чудесным цветам, поглощавшим из атмосферы азот и перерабатывавшим его в кислород, я все еще был жив. Я проклинал флюхи за то, что они лишили меня быстрой возможности познать забвение. Ведь я был так близок к тому, чтобы присоединиться к ней, а они не дали мне этого сделать. Мне хотелось отползти от флюх подальше, на открытое пространство, туда, где они не смогут обеспечивать меня воздухом — и выдохнуть в атмосферу Преисподней свою украденную жизнь. Только что — то мне помешало.

Я никогда не был религиозным человеком и не стал им сейчас. Но в том, что произошло, было что — то чудесное. Мне трудно объяснить это. Я просто знал — Судьба посылает Надежду, швырнув меня в заросли флюх.

Я лежал и глубоко дышал.

У основания пестиков находилась мягкая мембрана, которая, вероятно, и придерживала кислород, давая ему постепенно выходить наружу. Удивительно сложные растения.

…А еще пахло полуночью.

Я не могу объяснить это яснее. Нельзя сказать, что запах приятный, но и отвратительным он не был. Нежный, хрупкий аромат, напомнивший мне о нашей первой брачной ночи, мы жили тогда в Миннесоте. Та ночь была чистой, прозрачной и возвышенной, наша любовь переступила даже границы супружества, мы поняли, что влюблены друг в друга больше, чем в саму любовь. Вам кажется это глупым, или я плохо объясняю? А вот мне все было абсолютно ясно. Вот каков запах флюх, запах, напомнивший мне о полуночи.

Может быть, именно благодаря этому я и продолжал жить.

А еще мое лицо начало изменяться.

Пока я там лежал, у меня было время подумать о том, что все это значит: когда возникает нехватка кислорода, страдает мозг. Пять минут — и ущерб становится невосполнимым. Но имея флюхи, я мог разгуливать по своей планете без шлема — если бы только мне удалось обнаружить их заросли в разных уголках моего мира.

Я лежал, обдумывая происшедшее и собираясь с силами, чтобы добежать до корабля, и тут почувствовал, как высыхает мое лицо. Как будто огромный нарыв или фурункул появился на щеке и высасывал кровь. Пощупал щеку рукой… Да, даже через ткань перчатки чувствовалось, что она распухла. Мне стало ужасно страшно. Вырвав несколько флюх — у самого корня, я засунул в них лицо и помчался к капсуле.

Оказавшись внутри, флюхи завяли и, повесив головки над моим кулаком, сморщились. Великолепные цвета исчезли, стали серыми, как мозговое вещество.

Я отбросил их в сторону, и всего через несколько мгновений они превратились в тончайшую пыль.

Тогда я снял комбинезон и перчатки и подбежал к рециркулятору, который был сделан из полированного пластила; мое лицо отражалось в нем вполне ясно. Правая щека была ужасно воспалена. Громко взвыв от ужаса, я принялся ощупывать лицо, но не почувствовал никакой боли — настоящего нарыва там не было. Только непрекращающееся неприятное ощущение.

Что я мог сделать? Ждать.

Через неделю уплотнение на щеке приняло определенную форму. Теперь мое лицо ничем не напоминало человеческое, оно вытянулось вниз, и вся его правая часть распухла так, что глаз превратился в узкую щелочку, через которую едва пробивался свет. Словно у меня выросла огромная опухоль на щитовидной железе, оказавшейся почему — то не на шее, а на лице. Все это безобразие заканчивалось в районе челюсти и совершенно не мешало мне дышать, но вот мой рот опустился, и, когда я его открывал, вместо губ моим глазам представала огромная, отвратительная пасть.

В остальном все было совершенно нормально. Я стал чудовищем лишь наполовину. Левая часть лица совсем не изменилась, а правая превратилась в издевательскую, резиновую, распухшую маску, пародию на человека. Я не мог выносить собственного вида более нескольких мгновений в течение каждого «дня». Красное воспаление прошло вместе с неприятными ощущениями, но я еще долго не понимал, что происходит.

Пока не рискнул снова выйти на поверхность Преисподней.

Шлем, естественно, исправить было уже невозможно, поэтому я взял тот, которым пользовалась моя жена, пока была жива. Это, конечно же, вызвало к жизни воспоминания; потом, немного успокоившись, я вытер слезы и вышел наружу.

Было ясно, что необходимо вернуться к тому месту, где со мной произошел несчастный случай. Мне удалось добраться до шипов — так я назвал скопление скал — без каких бы то ни было происшествий, и я уселся среди флюх. Если я и воспользовался их кислородом, хуже им от этого явно не стало, они продолжали пышно цвести и, как мне показалось, стали даже еще красивее.

Я долго смотрел на них, пытаясь воспользоваться своими скромными познаниями в физике, химии и ботанике и понять, что же все — таки со мной случилось. Не вызывало сомнения одно: я стал жертвой поразительной мутации.

Такой вид мутации совершенно невозможен с точки зрения человека на жизнь и ее законы. То, что способно возникнуть при определенных экстремальных условиях, в течение многих и многих поколений, произошло за один вечер.

Даже на молекулярном уровне строение нерасторжимо связано с функциями. Я размышлял о структуре протеина, потому что, как мне казалось, именно в этом направлении следовало искать ответ.

Наконец я снял шлем и снова склонился над флюхами. Сделал несколько глубоких вдохов и на этот раз почувствовал, как закружилась голова. Я продолжал собирать из них кислород до тех пор, пока не наполнил всю сумку — опухоль. И тут до меня дошло.

Запах полуночи. Это был не просто запах. В мой организм проникли бактерии флюх; бактерии, которые атаковали стабилизирующие белки в дыхательной системе. Возможно, вирус, или даже риккетсия, они — тут я, конечно, упрощаю для ясности — ослабили структуру моих протеиновых связей, чтобы те приспособились к использованию флюх.

Чтобы дать мне возможность дышать, как я это делал в насыщенной кислородом атмосфере, бессмысленно пытаться увеличить мою грудь и объем легких. Однако орган, напоминающий баллон, в котором можно запасать кислород под давлением… совсем другое дело.

Когда я вдыхал воздух от растений, кислород собирался в специальную сумку у меня на щеке до тех пор, пока она не наполнялась до краев.

Отсюда следовало, что я могу короткие промежутки времени обходиться без кислорода — так верблюд достаточно долго Способен жить без воды. Конечно, периодически мне нужно будет возобновлять запас; в случае острой необходимости я смогу продержаться довольно долго, но потом потребуется много времени, чтобы полностью восстановить мой резерв кислорода.

Как именно это происходило на внутриклеточном уровне, мне не дано было понять: я слишком плохо знал биохимию. Много лет назад я прошел гипнотический курс биохимии в университете на Деймосе. Кое — что я, конечно, знал, но мне никогда не приходилось применять свои знания на практике. Если бы у меня было время, соответствующая аппаратура и справочники, я сумел бы разгадать тайну; в отличие от земных ученых, которые даже мысль о мгновенной мутации отбрасывали как совершенно фантастическую, я не мог в нее не верить… ведь это произошло со мной. Мне достаточно было просто пощупать лицо, чтобы убедиться в том, что это правда. Так что у меня было гораздо больше оснований для того, чтобы сделать великое открытие.

В этот момент я сообразил, что уже несколько минут стою выпрямившись, а мое лицо находится далеко от флюх. Однако дышал я совершенно свободно.

Да, тут было над чем поразмыслить, поскольку, в отличие от земных ученых, я стал участником фантастического кошмарного опыта — который, по их представлениям, и ставить — то не имеет смысла.

Это произошло шесть месяцев назад. Уже давно наступила ночь, и, судя по тому, как флюхи умирают, к тому времени когда снова вернется свет, их не останется совсем. А мне станет нечем дышать. Нечем подкрепиться.

Здесь ужасно темно. Звезды сияют где — то далеко, они давно забыли о Преисподней и о тех, кто на ней живет.

Конечно, мне следовало догадаться. Нескончаемая ночь, которая тянется двенадцать месяцев, убила флюх. Они не превратились в серый пепел, как те, первые, что сорвал я. Нет, вместо этого мои флюхи спрятались под землю. Они становились все меньше и меньше, словно кто — то прокручивал пленку в обратном направлении. Сделались совсем крошечными, а потом окончательно исчезли. Я так и не сумел узнать, погибли они или отложили споры — земля была слишком твердой, чтобы копать, а то, что мне удалось соскрести, не давало возможности сделать какие бы то ни было выводы.

Я сумел обнаружить лишь крошечные отверстия, в которые опустились цветы.

Голова у меня снова начала болеть, а сумка с кислородом опустошалась все быстрее, потому что мое дыхание — а я приучил себя делать короткие вздохи становилось более глубоким, когда я предпринимал какие — то физические усилия. Я двинулся обратно в сторону капсулы.

До нее было много миль, потому что последние три «дня» я жил в пещерах и питался захваченными с собой консервами. Я пытался проследить путь уходящих флюх не только для того, чтобы возобновлять запас кислорода в пустеющей сумке, но и с тем, чтобы изучить их странный метаболизм. Мой запас кислорода в капсуле быстро уменьшался; что — то сломалось в системе циркуляции воздуха, когда я приземлился… а может быть, те же частицы, что вызвали взрыв реакторов корабля, нанесли невидимый ущерб очистителям воздуха. Я не знал. Зато мне было прекрасно известно, что необходимо научиться жить, пользуясь тем, что Преисподняя может мне дать. Или умереть.

Это было трудное решение. Я очень хотел умереть.

Я стоял на открытой местности, капюшон с подогревом причудливо облегал мою голову и сумку — опухоль, когда я увидел необычное свечение в черной глубине космоса. Несколько мгновений огонь ярко горел, а потом начал мерцать, медленно опускаясь на поверхность планеты.

Космический корабль — это я понял почти сразу. Невероятно, совершенно невозможно… По непонятным причинам Господь послал корабль, чтобы забрать меня отсюда. Я бросился к своей капсуле — единственному, что оставалось от моего корабля.

Я так торопился, что один раз споткнулся и упал и даже сделал несколько шагов на четвереньках, прежде чем снова подняться на ноги. Снова побежал, и, к тому времени когда добрался до капсулы, моя сумка почти опустела, а голова начала раскалываться от боли.

Я влетел внутрь, закрыл замок и, в изнеможении прислонившись к стенке, попытался отдышаться. Потом, еще до того как перестала болеть голова, повернулся к радиоаппаратуре и уселся перед ручками настройки.

Я уже успел забыть, что передатчик — прибор невероятно важный; оказавшись здесь в одиночестве, так далеко от обитаемых миров, я уже давно перестал всерьез рассчитывать на то, что меня когда — нибудь найдут. В действительности появление спасателей не было таким уж чудом — мой корабль взорвался совсем недалеко от торговых маршрутов. Конечно, меня отнесло в сторону, но при определенных обстоятельствах какой — нибудь космический корабль мог случайно сделать здесь посадку.

Так оно и вышло.

Они прилетели.

И теперь находятся совсем рядом.

Я включил сигнал маяка и начал передавать его на всех частотах. Мне казалось, я слышу, как сигнал покидает капсулу и летит в сторону корабля, находящегося на орбите моей планеты. Сделав это, я медленно повернулся на вращающемся стуле, устало положив руки на колени, — и увидел свое отражение на полированной стенке рециркулятора. Я смотрел на свою чудовищную, невероятную, отвратительную сумкуопухоль, покрытую недельной щетиной, на свой рот, превратившийся в мерзкую щель. Ведь я уже почти перестал быть человеком.

Когда они придут, не открою им дверь.

В конце концов я все — таки впустил гостей внутрь.

Их было трое — молодые, с чистыми красивыми лицами, они пытались скрыть ужас, который появлялся у них в глазах, когда они на меня смотрели. Они вошли и сняли свои громоздкие скафандры. В капсуле сразу стало тесно, но девушка и один из молодых людей уселись на полу, скрестив ноги, а другой устроился на крышке резервуара с запасом воды.

— Мое имя, — я не знал, как правильно сказать: «есть» или «было», поэтому не сказал ничего, — Том Ван Хорн. Я нахожусь здесь около четырех или пяти месяцев, точно мне и самому неизвестно.

Один из парней — он открыто разглядывал меня, видимо, просто не мог оторвать взгляда — ответил:

— Мы представляем Фонд исследований человека. Наша экспедиция изучает миры, находящиеся за границей колонизации. Мы… мы… видели другую часть вашего корабля… там была женщ…

Я прервал его:

— Знаю. Моя жена.

Они принялись изучать входной люк, передатчик, пол. Некоторое время мы разговаривали, и я заметил, что молодые люди заинтересовались моими теориями о почти мгновенной мутации. Это как раз и было полем их деятельности, так что довольно скоро девушка заявила:

— Мистер Ван Хорн, вы натолкнулись на нечто необычайно важное для всех нас. Вы должны отправиться с нами и помочь докопаться до причин вашего… вашего изменения. — Она покраснела и немного напомнила мне мою жену.

Затем в разговор вступили мужчины. Они задавали бесконечные вопросы и сами на них отвечали, так что я с каждой минутой все больше и больше хотел полететь с ними. Меня захлестнула волна их энтузиазма. На некоторое время я стал одним из них и забыл забыл, как мой корабль вспыхнул, словно спичка; забыл, как она стояла в коридоре, чужая, посиневшая; забыл годы, проведенные в скитаниях по бескрайним равнинам космоса; забыл долгие месяцы, прожитые здесь; и самое главное — я забыл о том, что изменился.

Они уговаривали меня, предлагали немедленно улететь. Я на мгновение заколебался… но сам не знаю, почему что — то заставляло меня не слушать их. Потом я сдался и надел свой скафандр. Когда я накинул на голову капюшон, молодые люди уставились на меня, так что девушке прищлось ткнуть одного из своих приятелей под ребра, а другой нервно хихикнул.

Они пытались убедить меня в важности моего открытия для всего человечества. Я слушал. Я был кому — то нужен — это хорошо, так хорошо после бесконечных месяцев, проведенных в Преисподней!

Мы покинули капсулу и быстро прошли расстояние, отделявшее корабль от моего жилища. Мне было приятно посмотреть на их сверкающий корабль; они явно им гордились и хорошо о нем заботились. Новое поколение — сильные, умные ученые, полные юношеского энтузиазма, стремящиеся к замечательным открытиям. Совсем не похожие на старых, измученных людей, вроде меня.

Корабль был залит ярким светом прожекторов и сиял в ночи Преисподней, как огромный горящий факел. Будет здорово снова оказаться в космосе. Мы подошли к кораблю, один из мужчин нажал на панель, и внутри что — то загудело. Открылся люк, опустился посадочный трап; я сразу заметил, что модель современная. Раньше это меня совсем не волновало; я был бедным космическимскитальцем до того, как встретил свою будущую жену. Она значила для меня гораздо больше, чем все корабли на свете.

Я сделал первый шаг вверх по трапу, и в этот момент, почти одновременно, произошли два события.

Я увидел свое отражение на гладкой поверхности корабля. Малопривлекательное зрелище. Отвратительный рот, перекосившийся набок, зиял, словно открытая рана. Глаз, сверкающая щелка, — и чудовищная, покрытая венами опухоль. Я остановился на мостике, молодые ученые на миг замерли у меня за спиной.

И тут случилось второе событие.

Я услышал ее голос.

Где — то… очень далеко… в ярко освещенной янтарной пещере, с потолка которой свисали разноцветные сталактиты… окруженная мерцающей аурой доброты, чистоты и надежды… юная… необыкновенно прекрасная, она меня звала… сладкоголосая музыка среди сверкающих солнц и мерцающих звезд, на зеленой траве Земли, где счастливо живут маленькие существа… это была она!

Я стоял и слушал, и это мгновение показалось мне вечностью.

Склонив голову, я слушал и знал, что она говорит правду — такую простую, такую чистую и реальную, что я повернулся, прошел мимо молодых людей и вернулся в Преисподнюю.

Ее голос смолк в тот момент, когда моя нога коснулась земли.

Они посмотрели на меня, и некоторое время все молчали. Потом один из них — невысокий блондин с живыми голубыми глазами и короткой шеей — спросил:

— В чем дело?

— Я не полечу, — ответил я.

Девушка сбежала ко мне вниз по трапу.

— Но почему? — В ее голосе слышались слезы. Конечно, я не мог сказать. Но она была такой маленькой, такой милой и так напоминала мою жену, когда мы только познакомились, что я должен был ей ответить.

— Я слишком долго пробыл здесь; на меня неприятно смотреть…

— О!.. — Вырвавшееся у нее восклицание не могло меня остановить, и я продолжал:

— …вы вряд ли сможете меня понять, но я… мне здесь было спокойно. Это жестокий мир, здесь темно, но там она, — и я показал в черное небо Преисподней, — я не могу улететь и оставить ее. Вы в состоянии понять это?

Они медленно кивнули, и один из парней сказал:

— Дело не только в вас, Ван Хорн. Это открытие имеет огромное значение для всех на Земле. Жизнь там с каждым днем становится все хуже и хуже. После того как были изобретены препараты, замедляющие старение, люди просто перестали умирать, а католики и пресвитерианцы мешают принятию законов, контролирующих рождаемость. Перенаселение стало очень серьезной проблемой; в цели нашей экспедиции входит выяснить, насколько человек в состоянии адаптироваться к новым мирам. Ваше открытие может оказать нам огромную помощь.

— Кроме того, вы же сказали, что флюхи исчезли, заговорил другой ученый. — Без них вы умрете.

Я улыбнулся им; она сообщила мне кое — что очень важное про флюхи.

— Я смогу принести вам пользу, — быстро проговорил я. — Пришлите сюда нескольких молодых людей. Мы станем вместе изучать это явление. Я покажу им все, что мне удалось найти, а они смогут ставить здесь эксперименты. В лабораторных условиях никогда не воссоздать ситуацию в Преисподней.

Так я их и поймал. Они грустно на меня посмотрели, девушка согласилась… а через несколько мгновений к ней присоединились и ее коллеги.

— И… и… я не могу оставить ее здесь одну, — повторил я.

— До свидания, Том Ван Хорн, — сказала девушка и сжала мою руку своими пальчиками в перчатках.

Это было что — то вроде поцелуя в щеку, только шлем мешал, поэтому она пожала мне руку.

А потом они стали подниматься по трапу на корабль.

— Откуда вы возьмете воздух, если флюхи ушли? — спросил один из молодых людей, остановившись на полпути.

— Со мной все будет в порядке, я вам обещаю.

Когда вы вернетесь, я буду вас поджидать.

Они с сомнением посмотрели на меня, но я улыбнулся и погладил свою сумку — опухоль, у всех троих сделался смущенный вид, и они пошли дальше по трапу.

— Мы вернемся. И привезем с собой других.

Девушка посмотрела на меня сверху. Я помахал рукой, и они вошли внутрь. А я быстро добрался до своей капсулы и стал наблюдать за их кораблем, который прочертил ночь яростным, пламенным хвостом. Когда они улетели, я зашел внутрь и стал смотреть на тусклые, такие далекие точечки мертвых звезд.

Где — то там, наверху, кружила она.

Я знал, что мне будет чем подкрепиться сегодня, и потом. Она мне сказала; я думаю, что всегда это знал, только не понимал, что знаю, поэтому она мне и сказала: флюхи не умерли. Они просто отправились пополнить свой запас кислорода, взять его из тела планеты, из пещер и пористых полостей, хранящих воздух. Они вернутся задолго до того, как у меня возникнет в них нужда.

Флюхи вернутся.

И наступит день, когда я снова ее найду, и это уже будет навсегда.

Я ошибся, когда давал имя этому миру. Не Преисподняя.

Это вовсе не Преисподняя.

Фредерик Браун

НЕМНОГО ЗЕЛЕНИ…

Огромное темно — красное солнце пылало на фиолетовом небе. На горизонте за бурой равниной, усеянной бурыми кустами, виднелись красные джунгли.

Макгэрри направился к ним крупным шагом. Поиски в красных джунглях были делом трудным и опасным, но совершенно необходимым. Макгэрри уже обшарил сотню таких зарослей; на этот раз ему предстояло осмотреть еще одни.

— Идем, Дороти, — произнес он. — Ты готова?

Маленькое существо с пятью конечностями на плече у Макгэрри ничего не ответило — впрочем, как и всегда. Дороти не умела говорить, но к ней можно было обращаться. Какая — никакая, а все же компания. Дороти была такая легкая, что вызывала у Макгэрри странное ощущение: как будто на плече у него все время лежит чья — то рука.

Дороти была с ним вот уже…. сколько лет? Не меньше четырех. Он здесь уже лет пять, а Дороти с ним, наверное, года четыре. Он причислил Дороти к слабому полу только по тому, с какой мягкостью она покоилась у него на плече, — словно женская рука.

— Дороти, — продолжал он, — мы должны быть готовы ко всему. В зарослях могут оказаться львы или тигры.

Он отстегнул висевшую у пояса кобуру и крепко стиснул солнечный пистолет. В сотый раз он возблагодарил свою счастливую звезду за то, что при аварии ему удалось спасти бесценное оружие, практически вечное. Достаточно было подержать пистолет часок — другой под солнцем — под любым ярким солнцем, чтобы он начал поглощать энергию, которая выделится потом при нажатии курка. Без этого оружия Макгэрри наверняка не смог бы протянуть пять лет на планете Крюгер‑3.

Не успел он дойти до красных джунглей, как увидел льва. Разумеется, это животное ничем не напоминало земного льва. У него была красная шкура, не очень заметная на фоне бурых кустов, в которых он прятался, восемь мягких лап, гибких и мощных; чешуйчатая морда заканчивалась птичьим клювом.

Макгэрри назвал это чудовище львом. Но с тем же успехом он мог бы назвать его и иначе, потому что у него еще не было имени. А если оно и было, то его "крестный отец" не вернулся на Землю рассказать о флоре и фауне Крюгера‑3. Судя по официальной статистике, до Макгэрри здесь опустился только один корабль, но стартовать отсюда ему так и не пришлось. Именно его и разыскивал Макгэрри, искал все эти пять лет.

Если ему удастся его найти, быть может, там окажется электронная аппаратура, которая разбилась у Макгэрри при посадке. И тогда он бы смог вернуться на Землю.

Он остановился шагах в десяти от красных зарослей и прицелился в то место, где притаился зверь. Нажал курок, последовала ослепительно зеленая вспышка — один только миг, но какой прекрасный миг — и кусты, и восьмилапый лев исчезли бесследно.

Макгэрри удовлетворенно хмыкнул.

— Ты видела, Дороти? Она была зеленая, а только этого цвета нет на твоей кроваво — красной планете. Зеленый цвет — самый чудесный цвет во всей Вселенной. Я знаю зеленую планету, и мы с тобой скоро полетим туда. Конечно, полетим. Это моя родина, Дороти, она прекраснее всего на свете. Она тебе наверняка понравится.

Он отвернулся, окинул взглядом бурую равнину, усеянную бурыми кустами, распростершуюся под фиолетовым небом, в котором пылало темно — красное солнце, всегда темно — красное солнце Крюгера. Оно никогда не уходило за горизонт, так как планета была обращена к нему только одной стороной, как Луна к Земле.

Здесь не было ни дня, ни ночи, если ты не пересекал границу между дневной и ночной стороной планеты; а на ночной стороне было так холодно, что никакой жизни там быть не могло. Здесь не было и времен года. Температура постоянная, всегда одинаковая: нет ни ветров, ни гроз.

Снова и снова, в который уже раз, ему пришла в голову мысль, что жить на Крюгере‑3 было бы совсем неплохо, если бы только тут время от времени встречалась зелень, как на Земле, если б можно было увидеть хоть что — то зеленое, кроме вспышки солнечного пистолета. Тут легко дышится, температура колеблется от 5 градусов Цельсия у терминатора до 30 на экваторе, где лучи солнца падают вертикально. Пищи сколько угодно; он давно уже научился отличать съедобные виды животных и растений от несъедобных.

Да, это была превосходная планета. В конце концов Макгэрри примирился с мыслью, что он здесь — единственное разумное существо. Ему в этом очень помогла Дороти: как — никак, есть кому излить душу, хотя Дороти не могла ему ответить.

Вот только — боже мой, как бы ему хотелось снова увидеть зеленый мир! Земля… Единственная планета во Вселенной, где преобладает зеленый цвет, где хлорофилл — основа всего живого.

На других планетах, даже на планетах Солнечной системы, по соседству с Землей, только изредка встречаются на скалах зеленоватые полоски мха, скорее даже зеленовато — бурые. Можно жить на этих планетах годами и ни разу не увидеть ничего зеленого.

При мысли об этом Макгэрри вздохнул и начал думать вслух, обращаясь к Дороти:

— Да, Дороти, Земля — единственная планета, на которой стоит жить! Зеленые поля, зеленые луга, зеленые леса… Знаешь, Дороти, если мне удастся вернуться на Землю, я больше никогда не покину ее. Построю себе хижину в дремучем лесу. Но нужно будет выбрать полянку, где почти нет деревьев и где бы могла расти трава. Зеленая трава! И хижину я тоже покрашу в зеленый цвет.

Он снова вздохнул и посмотрел на красные заросли прямо перед ним.

— Что ты сказала, Дороти? — Дороти ничего не сказала, но Макгэрри часто делал вид, что слышит ее вопросы; эта игра помогала ему сохранить рассудок. — Женюсь ли я по возвращении на Землю? Ты спрашивала меня об этом, да?

Он помедлил с ответом.

— Кто знает? Может быть, да, а может, и нет. Помнишь, я говорил тебе о женщине, которую оставил на Земле? Мы должны были вскоре пожениться. Но пять лет — это очень долгий срок. Наверное, объявили, что я пропал, а может, и погиб. Вряд ли она будет ждать меня. Конечно, если она меня дождется, я на ней женюсь… А если не дождется, что тогда? Ты хочешь знать? Понятия не имею. Но зачем волноваться прежде времени? Конечно, если бы я нашел зеленую женщину, или хотя бы зеленоволосую, я бы влюбился в нее до потери рассудка. Но на моей планете почти все зеленое, кроме женщин.

Он усмехнулся в ответ на собственную шутку и с пистолетом наготове вошел в заросли, в красные заросли, где не было ничего зеленого, лишь изредка озаряли все вокруг зеленые вспышки его пистолета.

Может быть, помимо присутствия Дороти, он не помешался еще и из — за этих выстрелов. Несколько раз в день он видел зеленую вспышку… Чуть — чуть зеленого, просто чтобы напомнить ему, как выглядит этот цвет, просто, чтобы глаз не отвык его различать, если ему еще хоть когда — нибудь доведется увидеть зеленое…

Он оказался на небольшом островке джунглей (правда, земные мерки вряд ли были применимы к Крюгеру‑3). Таких островков здесь, вероятно, были миллионы, так как Крюгер‑3 больше Юпитера. Чтобы обследовать его поверхность, не хватило бы целой жизни. Макгэрри это знал, но не давал волю таким мыслям. Если бы он позволил себе усомниться в том, что он найдет обломки единственного корабля, опускавшегося на эту планету, или если бы он изверился в том, что найдет там приборы, без которых не может привести в движение собственный космический корабль, ему пришлось бы плохо.

Островок джунглей величиной с квадратную милю порос настолько густыми зарослями, что сквозь них трудно было продираться, и Макгэрри несколько раз останавливался вздремнуть и поесть. Он убил двух львов и одного тигра. Выйдя из чащи, Макгэрри пошел но опушке, делая ножом отметины на самых больших деревьях, чтобы второй раз не искать обломков в одном и том же месте. Стволы были мягкие, лезвие легко, без труда счищало красную кору, обнажая розовую древесину, словно срезало картофельную кожуру.

Макгэрри снова вышел на однообразную бурую равнину.

— На этот раз нет, Дороти, — произнес он. — Может быть, нам больше повезет в других зарослях. Ну хоть бы вон в тех, на горизонте.

Фиолетовое небо, темно — красное солнце, бурая равнина, бурые кусты…

— Зеленые холмы Земли, Дороти! Они тебе наверняка понравятся…

Бурая, бескрайняя равнина…

Неизменное фиолетовое небо…

Но что это доносится оттуда, сверху? Какой — то звук?.. Не может быть, здесь никогда такого не бывало. Он поднял глаза к небу и увидел…

Высоко — высоко в фиолетовом небе он увидел маленькую черную точку. Она двигалась! Космический корабль! Это мог быть только космический корабль. На Крюгере‑3 не водятся птицы. Да у птиц и не бывает огненных хвостов…

Он знал, что должен делать: он уже тысячи раз прикидывал, как сообщить о своем присутствии, если когда — нибудь появится корабль. Он выхватил пистолет и выстрелил в небо. Вспышка получилась, конечно, небольшая, но она была зеленая. Если пилот смотрел на планету, если он хоть раз взглянул на нее, прежде чем улететь, — он должен был заметить зеленую вспышку на планете, где нет ничего зеленого.

Он снова нажал на спуск.

И пилот увидел. Трижды выбросив струю пламени (это было общепринятым ответом на сигнал тревоги), он начал заходить на посадку.

Макгэрри стоял весь дрожа. Он так долго ждал — и вот, наконец, свершилось. Он положил руку себе ни плечо и дотронулся до маленького существа с пятью конечностями, которое покоилось там, будто женская рука.

— Дороти, — прошептал он, — это…

Он больше не мог выговорить ни слова. Корабль садился. Макгэрри бросил взгляд на свою одежду, и внезапно при мысли о том, каким он предстанет перед своим спасителем, его охватило чувство стыда. Вся его одежда состояла из пояса, на котором висели кобура, нож, кое — какие инструменты. Он был грязен. Наверняка от него пахло. Под толстым слоем грязи тело казалось истощенным и даже старым. Конечно, он поголодал, но, попади он на Землю, хорошая земная пища изменила бы его до неузнаваемости…

Земля! Зеленые холмы Земли!

Макгэрри побежал, спотыкаясь от нетерпения, туда, куда опускался корабль; тот был уже очень низко, и Макгэрри смог разглядеть, что он одноместный. В конце концов, это неважно: будет нужда, так в нем поместятся и двое. По крайней мере Макгэрри попадет на ближайшую обитаемую планету, а там другой корабль отвезет его на Землю. На Землю! К зеленым холмам, зеленым полям, зеленым долинам…

Он то молился, то чертыхался на бегу, и по щекам у него струились слезы.

Потом он ждал, пока дверца не открылась и оттуда не появился стройный молодой человек в форме межзвездного инспектора.

— Ты возьмешь меня с собой?

— Конечно, — ответил молодой человек. — Ты здесь давно?

— Пять лет.

Макгэрри знал, что плачет, но ничего не мог поделать.

— Вот это да! — воскликнул пилот. — Я лейтенант Арчер из службы инспекции, — представился он. — Конечно, я тебя возьму. Пусть только немного остынет двигатель, а потом я его снова запущу. Я отвезу тебя в Картадж, на Альдебаран‑3, а оттуда ты полетишь куда захочешь. Не нужно ли тебе чего — нибудь? Поесть? Попить?

Макгэрри молча покачал головой. У него подгибались колени. Есть, пить… да какое это имеет значение?!

Зеленые холмы Земли! Он их еще увидит! Только это важно, и ничего больше… Он ждал их так долго, и вот наконец свершилось! Внезапно фиолетовое небо заплясало у него перед глазами и почернело. Макгэрри рухнул вниз.

Очнувшись, он увидел, что лежит, а лейтенант подносит к его губам фляжку. Он сделал большой глоток, жидкость обожгла горло. Он сел и почувствовал себя лучше. Огляделся, удостоверился, что корабль никуда не улетел, и у него стало удивительно хорошо на душе.

— Подождем, пока ты соберешься с силами, — сказал пилот. — Тронемся в путь через полчаса, а через шесть часов будем в Картадже. Хочешь со мной поговорить, пока ты тут приходишь в себя? Расскажи мне обо всем, что с тобой случилось.

Они сели в тени бурых кустов, и Макгэрри рассказал Арчеру обо всем. О вынужденной посадке, о разбившемся корабле, который он не мог подготовить к запуску. О том, как он пять лет искал другой корабль — он же читал, что на этой планете разбился корабль, на котором могли уцелеть приборы, необходимые Макгэрри для взлета. О долгих поисках. И о Дороти, приютившейся на его плече: теперь у него было с кем разговаривать.

Но когда рассказ Макгэрри уже подходил к концу, лейтенант Арчер изменился в лице. Он стал еще более серьезным и участливым.

— Послушай, старина, — осторожно спросил он, — в каком году ты сюда прилетел?

Макгэрри смекнул, куда тот клонит. Разве мог он точно измерить время на этой планете без времен года, где вечный день, вечное лето?..

— В сорок втором, — ответил он. — Насколько же я ошибся, лейтенант? Сколько мне лет на самом деле? Я‑то считал — тридцать.

— Сейчас семьдесят второй год. Значит, ты провел здесь тридцать лет, и теперь тебе пятьдесят пять. Но ты не огорчайся, — поспешил он добавить. — Медицина у нас сделала большие успехи. Ты еще долго будешь жить.

— Пятьдесят пять, — тихо повторил Макгэрри. — Тридцать лет…

Лейтенант Арчер сочувственно взглянул на него:

— Послушай, хочешь, я скажу тебе все сразу? Остальные плохие вести? Правда, я не психолог, но, мне кажется, лучше тебе узнать всю правду сразу, не выжидая. Ведь тебе будет легче, раз уж ты отсюда уезжаешь. Ну так как, будешь меня слушать, Макгэрри?

Ничто не могло быть хуже той вести, которую ему сейчас сообщили. Конечно, он будет слушать, ведь скоро он вернется на Землю, на зеленую Землю. Он снова окинул взглядом фиолетовое небо, темно — красное солнце, бурую равнину и спокойно ответил:

— Давай, лейтенант. Выкладывай.

— Ты молодцом продержался здесь тридцать лет, Макгэрри. Поблагодари судьбу за то, что верил, будто корабль Марлея опустился на Крюгере‑3. На самом деле он разбился о поверхность Крюгера‑4. Тебе бы никогда не найти его здесь. Но, как ты правильно заметил, эти поиски помогли тебе сохранить здравый рассудок… почти здравый.

Он помолчал с минуту и затем продолжал еще мягче:

— На плече у тебя никого нет, Макгэрри. Дороти создана твоим воображением. Впрочем, это неважно: призрак помог тебе выстоять.

Медленно, очень медленно Макгэрри протянул руку к левому плечу. Коснулся его. На нем никого не было.

— Пойми старина, уже одно то, что ты не сошел с ума, — поистине чудо. Тридцать лет одиночества! Но если теперь, когда я тебе все рассказал, ты будешь по — прежнему верить в свою фантазию, психиатры в Картадже или на Марсе помогут тебе избавиться от нее в один момент.

— Все кончено, — мрачно произнес Макгэрри. — Дороти больше нет. Я… теперь я даже не знаю, лейтенант, верил ли я когда — нибудь в существование Дороти. Я ее выдумал, чтобы мне было с кем разговаривать. Вот потому — то я и не сошел с ума. Мне казалось… мне казалось, будто у меня на плече — нежная рука. Я об этом говорил?

— Да, говорил. Хочешь узнать остальное?

— Остальное? — воззрился на него Макгэрри. — Мне пятьдесят пять лет. Тридцать из них я потратил на поиски корабля, найти который я и не мог, потому что он упал на другой планете. Все эти годы я был сам не свой. Но велика важность, раз я могу опять полететь на Землю!

Лейтенант Арчер покачал головой:

— Только не на Землю, старина. Если хочешь, на Марс, к прекрасным желтым холмам Марса. Или, если ты хорошо переносишь зной, на фиолетовую Венеру. Но не на Землю. Там сейчас никто не живет.

— На Земле… Никто?..

— Да… Космическая катастрофа. К счастью, мы сумели вовремя ее предугадать. Мы переселились на Марс: сейчас там четыре миллиарда землян.

— Земли больше нет, — без всякого выражения произнес Макгэрри.

— Да, старина. Но Марс — совсем неплохая планета. Привыкнешь… Конечно, тебе будет не хватать зелени…

— Земли больше нет, — опять без всякого выражения повторил Макгэрри.

— Я рад, что ты принял это спокойно, старина, — сказал Арчер. — Все — таки удар. Но, кажется, мы уже можем лететь. Пойду проверю приборы.

Он встал и направился к маленькому кораблю.

Макгэрри достал пистолет. Выстрел — и лейтенант Арчер исчез. Потом Макгэрри поднялся на ноги и пошел к ракете. Прицелился, выстрелил — и часть ракеты исчезла. После шести выстрелов с ракетой все было кончено. Атомы, из которых раньше состоял лейтенант Арчер, и атомы, которые еще недавно были ракетой, кружились в воздухе, остались здесь же, но были уже невидимы.

Засунув пистолет в кобуру, Макгэрри двинулся в путь — к красному пятну зарослей там, на горизонте.

Он дотронулся рукой до плеча: на нем снова сидела Дороти, как и все те четыре или пять лет, что он провел на Крюгере‑3.

Он опять почувствовал, будто у него на плече лежит мягкая женская рука.

— Не печалься, Дороти, — произнес он. — Мы наверняка ее найдем. Может быть, она упала вон в тех зарослях. А когда мы ее найдем…

Перед ним уже стеной стояли джунгли, красные джунгли. Оттуда выскочил тигр, кинулся на него. Розовато — лиловый, шестилапый, с огромной, как бочка, головой. Макгэрри прицелился, нажал на спуск. Увидел ослепительно зеленую вспышку. Один только миг, но какой прекрасный миг!.. Тигр исчез бесследно.

Макгэрри удовлетворенно хмыкнул:

— Ты видела, Дороти? Она была зеленая, а этого цвета нет ни на одной планете, кроме той, на которую мы полетим. Зеленый цвет — самый чудесный цвет во всей Вселенной! Я знаю зеленую планету, она прекраснее всего на свете. Это моя родина, Дороти. Она тебе наверняка понравится.

— Конечно, Мак, — ответила Дороти.

Низкий, гортанный голос маленького создания был ему очень знаком. Он не удивился, когда она ответила: она всегда ему отвечала. Он знал голос Дороти не хуже своего собственного. Макгэрри дотронулся рукой до маленького существа, сидевшего на голом плече. Словно его касалась мягкая женская рука.

Он оглянулся, окинул взглядом бурую равнину, усеянную бурыми кустами, фиолетовое небо, на котором пылало темно — красное солнце. И засмеялся. Это был не смех сумасшедшего, а мягкий, снисходительный смешок. Так ли уж важно все это? Ведь скоро он найдет корабль, снимет с него приборы, необходимые ему для ремонта, и тогда вернется на Землю.

К зеленым холмам, зеленым полям, зеленым долинам…

Он снова погладил руку, лежавшую у него на плече, и огляделся. С пистолетом в руке он вошел в красные джунгли.

Примечания

1

Благородство обязывает (фр.); в наш демократический век чаще переводят как «положение обязывает».

2

Привидение (ирл., шотл., фолькл.) — дух плакальщика, пронзительный вопль которого предвещает смерть в доме.

3

Что случилось? О Боже, мне больно… очень больно… (исп.)

4

Ральф Уолдо Эмерсон (1802–1883) — американский писатель и философ — трансцеденталист.

5

От англ. rural — деревенский, сельский, т. е. что — то вроде новоколхозов.

6

Бытие, 6:2. «Тогда сыны Божий увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал».

7

дорогой, любимый (исп.)

8

Евангелие от Иоанна, 8:32.

9

предписание о представлении арестованного в суд (лат.)

10

жизненное пространство (нем.)

11

Минус 178 градусов по Цельсию. (Здесь и далее прим. перев.)

12

Ash — в переводе с английского «пепел», а птица Феникс, согласно известной легенде, бросалась в пламя и возрождалась из пепла.

13

Энцелад — спутник Сатурна, на котором зонд «Кассини» в 2005 году обнаружил водяные вулканы, выбрасывающие пар и кристаллы льда на высоту до 500 километров.

14

Терминатор — граница дня и ночи, перемещающаяся по поверхности планеты.

15

Фемтосекунда равна 10–1 5  секунды.

16

Цитируется одно из известных стихотворений английского поэта и писателя Джона Мейсфилда (1878–1967) «Морская лихорадка» (перевод Михаила Генина).

Content

Робинзоны Вселенной

Мэрион Зиммер Брэдли ВЫНУЖДЕННАЯ ПОСАДКА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Эпилог

Пол Андерсон ЧЕТЫРЕЖДЫ ЕВА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Вместо эпилога

Эдмунд Купер ТРАНЗИТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Ричард Ловетт ПЕСКИ ТИТАНА

Альфред Элтон Ван Вогт «ЗАЧАРОВАННАЯ ДЕРЕВНЯ»

Ричард Ловетт ДЖАК И БОБОВЫЙ СТЕБЕЛЬ

Роберт Янг БУРЯ НАД СОДОМОМ

Дайна Чавиано ФЕЯ НА ПОРОГЕ ЗЕМЛИ

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Харлан Эллисон НОЧНОЙ ДОЗОР

Роберт Силверберг КОНТРАКТ

Шоу Боб ЗОВИТЕ МЕНЯ ДУРЕХА

Харлан Эллисон ДАЖЕ НЕЧЕМ ПОДКРЕПИТЬСЯ

Фредерик Браун НЕМНОГО ЗЕЛЕНИ…

Примечания