Дэниел Гоулман

Социальный интеллект. Новая наука о человеческих отношениях

Посвящается внукам

DANIEL GOLEMAN

SOCIAL INTELLIGENCE

THE NEW SCIENCE OF HUMAN RELATIONSHIPS

© Daniel Goleman, 2006. All rights reserved.

© Н. Аллунан, А. Анваер, перевод на русский язык, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2021

Издательство CORPUS ®

Пролог

Приподнимая завесу над новой наукой

В самом начале второго вторжения США в Ирак группа американских военных отправилась в местную мечеть, чтобы поговорить с главным городским муллой. Американцы хотели попросить его содействовать в раздаче гуманитарной помощи. Но местные жители решили, что военные задумали арестовать их духовного наставника или разрушить их святыню – мечеть.

Сотни благочестивых мусульман окружили солдат. Размахивая руками и громко крича, они со всех сторон напирали на отлично вооруженный отряд. Командиру отряда, подполковнику Кристоферу Хьюзу, пришлось соображать быстро.

Включив мегафон, он велел своим солдатам опуститься на одно колено.

Затем приказал направить дула автоматов вниз.

А следующая его команда была: “Улыбайтесь!”

И как только солдаты ее выполнили, настроение толпы изменилось. Некоторые еще продолжали вопить, но большинство заулыбалось в ответ. Кое-кто даже похлопывал солдат по спинам, когда Хьюз скомандовал им потихоньку возвращаться на базу – не прекращая при этом улыбаться[1][2].

В это быстрое решение вылилось множество операций социального интеллекта, проделанных за доли секунды. Хьюз должен был оценить уровень враждебности толпы и угадать, как ее успокоить. Он должен был убедить себя в дисциплинированности своих людей и их абсолютном доверии к нему. И наконец, он вынужден был рискнуть и выбрать самые подходящие жесты, способные преодолеть языковой и культурный барьеры. Все это сошлось в его неожиданном решении.

Сочетание этой способности к хорошо просчитанному убеждению с искусством считывать настроение окружающих отличает выдающихся полицейских и, конечно, военных, которым приходится иметь дело с возбужденным гражданским населением[3]. Можно по-разному относиться к упомянутой военной кампании в целом, но этот отдельный эпизод высветил всё великолепие социальной работы мозга даже в условиях хаоса и напряжения.

Из столь тяжелого положения Хьюза вытянули те же нейронные сети, на которые мы полагаемся, когда сталкиваемся с потенциально опасным незнакомцем и мгновенно решаем, вступать с ним в бой или бежать. Этот межличностный радар спас бессчетное количество людей за всю историю человечества и до сих пор остается необходимым для нашего выживания.

Социальные сети мозга выручают нас и в менее драматичных обстоятельствах: всякий раз при общении с другими людьми, где бы это ни происходило – в классе, в спальне или в магазине. Это особые нейронные сети, которые включаются, когда влюбленные встречаются взглядами и впервые целуются или когда мы чувствуем, что человек чуть не плачет, хоть и старается не подавать виду. Именно эти сети ответственны за теплые чувства и ощущение поддержки при разговоре с другом.

Эта система нейронов задействуется при любом общении, когда критически важны тонкая настройка на собеседника и своевременность. Это благодаря ей адвокат убеждается, что хочет видеть такого-то человека на суде присяжных, торговец нутром чует, что запросить за товар больше уже нельзя, а пациентка понимает, что может доверять своему врачу. И именно благодаря ей на совещании иногда происходит чудо, когда все перестают шуршать бумагами, замирают и прислушиваются к выступающему.

И вот теперь наука может подробно описать нейронные механизмы, работающие в подобных ситуациях.

Общительный мозг

Я написал эту книгу, чтобы приподнять завесу над нарождающейся наукой, которая чуть ли не каждый день совершает удивительные открытия в области межличностного взаимодействия.

Самое фундаментальное открытие этой новой дисциплины состоит в следующем: мы просто созданы, чтобы взаимодействовать.

Нейронаука установила, что само устройство нашего мозга делает нас коммуникабельными; стоит нам оказаться поблизости от другого человека, как наш мозг ощущает непреодолимую тягу “подключиться” к его мозгу. Это нейронное подключение заставляет нас воздействовать на мозг – и тем самым на весь организм – всех, с кем мы общаемся, а они, в свою очередь, воздействуют на нас.

Даже самые обыденные взаимодействия работают как мозговые регуляторы, вызывая у нас эмоции, иногда приятные, иногда нет. Чем сильнее мы связаны с человеком эмоционально, тем мощнее это взаимное влияние. Наиболее важный обмен происходит между нами и теми людьми, с кем мы проводим больше всего времени день за днем, год за годом, и особенно с теми, кто нам дорог.

В процессе нейронной стыковки наш мозг и мозг другого человека вовлекаются в этакое эмоциональное танго, танец чувств. Наши социальные контакты действуют как модуляторы, как подобие межличностных терморегуляторов, которые постоянно перенастраивают ключевые аспекты работы мозга, дирижируя нашими эмоциями.

Влияние возникающих при этом чувств распространяется очень далеко: они отзываются по всему телу, запуская гормональные каскады, которые регулируют множество систем организма, начиная от сердца и заканчивая иммунными клетками. Но, наверное, больше всего потрясает то, что ученым удалось отследить связь между самыми напряженными отношениями и работой конкретных генов, регулирующих иммунную систему.

Таким образом, отношения с людьми в удивительной мере формируют не только наш личностный опыт, но и нашу биологию, то есть физиологию нашего организма. При взаимодействии нашего мозга с мозгом близкого человека мы меняемся. Насколько эти изменения будут благоприятны, может зависеть от того, смеемся ли мы над одними и теми же шутками, а насколько глубоки – от того, какие гены активируются (или не активируются) в Т-клетках, этих пехотинцах иммунной системы, призванных отражать атаки бактерий и вирусов.

Межличностные взаимодействия – палка о двух концах: если гармоничные отношения благоприятно сказываются на здоровье, то токсичные медленно отравляют.

Практически все открытия, описанные в этой книге, были сделаны уже после того, как в 1995 году вышла моя работа “Эмоциональный интеллект”, и в наши дни новые данные публикуются все чаще. Работая над “Эмоциональным интеллектом”, я сосредоточился на важнейших внутриличностных возможностях, на том, как мы можем управлять своими эмоциями и внутренним потенциалом с целью построения позитивных отношений. В книге, которую вы видите перед собой, мы выйдем за рамки индивидуальной психологии и рассмотрим межличностные процессы: что происходит, когда человек взаимодействует с другим человеком[4].

Я стремился, чтобы эта книга стала дополнением к “Эмоциональному интеллекту”, рассматривая те же области человеческого бытия с иной точки обзора – той, что позволяет расширить понимание нашего внутреннего мира[5]. Теперь в центре нашего внимания – ускользающие моменты, которые проявляются лишь в ходе общения. Их значение, как мы теперь понимаем, очень велико: по сути, их совокупностями мы формируем друг друга.

В этой книге мы исследуем, в частности, такие вопросы: что делает психопата опасным манипулятором? можем ли мы эффективнее помогать нашим детям вырастать счастливыми? в чем секрет гармоничной семейной жизни? могут ли отношения защищать нас от болезней? как учитель или руководитель может стимулировать мозги студентов или сотрудников работать на полную? что способствует преодолению расколов в обществе? и вообще, какое общество мы можем построить, используя все эти знания, и как они способны влиять на жизнь каждого из нас?

Социальная коррозия

Сегодня, когда наука доказала, как важна для людей взаимная поддержка, человеческие отношения переживают тяжелые времена. Социальная коррозия многолика.

• В Техасе воспитательница одного из детских садов просит шестилетнюю девочку убрать игрушки, а та впадает в истерику, вопит, опрокидывает свой стул и в конце концов забирается под стол воспитательницы, где брыкается с таким ожесточением, что выбивает выдвижные ящики. Этот случай не единичный: целую эпидемию подобных вспышек ярости фиксируют у детсадовцев одного только школьного округа города Форт-Уэрт, штат Техас[6]. В крик ударяются дети не только из бедных семей, но и из вполне обеспеченных. Некоторые ученые объясняют эпидемию ожесточения в детской среде тем, что из-за сложной экономической ситуации родители вынуждены больше работать: после уроков дети проводят многие часы в группах продленного дня или в одиночестве, а родители приходят домой, готовые завестись с пол-оборота. Другие исследователи указывают на статистические данные: 40 % американских детей в возрасте двух лет смотрят телевизор не меньше трех часов в день. И все эти часы они не взаимодействуют с людьми, которые могли бы помочь им освоить нормы человеческого общежития. Чем больше дети смотрят телевизор, тем менее управляемыми они становятся к школьному возрасту[7].

• В одном немецком городе мотоциклист попадает в аварию. Он неподвижно лежит на мостовой. Пешеходы проходят мимо, водители глазеют на него, пока ждут зеленого сигнала светофора. Но никто не останавливается, чтобы помочь. Наконец, спустя долгих 15 минут, пассажир автомобиля, остановившегося на красный, открывает окно и спрашивает мотоциклиста, не ранен ли тот и не надо ли вызвать “скорую”. Когда заснятую реакцию людей показали на телеканале, который инсценировал это ДТП, разразился скандал: в Германии каждый обладатель водительских прав во время обучения вождению проходил курс оказания первой помощи, где прорабатывались как раз подобные ситуации. Как сказал немецкий врач со станции скорой помощи, “люди просто уходят, когда видят других в опасности. Кажется, им все равно”.

• В 2003 году домохозяйства из одного человека становятся самыми распространенными в США. Если раньше семьи собирались по вечерам, то теперь детям, родителям и супругам все тяжелее проводить время вместе. Роберт Патнэм в своей прогремевшей книге “Боулинг в одиночку: упадок и возрождение американского общества” (Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community) исследует износ социальной ткани США и обращает внимание на длящееся уже два десятилетия сокращение социального капитала[8]. Один из способов измерения социального капитала опирается на оценку количества общественных собраний и постоянных членов разнообразных клубов. Если в 70-е годы XX века две трети американцев состояли в каких-либо организациях и посещали проводившиеся ими встречи, то к 90-м число таких людей сократилось до одной трети. Эти цифры, утверждает Патнэм, отражают ослабление связей внутри американского общества[9]. Зато как грибы растут организации нового типа: в 50-х годах их было всего 8000, а к концу 90-х – уже более 20 000[10]. Но если старые добрые клубы проводили встречи “лицом к лицу” и постоянно расширяли социальную сеть, то новые организации держат людей на расстоянии друг от друга. В них вступают по электронной или обычной почте, а их деятельность сводится главным образом к пересылке денег, а не к поддержанию общности.

Благодаря развитию технологий появляется все больше способов формального взаимодействия, при которых в действительности люди остаются изолированными друг от друга, и нам еще многое предстоит узнать о том, как подобные взаимодействия объединяют – и разъединяют – людей во всем мире. Эта тенденция сигнализирует о постепенном исчезновении возможностей для общения. Беспощадная техноинвазия[11] подкралась так незаметно, что никто до сих пор не подсчитал связанные с ней социальные и эмоциональные издержки.

Разобщенность подкрадывается незаметно

Рози Гарсия управляет одной из самых загруженных пекарен в мире, Hot & Crusty на Центральном вокзале Нью-Йорка. Через станцию проходят огромные толпы пассажиров, и каждый рабочий день в пекарне выстраиваются длинные очереди.

Рози жалуется, что со временем все больше клиентов стоят, отрешенно уставившись в пространство. “Здравствуйте, я могу вам помочь?” – спрашивает она, но на нее не обращают внимания. Тогда Рози повторяет: “Я могу вам помочь?”, но люди все равно не реагируют. И только когда она рявкает: “Могу я вам помочь?!”, ей удается до них достучаться[12].

Нет, покупатели Рози вовсе не глухие. Просто их уши забиты маленькими наушниками айпода. Люди витают в облаках, погрузившись в прослушивание своих плейлистов с индивидуальными настройками и напрочь потеряв настройку на стоящих рядом и происходящее вокруг.

Конечно, все началось задолго до айподов. Еще кассетные плееры и мобильные телефоны успешно делали пешеходов безразличными к уличной суете. И автомобиль: это тоже отличный инструмент, чтобы пересечь общественное пространство, защитившись от него ветровым стеклом, сталью весом минимум в полтонны и успокаивающими звуками радио. До массового распространения автомобилей любые способы перемещения – пешком, на лошади или в повозке, запряженной волами, – удерживали путников в непосредственной близости от остальных людей.

Создаваемая наушниками индивидуальная капсула усугубляет социальную разобщенность. Даже когда человек в наушниках сталкивается с кем-то лицом к лицу, закупоренные уши служат отличным предлогом, чтобы повести себя с другим человеком как с объектом, как с чем-то, что нужно просто обойти, а не как с кем-то, кого нужно поприветствовать или хотя бы заметить. И хотя жизнь пешехода дает множество возможностей поздороваться с кем-то или перекинуться парой фраз с другом, владелец айфона может спокойно всех игнорировать и, выражая вселенское пренебрежение, смотреть прямо сквозь людей.

Конечно, с точки зрения человека в наушниках, он и так общается, взаимодействует с певцом, группой или оркестром, звучащими у него в ушах. Его сердце бьется в унисон с их сердцами. Но эти виртуальные знакомые не имеют ничего общего с людьми, которые находятся на расстоянии вытянутой руки и до которых увлеченному слушателю, как правило, нет дела. В той же мере, в какой технологии затягивают нас в виртуальную реальность, они отрывают нас от тех, кто действительно рядом. В итоге постоянно растущий список побочных эффектов технологической инвазии в нашу повседневную жизнь пополняется социальным аутизмом.

В цифровом мире мы всегда на связи, а значит, работа преследует нас даже в отпуске. По данным опроса американских служащих, 34 % из них так часто связывались с офисом во время отпуска, что возвращались на работу ничуть не менее, а то и более напряженными, чем прежде[13]. Электронная почта и мобильные телефоны пробили брешь в важнейших барьерах, ограждающих наши личное время и семейную жизнь. Сотовый телефон может зазвонить во время пикника с детьми, и даже дома мама и папа каждый вечер выпадают из семейной жизни, усердно проверяя электронную почту.

Разумеется, дети этого почти не замечают: они сосредоточены на собственной почте, сетевой игре или экране телевизора у себя в комнате. Французские исследователи провели опрос в 72 странах мира, и оказалось, что в 2004 году люди сидели перед телевизором в среднем 3 часа 39 минут. Чемпионами стали японцы с их 4 часами 25 минутами, а на второе место с небольшим отрывом вышли американцы[14].

Телевидение, как предугадывал поэт Т. С. Элиот еще в 1963 году, когда это новое средство информации только начинало распространяться по домовладениям, “позволяет миллионам людей одновременно слышать одну и ту же шутку и оставаться при этом одинокими”.

Интернет и электронная почта влияют так же. По данным опроса 4830 американцев, многим интернет заменил телевизор в качестве способа проведения свободного времени. А математика здесь такова: каждый проведенный в интернете час сокращает личное общение с друзьями, коллегами и семьей на 24 минуты. Мы остаемся на связи, не сближаясь физически. Руководитель интернет-опроса, директор Стэнфордского института количественного изучения общества Норман Ни по этому поводу высказался так: “Вас не могут обнять или поцеловать по интернету”[15].

Социальная нейронаука

Эта книга призвана познакомить читателя с ошеломляющими открытиями в новой области исследований – социальной нейронауке. Однако когда я только начал работу над книгой, я еще не знал, что такая область существует. Мне просто попадались то научные статьи, то новостные ролики, указывающие на серьезные подвижки в понимании нейронных механизмов человеческих отношений.

• Недавно открытый класс нейронов, веретенообразные клетки, работает быстрее всех остальных нейронов и отвечает за мгновенные решения при взаимодействии с окружающими; в мозге у человека этих нейронов больше, чем у любых других существ.

• Другая разновидность нервных клеток, зеркальные нейроны, улавливает намерения и чувства взаимодействующего с нами человека и моментально готовит нас подражать его движениям и испытывать те же чувства.

• Когда женщина, которую мужчина находит привлекательной, смотрит прямо на него, в его мозге вырабатывается дофамин – гормон, вызывающий ощущение удовольствия. Но когда ее взгляд направлен куда-то еще, этого не происходит.

Эти находки позволяют увидеть разрозненные эпизоды работы нашего социального мозга – нейронной системы, активной при наших взаимодействиях. И хотя ни одна из находок не описывает механизм целиком, по мере их накопления начинают вырисовываться очертания новой научной дисциплины.

Только после очень долгого отслеживания этих разрозненных фактов мне удалось разглядеть скрытую схему их взаимосвязи. А название соответствующей области исследований, “социальная нейронаука”, попалось мне на глаза случайно, когда я читал о научной конференции по этим вопросам, прошедшей в Швеции в 2003 году.

Я решил отследить происхождение этого названия и обнаружил, что первыми его использовали еще в начале 1990-х психологи Джон Качоппо и Гэри Бернтсон. В те времена они были единственными провозвестниками этой новой смелой науки[16]. Когда мы недавно беседовали с Качоппо, он сказал: “В те годы нейробиологи не очень-то верили в возможность изучения чего-то находящегося вне черепной коробки. Нейробиология XX века считала, что социальное поведение – слишком сложный объект для исследования”.

“Сегодня, – продолжает Качоппо, – мы начинаем понимать, каким образом мозг управляет нашим социальным поведением и как, в свою очередь, социальное окружение влияет на наш мозг и биологию вообще”. В настоящее время Качоппо руководит Центром когнитивной и социальной нейронауки при Чикагском университете[17]. На его глазах произошла настоящая революция: эта зыбкая область исследований превратилась в одну из самых актуальных научных сфер XXI века[18].

И эта область уже начала разгадывать загадки, над которыми давно бились ученые. Например, ранние исследования Качоппо выявили связь между вовлечением в напряженные отношения и ростом уровня гормонов стресса до значений, повреждающих специфические гены. Эти гены контролируют работу клеток, специализирующихся на борьбе с вирусами. Недостающее звено в этой цепочке – нейронные пути, превращающие проблемы в отношениях в проблемы биологические, – один из предметов изучения социальной нейронауки.

Знаковым для этой научной области можно считать тесное сотрудничество психологов с нейробиологами. Они сообща используют в исследованиях функциональную магнитно-резонансную томографию (фМРТ) – метод визуализации мозга, который до последнего времени применяли в основном для клинической диагностики. Томограф с помощью мощных магнитов создает невероятно подробные изображения мозга. Сотрудники научных центров между собой называют аппараты МРТ магнитами (“У нас в лаборатории три магнита”). В случае фМРТ добавляется мощная компьютерная обработка, которая на выходе дает нечто вроде видео, показывающего, как активизируются (“вспыхивают”)[19] участки мозга, когда человек, например, слышит голос старого друга. Подобные исследования позволяют узнать среди прочего и то, что происходит в мозге человека, смотрящего на возлюбленного, или одержимого какой-то идеей, или продумывающего хитрую многоходовку.

Социальный мозг – это совокупность нейронных механизмов, которые управляют нашим взаимодействием с людьми, а также мыслями и чувствами по отношению к ним и нашему общению. Самым впечатляющим открытием в этой области стало, пожалуй, то, что социальный мозг – единственная биосистема в нашем теле, которая постоянно настраивает нас на внутреннее состояние окружающих и сама подвергается его влиянию[20]. Все остальные системы, от лимфатических узлов до селезенки, регулируются в основном внутренними сигналами организма, а не тем, что находится за пределами кожи. Нейронные пути социального мозга просто уникальны по своей восприимчивости к внешнему миру. Каждый раз, когда мы с кем-то контактируем взглядами, голосами или прикосновениями, наши социальные мозги подключаются друг к другу.

Благодаря свойству нейропластичности мозг даже способен в какой-то мере перестраиваться под влиянием наших социальных взаимодействий: дело в том, что повторяющийся опыт определяет форму, размер и число нейронов и их синаптических контактов. Отношения с важнейшими для нас людьми заставляют наш мозг работать в определенном регистре, постепенно выстраивая уникальные нейронные схемы. Иными словами, тот, кто проводит с нами день за днем, регулярно делая нам больно, раздражая нас или, наоборот, даря эмоциональное тепло, за несколько лет способен перекроить наш мозг.

Эти открытия говорят о том, что наши отношения хоть и подспудно, но всю жизнь и довольно сильно влияют на нас. Возможно, это неприятная новость для тех, чьи отношения сложились скорее плохо. Однако те же самые открытия указывают и на то, что в любой момент нашей жизни добрые отношения могут многое исправить.

Получается, взаимоотношения с окружающими действуют на нас гораздо глубже, чем мы могли себе представить. И теперь, учитывая последние научные данные, мы можем начать разбираться, что же подразумевает разумный подход к социальной среде.

Действовать разумно

Еще в далеком 1920 году, когда ученые возлагали большие надежды на только что появившиеся IQ-тесты, психолог Эдвард Торндайк дал первое определение социального интеллекта. Он видел в этом феномене, в частности, “умение понимать мужчин и женщин и с выгодой для себя влиять на них” – навыки, которые нужны всем нам, чтобы хорошо устроиться в этом мире.

Но такое определение допускает, что чистейшую манипуляцию можно считать проявлением дара к общению[21]. Даже сегодня не все описания социального интеллекта разграничивают ловкие приемы мошенника и искреннюю заботу, обогащающую здоровые человеческие отношения. Я считаю, что банальные навыки манипуляции, позволяющие одному человеку получать выгоду за счет других, нельзя воспринимать как социальный интеллект.

Термин “социальный интеллект” скорее следует рассматривать как условное обозначение способности умно вести себя в отношениях, а не только много знать о них[22]. Такой подход расширяет сферу внимания социальной нейронауки, включая в нее двоих: он позволяет изучать, что происходит, когда человек вступает с кем-то в отношения. Это расширение дает нам возможность выйти за рамки изучения индивида, чтобы понять, что же на самом деле рождается в ходе взаимодействия, и перенаправить внимание с сугубо эгоистичных интересов на общее благо.

Столь широкий взгляд охватывает разнообразные составляющие социального интеллекта, включая способности вроде эмпатии и участия, подпитывающие межличностные отношения. Так что в этой книге я буду руководствоваться вторым, более широким определением из предложенных Торндайком: “умение в человеческих отношениях действовать разумно”[23].

Высокая восприимчивость мозга к социальной среде требует от нас разумного подхода к отношениям: мы должны четко понимать, что не только наше настроение, но и наша биологическая составляющая зависят от людей, находящихся рядом. А с другой стороны, мы должны учитывать, каким образом сами воздействуем на эмоциональную и физиологическую сферы окружающих. Фактически мы можем измерять глубину отношений тем, насколько серьезно влияем друг на друга.

Раз люди воздействуют друг на друга биологически, следовало бы ввести еще одну шкалу оценки человеческой жизни: если вы вели себя так, что окружающим от этого становилось лучше, пусть даже совсем чуть-чуть, значит, жизнь удалась.

Сами отношения теперь обретают совершенно новый смысл, и рассматривать их нужно иначе. Их последствия выходят далеко за рамки чисто теоретического интереса: они заставляют нас по-новому взглянуть на всю нашу жизнь.

Но прежде чем мы перейдем к этим революционным последствиям, давайте вернемся к тому, с чего начали – к той потрясающей легкости, с которой наши мозги подключаются друг к другу, передавая эмоции словно вирус.

Часть I

Созданные взаимодействовать

Глава 1

Эмоциональная экономика

Однажды я опаздывал на встречу в Среднем Манхэттене и искал, как бы срезать путь. На первом этаже одного из небоскребов мне на глаза попался атриум[24]: дверь в дальнем его конце вывела бы меня на параллельную улицу, позволив не обходить квартал.

Но едва я шагнул в фойе с кластерами лифтов, как ко мне ринулся облаченный в униформу охранник. Он размахивал руками и вопил:

– Сюда нельзя! Насквозь пройти нельзя!

– Почему? – не понял я.

– Частная собственность! Это частная собственность! – орал он, заметно перевозбудившись.

Похоже, я по неведению вторгся на охраняемую территорию.

– Но в таком случае, – произнес я в жалкой попытке внести хоть крупицу здравого смысла в эту ситуацию, – было бы разумнее повесить на дверях предупреждение “Проход запрещен”.

Однако мое замечание разозлило охранника еще сильнее.

– Вон! – закричал он. – Вон отсюда!

Я поспешно ретировался, весь в растрепанных чувствах, и гнев охранника еще несколько кварталов прокатывался эхом по моим внутренностям.

Когда кто-то вываливает на нас свои токсичные эмоции – разражается гневом или угрозами, выказывает презрение или отвращение, – он тем самым активирует в нас нейронные схемы тех же отрицательных эмоций. Его действия имеют серьезные неврологические последствия: эмоции заразны. Мы подхватываем чужие сильные переживания, как какой-нибудь риновирус, – и заболеваем эмоциональной “простудой”.

У любого человеческого общения есть эмоциональный подтекст. Чем бы мы ни занимались, мы можем при этом немного – или намного – поднять настроение тем, кто рядом, а можем, наоборот, немного его подпортить или даже испортить серьезно, как это сделал со мной охранник. Кроме переживаний во время самого́ взаимодействия, есть еще и настроение, которое остается с нами надолго, – этакое эмоциональное послевкусие (или послезлобие, как в моем случае).

Эти негласные трансакции управляют тем, что можно назвать экономикой эмоций: при общении с конкретным человеком, в течение отдельного разговора или дня внутренние приобретения и потери складываются в конечный эмоциональный остаток. Вечером этот сведенный баланс чувств во многом определяет наше ощущение удачно или неудачно прожитого дня.

Мы включаемся в эмоциональную экономику каждый раз, когда социальные взаимодействия сопровождаются передачей чувств – то есть практически постоянно. У этого психологического дзюдо существует множество вариаций, но все они сводятся к нашей способности взаимно влиять на настроение. Когда я заставляю вас нахмуриться, я вселяю в вас легкую тревогу. Когда вы заставляете меня улыбнуться, я радуюсь. В этом скрытом обмене эмоции переходят от человека к человеку, просачиваются извне внутрь – и благо, если это к лучшему.

Отрицательная сторона эмоционального заражения проявляется, когда мы погружаемся в токсичное состояние просто потому, что оказались рядом с неправильным человеком в неудачный момент. Так я ненароком стал жертвой гнева охранника. Это сродни пассивному курению: из-за утечки эмоций можно совершенно безвинно наглотаться чужого яда.

Когда мы сталкиваемся с чьим-то гневом, как это произошло у меня, мозг автоматически начинает выискивать сигналы грозящей опасности. В результате нас охватывает гипертрофированная настороженность, за которую отвечает первым делом миндалевидное тело[25] – область соответствующей формы, расположенная в среднем мозге и запускающая реакцию “бей, беги или замри” в ответ на опасность[26]. Из всех чувств именно страх вызывает мощнейшее возбуждение миндалины.

Поднятая по тревоге миндалина немедленно рассылает по своей обширной сети нейронных контактов команды другим важным участкам мозга сосредоточить мышление, внимание и восприятие на источнике страха. Мы инстинктивно начинаем присматриваться к лицам вокруг – улыбаются они или хмурятся? Нам это нужно, чтобы верно истолковать сигналы опасности и уловить чужие намерения[27].

Эта повышенная бдительность, инициированная миндалевидным телом, усиливает нашу восприимчивость к эмоциональным сигналам других людей. Такое напряженное внимание, в свою очередь, стимулирует пробуждение в нас тех же чувств, облегчая заражение. Вот так опасения повышают нашу восприимчивость к чужим эмоциям[28].

В более широком смысле миндалина играет роль мозгового радара, заставляя нас обращать внимание на все новое, непонятное и то, что нужно узнать получше. Она отвечает за систему раннего оповещения, постоянно сканируя всё вокруг в поисках эмоционально значимых явлений, особенно потенциальных угроз. Но если роль миндалевидного тела как часового и спускового крючка для стресса уже какое-то время известна нейробиологам, то его социальная роль как части мозгового механизма “эмоционального заражения” раскрыта совсем недавно[29].

Нижний путь: основной канал заражения

Один человек, которого врачи назвали пациентом Икс, перенес два инсульта, в результате чего у него полностью разрушились связи между глазами и зрительными зонами коры мозга. То есть его глаза воспринимали визуальные сигналы, но мозг не мог не то что расшифровать их, а даже зарегистрировать. Пациент Икс был совершенно слеп. По крайней мере, так казалось.

В одном эксперименте пациенту Икс показывали различные геометрические фигуры (например, круги и квадраты), а также фотографии мужских и женских лиц, и он не мог сказать, что находится у него перед глазами. Однако когда ему стали показывать фото злых или радостных лиц, он внезапно начал угадывать проявляемые эмоции, притом слишком часто, чтобы списать это на череду совпадений. Как же ему это удавалось?

Сканирование мозга при демонстрации эмоционально заряженных изображений пациенту Икс выявило у него альтернативный путь передачи сигналов. Обычно нервные импульсы от глаз, как и от других органов чувств, поступают сначала в таламус, а оттуда – в зрительную кору. Другой путь ведет из таламуса прямиком в обе миндалины, правую и левую. Миндалевидное тело извлекает эмоциональный смысл из невербального сообщения – например, нахмуривания, резкой смены позы или интонации – за несколько микросекунд до того, как мы понимаем, на что вообще смотрим.

Миндалина исключительно чувствительна к таким сообщениям, однако она напрямую не связана с речевыми центрами – в буквальном смысле лишена дара речи. Поэтому когда мы видим проявление чувств другого человека, нервные сигналы в мозге вместо активации вербальных зон, способных преобразовать полученную информацию в слова, заставляют нас самих испытывать те же эмоции[30]. Таким образом, пациент Икс не столько видел выражения лиц, сколько чувствовал их. Такую способность называют аффективным слепозрением[31][32].

В неповрежденном мозге миндалина точно так же улавливает эмоциональную составляющую всего, что мы воспринимаем – будь то ликование в чьем-то голосе, тень гнева в глазах или поза мрачного торжества, – и обрабатывает эту информацию бессознательно, оставляя ниже уровня сознательной осведомленности. Эта рефлекторная, бессознательная осведомленность о чужих эмоциях проявляется тем, что в нас зарождаются те же чувства или реакции на них – например, страх как ответ на гнев. Таков ключевой механизм “улавливания” чувств окружающих.

Тот факт, что мы можем пробуждать в ком-то (а он – в нас) абсолютно любые эмоции, свидетельствует о существовании мощного механизма передачи эмоций от человека к человеку[33]. Такое заражение – основная трансакция в эмоциональной экономике: обмен чувствами сопровождает любое человеческое взаимодействие в любых обстоятельствах.

Представьте, к примеру, кассира в супермаркете, который жизнерадостно болтает с каждым покупателем, заражая их хорошим настроением. Он развеселит любого: даже самые мрачные типы покидают магазин с улыбкой. Люди, подобные этому кассиру, действуют как эмоциональный эквивалент Zeitgebers[34] – внешних факторов, которые настраивают наши биологические ритмы на собственный лад.

Заражаться может одновременно множество людей. Яркий пример тому – реакция зрителей на трагическую сцену в фильме: у всего кинозала глаза наполняются слезами. Менее очевидный – изменение общего тона совещания на слегка взвинченный. И хотя мы можем замечать последствия этого заражения, сам механизм распространения эмоций, как правило, остается от нас скрытым.

Эмоциональное заражение – пример того, как работает “нижний путь”[35] нашего мозга. Это нейронная система, действующая без участия сознания и вообще каких-либо усилий с нашей стороны, автоматически и почти мгновенно. Похоже, бо́льшая часть того, что мы делаем – особенно наша эмоциональная жизнь – управляется обширными нейронными сетями нижнего пути. Когда мы не можем отвести взгляд от привлекательного лица или улавливаем сарказм в замечании собеседника, благодарить за это надо нижний путь.

Но кроме нижнего пути существует и верхний. Это “длинная дорога” нашего мозга, проложенная через нейронные системы, которые действуют методично, поэтапно и требуют сознательных усилий. Сигналы, идущие по верхнему пути, мы осознаём, и это позволяет нам хотя бы отчасти, вопреки нижнему пути, контролировать свой внутренний мир. Когда мы мысленно ищем подход к привлекательной особе или сочиняем остроумный ответ на саркастическую реплику, мы задействуем верхний путь.

Можно сказать, что нижний путь – это сырая от эмоций грунтовка, а верхний – относительно сухой, холодно-рациональный асфальт[36]. По нижнему пути мчатся сырые, необработанные чувства, а по верхнему приходит осмысленное понимание эмоциональной ситуации. Нижний путь позволяет нам мгновенно чувствовать окружающих, верхний – обдумывать наши чувства. Обычно пути работают сообща и так замысловато переплетаясь, что их деятельность трудно разграничить. Наша социальная жизнь управляется взаимодействием этих двух режимов (подробности см. в приложении А)[37].

Эмоции могут передаваться от человека к человеку совершенно незаметно, без какого-либо оповещения сознания, а всё благодаря тому, что заражение ими происходит по нижнему пути. Предельно упрощая, можно сказать, что нейросети нижнего пути проходят через миндалину и другие автоматические центры мозга, тогда как по верхнему импульсы попадают в префронтальную кору – центр управления исполнительными функциями[38], отвечающий за нашу способность действовать осознанно и преднамеренно; благодаря ему мы можем обдумывать происходящее[39].

Эти два пути обрабатывают информацию с разной скоростью. Нижний – быстрый, но дает лишь грубую оценку, верхний медленнее, однако позволяет нам составить более точное представление о происходящем[40]. Если кратко, нижний путь – быстрый и небрежный, верхний – медленный и скрупулезный. Выражаясь словами американского философа XX века Джона Дьюи, первый путь действует “стремглав, отложив все раздумья на потом”, а второй – более “осмотрительно и вдумчиво”[41].

Из-за разницы в быстродействии этих двух систем – мгновенная эмоциональная “проводка” в несколько раз быстрее более рациональной – мы принимаем импульсивные решения, о которых потом сожалеем или вынуждены их оправдывать. Нижний путь реагирует так быстро, что верхнему подчас только и остается, что смягчать последствия. Как иронически подметил фантаст Роберт Хайнлайн, “человек – существо не рациональное, а скорее придумывающее рациональные причины своим поступкам”[42].

Модуляторы настроения

Приезжая в некоторые районы нашей страны, я каждый раз бываю приятно удивлен дружественной интонацией голоса, который отвечает мне в телефонной трубке: “Соединение по набранному вами номеру установить невозможно”.

Поверите ли, но я просто таю от теплоты этого записанного голоса. А все дело в том, что там, где я живу, то же самое сообщение от телефонной компании воспроизводит бездушный компьютеризированный голос, и он бесит меня уже много лет. По какой-то причине техники решили, что лучше всего подойдет грубый, резкий тон. Возможно, так они хотели карать нас за неправильный набор номера.

Я просто не выношу этот противный голос: услышав его, сразу представляю донельзя чопорного и назойливого критикана. Он непременно портит мне настроение, пусть и на минуту.

Просто удивительно, какую власть над нашими эмоциями могут иметь подобные мелочи. Вот, например, какой хитроумный эксперимент провели над студентами-добровольцами ученые Вюрцбургского университета в Германии[43]. Испытуемым давали прослушать самый что ни на есть сухой научный текст – немецкий перевод “Исследования о человеческом разуме” британского философа Дэвида Юма. Записей было две – радостным голосом и печальным, но эмоциональная окраска была так слаба, что разница оставалась почти незаметной, если специально не вслушиваться.

Несмотря на приглушенные оттенки чувств на записи, настроение студентов после прослушивания менялось в соответствующую сторону. Но сами они не сознавали эту перемену и уж тем более ее причины.

Настроение испытуемых менялось даже тогда, когда они при прослушивании выполняли отвлекающую работу – вставляли металлические стерженьки в отверстия в деревянной доске[44]. Это, похоже, создавало помехи на верхнем пути, затрудняя понимание философских выкладок, но ничуть не подавляло эмоциональное заражение: нижний путь оставался свободен.

Психологи утверждают: одно из отличий настроения от более простых и ярче ощущаемых отдельных эмоций заключается в том, что невозможно толком объяснить его причины. Обычно мы знаем, что пробудило в нас ту или иную эмоцию, однако зачастую не можем сказать, почему у нас именно такое настроение. Результаты вюрцбургского эксперимента наводят на мысль, что вокруг нас полно незаметных “переключателей настроения” – от слащавой музычки в лифте до кислых ноток в чьем-то голосе.

Возьмем, к примеру, выражения лиц. У людей, смотрящих на изображение улыбающегося лица, шведские ученые зафиксировали мимолетную активность лицевых мышц, которые растягивают губы в улыбку[45]. И действительно, всякий раз, когда мы смотрим на фотографию человека, лицо которого выражает сильные эмоции, будь то грусть, отвращение или радость, наше лицо машинально пытается имитировать это выражение.

Это рефлекторное подражание делает нас открытыми подспудным эмоциональным влияниям окружающих, добавляя еще одну тропинку к и без того развитой системе связей между нашим мозгом и мозгами других людей. Одни люди, наиболее чувствительные, заражаются легче, в то время как другие, “непробиваемые”, безболезненно справляются с самыми мощными потоками чужого яда. Но и в том и в другом случае обмен эмоциями обычно проходит незамеченным.

Мы копируем радость улыбающегося лица, приказывая собственной лицевой мускулатуре приподнять уголки губ, даже если не отдаем себе отчета в том, что видели улыбку. Эта слабая подражательная улыбка может быть неразличима на глаз, однако ученые легко отслеживают такое “отзеркаливание” по сокращению лицевых мышц[46]. Наше лицо как будто приводится в состояние повышенной готовности проявить эмоцию в полную силу.

Подобное подражание не обходится без последствий для нашего организма, потому что изменение выражения нашего лица пробуждает в нас те же чувства, которые мы демонстрируем. Несложно вызвать у себя любую эмоцию типичным для нее напряжением лицевых мышц: например, зажмите в зубах карандаш – уголки губ приподнимутся, и в вас исподволь зародится приятное чувство.

Эдгар Аллан По интуитивно уловил этот принцип. Он писал: “Когда я хочу узнать, насколько умен или глуп, насколько добр или зол мой партнер и что он при этом думает, я стараюсь придать своему лицу такое же, как у него, выражение, а потом жду, какие у меня при этом появятся мысли и чувства”[47][48].

Улавливая эмоции

Место действия: Париж, 1895 год. Горстка любителей приключений осмеливается посетить выставку братьев Люмьер, пионеров фотографии. Впервые в истории братья представляют публике “движущуюся картинку”. Это короткий беззвучный фильм, запечатлевший прибытие поезда на станцию: испуская клубы пара, он надвигается прямо на камеру. Реакция публики: все с криками ужаса прячутся под стулья.

Люди никогда прежде не видели, чтобы изображения двигались. Столь наивная аудитория просто не могла не принять этот жуткий экранный образ за реальный. Возможно, это был самый впечатляющий, самый волшебный момент в истории кино, потому что ни один зритель тогда не понял, что видит лишь иллюзию. В той мере, в какой все они – и их системы восприятия – были озадачены, изображение на экране и было реальностью.

Как заметил один кинокритик, “доминирующее ощущение, что «это все на самом деле», – главная составляющая первобытной силы этого искусства”, и даже в наши дни[49]. Это ощущение реальности продолжает манить зрителей в кинотеатры, потому что их мозг реагирует на киноиллюзии активацией тех же нейронных сетей, что обрабатывают и реальные события. Даже экранные эмоции заразны.

Некоторые нейронные механизмы, ответственные за передачу эмоций с экрана зрителям, удалось выявить израильским ученым. Они показывали участникам эксперимента отрывки из спагетти-вестерна[50] 1970-х “Хороший, плохой, злой”, одновременно проводя фМРТ. В опубликованной по результатам этого исследования статье (возможно, единственной за всю историю нейронауки, где признательность выразили Клинту Иствуду) авторы пришли к выводу, что кино управляет мозгом зрителя, как кукловод – марионеткой[51].

Как и у ударившихся в панику парижских зрителей 1895 года, мозг современных испытуемых реагировал на экранную, вымышленную историю так, словно бы она происходила с ними самими. Когда камера приближалась к актеру и на экране появлялось лицо крупным планом, у зрителей активизировались зоны распознавания лиц. Когда показывали здание или ландшафт, включались другие зрительные зоны, ответственные за восприятие физического окружения. Когда актеры производили какие-то сложные действия руками, оживлялась область мозга, контролирующая прикосновения и движения. А в самых захватывающих сценах – при перестрелках, взрывах, неожиданных поворотах сюжета – трудились на полную эмоциональные центры. Короче говоря, фильмы, которые мы смотрим, вертят нашим мозгом как хотят.

Нейронными марионетками выступают все зрители в зале: что бы ни происходило в мозге одного, то же самое непременно случается в мозге другого – и так на протяжении всей картины. Изображение на экране заставляет мозги зрителей слаженно танцевать под свою дудку.

В социологии есть максима: “Событие реально, если оно имеет реальные последствия”. Если мозг реагирует на вымышленные сценарии так же, как на настоящие, то воображаемое имеет биологические последствия для организма. Нижний путь вовлекает нас в эмоциональную гонку.

Но одна важная часть нашего мозга – часть верхнего пути – в этом кукольном спектакле не задействована. Речь идет о префронтальной коре, в которой находятся исполнительные центры нашего мозга. Именно ей мы обязаны способностью к критическому мышлению и, соответственно, пониманием, что “это просто кино”. Так что сегодня, несмотря на поднимающийся где-то внутри нас страх, мы не убегаем в панике от мчащегося на нас с экрана поезда.

Чем ярче и поразительнее событие, тем больше внимания уделяет ему мозг[52]. Реакцию мозга на виртуальную реальность вроде кино усиливают два фактора: “громкость” воздействия на системы восприятия и нагрузка эмоционально заряженными моментами – когда персонажи, например, кричат или плачут. Поэтому не удивительно, что в фильмах столько насилия – оно изумляет мозг. Даже саму по себе необъятность киноэкрана, из-за которой персонажи разрастаются до чудовищных размеров, мозг воспринимает как сенсорную громогласность[53].

Но и без того настроение настолько заразно, что мы можем уловить эмоциональное дуновение даже от чего-то столь мимолетного, как проблеск улыбки или неодобрения на лице, либо от чего-то столь скучного, как чтение философских пассажей.

Радар лицемерия

Две незнакомые друг с другом женщины только что посмотрели душераздирающий документальный фильм об ужасных последствиях атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Обе женщины очень взволнованы: их переполняет отвращение, гнев и печаль.

Но когда они начинают обсуждать свои чувства, происходит нечто странное. Одна говорит о своем расстройстве совершенно искренне, тогда как другая подавляет эмоции и притворяется равнодушной. И первая женщина думает, что вторую фильм почему-то совсем не тронул, во всяком случае она кажется слегка рассеянной или отстраненной.

Именно так и должна была, согласно плану, развиваться беседа. Обе женщины были добровольными участницами эксперимента, который проводили ученые Стэнфордского университета. Эксперимент был направлен на выяснение социальных последствий подавления эмоций, и одну из испытуемых попросили скрывать свои чувства[54]. Неудивительно, что эмоционально раскрепощенной женщине их общение показалось странным, и у нее даже возникло ощущение, что вот с таким человеком ей дружить не хотелось бы.

Та, что вынуждена была скрывать истинные чувства, ощущала себя не в своей тарелке: подавление эмоций держало ее в напряжении, отнимало внимание и силы. И что весьма показательно, по ходу беседы у нее постепенно росло кровяное давление. За сдерживание таких будоражащих чувств приходится расплачиваться физиологически. У этой женщины приложенные эмоциональные усилия обернулись повышением давления.

Но вот что удивительно: у ее собеседницы, выражавшей чувства искренне и открыто, давление тоже стабильно поднималось. Напряжение оказалось не только ощутимым, но и заразным.

Эмоциональная искренность – режим, в котором мозг работает по умолчанию: по нашей нейронной проводке малейшие нюансы настроения достигают мимических мышц, и все наши чувства мгновенно отражаются на лице. Мы проявляем эмоции машинально и бессознательно, потому для подавления их проявления нужны сознательные усилия. Чтобы притворяться – скажем, скрывать страх или гнев, – нам приходится напрягаться, и все равно редко удается на 100 % обмануть окружающих[55].

Например, одна знакомая рассказывала мне, что она “так и знала”: человеку, который арендовал ее квартиру, нельзя доверять. И, конечно же, на той неделе, когда она собиралась вновь занять свою жилплощадь, арендатор заявил, что отказывается съезжать. А ей, между прочим, даже некуда было податься. Из-за хитросплетений правил, защищающих права арендаторов, она оставалась бесприютной, пока юрист не отвоевал для нее право жить в собственной квартире. С тем человеком она виделась всего один раз, когда он пришел посмотреть жилье. “Было в нем что-то такое, отчего я сразу поняла: жди от него беды”, – сокрушалась она потом.

“Что-то такое” означает результат работы особой нейронной сети в пределах нижнего и верхнего путей, которую можно назвать системой раннего оповещения об обмане. Эта сеть специализируется на подозрительности и отделена от сети, отвечающей за эмпатию и взаимопонимание. Само ее существование указывает на важность выявления нечестности в человеческих взаимодействиях. Согласно эволюционной теории, способность чувствовать, когда пора проявить подозрительность, столь же существенна для выживания, как и способность к доверию и сотрудничеству.

Этот специфический нейронный радар обнаружили в исследовании, в котором испытуемые под контролем нейровизуализации[56] смотрели на актеров, рассказывающих грустные истории. В зависимости от выражения лица актера у испытуемых активизировались совершенно разные области мозга. Если актер говорил с подобающе печальным видом, то у слушателя активнее работало миндалевидное тело и связанные с ним нейронные сети, отвечающие за грусть. Но если актер рассказывал грустную историю с улыбкой, то есть демонстрировал эмоциональное несоответствие, у испытуемых активизировалась область мозга, отвечающая за бдительность в отношении социальных угроз и противоречивой информации[57].

Миндалина с маниакальным упорством, в автоматическом режиме сканирует всех вокруг на предмет того, можно ли им доверять: “Стоит ли подходить ближе к этому парню? Не опасен ли он? Можно ли на него положиться?” Пациенты с обширными амигдалярными повреждениями не в состоянии определять, насколько можно верить тому или иному человеку. Когда им показывают фотографию человека, которого обычные испытуемые посчитали очень подозрительным, они дают ему в среднем ту же оценку, что и человеку, который вызвал у контрольной группы максимальное доверие[58].

У нашей системы распознавания не заслуживающих доверия личностей есть два ответвления – верхнее и нижнее[59]. Верхний путь задействуется, когда мы целенаправленно решаем, можно ли доверять человеку. Но миндалина непрерывно проводит собственную оценку, и этот процесс остается вне нашего сознания независимо от того, занято оно решением вопроса о доверии или нет. Своим неустанным трудом нижний путь оберегает нас от опасностей.

Низвержение Казановы

Джованни Вильотто был преуспевающим донжуаном: благодаря своему обаянию он одерживал одну романтическую победу за другой. Ну, не совсем одну за другой: в один и тот же отрезок времени он был женат сразу на нескольких женщинах.

Сколько раз Вильотто был женат, в точности неизвестно, но за всю его донжуанскую карьеру это должно было произойти раз сто. А это и впрямь была настоящая карьера: женитьбой на состоятельных женщинах Вильотто зарабатывал себе на жизнь. Но эта блестящая карьера рухнула, когда одна из подпавших под его чары особ, Патрисия Гарднер, привлекла его к суду за многоженство.

Что же заставило такое множество женщин потерять голову от этого афериста? Ключ к разгадке нашелся на суде: Гарднер призналась, что ее покорил среди прочего “тот самый сигнал искренности” – Вильотто смотрел ей прямо в глаза и улыбался, даже когда бесстыдно лгал[60].

Эксперты по эмоциям, как и Гарднер, могут многое прочесть в человеческом взгляде. Обычно, утверждают они, мы опускаем глаза, когда расстроены, отводим, когда испытываем отвращение, а если чувствуем вину или стыд, прячем глаза, направляя взгляд вниз или в сторону. Большинство людей чувствует это интуитивно – недаром народная мудрость учит нас: прячет глаза – значит, врет.

Вильотто, как и большинство жуликов, несомненно, понимал это и умел убедительно изображать прямой и искренний взгляд, общаясь со своими жертвами.

Он определенно знал толк в своем деле, но, возможно, его секрет крылся скорее в умении выстраивать теплые отношения, чем в умении лгать. На самом деле прямой взгляд типа “верь мне” мало что сообщает о степени искренности, утверждает Пол Экман, один из лучших в мире специалистов по выявлению лжи на основе человеческого поведения.

Экман много лет изучал, как мы с помощью мимических мышц выражаем эмоции, и увлекся вопросом, как человек определяет ложь. Его наметанный глаз умел улавливать малейшие различия в выражениях лиц, и Экман научился видеть под маской фальшивых эмоций проявления истинных чувств[61].

Чтобы солгать, надо приложить сознательные усилия, а значит, задействовать верхний путь, который управляет исполнительными системами, не позволяющими нашим словам и делам отклониться от цели. Как подчеркивает Экман, лжецы уделяют больше внимания тщательному подбору слов, чем мимике.

Такие манипуляции с целью скрыть правду требуют как умственных усилий, так и времени. Когда человек лжет в ответ на вопрос, он начинает говорить примерно на две десятых секунды позже, чем отвечающий правдиво. Это время уходит на то, чтобы придумать убедительную ложь и обуздать эмоциональные и физические проявления, с которыми нечаянно просочилась бы правда[62].

Успешный обман требует концентрации. За такие умственные усилия отвечает верхний путь, но внимание человека не безгранично, а когда человек лжет, это требует дополнительного внимания. Соответственно, у префронтальной коры остается меньше ресурсов для выполнения другой задачи – сдерживания непроизвольных проявлений эмоций, указывающих на неискренность. Порой и сами слова выдают ее. Но в большинстве случаев выявить обман помогает расхождение слов с выражением лица либо интонациями. Например, человек утверждает, что “все прекрасно”, а его голос дрожит от тревоги.

“Стопроцентно надежного детектора лжи не существует, – сказал мне Экман, – но можно засечь точки перегрева”. Он имел в виду моменты, когда проявления эмоций не соответствуют словам. У подобных сбоев может быть множество причин. Но такие признаки приложения дополнительных усилий сигнализируют о необходимости повнимательнее присмотреться к человеку. Возможно, он просто нервничает, а может, нагло вам лжет.

Мимика контролируется нижним путем, решение лгать – верхним. Когда человек лжет эмоционально, лицо выдает его. Иными словами, верхний путь скрывает правду, нижний – разоблачает ложь.

Нейронные сети нижнего пути укрепляют и расширяют невидимый мост, который соединяет наш мозг с мозгом другого человека. Эти сети помогают нам обходить подводные камни в человеческих отношениях – понимать, кому можно доверять, а кого лучше избегать, – и заражать окружающих хорошим настроением.

Любовь, сила и эмпатия

В обмене эмоциями немалое значение имеет сила. В парах, например, это проявляется так: один партнер – тот, что эмоционально посильнее – вызывает в другом более серьезные эмоциональные изменения[63]. Определить соотношение сил в парах – задача сложная. Но в романтических отношениях силу партнеров можно грубо оценить по моментам скорее практическим: кто из них больше влияет на самовосприятие другого, чье слово весомее в совместных решениях, скажем, по семейному бюджету или по менее существенным вопросам вроде посещения вечеринки.

Безусловно, у пар существует негласный уговор, кто в какой области “главнее”: к примеру, один влиятельнее в финансовом планировании, а другой – в социальном. Однако в сфере эмоций более слабый партнер в конечном счете заметно больше подстраивается под сильного.

Эту подстройку особенно легко заметить, если кто-то из пары нарочно занимает эмоционально нейтральную позицию, словно психотерапевт на своих сеансах. Еще во времена Фрейда люди этой профессии заметили, что их собственные тела “зеркалят” эмоции пациента. Если пациент плачет, делясь болезненным воспоминанием, то и у врача на глазах выступают слезы; если травмирующее воспоминание ужасает пациента, то и у врача под ложечкой начинает шевелиться страх.

Фрейд отмечал, что, прислушиваясь к собственным телесным ощущениям, психоаналитик как бы открывает окно в эмоциональный мир пациента. И если выраженные чувства способны уловить почти все, то выдающиеся психотерапевты идут на шаг дальше, подмечая эмоциональные полутона у пациентов, которые даже себе не позволяют полностью осознать свои чувства[64].

Лишь почти через сотню лет после того, как Фрейд первым выявил эту незаметную передачу ощущений, ученые разработали надежный метод отслеживания физиологических изменений, происходящих одновременно у двух собеседников в ходе обычного разговора[65]. Этот прорыв стал возможен благодаря появлению новых статистических методов и мощных компьютеров, позволяющих анализировать огромные массивы данных по многим параметрам вроде частоты сердечных сокращений во время общения.

Такие исследования показали, в частности, что во время супружеской ссоры организм каждого участника имитирует сбои, происходящие в теле партнера, а если конфликт продолжает развиваться, супруги все сильнее разжигают друг в друге злость, боль и горечь. Ну, это научное открытие вряд ли кого-то удивило.

Гораздо интереснее был следующий шаг в изучении семейных отношений: исследователи записали споры супружеских пар на видео, а потом попросили совершенно посторонних людей предположить, что за чувства испытывает один из партнеров[66]. Когда испытуемые высказывали свои предположения, увиденное отражалось и на их физиологии.

Чем точнее тело испытуемого копировало состояние людей на экране, тем точнее он угадывал их чувства, причем особенно ярким этот эффект был в случае негативных эмоций типа гнева. Эмпатия – способность чувствовать чужие эмоции – похоже, имеет в равной мере физиологическую и психическую природу и определяется способностью переживать внутреннее состояние другого человека. Физиологические параметры всегда вступают в этот своеобразный парный танец при сопереживании: организм эмпатизирующего до некоторой степени впадает в состояние человека, на которого он настроился.

Люди с наиболее выразительными лицами в эксперименте точнее всех угадывали чужие чувства. Общий же принцип таков: чем ближе физиологические состояния людей в какой-то момент, тем лучше они улавливают чувства друг друга.

Когда мы настраиваемся на другого человека, мы невольно испытываем его чувства, пусть и в смягченной форме. Мы резонируем так, что даже вопреки желанию чьи-то эмоции становятся нашими. Словом, заражение эмоциями не проходит для нас даром, так что неплохо было бы понять, как менять его последствия к лучшему.

Глава 2

Рецепт взаимопонимания

Сеанс психотерапии в самом разгаре. Врач восседает в массивном кресле и держится подчеркнуто официально. Его пациентка ежится на кожаной кушетке: весь вид ее являет полное поражение. Они на разных волнах.

Дело в том, что психотерапевт допустил профессиональную оплошность, слишком смело интерпретировав слова пациентки. Извиняясь, он говорит:

– Я слишком увлекся. Боюсь, мои слова могли навредить терапевтическому процессу.

– Нет… – начинает пациентка, но врач перебивает ее и выдает другую интерпретацию.

Пациентка хочет ответить, но психотерапевт, продолжая говорить, не дает ей вставить ни слова. Когда ей наконец удается вмешаться, она жалуется на все то, что ей приходится годами терпеть от своей матери. На самом деле этим она намекает на неподобающее поведение врача.

Так они и продолжают – кто в лес, кто по дрова.

А теперь заглянем на другой сеанс психотерапии, где врач и пациент как раз достигли пика взаимопонимания.

Минуту назад пациент номер два поведал, что накануне сделал предложение девушке, с которой уже давно встречается. Врач много месяцев помогал ему объяснить и преодолеть страх близости, чтобы пациент смог наконец набраться храбрости и вступить в брак. И вот теперь они вместе переживают триумф. Их настроение приподнято, оба, врач и пациент, безмолвно ликуют.

Их взаимопонимание настолько глубоко, что они невольно копируют жесты и позы друг друга: стоит врачу закинуть ногу на ногу, как пациент тут же делает то же самое, – словно подчиняясь указаниям невидимого хореографа.

Оба сеанса были записаны на видео, и на записи можно заметить кое-что необычное: и в том и в другом случае между пациентом и врачом стоят две металлические коробки, напоминающие колонки стереосистемы, провода от которых тянутся к металлическим зажимам на пальцах обоих участников сеанса. Эти приборы регистрируют малейшие изменения потоотделения по ходу беседы.

Записанные сеансы были частью исследования тайных физиологических па, сопровождающих каждый межчеловеческий контакт[67]. На видео показания приборов отображались в форме кривой рядом с участником: синяя линия иллюстрировала изменения состояния пациента, зеленая – врача, пики и впадины на графиках отражали взлеты и падения интенсивности эмоций.

Во время тревожного, дисгармоничного обмена репликами на первом сеансе кривые пляшут сами по себе, порхая, как пугливые птицы. В этих графиках запечатлелась сама разобщенность.

На втором сеансе, полном взаимопонимания, кривые напоминают полет птиц в косяке, они взлетают и падают согласованно, как артисты балета. Эти графики показывают, что если двое понимают друг друга, то их физиологические механизмы работают сонастроенно.

Так выглядят наиболее передовые из немногочисленных методов изучения активности мозга в процессе человеческого взаимодействия. Казалось бы, потовые железы весьма далеки от мозга, однако с помощью так называемой обратной разработки[68] центральной нервной системы мы можем строить довольно обоснованные предположения о том, что происходит в тех или иных структурах мозга во время этого межличностного танго.

Нейробиологические замеры в этом исследовании произвел Карл Марси, психиатр из Гарвардской медицинской школы, который таскал ради этого чемодан с тяжелым оборудованием по кабинетам бостонских психотерапевтов, согласившихся участвовать в эксперименте. Так Марси вошел в число избранных первопроходцев, изобретающих пути преодоления прежде непроницаемого для нейробиологов барьера – черепной коробки. До сегодняшнего дня они могли одномоментно исследовать всего один мозг. Но теперь стало возможным изучать сразу два, и нам постепенно открывается “нейронный танец” общающихся людей.

Из результатов своего исследования Марси вывел “алгоритм эмпатии” – особые параметры потоотделения у двух людей, достигших взаимопонимания. Это открытие сводит физиологические процессы людей на пике согласия к математической формуле.

Прилив симпатии

Я помню, как сам переживал моменты такого взаимопонимания в кабинете Роберта Розенталя: когда я осваивал в Гарварде профессию клинического психолога, он вел у нас курс по методам статистики. Боб (как все его звали) слыл самым душевным профессором на факультете. Когда бы и с какими бы тревогами ни являлись мы в его кабинет, уходили всегда с ощущением, что нас выслушали и поняли, и чудесным образом нам становилось легче.

У Боба был дар поднимать людям настроение. И это не удивительно: он так успешно сеял вокруг себя умиротворение, потому что специализировался как раз на невербальных способах выстраивания связей между людьми. Несколькими годами позже Боб и его коллега опубликовали революционную статью, в которой привели основные компоненты магии человеческих отношений – по сути дали рецепт взаимопонимания[69].

Взаимопонимание возникает только между людьми. Мы понимаем, что достигли его, когда общение кажется нам приятным, увлекательным и гладким. Но на самом деле взаимопонимание не ограничивается такими мимолетными приятными ощущениями. Когда люди пребывают в согласии друг с другом, они полнее раскрывают свой творческий потенциал и легче принимают совместные решения, и неважно, идет ли речь о супругах, планирующих отпуск, или о топ-менеджерах, выстраивающих бизнес-стратегию[70].

Ощущать согласие приятно: мы чувствуем взаимный прилив симпатии – излучаемые каждым из собеседников волны дружеской теплоты, понимания и искренности. Эти общие приятные ощущения на какое-то время укрепляют связи между нами.

Как обнаружил Розенталь, такая специфическая связь всегда подразумевает сочетание трех компонентов: взаимного внимания, взаимной положительной эмоции и хорошо скоординированной невербальной сигнализации. Слаженная работа всех трех компонентов катализирует взаимопонимание[71].

Взаимное внимание – первый важнейший компонент. Когда двое уделяют внимание словам и действиям друг друга, между ними зарождается чувство взаимного интереса, общий фокус восприятия. Такое двустороннее внимание подпитывает общие чувства.

Один из признаков взаимопонимания – обоюдная эмпатия: каждый испытывает то, что испытывает партнер. Именно так было у нас с Бобом: он всецело отдавался общению с нами, посвящал нам все свое внимание. В этом-то и заключается разница между простой учтивостью и глубоким взаимопониманием: с человеком, искусным в общении, нам комфортно, но нет ощущения, что он настроен на наши чувства.

В своей работе Розенталь цитирует исследование, где испытуемых разбили на пары. В каждой паре был человек с забинтованным, якобы болезненно поврежденным пальцем: этот участник втайне от напарника выполнял указания постановщиков эксперимента. В какой-то момент он делал вид, будто снова поранился. Если собеседник в этот момент случайно смотрел в глаза “жертвы”, то тут же перенимал гримасу боли. Если же собеседники смотрели в сторону, они гораздо реже вздрагивали или морщились, хотя и сознавали, что напарнику больно[72]. Когда наше внимание распределяется на несколько объектов, мы слегка теряем настройку и упускаем важные детали, особенно эмоциональные. Прямой взгляд “глаза в глаза” торит дорогу для эмпатии.

Но одного внимания для рождения взаимопонимания мало. Второй необходимый компонент – приятное чувство, которое пробуждают в нас интонации и мимика собеседника. В формировании положительного впечатления невербальные послания могут быть важнее слов. Показательно, что в эксперименте, где менеджеры нелестно отзывались о работе испытуемых, выражая лицом и голосом доброе к ним отношение, критикуемые испытывали положительные ощущения от разговора в целом[73].

Третий ключевой компонент в формуле Розенталя – координация, или синхронность[74]. Лучше всего координация с собеседником устанавливается посредством неброских невербальных сигналов вроде темпа речи и движений. При установившемся взаимопонимании люди воодушевлены и свободно выражают свои эмоции. Они реагируют так быстро и отзывчиво, словно танцоры в хореографической постановке: кажется, будто эту последовательность стимулов и реакций кто-то нарочно срежиссировал. Люди часто встречаются взглядами и устраиваются ближе друг к другу, пододвигая стулья, при этом даже расстояние между кончиками их носов бывает меньше, чем во время обычной беседы. А еще их не тяготят паузы в разговоре.

Когда координации не хватает, беседа идет через пень-колоду: собеседники суетливы или, наоборот, скованны, отвечают некстати, и в воздухе часто повисает неловкое молчание. Такие нестыковки подрывают взаимопонимание.

На одной волне

В местном ресторанчике есть официантка, к которой посетители питают особое расположение. Она умеет удивительно ловко подстраиваться под их настроение и темп общения – как бы скользить с ними на одной волне.

С угрюмым типом, бесконечно потягивающим свой напиток за столиком в темном углу, она тиха и сдержанна, зато с шумной офисной компанией, забежавшей в обеденный перерыв, – дружелюбна и общительна. А когда приходит молодая мама с парочкой гиперактивных малышей, эта официантка приводит детей в восторг озорными рожицами и шутками. Не удивительно, что чаевых она получает больше всех[75].

Этот пример с официанткой, умеющей настраиваться на нужную волну, иллюстрирует преимущества синхронности для всех участников взаимодействия. Чем сильнее собеседники бессознательно синхронизируют жесты и стиль поведения, тем более приятные впечатления складываются у них о встрече – и друг о друге.

Скрытую мощь этой взаимной координации выявили в ходе интересной серии экспериментов с участием студентов-добровольцев из Нью-Йоркского университета. Студенты думали, что им предстоит оценить новый психологический тест. Каждый студент, участвовавший в исследовании “вслепую”, подсаживался к другому студенту – тайному агенту экспериментаторов, – чтобы совместно оценивать фотографии для будущего теста[76]. Тайный агент должен был при просмотре фото улыбаться (или не улыбаться), качать ногой, потирать лицо.

Что бы ни делал сообщник экспериментаторов, испытуемые повторяли его движения и мимику – потирали лицо, качали ногой, улыбались в ответ. Но осторожные расспросы затем показали, что испытуемые не замечали ни своего подражания партнеру, ни вообще всей этой идеально согласованной “хореографии”.

На следующем этапе исследования, когда тайный агент намеренно копировал позы и мимику собеседника, он не вызывал особой симпатии у испытуемых, а когда подражал спонтанно, его находили более привлекательным[77]. Таким образом, вопреки советам из популярных книжек на тему “как завоевывать симпатию”, сознательные попытки подражать собеседнику – скажем, складывать руки, как он, или принимать ту же позу – не способствуют взаимопониманию. Искусственная, механистичная синхронность кажется странной.

Социальные психологи снова и снова подтверждают: чем больше согласованных действий – в частности, одновременных и в одинаковом темпе – производят двое, тем приятнее их ощущения от общения[78]. Попробуйте понаблюдать за разговором двух друзей издалека, когда слов не разобрать. Так вы сможете отчетливее увидеть обмен невербальными сигналами: плавный переход инициативы, элегантную согласованность движений и даже взглядов[79]. Один практикующий коуч, кстати, показывает ученикам целые фильмы с отключенным звуком, чтобы те изучали этот безмолвный парный танец.

Научные методы позволяют выявлять то, что незаметно невооруженному глазу: например, удалось отследить, что во время речи одного из друзей дыхание другого постепенно приобретает комплементарный ритм[80][81]. В соответствующих исследованиях у друзей во время их беседы с помощью датчиков фиксировали параметры дыхания. Оказалось, что слушатель практически “зеркалит” дыхание говорящего, делая свой вдох почти одновременно с его выдохом, или же дышит с ним в такт, одинаково.

Эта синхронность дыхания нарастала, когда собеседники менялись ролями. А в моменты особой непринужденности, такие типичные для общения близких друзей, эта согласованность становилась еще сильнее: они начинали смеяться практически одновременно, и ритмы их дыхания во время смеха совпадали максимально.

Координация служит своего рода социальным буфером в личном взаимодействии: пока движения собеседников взаимосвязаны, неловкие моменты в разговоре остаются незамеченными. Эта доверительная гармонизация обычно не разрушается, даже когда беседа “спотыкается”: повисают паузы, собеседники перебивают друг друга или начинают говорить одновременно. Даже когда разговор совсем не клеится и сходит на нет, физическая синхронность поддерживает в собеседниках ощущение контакта. Она транслирует внутреннее понимание и согласие от слушателя к говорящему и наоборот.

Если же разговор лишен подстраховки в виде физической координации, то для ощущения его слаженности требуется дополнительная словесная полировка. Например, когда люди говорят, не видя друг друга – по телефону или домофону, – они, как правило, тщательнее контролируют свои реплики, чем при встрече.

Такая вроде бы мелочь, как совпадение поз, играет удивительно большую роль в формировании взаимопонимания. В одном исследовании изучали, как меняют позы студенты в аудитории. Чем больше их поза напоминала позу преподавателя, тем большего взаимопонимания с преподавателем они достигали и тем сильнее увлекал их учебный процесс. На самом деле, по сходству поз можно быстро оценивать атмосферу в аудитории[82].

Попадание в такт может доставлять внутреннее удовольствие, и чем больше группа синхронизировавшихся людей, тем приятнее это чувство. Чувственная сторона групповой синхронизации проявляется, например, во всеобщем удовольствии от совместного танца или движения в едином ритме. Именно это удовольствие от единения вздымает сотни руки в “волну” на стадионе.

“Аппаратура” для такого резонанса, судя по всему, встроена в нашу нервную систему. Даже плод в утробе матери движется в такт доносящейся до него человеческой речи – и только речи, на иные звуки он так не реагирует. Годовалый ребенок лепечет, подстраиваясь под темп материнской речи. Синхронность – будь то между младенцем и матерью или между двумя незнакомыми людьми при первой встрече – несет сообщение “Я с тобой”, подразумевающее “Продолжай”.

Это послание поддерживает в партнере заинтересованность. Когда разговор подходит к концу, собеседники постепенно рассинхронизируются, без слов давая понять, что пора завершить взаимодействие. А если они так и не достигли согласованности, если постоянно перебивали друг друга, то у них остается от встречи неприятное ощущение.

Любой разговор происходит на двух уровнях, верхнем и нижнем. По верхнему пути передаются рациональные соображения, слова и смыслы. По нижнему же течет бесформенная энергия, скрытая за словами, которая “склеивает” взаимодействие, давая мгновенное ощущение контакта. Это ощущение зависит не столько от слов, сколько от более прямолинейной и глубокой эмоциональной связи за их пределами.

В этом неявном контакте на самом деле нет ничего таинственного: мы постоянно демонстрируем свои чувства посредством мимики, жестов, взглядов и прочего. На этом подспудном уровне мы без умолку трещим о своих переживаниях, практически мыслим вслух, чтобы собеседник, читая между строк, всегда понимал, что мы чувствуем, и действовал соответствующе.

Этот эмоциональный менуэт можно наблюдать во время любой беседы: перед нами предстанет богатейший репертуар па в виде быстрых жестов, мимолетных выражений лица, подстроек темпа речи, смещений взглядов – и так далее. Такая согласованность позволяет нам наладить контакт с собеседником, сцепиться с ним невидимыми шестеренками, и, если мы проделаем это как следует, ощутить эмоциональный резонанс.

Чем выше синхронность, тем ближе эмоции, испытываемые партнерами. Например, по мере того как мать и младенец согласованно переходят от расслабленного взаимодействия к более энергичному, они получают все больше удовольствия. Сам факт того, что даже младенцы способны так мощно резонировать, говорит в пользу существования в мозге предустановленной системы, благодаря которой подстройка происходит так естественно.

Внутренние хронометры

– Вот спроси меня, почему я вечно запарываю шутки?

– Ладно. Почему ты…

– Говорю не вовремя.

Лучшие комики демонстрируют интуитивное чувство ритма, внутреннее ощущение времени, благодаря которому их шутки получаются по-настоящему смешными. Точно так же, как профессиональные музыканты читают партитуру, комики-асы с точностью до мгновения просчитывают продолжительность паузы перед ключевой фразой шутки (или момент, когда нужно перебить собеседника, как в этой шутке про чувство времени). Умение выбрать верный момент – залог искусно поданной шутки.

Природа вообще любит точно рассчитывать время. Ученые обнаруживают синхронность всюду, где только встречаются ритмические колебания двух взаимосвязанных естественных процессов. Если волны не совпадают, они гасят друг друга, а если идут синхронно – усиливают.

В природе всё – от океанских волн до биения сердца – подвержено ритмичности. Что касается межличностных отношений, то здесь важен ритм эмоциональный. Когда человек-zeitgeber заряжает нас приподнятым настроением, он делает нам добро. Делая то же самое с другими, мы передаем это добро дальше.

Такую ритмическую подгонку можно наблюдать во время виртуозной игры оркестра. Захваченные музыкой, оркестранты покачиваются ей в такт, словно единый организм. Но под этой очевидной синхронностью скрывается другая, которую невозможно увидеть из зрительного зала: музыканты связаны согласованной работой их нервных систем.

Если замерить параметры нейронной активности у любых двух оркестрантов, мы обнаружим значительную синхронность. Например, когда два виолончелиста исполняют один и тот же музыкальный отрывок, ритмы нейронной разрядки в правом полушарии мозга у них будут чрезвычайно похожи. Причем возбуждаемые зоны, ответственные за музыкальные способности, будут работать гораздо слаженнее в мозгах двух музыкантов, чем два полушария мозга каждого из них[83].

Всякий раз, когда мы ощущаем подобную гармонию с другим человеком, благодарить за это следует нейронные системы, которые нейробиологи назвали осцилляторами. Это наши внутренние часы, постоянно подстраивающие свой ход – темп испускания нервных импульсов – под периодичность внешних сигналов[84]. Сигналы эти могут быть как простыми – например, когда подруга через определенные промежутки времени передает вам тарелки, чтобы вы их вытирали, – так и очень сложными, как в балетном па-де-де.

Хотя мы принимаем подобную повседневную координацию как должное, ученые не поленились описать с помощью элегантных математических моделей алгоритмы этого человеческого микросцепления[85]. Такая “нейроматематика” работает всегда, когда мы соразмеряем наши движения с происходящим вокруг – не только с действиями других людей, но и когда, например, футболист перехватывает, а бейсболист отбивает мяч, летящий со скоростью 150 км/ч.

Ритмические оттенки и подвижная синхронность даже простейших взаимодействий могут быть такими же сложными, как координация в джазовой импровизации. Если бы подобная слаженность касалась лишь простейших движений типа кивков, удивляться было бы нечему, но она проявляется и в куда более сложных “танцах”.

Подумайте, в каком множестве ситуаций нам приходится подо что-то подстраивать свои движения[86]. Когда два человека увлеченно беседуют, их жесты словно подстраиваются под ритм и структуру разговора. Ученые покадрово анализировали видеозаписи диалогов и убедились, что жесты каждого собеседника подчеркивают ритм общения, движения рук и головы сопряжены со смысловыми ударениями и заминками в речи[87].

Что интересно, эта синхронность речи и языка тела устанавливается за доли секунды. Когда мы синхронизируемся с кем-то во время разговора, наше мышление, видимо, не в силах уловить все хитросплетения этого танца. Тело – марионетка мозга, а внутренние часы мозга отсчитывают миллисекунды и даже микросекунды, в то время как скорость сознательной обработки информации измеряется целыми секундами.

Но неосознанно наше тело подстраивается под схему поведения каждого встречного. Даже если вы видите человека краем глаза, мозг получает достаточно информации, чтобы согласовать ваши движения, установить негласную межличностную синхронность[88]. Это легко заметить, когда идешь вместе с кем-то: всего через несколько секунд окажется, что вы идете в ногу и движения ваших рук тоже слаженны, словно колебания синхронизировавшихся маятников.

Осцилляторы будто вторят песенке из “Алисы в Стране чудес”: “Можешь, хочешь, хочешь, можешь ты пойти со мной плясать?” Когда мы находимся рядом с другим человеком, эти механизмы бессознательно синхронизируют наши движения. Так влюбленные, не задумываясь, раскрывают друг другу объятия или, не сговариваясь, на прогулке берутся за руки. (С другой стороны, моя знакомая говорит, что если на свидании ей никак не удавалось идти с мужчиной в ногу, это заставляло ее насторожиться: скорее всего, отношения не заладятся.)

Любой разговор требует от мозга сложнейших расчетов: осцилляторы все это время руководят сериями подгонок, поддерживающими синхронность с собеседником. Эта микросинхронизация дает начало эмоциональной близости, когда мы на миг становимся частью жизненного опыта другого человека. Мы с такой готовностью налаживаем межмозговые контакты отчасти потому, что всю жизнь отрабатываем эту беззвучную румбу – с тех самых пор, как освоили ее базовые движения.

Протодиалог

Мать держит на руках своего младенца. В какой-то момент она вытягивает губы для поцелуя. Младенец в ответ с надутым видом поджимает собственные. Мать слегка приподнимает уголки губ, и младенец вдруг расслабляет мышцы рта. На его лице появляется намек на улыбку, и вскоре мать с ребенком уже одинаково, чуть заметно, улыбаются. Наконец малыш расплывается в широкой лучезарной улыбке, кокетливо отворачивая голову.

Весь этот обмен занимает меньше трех секунд. За это время произошло не так уж много, однако общение состоялось. Такое простейшее взаимодействие психологи называют протодиалогом. Это прототип всех человеческих взаимодействий, самая примитивная, зачаточная форма общения.

В протодиалоге уже задействуются осцилляторы. Анализ мельчайших движений показывает, что мать и ребенок предельно точно выбирают моменты для начала, окончания и пауз в этой беседе, выстраивая согласованный ритм. Каждый координирует свои действия с ритмичностью действий другого[89].

Эти диалоги происходят без слов, точнее, слова служат в них лишь звуковыми эффектами[90]. Мы общаемся с младенцами при помощи взглядов, прикосновений, интонаций. Информация передается посредством улыбок, бормотания и особенно “маминого языка”[91] – взрослого ответа детскому лепету.

“Мамин язык” больше похож на песню, чем на речь. Его ритм и мелодические обертоны практически лишены межкультурных различий, при этом родной язык матери может быть каким угодно – хоть мандаринским китайским, хоть урду, хоть английским. Мамы обычно общаются с младенцами дружелюбно и игриво, высоким голосом (его частота достигает 300 Гц) с усиленными колебаниями тональности.

Часто, общаясь с детьми на “мамином языке”, женщины одновременно похлопывают или поглаживают их в ритме собственной речи. Мимика и движения головы матери синхронизируются с движениями рук и голосом, и младенец отвечает улыбкой, лепетом, движениями языка и взмахами руки в такт. Такие пируэты матери и ребенка длятся недолго, всего несколько секунд или даже миллисекунд, и заканчиваются, когда оба достигают одинакового состояния – обычно счастливого. Мама и малыш будто бы исполняют дуэтом музыкальные партии – то синхронно, то по очереди, – а сердца задают им ритм адажио, отбивая по 90 ударов в минуту.

Эти научные данные были получены ценой нудных, кропотливых исследований бесконечных видеозаписей общения родителей с младенцами. Благодарить за это нужно психологов развития, и в первую очередь Колвина Тревартена из Эдинбургского университета. Профессор Тревартен приобрел репутацию международного эксперта по протодиалогу – дуэту, в котором оба исполнителя, по его словам, “стремятся к гармонии и контрапункту в каждом такте, чтобы сотворить мелодию”[92].

Но в протодиалоге речь идет не только о мелодиях, в первую очередь это своеобразный разговор об эмоциях. Ритм материнских прикосновений и звучание материнского голоса сообщают ребенку, что мама любит его, и в результате между ними, по словам Тревартена, возникает “мгновенное, бессловесное, безусловное взаимопонимание”.

Обмен такими сигналами формирует связь между матерью и ребенком, посредством которой мы делаем ребенка счастливым и восторженным, спокойным и молчаливым – или, наоборот, расстраиваем его до слез. Во время радостного протодиалога матери и младенцу одинаково хорошо, они ощущают единение друг с другом. Но если кто-то из них не отыгрывает свою партию в этом дуэте, результат совсем другой. Если мать уделяет сигналам младенца слишком мало внимания или реагирует на них без энтузиазма, ребенок отстраняется от нее. Если мать реагирует не вовремя, ребенок вначале выглядит растерянным, а потом расстроенным. Если же на попытки завязать диалог не отвечает ребенок, это огорчает мать.

Такие сеансы общения играют обучающую роль: в форме протодиалогов ребенок получает первые уроки взаимодействия. Мы учимся эмоционально синхронизироваться задолго до того, как узнаем названия эмоций. Протодиалог навсегда остается нашим базовым шаблоном взаимодействия, этот глубинный навык незаметно заставляет нас “шагать в ногу” с другими людьми. Усвоенная в младенчестве способность настраиваться с ними на одну волну работает на нас всю жизнь, направляя в любом общении.

И точно так же, как чувства были главной темой протодиалогов, они остаются краеугольным камнем всех человеческих контактов, когда мы вырастаем. Этот немой диалог о чувствах служит и почвой, на которой строится любое общение, и скрытым предметом всякого взаимодействия.

Глава 3

Нейронный Wi-Fi

Как-то раз водрузился я на сиденье в вагоне нью-йоркской подземки, и тут случилось одно из тех пугающих происшествий, которых так много в большом городе: в другом конце вагона раздался визг.

Я сидел спиной к кричащему, но у мужчины напротив меня на лице отразилась легкая тревога. Мой разум принялся соображать, что же произошло и что мне делать – и делать ли вообще. Там драка? У кого-то припадок? Грозит ли опасность мне? А может, это всего лишь вопль восторга – компания подростков веселится?

Ответ пришел быстро – я прочел его по лицу мужчины напротив, который мог видеть, что произошло. Тревога почти сразу улетучилась с его лица, и он снова уткнулся в газету. Что бы там ни случилось, волноваться уже было не о чем.

Получается, мой испуг прошел при виде расслабившегося лица соседа. В тревожные моменты наподобие того, что я пережил в подземке, мы инстинктивно начинаем внимательнее присматриваться к лицам окружающих, выискивая улыбки или нахмуренные брови, которые помогли бы нам истолковать признаки угрозы или понять чьи-то намерения[93].

В доисторические времена у стада первобытных людей с его многочисленными глазами и ушами было гораздо больше шансов заметить опасность, чем у отдельного человека. В том мире, полном когтей и клыков, такая способность приумножать часовых и, соответственно, нейронный механизм распознавания сигналов опасности и запуска чувства страха, без сомнения, давала преимущества для выживания.

Хотя и бывает так, что мы слишком поглощены собственным страхом, чтобы замечать что-то вокруг, умеренная тревожность повышает интенсивность обмена эмоциями. Поэтому люди, ощущающие угрозу и страх, особенно восприимчивы к заражению чужими эмоциями. Если лицо кого-то из группы первобытных людей перекашивалось от ужаса при виде крадущегося тигра, все, кто замечал эту гримасу, пугались не меньше и бросались бежать.

Взгляните на это лицо.

Миндалевидное тело мгновенно реагирует на такие фотографии, и чем сильнее эмоция на снимке, тем интенсивнее амигдалярная реакция[94]. Когда подобные фото показывали людям во время фМРТ, в их мозге регистрировались те же изменения, что и у самих испытывающих страх, хотя и менее интенсивные[95].

Когда два человека общаются лицом к лицу, заражение эмоциями происходит через нейронные сети, работающие параллельно в мозге каждого из них. Эти системы передают от человека к человеку весь спектр чувств, от грусти и беспокойства до радости.

Процесс эмоционального заражения представляет собой удивительное нейробиологическое событие: между мозгом одного человека и мозгом другого образуется функциональная связь, точнее, петля обратной связи, легко преодолевающая препятствие в виде кожи и костей черепа. Используя терминологию теории систем, можно сказать, что два мозга “спариваются”: выходные данные одного мозга служат входными данными для другого, который начинает их обрабатывать, и таким образом на какое-то время формируется своеобразная межмозговая система связи. Если два объекта объединены в контур обратной связи, изменения в одном объекте влекут за собой изменения в другом.

Когда между людьми замыкается петля обратной связи, мозг каждого из них непрерывно получает и передает поток сигналов, что позволяет им достичь глубинной гармонии. И если такой поток идет как надо, это приумножает резонанс между ними. Петлеобразование позволяет синхронизировать чувства, мысли и действия. К добру или нет, но мы передаем и улавливаем внутренние состояния, будь то смешливость и нежность или же напряжение и озлобленность.

В физике резонанс – это ответная вибрация, резкое увеличение амплитуды колебаний одного элемента системы при совпадении частоты его колебаний с частотой колебаний другого элемента. Резонансом объясняется самый масштабный и продолжительный эффект от парного взаимодействия – приятные воспоминания.

Наш мозг образует петлю обратной связи с мозгом других людей без каких-либо сознательных усилий с нашей стороны. Можно, конечно, намеренно подражать собеседнику, пытаясь войти к нему в доверие, но такие попытки обычно выглядят нелепо и проваливаются. Синхронность работает лучше всего, если зарождается спонтанно и не имеет под собой скрытых мотивов вроде заискивания и вообще сознательных целей[96].

Поскольку нижний путь не зависит от сознания, сигналы по нему передаются очень быстро. Например, чтобы миндалина зарегистрировала признаки страха на лице другого человека, достаточно бросить на него взгляд продолжительностью всего 33 миллисекунды, а некоторым людям хватит и 17 (меньше двух сотых секунды)[97]. Такие показатели подтверждают невероятное быстродействие нижнего пути. При этом сознание попросту не успевает уловить акт восприятия, хотя мы и можем ощутить вызванное им смутное напряжение.

Даже если мы не осознаём, насколько синхронизируемся с окружающими, невидимые связи между нами возникают удивительно легко. Такой способности мгновенно “спеваться” с другим человеком мы обязаны особому классу нейронов.

Нейронные зеркала

Мне тогда было всего года два или три, но это воспоминание до сих пор не поблекло. Я шел вместе с мамой между стеллажами в местном магазинчике, и какая-то женщина, заметив меня, милого малыша, подарила мне теплую улыбку.

И тут – я отчетливо это помню – мои губы, к моему великому удивлению, словно по собственной воле сложились в ответную улыбку. Как будто невидимый кукловод потянул за волшебные ниточки, заставив меня приподнять уголки губ и выпятить щеки. Я чувствовал совершенно определенно, что улыбка появилась сама по себе – не по команде, идущей изнутри, а по сигналу извне.

Эта непроизвольная реакция, без сомнения, была проявлением работы так называемых зеркальных нейронов в моем юном мозге. Зеркальные нейроны именно этим и занимаются: заставляют нас отражать действия того, с кем мы общаемся. В результате мы либо копируем собеседника, либо испытываем позывы к этому. Эти “подражательные” нейроны обеспечивают работу мозгового механизма, действие которого знакомо нам по детской песенке: “Поделись улыбкою своей, и она к тебе не раз еще вернется”.

Основные магистрали нижнего пути определенно пролегают через нейроны этого класса. У нас очень много систем зеркальных нейронов, и ученые открывают их всё больше. Похоже, еще не картирована масса таких систем, обеспечивающих огромный спектр процессов в нашей жизни, начиная от эмоционального заражения и социальной синхронизации и заканчивая обучением младенцев.

Нейробиологи наткнулись на этот мозговой Wi-Fi случайно, в 1992 году. Они составляли карту сенсомоторной[98] области обезьяньего мозга, используя электроды с лазерной заточкой, такие тонкие, что их можно было вводить в отдельные клетки мозга и наблюдать, какая из клеток возбуждается при том или ином движении[99]. Оказалось, что нейронам в этой области свойственна высокая специализация: например, одни возбуждались, только когда обезьяна хватала предмет, другие – только когда она разрывала его на части.

Но самое удивительное открылось одним жарким днем, когда кто-то из исследователей вернулся с обеденного перерыва с рожком мороженого. К изумлению ученых, сенсомоторные клетки активировались, когда обезьяна увидела, как человек подносит мороженое ко рту. Выяснилось, что определенная группа нейронов активируется, когда обезьяна всего лишь наблюдает, как другая обезьяна – или экспериментатор – совершает определенное движение.

После того как зеркальные нейроны обнаружили у обезьян, аналогичные системы начали находить и в человеческом мозге. Одно интересное исследование с использованием электродов с лазерной заточкой показало, как один и тот же нейрон разряжается, когда испытуемый предчувствует боль от укола булавкой и когда видит, как другого человека колют булавкой. Так ученые смогли увидеть в действии механизм, лежащий в основе первичной эмпатии[100][101].

Многие зеркальные нейроны расположены в премоторной коре, которая отвечает за множество задач, начиная от простейшего намерения совершить действие и заканчивая планированием и контролем речи и движений. Близость зеркальных нейронов к моторным означает, что области мозга, инициирующие движение, готовы активизироваться, даже если мы просто видим, что кто-то совершает то же движение[102]. Когда мы мысленно репетируем, например, свою речь или удары в гольфе, в премоторной коре возбуждаются те же нейроны, что и во время произнесения этих слов вслух или реальных взмахов клюшкой. То есть для нашего мозга сделать что-то мысленно – все равно что сделать это в действительности, правда, сами движения будут блокироваться[103].

Наши зеркальные нейроны начинают генерировать нервные импульсы, когда мы видим, как кто-то, скажем, чешет затылок или смахивает слезу, так что в нашем мозге частично воспроизводится чужая модель нейронной активности. В результате к нашим мотонейронам поступает аналогичная информация, и мы будто бы сами делаем то же, что и человек перед нами.

В человеческом мозге работает много систем зеркальных нейронов. Кроме “подражательных” есть и другие: они улавливают намерения окружающих или социальные значения их действий, считывают эмоции[104]. В одном эксперименте добровольцам, лежащим в аппарате МРТ, показывали видео со смеющимися или злобными лицами. При этом у испытуемых регистрировалась активность в основном тех же зон мозга, что и у демонстрирующих эмоции на видео, хотя и менее выраженная[105].

Зеркальные нейроны обеспечивают эмоциональное заражение, позволяют нам пропускать через себя чувства, которые мы наблюдаем у окружающих, и оставаться в курсе событий. Мы в самом широком смысле слова чувствуем других людей: улавливаем их настроение, их движения, их ощущения так, будто это происходит с нами.

От работы зеркальных нейронов зависят наши социальные навыки. Во-первых, внутреннее отображение того, что мы наблюдаем в других, подготавливает нас к быстрой и адекватной реакции. Во-вторых, нейроны фиксируют даже намек на чье-то намерение действовать и помогают нам понять мотивы этого человека[106]. Способность улавливать чужие намерения и мотивы поставляет нам бесценную социальную информацию, которая позволяет нам быть кем-то вроде социальных хамелеонов: подстраиваясь под обстоятельства, на шаг опережать события.

Судя по всему, зеркальные нейроны играют важную роль в усвоении новых навыков детьми. Долгое время основным двигателем развития ребенка считалось подражание, однако новые открытия, касающиеся зеркальных нейронов, объясняют, как дети могут в совершенстве освоить навыки, просто наблюдая за чужими действиями. В процессе наблюдения в детском мозге отпечатывается набор эмоциональных и поведенческих шаблонов, формируется понимание, как устроен мир.

Зеркальные нейроны людей гораздо пластичнее и разнообразнее, чем обезьяньи. И это логично, ведь наша социальная жизнь намного сложнее. Заставляя нас подражать чувствам и действиям другого человека, зеркальные нейроны создают общую с ним восприимчивость, привносящую внутрь нас происходящее снаружи: чтобы понимать других, мы хоть немного, но становимся другими[107]. Эта виртуальная имитация чужих переживаний согласуется с тезисом философии сознания: мы понимаем окружающих, переводя их действия на язык нервных импульсов, что позволяет нам подготовиться к тем же действиям и ощутить те же переживания[108].

Мы понимаем действия другого человека, создавая в собственном мозге их матрицы. Джакомо Риццолатти, итальянский нейробиолог, открывший зеркальные нейроны, поясняет, что эти системы позволяют нам “улавливать, что происходит в головах других людей, не путем концептуальных рассуждений, а простой симуляцией; с помощью чувств, а не разума”[109].

Благодаря тому, что в головах двух разных людей одновременно активируются одни и те же нейронные схемы, мы можем мгновенно достигать общего ощущения происходящего. Это порождает тождественность восприятия, ощущение разделения момента. Нейробиологи называют подобное состояние взаимного отклика эмпатическим резонансом. В сущности это связь между мозгами, которая с помощью нижнего пути объединяет двух человек в общую сеть.

Внешние признаки таких внутренних связей подробно описал американский психиатр Дэниел Стерн, работавший в Женевском университете и посвятивший десятки лет систематическому изучению поведения матерей и младенцев. Он специализировался на психологии развития в традициях Жана Пиаже, однако уделял внимание и отношениям между взрослыми – в частности, между психотерапевтами и их пациентами или между любовниками.

Стерн пришел к выводу, что наши нервные системы “устроены так, чтобы подпадать под влияние чужих нервных систем, позволяя нам чувствовать других людей так, словно бы мы проникли под их кожу”[110]. В такие моменты между нашими переживаниями и переживаниями окружающих возникает резонанс.

Далее Стерн пишет, что “человеческие психики уже нельзя рассматривать как независимые, отдельные и изолированные”: на самом деле они “проницаемы” и постоянно взаимодействуют, словно связанные невидимыми узами. На подсознательном уровне мы ведем непрерывный диалог с каждым из взаимодействующих с нами, подстраивая под него все наши ощущения и даже манеру двигаться. Хотя бы мгновенья наша психическая жизнь строится совместно, в едином двухместном матриксе.

Как только кто-то видит эмоцию на вашем лице, благодаря зеркальным нейронам он мгновенно ощущает то же самое. То есть мы не переживаем свои чувства исключительно внутри себя, а делимся ими с людьми вокруг – как явно, так и скрыто.

Стерн предположил, что нейроны, ответственные за подражание, вносят свою лепту всякий раз, когда мы улавливаем состояние другого человека и испытываем эмоциональный резонанс. Эта межмозговая связь заставляет наши тела работать слаженно, а наши мысли и эмоции – течь в одном направлении. Когда зеркальные нейроны наводят мосты между мозгами, они создают беззвучный дуэт, открывающий возможности для малозаметной, но такой значимой передачи информации.

Преимущество счастливого лица

Я познакомился с Полом Экманом еще в 1980-х. Как раз тогда он провел целый год перед зеркалом, чтобы научиться контролировать каждую из без малого 200 лицевых мышц. Ради этого ему пришлось в некотором роде положить себя на алтарь науки: чтобы выявить мышцы, которых мы обычно не чувствуем, нужно было пропускать слабый электрический ток через свое лицо. Отточив владение лицом до совершенства, он смог составить карту с указаниями, какие именно группы мышц задействуются при демонстрации каждой из основных эмоций и даже их вариаций.

Экман выявил 18 разновидностей улыбок, в каждой из которых по-разному комбинируется работа 15 лицевых мышц. Например, печальная улыбка “надевается” поверх печального выражения лица, как бы говоря: “Все плохо, но ничего, я потерплю”. Жестокая улыбка показывает, что человек наслаждается своей злостью и недоброжелательностью. А еще есть непревзойденная улыбка Чарли Чаплина – в ней задействуется мышца, которой большинство людей не может управлять сознательно; по словам Экмана, эта улыбка “смеется над улыбкой”[111].

Конечно же, есть и искренние улыбки непринужденного веселья или удовольствия. Именно они чаще всего вызывают ответную улыбку, позволяя нам наблюдать работу зеркальных нейронов, задача которых – засечь улыбающееся лицо и заставить нас улыбнуться в ответ[112]. В Тибете есть поговорка: “Когда ты улыбаешься жизни, половина улыбки достается твоему лицу, а половина – лицам других”.

У улыбки есть преимущество перед любым другим выражением чувств: человеческий мозг питает слабость к счастливым лицам и потому быстрее распознает на лицах окружающих радость, чем какие-то негативные эмоции. Этот феномен получил название “преимущество счастливого лица”[113]. Некоторые нейробиологи предполагают, что в мозге есть отдельная система для позитивных эмоций, которая всегда находится в состоянии повышенной готовности к действию, и потому люди чаще пребывают в хорошем настроении и смотрят на жизнь позитивнее.

Это означает, что природа склонна взращивать позитивные отношения. Невзирая на пресловутые проявления агрессии между людьми, предрасположенность к антипатии в нас не заложена.

Даже у совершенно незнакомых людей шутливые, пусть и откровенно глупые, моменты вызывают мгновенный резонанс. В одном из тех исследований, где психологи добывают доказательства очевидного, незнакомых друг с другом людей объединяли в пары и заставляли играть. Один игрок должен был говорить через соломинку, помогая другому с завязанными глазами гонять туда-сюда маленький мяч. Решительно все участники в состоянии беспомощности хохотали, как сумасшедшие. Если же приходилось играть без соломинок и глазных повязок, на лицах игроков не появлялось и тени улыбки. Тем не менее партнеры, которые дружно смеялись, ощущали внутреннюю близость друг с другом, проведя вместе всего несколько минут[114].

Возможно, и в самом деле смех – кратчайший путь от мозга к мозгу: он крайне заразителен и мгновенно строит социальные связи[115]. Взгляните хотя бы на двух хихикающих подружек-подростков. Чем легкомысленнее они смеются, тем синхроннее и радостнее их общение – они в резонансе[116]. То, что родителям может казаться бессмысленным галдежом, для подростков – один из вернейших способов сдружиться.

Войны мемов

С 1970-х рэперы воспевали жизнь уличных громил с их “пушками” и наркотиками, жадных до побрякушек сутенеров и проституток, женоненавистничество и групповое насилие. Но, похоже, рэп меняется, как и жизнь отдельных рэперов.

“Похоже, хип-хоп всегда был в основном про вечеринки, оружие и женщин”, – признал как-то Дэррил Макдэниелс, он же D. M. C. из рэп-группы Run-D.M.C. Но сам он предпочитал слушать классический рок, поэтому добавил: “В клубе это было самое оно, но с девяти утра до той минуты, когда я шел спать, эта музыка не могла мне ничего сказать”[117].

Его слова возвестили появление нового направления в рэпе, транслирующего с прежней вызывающей правдивостью более здоровый взгляд на жизнь. Один из представителей нового поколения рэперов, Джон Стивенс, больше известный как Джон Ледженд, сказал: “Мне было бы некомфортно создавать музыку, которая воспевает жестокость и прочее в том же духе”[118].

Поэтому Ледженд, как и его соратник по музыкальному цеху Канье Уэст, пишет более позитивные тексты, полные откровенной самокритики и язвительных высказываний на социальные темы. Такая щепетильность новых исполнителей отражает их жизненный опыт, который формировался совершенно иначе, чем у большинства звезд старого гангста-рэпа. Стивенс получил научную степень в Университете Пенсильвании, а Уэст – профессорский сын. Сам Канье заметил: “Моя мама – учительница, и я тоже по-своему учительствую”.

Он знает, о чем говорит. Рэп, как и любые стихи, эссе или колонки новостей, можно рассматривать как носитель мемов – идей, передающихся от разума к разуму подобно эмоциям. Концепция мемов сложилась на основе представлений о генах: это тоже сущности, размножающиеся самокопированием при передаче от человека к человеку.

Особенно мощные мемы, такие как “демократия” или “чистоплотность”, заставляют нас вести себя определенным образом; это идеи, которые способны менять мир[119]. Некоторые мемы естественным образом противостоят другим, и в этих случаях мы наблюдаем войны мемов, противостояние идей.

Похоже, свою силу мемы черпают в нижнем пути – благодаря тесной связи с сильными эмоциями. Идея тем важнее для нас, чем больше она нас трогает, – а это как раз то, что отлично делают эмоции. Почерпнутая в нижнем пути мощь воздействия текста речитатива (или любой другой песни) возрастает в сочетании с музыкальным ритмом, активирующим осцилляторы. В итоге звучащий рэп впечатляет куда сильнее, чем тот же текст на бумаге.

Возможно, однажды механика мемов будет описана с позиции работы зеркальных нейронов. Неосознаваемые сценарии этой работы определяют большинство наших действий, особенно автоматических, однако мягкая сила мемов, которая подталкивает нас к действиям, часто остается незамеченной.

Взять хотя бы их удивительную способность задавать тон будущего общения[120]. В одном эксперименте группе испытуемых зачитывали список слов, ассоциирующихся с невежливым поведением: например, “грубый” или “оскорбительный”. Другая группа выслушивала подборку слов вроде “тактичный” или “воспитанный”. Потом каждый испытуемый должен был передать сообщение человеку, который в тот момент говорил с кем-то еще. Двое из трех испытуемых, получивших установку на невежливость, перебивали говорящих, тогда как восемь из десяти с установкой на вежливость целых 10 минут дожидались завершения разговора[121].

В другом варианте подобного прайминга[122] какой-то незаметный стимул может порождать неожиданные синхронизации. Ничем другим невозможно объяснить то, что произошло между мной и моей женой во время отдыха на тропическом острове. Однажды утром мы заметили на горизонте настоящее чудо – невероятно элегантный четырехмачтовый парусник. Жена предложила сфотографировать его, поэтому я достал камеру и сделал снимок. Это была первая моя фотография за 10 дней отпуска.

Через несколько часов мы отправились пообедать. Я решил взять с собой фотоаппарат и сунул его в рюкзак. Когда мы шли по пляжу к хижине-столовой, мне захотелось сказать жене, что я взял камеру. Но только я открыл рот, как она вдруг спросила: “Ты взял фотоаппарат?” Она как будто прочла мои мысли.

Такую синхронность, по-видимому, порождает вербальный аналог заражения эмоциями. Паровозы наших ассоциаций движутся по однажды проложенным рельсам – по нейронным сетям, ответственным за обучение и память. Если какой-то из этих “паровозов” получает предварительную установку, даже в виде легкого намека, он сворачивает на бессознательный путь, уходя от нашего произвольного внимания[123]. Как сказал русский драматург Антон Чехов, не вешайте на стену ружье во втором акте пьесы, если не хотите, чтобы оно выстрелило в конце третьего: зрители будут ждать выстрелов[124].

Поскольку даже мысль о каком-либо действии подготавливает нас к его совершению, прайминг позволяет нам справляться с привычными повседневными делами без размышлений о том, что же делать дальше, а словно по встроенному в мозг списку движений. Достаточно увидеть утром на раковине свою зубную щетку, чтобы машинально взять ее и начать чистить зубы.

Это внутреннее побуждение к исполнению предписаний правит нами сплошь и рядом. Если кто-то обращается к нам шепотом, мы тоже шепчем в ответ. Попробуйте заговорить о гонках с водителем на скоростном шоссе, и он прибавит газу. Кажется, будто один мозг имплантирует схожие с собственными чувства, мысли и побуждения в другой.

Подобным же образом, когда паровозы мыслей мчатся по параллельным путям, два человека могут подумать, сделать или сказать одно и то же практически одновременно. Когда мы с женой внезапно пришли к одной и той же мысли, вероятно, какой-то общий акт восприятия запустил в каждом из нас одинаковую последовательность ассоциаций, которая и заставила вспомнить о фотоаппарате.

Подобное сходство мышления говорит об эмоциональной близости. Чем довольнее двое друг другом, чем больше они общаются, тем точнее они “читают” мысли друг друга[125]. Когда мы хорошо знаем человека или когда переживаем с кем-то глубокое взаимопонимание, создаются оптимальные условия для созвучия восприятия, мыслей, чувств и воспоминаний[126]. Мы практически сливаемся умами и начинаем воспринимать мир, мыслить и чувствовать одинаково.

Такое сближение происходит даже тогда, когда незнакомцы становятся друзьями. Возьмем двух студентов, вынужденных делить одну комнату в общежитии. Ученые из Беркли отслеживали у таких ранее не знакомых соседей эмоциональную реакцию на два короткометражных фильма: уморительную комедию с Робином Уильямсом и слезовыжималку о мальчике, потерявшем отца. При первом просмотре студенты, только что поселившиеся в одной комнате, реагировали совершенно по-разному, как это и положено малознакомым людям. Но когда им показали подобные фильмы семь месяцев спустя, их реакция оказалась поразительно схожей[127].

Безумие толп

Их называют суперхулиганами – футбольных фанатов, которые сбиваются в шайки, разжигают беспорядки и затевают массовые драки во время европейских турниров. Беспорядки на футбольном матче развиваются по одному и тому же сценарию в любой стране. Небольшая сплоченная компания болельщиков появляется у стадиона за несколько часов до матча и начинает пить, распевать песни своего клуба и вообще всячески оттягиваться.

Когда на матч собирается толпа, шайки смешиваются с другими зрителями, принимаясь размахивать флагами, петь и скандировать задиристые речовки. Всё это с готовностью подхватывают массы. Суперхулиганы подтягиваются к тем местам на трибунах, где болельщики из их клуба соседствуют с болельщиками команды соперников, и речовки сменяются прямыми угрозами. В какой-то момент достигается точка воспламенения: вожак хулиганов нападает на болельщика из другого лагеря, это срабатывает как призыв присоединяться, и начинается драка.

Этот сценарий жестокой массовой истерии повторяется с начала 1980-х снова и снова, и последствия ее очень часто трагичны[128]. Пьяная агрессивная толпа – идеальная среда для возбуждения злобы: алкоголь растормаживает, блокирует сдерживание порывов, и как только вожак бросается в драку, механизм эмоционального заражения заставляет остальных следовать его примеру.

Элиас Канетти в исследовании “Масса и власть” замечает, что множество индивидов сливается в толпу благодаря коллективному заражению: ими овладевает “единая страсть” – общая эмоция, которая выливается в объединенное действие[129]. Настроение распространяется в группе с поразительной быстротой, наглядно демонстрируя запараллеливание биологических подсистем, которое ведет к физиологической синхронизации людей[130].

Стремительность переключения активностей толп наводит на мысль о координации работы зеркальных нейронов в самом гипертрофированном ее проявлении. Толпа принимает решение всего за несколько секунд – то есть за время, которое предположительно требуется, чтобы между людьми прокатилась волна синхронизаций зеркальных нейронов (хотя пока это лишь предположение).

Массовое эмоциональное заражение в более мягкой форме можно наблюдать на любом крупном представлении: актеры и музыканты там создают нечто вроде эффекта поля[131], играя на чувствах зрителей, словно на инструментах. Спектакли, концерты и кинофильмы заставляют нас вместе с множеством незнакомцев в зале погрузиться в единое эмоциональное поле. Когда мы на высокой ноте объединяемся с другими людьми петлей обратной связи, это служит нам, как любят говорить психологи, естественным подкреплением – иными словами, всем становится хорошо.

Коллективное заражение происходит даже в самых маленьких группах: например, когда три человека несколько минут молча сидят друг против друга. Если у них не выстроена социальная иерархия, настроение будет задавать тот, у кого самое выразительное лицо[132].

Заражение распространяется почти на любом организованном собрании людей. В одном эксперименте изучали механизм принятия ответственных решений: несколько человек сообща устанавливали размер годовой премии сотрудников. Каждый из участников совещания старался выбить максимально возможную премию для того или иного сотрудника и при этом добиться наилучшего распределения денег по группе в целом. Конфликт интересов вызвал напряжение, и под конец совещания все чувствовали себя подавленно. При этом в другой группе, где решали аналогичную задачу, участники остались довольны результатом.

Оба совещания были частями деловой игры, которую Йельский университет проводил в рамках своего классического исследования. В этом исследовании добровольцев делили на группы, которые должны были выносить решения о премиях[133]. Никто из них не знал, что в каждой группе есть засланный актер. В одних группах он провоцировал конфликты и сеял пессимизм, в других был созидателен и настраивал на оптимистичную волну.

Какие бы эмоции он ни нагнетал, группа совершенно отчетливо следовала его примеру, впадая в уныние или, наоборот, оживляясь. При этом никто из участников эксперимента, похоже, так и не понял, отчего менялось их настроение. Сами того не подозревая, они попадали в ловушку обратной связи.

Эмоции, распространяющиеся в группе, могут влиять на процесс обработки информации членами коллектива и, соответственно, на их решения[134]. Таким образом, при принятии коллективных решений нужно следить не только за тем, что говорится, но и за тем, какими эмоциями наполняется помещение.

Такая конвергенция[135] свидетельствует о скрытом, но непреодолимом магнетизме, который действует подобно силе тяготения, подталкивая людей в любой группе, будь то семья, рабочий коллектив или круг друзей, к сближению мыслями и чувствами.

Глава 4

Инстинкт альтруизма

Сорок студентов Принстонской богословской семинарии ожидали, когда их позовут читать короткую проповедь, за которую им должны были выставлять оценки. Половине из них предложили подготовить речь на произвольную библейскую тему. Остальных попросили рассказать о добром самаритянине, который остановился помочь раненому на обочине, когда остальные прохожие, якобы более набожные, шли себе мимо.

Семинаристы готовились в общей аудитории, и каждые 15 минут кто-то из них шел выступать в другое здание. Никто не знал, что участвует в эксперименте, касающемся альтруизма.

Каждому семинаристу приходилось миновать дверной проем, где корчился и стонал от боли человек. Из 40 студентов 24 прошли мимо, проигнорировав жалобные стоны. И те, кто штудировал притчу о добром самаритянине, более заботливыми не оказались[136]. Решающим фактором здесь было время. Из 10 семинаристов, которые думали, что опаздывают, остановился лишь один. Из 10 считавших, что у них есть небольшой запас времени, остановились шестеро.

Время, уделенное другому человеку, судя по всему, важнейший из множества факторов, от которых зависят проявления альтруизма. Самую сильную эмпатию мы испытываем тогда, когда полностью сосредотачиваемся на ком-то и тем самым устанавливаем с ним эмоциональную связь. Разумеется, разные люди в разной степени способны, готовы или хотят уделять внимание другим. Угрюмый подросток может оставаться глухим к ворчанию матери, а минуту спустя его уже не оторвать от телефонного разговора с девушкой. Семинаристы, опаздывавшие на проповедь, очевидно, не хотели или не могли уделить внимание стонущему незнакомцу. Они были так погружены в свои мысли и стеснены нехваткой времени, что не были готовы даже воспринять его, не то что остановиться и помочь[137].

И так происходит по всему миру: люди на улицах мегаполисов гораздо реже замечают, приветствуют друг друга или предлагают кому-нибудь помощь. Причина такого поведения – “городской транс”. Социологи предполагают, что мы склонны впадать в это состояние самопоглощенности на многолюдных улицах, лишь бы отгородиться от запредельных раздражителей уличного водоворота. У такой стратегии есть обратная сторона: вместе с отвлекающими факторами мы отметаем и насущные нужды других людей. Как выразился один поэт, ошарашенные и оглушенные, мы противостоим уличному шуму.

Кроме того, наш взор застилают социальные различия. Прохожий на улице американского города может не обратить ни малейшего внимания на унылого бездомного попрошайку, но, пройдя буквально несколько шагов, охотно разговориться с хорошо одетой активисткой, собирающей подписи под политической петицией. (Конечно, в зависимости от предпочтений, мы можем распределять свое внимание и наоборот: симпатизировать бездомным и игнорировать политические воззвания.) Короче говоря, наши приоритеты, круг общения и еще миллион социально-психологических факторов направляют, притупляют или обостряют наши эмоции и внимание, а значит, и эмпатию.

Достаточно просто уделить человеку внимание, чтобы между вами зародилась эмоциональная связь. Без внимания у эмпатии нет ни единого шанса.

Когда уделить внимание необходимо

Сравните принстонский эксперимент с тем, что произошло однажды в час пик в Нью-Йорке, когда я после работы спешил на станцию подземки “Таймс-сквер”. Как всегда, непрерывный людской поток стекал вниз по бетонным ступенькам: все торопились вскочить в ближайший поезд.

И тут я заметил нечто странное. Примерно на середине лестницы не шевелясь лежал человек в потрепанной одежде, без рубашки, с закрытыми глазами, но никто его будто и не видел. Спеша домой, все просто переступали через распростертое тело. Потрясенный этой картиной, я остановился посмотреть, что с ним. И стоило мне остановиться, как случилось кое-что примечательное: другие тоже стали останавливаться. Почти мгновенно лежащего окружили озабоченные люди. И так же спонтанно во все стороны бросились гонцы-доброхоты: один человек отправился за хот-догом, какая-то женщина поспешила за бутылкой воды, еще кто-то выудил охранника из подземки, а тот, в свою очередь, по рации вызвал помощь.

Не прошло и нескольких минут, как упавшего привели в чувство, накормили и вызвали ему “скорую”. Как оказалось, он говорил только по-испански, денег у него не было, и он слонялся голодным по улицам Манхэттена, пока на ступенях подземки не потерял сознание от голода.

Почему же в этих двух случаях события развивались по-разному? Да хотя бы потому, что кто-то обратил на человека внимание. Просто остановившись, чтобы оценить его состояние, я, видимо, выдернул людей из их городского транса, и они тоже обратили внимание на этого человека. А когда мы вникли в его проблему, то бросились помогать.

Без сомнения, все мы, добропорядочные горожане, спешащие с работы домой, находились во власти дремлющих внутри нас предубеждений относительно человека на ступеньках. Они сформировались за все то время, когда мы сотни раз проходили мимо бездомных, которые, как это ни печально, населяют улицы Нью-Йорка и других крупных городов. Урбанистические реалии приучили нас справляться с беспокойством при виде человека на обочине жизни, рефлекторно переключая внимание на что-то другое.

Думаю, мой рефлекс переключения внимания изменился только потому, что я недавно работал над статьей для “Нью-Йорк таймс” о том, как закрытие психиатрических больниц превратило улицы города в филиалы дурдома. Собирая материал для статьи, я несколько дней ездил в фургоне с соцработниками, которые помогают бездомным: развозят им еду, предлагают отправиться в приют и уговаривают психически больных – а таких на улицах ужасающе много – прийти в клинику и получить лечение. После этого я долгое время смотрел на бездомных другими глазами.

Еще в одном эксперименте, моделирующем ситуацию с добрым самаритянином, те испытуемые, которые все-таки останавливались помочь, впоследствии говорили, что при виде чужой беды тоже испытывали огорчение и ощущали в себе эмпатическую отзывчивость[138]. Если человек уделит внимание страданиям другого настолько, чтобы ощутить эмпатию, он с огромной вероятностью предложит свою помощь.

Даже рассказы о том, как один человек помог другому, не оставляют людей равнодушными, согревают нас изнутри и вызывают душевный подъем. Психологи используют термин “элевация” для обозначения приятного теплого чувства, провоцируемого проявлениями чужой доброты[139]. Элевация – это то состояние, которое люди постоянно описывают, когда говорят о своих ощущениях при виде спонтанных проявлений отваги, терпимости или сострадания. Свидетели подобных действий чувствуют себя глубоко тронутыми, даже взволнованными.

Действия, вызывающие это состояние, как правило, связаны с помощью больным или бедным, с содействием людям в трудных жизненных обстоятельствах. При этом не обязательно, чтобы кто-то на наших глазах предложил разместить у себя семью бездомных или проявил такое же самоотречение, как мать Тереза, помогая бедным в Калькутте. Может хватить даже обычной заботливости. Например, в одном японском исследовании люди с готовностью признавались, что испытали “канду” – состояние, которое можно описать как “тронут до глубины души”, – при виде того, например, как в поезде мускулистый бандит уступает место дедушке[140].

Элевация, как предполагают исследователи, может быть заразительна. При виде чьего-то доброго поступка человек, как правило, ощущает порыв совершить нечто подобное. Польза для общества от этого очевидна. Возможно, именно поэтому фольклор разных народов так изобилует героями, самоотверженно спасающими других. Психологи полагают, что живо преподнесенный рассказ о такой доброте производит на слушателей такой же эффект, как и добрый поступок, увиденный своими глазами[141]. Заразная природа элевации говорит о том, что в наш мозг она проникает по нижнему пути.

Тонкая настройка

Как-то раз мы с сыном ездили в Бразилию на пять дней, и нам казалось, что с каждым днем люди вокруг становятся все более и более дружелюбными. Перемены были просто поразительными.

Поначалу практически от всех бразильцев, с которыми мы общались, веяло отчужденностью или сдержанностью. Но к третьему дню мы ощутили гораздо больше тепла. На четвертый день, куда бы мы ни отправились, бразильцы оказывали нам радушный прием. А к концу путешествия, уже в аэропорту, мы с ними обнимались на прощанье.

Неужели это действительно бразильцы так изменились? Конечно же, нет. Пали наши собственные оковы – настороженность гринго[142] в незнакомой культуре. Наша подсознательная система защиты возвела барьер перед дружелюбными и открытыми бразильцами, подав им четкий сигнал, что с нами лучше держать дистанцию.

В начале путешествия мы с сыном напоминали радио со слегка сбитой настройкой: мы были слишком поглощены поиском дружеских сигналов со стороны местных жителей. По мере того как мы расслаблялись и настраивались на одну волну с окружающими, наше “радио” стало ловить сигналы нужной станции и поймало наконец дружеское тепло, которое исходило от бразильцев с самого начала. Если мы тревожны или озабоченны, то не замечаем искорки в глазах, намеки на улыбку, теплоту в голосе – в общем, все первичные сигналы дружеского расположения.

Если мы рассмотрим техническую подоплеку только что описанной динамики, то увидим, что наше внимание не беспредельно. За рабочую память, то есть тот объем информации, который мы можем удерживать в фокусе внимания одномоментно, отвечает префронтальная кора – этакая цитадель верхнего пути. Эта нейронная система играет ведущую роль в распределении внимания, руководя закулисной стороной всех взаимодействий. Например, она копается в воспоминаниях в поисках того, что бы сказать или сделать подходящего, даже когда принимает входящие сигналы, и, увязывая все это, корректирует нашу реакцию.

По мере наслоения задач множественные запросы перегружают механизм распределения внимания между задачами. Сигналы тревоги из миндалины наводняют ключевые участки префронтальной коры, и это проявляется ощущением озабоченности, которое оттягивает на себя внимание от любой другой деятельности. Стресс перегружает внимание и не дает сосредоточиться ни на чем, кроме стресса, – чтобы ощутить это на себе, достаточно побыть встревоженным гринго.

Природа ставит беспроблемное взаимодействие между представителями одного вида во главу угла, формируя мозг так, чтобы оптимизировать этот процесс. Иногда она делает это прямо на ходу: например, у некоторых рыб в брачный период мозг самки выделяет гормоны, временно настраивающие ее слуховой анализатор на частоту позывных самца[143].

Нечто подобное можно наблюдать и в ситуации, когда двухмесячный младенец замечает приближение матери: он инстинктивно замирает, слегка задерживает дыхание, поворачивается к матери, смотрит на ее лицо, фокусируясь на глазах или губах, и старается расположить голову так, чтобы лучше ее слышать. В это время на его лице держится выражение, которое психологи называют “сведенные брови – отвисшая челюсть”. Все эти движения настраивают ребенка на мать: повышают способность младенца воспринимать ее слова и действия[144].

Обостренное внимание помогает точнее улавливать внутреннее состояние других людей: мы быстрее воспринимаем исходящие от них сигналы, даже если эти сигналы слабы, а ситуация не очень ясна. Верно и обратное: чем сильнее стресс, тем неполноценнее эмпатия.

Говоря проще, самопоглощение в любых его формах убивает эмпатию, не то что сострадание. Когда мы зацикливаемся на себе, наш мир сжимается по мере того, как наши проблемы и тревоги раздуваются и заслоняют все остальное. Но когда мы сосредоточены на других, границы нашего мира раздвигаются. Наши собственные проблемы вытесняются на периферию восприятия и оттого кажутся меньше, позволяя нам лучше налаживать контакты с окружающими и сопереживать им.

Инстинктивное сострадание

• Подвешенная на ремнях лабораторная крыса пищит и дергается. При виде собрата в столь опасном положении другая крыса из той же клетки тоже расстраивается и в конце концов умудряется нажать рычаг, который благополучно опускает подвешенную крысу на пол.

• Шесть макак резусов приучены тянуть за цепочки, чтобы получить еду. С какого-то момента при каждой их попытке потянуть за цепочку седьмая макака, которую им хорошо видно, получает болезненный удар током. В результате четыре из шести обученных обезьян начинают тянуть за другую цепочку, получая при этом меньше пищи, но зато не причиняя страданий седьмой макаке. Пятая подопытная вообще перестает дергать за цепочки на пять дней, а шестая – на целых 12. То есть они голодают, чтобы не навредить соплеменнице.

• Практически с самого рождения младенцы начинают плакать, услышав или увидев плач других младенцев. А вот если дать им послушать запись их собственного крика, это редко вызывает подобную реакцию. По достижении примерно 14 месяцев они уже не только плачут, услышав плач других детей, но и пытаются как-то облегчить их страдания. Чем старше дети становятся, тем меньше плачут и больше пытаются помочь.

Лабораторные крысы, макаки и дети в описанных ситуациях невольно сосредотачивают внимание на страданиях себе подобных. Некий бессознательный импульс заставляет их испытывать похожие чувства и пытаться помочь. Почему же у таких разных биологических видов наблюдается столь сходная реакция? Ответ прост: природа бережно хранит удачные изобретения, передавая их следующим поколениям снова и снова.

Выигрышные особенности строения мозга сходны у разных биологических видов. Доказано, что мы разделяем с другими млекопитающими, и особенно приматами, обширные участки нейронной архитектуры. Сходное у разных видов переживание сочувственного стресса вкупе со стремлением помочь указывает на подобие их нейронных схем, обеспечивающих такую реакцию. В отличие от млекопитающих, рептилии не проявляют ни малейших признаков эмпатии, даже когда поедают собственное потомство.

Хотя люди тоже могут игнорировать соплеменников, нуждающихся в помощи, такое бессердечие у них, видимо, подавляет первичные, автоматические порывы помогать другому в беде. Научные наблюдения свидетельствуют о существовании предустановленной в человеческий мозг системы реагирования – несомненно, включающей и зеркальные нейроны, – которая запускается, когда мы наблюдаем чужие страдания, и тут же заставляет нас сопереживать. И чем больше мы сопереживаем, тем сильнее хотим помочь.

Инстинкт сострадания, вероятно, повышает эволюционную приспособленность, которая выражается в репродуктивном успехе – количестве потомков особи, которые дожили до момента, когда могут произвести собственное потомство. Более века назад Чарльз Дарвин предположил, что эмпатия, эта необходимая предпосылка для сострадания, была в арсенале матери-природы полезным инструментом выживания[145]. Эмпатия способствует социальной активности, а мы, люди, – образцовые социальные животные. Согласно последним научным данным, коммуникабельность была главной стратегией выживания приматов, включая человека.

Практическую пользу общительности можно наблюдать и сейчас у приматов в дикой природе. Их жестокий мир во многом похож на тот, в котором обитали наши предки, тоже не часто доживавшие до половой зрелости. Например, на острове Кайо-Сантьяго, затерянном в Карибском море, обитает около тысячи макак резусов – потомков стаи обезьян, завезенной туда из Индии в конце 1930-х. Они живут небольшими группами, и когда детеныши вырастают, самки остаются в той же группе, а самцы уходят искать свое место в другой.

Это переселение по-настоящему опасно: при попытке примкнуть к чужой стае около 20 % молодых самцов гибнут в драках. Ученые проанализировали образцы спинномозговой жидкости сотни макак-подростков. Оказалось, что у наиболее общительных обезьян самые низкие уровни гормонов стресса и сильный иммунитет, но что самое главное, они лучше прочих сближаются, дружат или противостоят животным в новой стае. В итоге более коммуникабельные молодые обезьяны выживают чаще других[146].

Другие сведения о жизни приматов были получены в ходе наблюдений за бабуинами в районе горы Килиманджаро в Танзании. У этих обезьян период младенчества полон опасностей, и в благополучный год умирает около 10 % детенышей, а в плохой – до 35 %. Когда ученые присмотрелись к поведению обезьян-матерей, то обнаружили, что у самых компанейских из них – тех, что посвящают много времени чистке и иному общению с другими самками, – детеныши выживают чаще.

Биологи предполагают, что дружелюбие матерей положительно влияет на выживание младенцев по двум причинам. Во-первых, такие самки образуют сплоченную группку и вместе защищают детей от дурного обращения, ищут пищу и убежища. Во-вторых, чем больше взаимного ухода получают самки, тем они спокойнее и здоровее. Из общительных бабуинов получаются самые лучшие матери[147].

Нашу природную тягу к людям можно объяснить тем, что человеческий мозг формировался в условиях нехватки ресурсов. Нетрудно представить себе, как принадлежность к сообществу способствовала выживанию в тяжелые времена и как трудно было одиночке конкурировать за ресурсы с сообществом.

Способность, столь важная для выживания, могла постепенно менять саму конфигурацию нейронных сетей нашего мозга, ведь любая черта, сильно способствующая передаче генов следующему поколению, закрепляется и все шире распространяется в генофонде.

Раз в доисторические времена общительность давала преимущества для выживания, то были необходимы и нейронные системы, обслуживающие социальную жизнь[148]. И неудивительно, что мы теперь так сильно предрасположены к эмпатии, ведь эмпатия объединяет людей.

Ангел земной

После лобового столкновения ее автомобиль напоминал скомканный лист бумаги. С двумя переломами правой ноги, зажатая обломками, она лежала там в шоке и боли, беспомощная и растерянная.

А потом какой-то прохожий – она так и не узнала его имени – подошел к ней и опустился на колени. Он держал ее за руку и успокаивал, пока спасатели резали металл. И несмотря на всю свою боль и тревогу, благодаря его поддержке она сохраняла самообладание.

“Он был, – скажет она потом, – моим земным ангелом”[149].

Мы никогда не узнаем в точности, какими чувствами был движим этот “ангел”, когда опускался на колени возле незнакомой женщины и пытался успокоить ее. Но в любом случае подобное сострадание не рождается без эмпатии.

Эмпатия заставляет нас до некоторой степени испытывать эмоциональную общность с другим человеком. И только благодаря этому мы можем по-настоящему понять чужой внутренний мир[150]. Как выразился один нейробиолог, зеркальные нейроны – “это то, что дает нам все богатство эмпатии, фундаментальный механизм, благодаря которому смотреть на человека, испытывающего боль, по-настоящему больно”[151].

Константин Станиславский, разработавший знаменитую систему подготовки актеров, считал, что актер, вживаясь в роль, должен обращаться к своей эмоциональной памяти, чтобы с помощью переживаний из прошлого пробуждать в себе истинные чувства в настоящем. Но воспоминания, как учил Станиславский, не обязательно должны содержать только собственный опыт. Актер может с помощью эмпатии “примерять на себя” и переживания других людей. Великий преподаватель актерского мастерства советовал своим ученикам изучать людей и как можно плотнее приближаться к ним эмоционально, пока сочувствие не превратится в собственное переживание актера[152][153].

Станиславский предугадал то, что позже доказала наука. Как показали МРТ-исследования, когда мы отвечаем на вопрос “Как вы себя чувствуете?”, в нашем мозге активируются преимущественно те же нейронные сети, что и при вопросе “Как он (она) себя чувствует?” Мозг работает почти одинаково, когда мы сосредотачиваемся на собственных чувствах или на чувствах другого человека[154].

Когда испытуемых просили имитировать выражение лица другого человека – проявления счастья, страха или отвращения, – у них активировались те же нейронные сети, что и при простом наблюдении за эмоциями этого человека (или при самостоятельном спонтанном переживании тех же эмоций). Если же намеренно вызывать в себе эмпатию, эти сети оживляются еще больше – в полном соответствии с теорией Станиславского[155]. Замечая эмоцию на чьем-то лице, мы ее разделяем. Чем больше усилий мы прилагаем, чтобы уловить чужие чувства, и чем ярче эти чувства выражены, тем сильнее наши собственные эмоции.

Примечательно, что немецкое слово Einfühlung, которое впервые перевели на английский в 1909 году свежим термином “эмпатия”, буквально означает “вчувствование”, подразумевающее внутреннюю имитацию чувств другого человека[156]. Как сказал Теодор Липпс, импортировавший “эмпатию” в английский: “Когда я смотрю на канатоходца под куполом цирка, я ощущаю себя внутри него”. Мы как будто испытываем чужие эмоции собственным телом. И это на самом деле так: нейробиологи утверждают, что чем активнее у человека системы зеркальных нейронов, тем сильнее его эмпатия.

Сегодня психологи используют термин “эмпатия” в трех значениях: понимание чувств другого человека; переживание эмоциональных состояний другого человека, то есть сопереживание; и сострадательный отклик на чужие негативные переживания, то есть участие. Эти три разновидности эмпатии словно описывают три последовательных шага: я замечаю тебя – я чувствую то же, что и ты, – я действую, чтобы помочь тебе.

Все три толкования отлично согласуются с последними нейробиологическими данными о том, что происходит у нас в мозге, когда мы настраиваемся на другого человека. Этот факт отметили Стефани Престон и Франс де Вааль, разработчики теории, связывающей межличностное восприятие с действиями[157]. Эти ученые как никто другой разбираются в подобных вопросах: Престон первой использовала методы социальной нейронауки для изучения эмпатии у людей, а де Вааль, директор центра Living Links в Йеркском национальном центре изучения приматов, постигал человеческое поведение, десятилетиями наблюдая за обезьянами.

Престон и де Вааль утверждают, что в моменты эмпатии мысли и чувства двух людей выстраиваются по единому образцу. Услышав испуганный крик, мы невольно начинаем строить догадки, отчего кричит этот человек. Если рассматривать это с точки зрения когнитивной науки, то у нас формируются общие репрезентации[158] – сходные наборы образов, ассоциаций и догадок о том, что могло произойти.

Путь от эмпатии к действию лежит через зеркальные нейроны: эмпатия, судя по всему, развилась из эмоционального заражения, и потому использует те же нейронные механизмы. В мозге нет какой-то специализированной зоны, ответственной за первичную эмпатию, она скорее задействует разные зоны в зависимости от того, чему мы сопереживаем. Мы примеряем на себя шкуру других людей, чтобы испытать то же, что и они.

Престон обнаружила, что когда человек припоминает один из счастливейших моментов в своей жизни, а потом – аналогичный момент в жизни близкого друга, в его мозге активизируются практически одни и те же нейронные сети[159]. Иными словами, чтобы эмпатизировать – то есть понимать чьи-то переживания, – мы задействуем нейронные инструменты, заточенные под обработку собственных чувств[160].

В любом акте коммуникации то, что важно для отправителя информации, должно быть важно и для получателя. Когда два человека думают и чувствуют одно и то же, они начинают говорить на условном языке, позволяющем понимать друг друга мгновенно, не тратя лишние слова и время на объяснение, о чем идет речь[161].

Отзеркаливание происходит всякий раз, когда при восприятии другого человека в нашем мозге появляется образ или ощущение того, что этот человек делает или выражает[162]. То, что занимает его ум, проникает и в наш. Мы опираемся на эти внутренние послания, чтобы понять, что происходит с другим человеком. Ведь, в конце концов, что такое улыбка, подмигивание, изумленный взгляд или нахмуренные брови как не подсказка о том, что происходит в голове собеседника?

Извечный спор

Сегодня если кто и помнит философа XVII века Томаса Гоббса, то в основном как автора утверждения, что человеческая жизнь в ее природном состоянии – то есть без жесткого внешнего управления – “отвратительна, по-звериному жестока и коротка”, это война всех против всех. Невзирая на эти суровые и циничные воззрения, сам Гоббс не был таким уж черствым человеком.

Однажды, прогуливаясь по Лондону, он наткнулся на больного старика, просившего подаяние. Сердце Гоббса сжалось при виде нищего, и он дал ему щедрую милостыню. Друг философа спросил его, поступил бы он так же, если бы религия и общественная мораль не предписывали помогать нуждающимся. Гоббс ответил утвердительно и объяснил это так: при виде страданий старика он сам испытал боль и потому, хоть сколько-нибудь облегчив подаянием страдания нищего, помог и самому себе[163].

Эта история говорит о том, что в нашем стремлении помогать другим кроется своеобразная корысть. Одна из современных экономических теорий, следуя по стопам Гоббса, утверждает, что люди занимаются благотворительностью отчасти потому, что им приятно представлять либо облегчение, которое испытают нуждающиеся, либо собственное облегчение при избавлении от тягот сострадания.

Новейшая версия этой теории вообще пытается свести проявления альтруизма к искусной маске эгоизма[164]. По одной из версий, под состраданием скрывается волеизъявление “эгоистичного гена”, который стремится увеличить свои шансы на распространение, побуждая хозяина собирать плату за благодеяния или помогать близким родственникам – носителям того же гена[165]. В определенных случаях такие объяснения выглядят убедительно.

Но есть и другая точка зрения, предлагающая более прямое – и притом универсальное – объяснение. Еще в III веке до нашей эры, задолго до Гоббса, китайский мудрец Мэн-цзы писал: “У всех людей есть разум, неспособный выносить чужие страдания”[166].

В наше время данные нейронауки укрепляют позицию Мэн-цзы в этом извечном споре. Когда мы видим, как кому-то плохо, в нашем собственном мозге включаются те же нейронные цепи, и нечто вроде возникающего эмпатического резонанса служит прелюдией к состраданию. У родителей плачущего младенца в мозге эхом отражается нейронная активность ребенка, и они автоматически стремятся успокоить малыша.

Наш мозг изначально настроен на доброту. Мы автоматически бросаемся на помощь испуганному ребенку, у нас автоматически возникает желание обнять улыбающегося малыша. Такие эмоциональные порывы доминантны: они вызывают у нас невольную и мгновенную реакцию. То, как быстро мы переходим от эмпатии к действию, подразумевает существование нейронных систем, настроенных именно на такую последовательность. Ощущение, что кому-то плохо, толкает нас на помощь.

Когда мы слышим крик боли, у нас активируются те же зоны мозга, что и при ощущении собственной боли, а с ними еще и премоторная кора, что означает готовность к действию. Аналогично, когда кто-то печально повествует о своих несчастьях, у слушателя активируется двигательная кора, управляющая движениями, а также миндалина и связанные с ней нейронные сети, ответственные за грусть[167]. Когда мозг приходит в то же состояние, что у рассказчика, он отправляет сигнал в двигательные зоны, и мы готовимся подобающим образом отреагировать. Таким образом, изначальное восприятие направляет наше поведение[168][169].

Нейронные сети, ответственные за восприятие и действие, оперируют одним и тем же языком сигналов. Этот общий код позволяет почти мгновенно переходить от первого процесса ко второму. Когда мы видим эмоцию на чьем-то лице, слышим интонацию или обращаем внимание на какую-то историю, в нашем мозге мгновенно возбуждаются нейроны, раскрывающие суть заложенного в воспринятых сигналах сообщения.

Открытие этого общего кода предвосхитил Чарльз Дарвин, который еще в 1872 году написал трактат об эмоциях, до сих пор пользующийся уважением ученых[170]. Хотя Дарвин считал эмпатию фактором, способствующим выживанию, в популярных искаженных трактовках его эволюционных идей природу преподносят как “кровавый мир когтей и зубов” (так выразился Теннисон относительно беспрестанной выбраковки слабых)[171]. Такой образ мил социальным дарвинистам: они искажают идеи Дарвина, чтобы научно обосновать жадность.

Дарвин считал, что любая эмоция предрасполагает организм к тому или иному действию: страх побуждает замереть или бежать, гнев – сражаться, радость – обнять, и так далее. Исследования с применением нейровизуализации показали, что на нейробиологическом уровне он был прав: любая эмоция означает побуждение к действию.

Нижний путь переводит эту связь между чувством и действием на межличностный уровень. Например, если мы видим, как человек проявляет испуг – пусть даже только движениями или позой, – в нашем мозге активируется нейронная сеть страха. Одновременно с этим эмоциональным заражением возбуждаются зоны мозга, ответственные за действия, продиктованные страхом. И так с любой эмоцией, будь то гнев, радость, печаль или что-то еще. Таким образом, эмоциональное заражение не ограничивается простой передачей чувств, оно автоматически готовит наш мозг к соответствующим действиям[172].

Один из законов природы гласит, что биологические системы стремятся к минимальным тратам энергии. Следовательно, одновременно активируя нейроны восприятия и действия, мозг экономит силы. И эта экономия распространяется на межмозговое взаимодействие. Когда кому-то плохо, эта прямая связь восприятия с действием делает оказание помощи естественным побуждением мозга. Чувствовать вместе с человеком предполагает действовать ради него.

Разумеется, есть данные о том, что во многих ситуациях люди более склонны помогать своим близким, чем незнакомцам. Тем не менее эмоциональная сонастройка с незнакомцем, попавшим в беду, заставляет нас помогать этому человеку так же, как мы помогли бы кому-то родному. Например, в одном исследовании испытуемые сталкивались с маленьким бездомным сиротой. И чем больше их трогала история ребенка, тем с большей вероятностью они давали ему деньги или даже предлагали временно пожить у них – и это не зависело от социальной дистанции между ними.

Стремление помогать в первую очередь подобным себе исчезает, стоит только столкнуться лицом к лицу с человеком, истерзанным болью или попавшим в настоящую беду. В таких обстоятельствах между нашим мозгом и мозгом незнакомца мгновенно устанавливается глубинная связь, которая заставляет нас воспринимать его страдания как свои – и приходить в состояние готовности броситься на помощь[173]. А на протяжении почти всей истории человечества мы сталкивались с попавшими в беду именно лицом к лицу – нас разделяли считаные метры, а не сегодняшний арсенал удаленного общения.

Но вернемся к непростому вопросу. Если человеческий мозг устроен так, чтобы мы улавливали чужие страдания и спешили на помощь, то почему мы не всегда помогаем нуждающимся? Эксперименты в области социальной психологии предлагают множество ответов, но самый простой из них указывает на помеху в виде реалий современной жизни: между нами и нуждающимися обычно есть какая-то дистанция. На расстоянии можно “сочувствовать головой” – испытывать когнитивную эмпатию, – но прямого эмоционального заражения не происходит. Или, что еще хуже, мы можем просто симпатизировать несчастным, сожалеть об их страданиях, ни в малейшей степени эти страдания не ощущая[174]. Отношения на расстоянии гасят естественные позывы помочь.

Престон и де Вааль замечают: “Сегодня, в эпоху электронной почты, ежедневных поездок, частых переселений и спальных районов, все больше факторов работает против автоматического и точного восприятия чужих эмоций, без которого эмпатия невозможна”. Современная социальная и виртуальная разобщенность внесла аномалию в человеческую жизнь, хоть она и кажется нам нормальной. Такая обособленность приглушает эмпатию, а без нее альтруизм сбоит.

Давно бытует мнение о том, что человек по натуре своей сострадателен и эмпатичен, невзирая на отдельные проявления низости, однако на нас обрушивается лавина печальных примеров из истории, заставляющая усомниться в этом, и слабый голос науки не может противостоять новостной шумихе. Но попробуйте провести мысленный эксперимент: представьте, сколько возможностей совершить антиобщественный поступок – от простой грубости или обмана до убийства или изнасилования – было у людей по всему миру сегодня. Поставьте это число в знаменатель дроби, а в числитель – количество реально совершенных за сегодняшний день антиобщественных деяний. Это отношение совершенных дурных дел к потенциальным в любой день года близко к нулю. А если в качестве числителя взять количество добрых дел, то отношение доброты к бессердечию всегда будет больше единицы (хотя, если смотреть новости, кажется, что всё наоборот).

Гарвардский профессор психологии Джером Каган предложил это мысленное упражнение, чтобы проиллюстрировать простой постулат: в целом доброты в нас куда больше, чем подлости. “Хотя люди унаследовали биологические черты, заставляющие их чувствовать гнев, ревность, эгоистические побуждения или зависть и, следовательно, вести себя грубо, агрессивно или жестоко, – пишет Каган, – они также унаследовали гораздо более выраженную биологическую склонность к доброте, состраданию, сотрудничеству, любви и заботе – в особенности по отношению к нуждающимся”. Это встроенное моральное чувство, по его словам, и есть “биологическая особенность нашего вида”[175].

Выяснив, что устройство наших нейронных сетей заточено в большей степени под эмпатию, обеспечивающую сострадание, нейронаука снабдила философов обоснованием вездесущности альтруистических порывов. Философам больше не нужно искать объяснение самоотверженным поступкам, зато они могли бы подумать над загадкой, отчего в несметном множестве случаев жестокие поступки все же не совершаются[176].

Глава 5

Нейроанатомия поцелуя

Одна супружеская пара в красках вспоминает свой первый поцелуй, важную веху в их отношениях. Они много лет были друзьями и однажды встретились поболтать за чаем. Обмениваясь мнениями за столом, оба согласились, что найти человека, который тебе по-настоящему подходит, очень трудно. Тут в разговоре повисла напряженная пауза – их взгляды встретились, и секунду-другую они задумчиво рассматривали друг друга.

Позже, уже выйдя из-за стола и прощаясь, они вновь посмотрели друг другу в глаза. И вдруг каждый из них почувствовал, будто какая-то мистическая сила заставляет их поцеловаться. Ни он, ни она не помнят, чтобы проявляли инициативу, но даже спустя много лет описывают ощущение, будто их подтолкнули навстречу друг другу.

Долгие взгляды могли быть необходимой прелюдией для поцелуя. Сегодняшняя нейронаука нашла некоторые подтверждения поэтическому выражению “глаза – зеркало души”. Глаза действительно позволяют молниеносно считывать самые потаенные чувства. Точнее сказать, зрительная информация проецируется нейронами в орбитофронтальную зону префронтальной коры – область мозга, играющую ключевую роль в формировании эмпатии и в эмоциональной подстройке под собеседника.

Взгляд “глаза в глаза” объединяет людей петлей обратной связи. Романтику таких моментов легко низвести до уровня нейробиологических механизмов: когда два человека смотрят друг другу в глаза, устанавливается связь между их орбитофронтальными зонами, особенно восприимчивыми к зрительному контакту и другим сигналам в общении лицом к лицу. Эти социальные нейронные пути играют важнейшую роль в распознавании чужих эмоций.

Как и при покупке жилья, в топографии мозга расположение говорит о многом. Орбитофронтальная кора (ОФК) находится над и немногим за глазницами (отсюда и название). Это стратегически важное место, на стыке самых верхних эмоциональных и самых нижних мыслительных областей мозга. Если представить себе мозг как сжатую в кулак руку, то извилины коры будут приблизительно соответствовать пальцам, подкорковые центры – нижней части ладони, а ОФК – месту соприкосновения ладони и кончиков пальцев.

ОФК напрямую, нейрон с нейроном, соединяет три важнейших области мозга: кору (“мыслящий мозг”), миндалину (стартер многих эмоциональных реакций) и ствол (“рептильный мозг”, которому мы обязаны вегетативными функциями). Такой загруженный узел предполагает мощную и быструю связь, без которой мгновенная координация мыслей, чувств и действий была бы невозможна. В этом нейронном автобане переплетаются полосы, по которым мчатся входные данные нижнего пути, полученные от эмоциональных центров, частей тела и органов чувств, и сигналы верхнего пути, которые наделяют смыслом все эти данные, выдавая на выходе планы дальнейших действий[177].

Эта связь корковых и подкорковых областей головного мозга делает ОФК местом встречи высокого и низкого, эпицентром постижения социального мира вокруг нас. Совмещая наш внешний и внутренний опыт, ОФК совершает мгновенные социальные вычисления, позволяя нам понять, что мы чувствуем по отношению к собеседнику, что он чувствует по отношению к нам и как действовать в зависимости от его реакции.

Взаимопонимание, тактичность и гладкость общения в значительной степени зависят от работы этой нейронной системы[178]. Например, в ОФК есть нейроны, которые распознают эмоции по выражению лица или интонации и соотносят эту внешнюю информацию с внутренним опытом, в результате чего двое чувствуют, что их симпатия взаимна[179].

Эти нейронные сети отслеживают аффективную значимость – как много люди, вещи или события значат для нас с эмоциональной точки зрения. Когда матерям в эксперименте демонстрировали фотографии их новорожденных детей вперемежку со снимками незнакомых младенцев, фМРТ показывала, что зона ОФК у испытуемых реагирует только на фото их детей. И чем выше была активность ОФК, тем более сильное чувство любви и душевного тепла они испытывали[180].

Если рассуждать механистически, то выходит, что ОФК наделяет наше окружение своеобразной гедонистической ценностью, позволяя нам понять, что вот этот человек нам нравится, другого мы терпеть не можем, а третьего просто обожаем. Таким образом, эта область мозга отвечает на вопросы, от которых зависит, дойдет до поцелуя или нет.

Кроме того, ОФК оценивает эстетические свойства людей – например, запах, важнейший сигнал, вызывающий сильную симпатию или антипатию (эта биологическая реакция кормит парфюмеров испокон веков). Один мой приятель говорил, что может влюбиться в женщину, если только ему понравится вкус ее поцелуя.

Даже прежде, чем подобная информация доходит до сознания, прежде чем мы полностью понимаем, какие скрытые чувства зародились в нас, мы уже начинаем действовать по велению этих чувств. Вот почему поцелуй порой случается “сам собой”.

Разумеется, в этом процессе задействованы и другие нейронные сети. Нейроны-осцилляторы приспосабливают частоту разрядки наших нейронов и координируют двигательную активность, когда мы имеем дело с движущимся объектом. В случае поцелуя эти клетки, вероятно, работают на полную, соразмеряя скорость и траекторию, чтобы вместо зубодробительного столкновения губы влюбленных мягко соприкоснулись. Даже при первом поцелуе.

Скорость нижнего пути

Один знакомый профессор рассказывал мне, как выбирал ассистентку – единственного человека, с которым ему предстояло проводить на работе уйму времени: “Когда я зашел в приемную, где она ждала меня, мне сразу стало хорошо и спокойно. Я мгновенно почувствовал, что с ней мне будет легко. Конечно, я посмотрел ее резюме и все такое. Но на самом деле я сделал выбор, как только ее увидел. И ни минуты потом не жалел об этом”.

Первое интуитивное впечатление от человека – это, по сути, намек на то, сможем ли мы с ним поладить или хотя бы ужиться по мере развития отношений. Но каким образом мы сортируем множество потенциальных друзей, коллег или супругов на тех, кто нас привлекает, и тех, кто оставляет равнодушным?

Похоже, мы почти всегда решаем это в считаные секунды при первой встрече. В рамках одного исследования университетские студенты в первый день занятий проводили 3–10 минут с каждым из будущих однокурсников. Сразу после этого им предлагали оценить новых знакомых по шкале от “мы будем только кивать друг другу при встрече” до “мы можем стать близкими друзьями”. Девять недель спустя стало ясно, что отношения складывались примерно так, как подсказало первое впечатление[181].

В подобных мгновенных оценках ведущую роль играет особый класс нейронов. Речь идет о клетках мозга, по форме напоминающих веретено: у них большое тело-луковица, на полюсах плавно переходящее в два длинных отростка. Именно благодаря веретенообразным нейронам[182], как полагают ученые, мы можем с такой скоростью интуитивно судить о людях. Эти нейроны привносят поспешность в поспешные суждения. Секрет их быстродействия кроется в строении: по объему они почти в четыре раза превышают другие клетки мозга, при этом из противоположных концов их удлиненного тела выходят протяженные, толстые у основания дендрит и аксон, которые обеспечивают межклеточную связь. Нейрон передает сигнал другой клетке тем быстрее, чем длиннее у него отростки. Соответственно, гигантские размеры веретенообразных нейронов обеспечивают максимальную скорость распространения нервных импульсов.

Эти клетки создают чрезвычайно крепкие связи между ОФК и передней поясной корой (ППК), высшей частью лимбической системы. ППК управляет вниманием и координирует мысли, эмоции и физиологические реакции на те или иные чувства[183]. Этот важнейший узел связи представляет собой своеобразный нейронный командный центр. Отсюда отростки веретенообразных нейронов тянутся в самые разные участки мозга[184]. При этом особые химические вещества, выделяемые аксонами, заставляют предположить, что веретенообразные нейроны играют главную роль в установлении социальных связей. Эти клетки богаты рецепторами серотонина, дофамина и вазопрессина – гормонов, играющих ключевую роль в формировании ощущения удовольствия, привязанности, любви, плохого и хорошего настроения.

Некоторые нейроанатомы считают, что именно веретенообразные нейроны выделяют нас среди прочих биологических видов. У людей примерно в 1000 раз больше этих нейронов, чем у человекообразных обезьян (у которых их несколько сотен), а у других млекопитающих, похоже, их нет вовсе[185][186]. Есть мнение, что именно веретенообразные нейроны ответственны за лучшую социальную осведомленность одних людей (или видов приматов) по сравнению с другими[187]. Нейровизуализационные исследования показывают, что у более чутких в межличностных отношениях людей – то есть адекватно оценивающих не только саму ситуацию, но и ее восприятие другими людьми, – ППК функционирует активнее[188].

Веретенообразные нейроны сконцентрированы в той части ОФК, которая принимает участие в наших эмоциональных реакциях на других людей, особенно в мгновенной эмпатии[189]. Например, на снимках мозга видно, что эта зона активируется, когда мать слышит плач своего ребенка или когда мы ощущаем страдания своих близких. То же самое происходит в эмоционально насыщенные моменты вроде тех, когда мы смотрим на фотографию любимого, ощущаем влечение к кому-то или подозреваем, что нас обманывают.

Веретенообразных нейронов много и в другой части ОФК, которая играет не менее важную роль в нашей социальной жизни. Она отвечает за выражение нашего лица и распознавание чужих эмоций по лицу и активируется в минуты сильных переживаний. Эта область тесно связана с миндалиной, запускающей множество эмоциональных реакций, и частью мозга, где зарождаются первые эмоциональные суждения[190].

Похоже, именно эти потрясающие нейроны в ответе за высокую скорость нижнего пути. Например, мы уже знаем, нравится ли нам что-то, еще до того, как подберем для него нужное наименование[191]. Возможно, работой веретенообразных нейронов объясняется способность нижнего пути выносить суждения типа “нравится – не нравится” за миллисекунды до того, как мы понимаем, что вообще перед нами[192]. Но особенно важны такие мгновенные суждения, если они касаются людей. Можно сказать, что веретенообразные нейроны накрепко вплетены в нашу систему социальных ориентиров.

Он понимает, что она понимает

Мэгги Вервер, героиня романа Генри Джеймса “Золотая чаша” (The Golden Bowl), выходит замуж и вскоре после свадьбы приезжает навестить своего давно овдовевшего отца. В его загородном имении кроме нее останавливаются и другие гости, в том числе несколько незамужних дам, которые проявляют интерес к Адаму, отцу Мэгги.

Мэгги довольно одного взгляда на отца, чтобы понять: хотя он и не обращал внимания на женщин все то время, пока растил ее, теперь он готов жениться снова. И в тот же миг, заглянув в глаза дочери, Адам понимает, что она угадала его невысказанные чувства. Не перемолвившись с Мэгги ни словом, просто стоя рядом, он ловит себя на ощущении, что “она понимает, о чем размышлял он”. В их беззвучном диалоге “ее лицо не могло скрыть этого от него; она – как всегда быстро – поняла, что на уме у них обоих”.

Смысл, стоящий за этим кратким обменом взглядами, раскрывается на нескольких страницах в начале романа; да и потом, на протяжении всей книги, вплоть до женитьбы Адама, чувствуются последствия этого мгновения взаимопонимания[193].

Генри Джеймс в этом отрывке очень точно подметил, сколько всего мы можем прочитать в уме собеседника, опираясь на мельчайшие детали: промелькнувшее на лице выражение способно рассказать нам невообразимо много. Быстрота, спонтанность подобных суждений может отчасти объясняться тем, что ответственные за них нейронные цепи всегда начеку, в состоянии готовности. Даже когда все остальные отделы мозга пребывают в покое, четыре нейронные зоны остаются в режиме фоновой активности, будто моторы на холостом ходу, на случай, если понадобится быстро отреагировать. Примечательно, что три из них отвечают за суждения о людях[194]. Активность этих зон возрастает, когда мы думаем о человеческом общении или наблюдаем его.

Эти зоны методом фМРТ исследовали ученые из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе под руководством Марко Якобони, одного из первооткрывателей зеркальных нейронов, и Мэттью Либермана, одного из основателей социальной нейронауки[195]. Они пришли к выводу, что деятельность мозга в пассивном режиме – то есть то, что происходит у нас в мозге, когда там ничего не происходит, – в основном сводится к мыслям об отношениях с другими людьми[196].

Повышенный уровень метаболизма этой “человекочувствительной” нейронной сети[197] говорит о том, что в устройстве мозга механизмам социального взаимодействия отведена особо важная роль. Когда мозгу больше нечем заняться, он предпочитает крутить мысли о нашей социальной жизни, словно любимый телесериал. На самом деле социально-ориентированные цепи унимаются только тогда, когда мозг переключается на обезличенную задачу вроде подведения баланса в чековой книжке.

А вот области, ответственные за суждения о неодушевленных объектах, напротив, набирают обороты практически с нуля. Это объясняет, почему мы оцениваем людей на десятую долю секунды быстрее, чем вещи: социально-ориентированные части мозга всегда стартуют раньше. При любом взаимодействии с человеком эта сеть мгновенно активируется, чтобы вынести решение, нравится он нам или нет. А этот вердикт способен предсказать, как сложатся наши отношения и сложатся ли они вообще.

Наращивание мозговой активности начинается с принятия быстрого решения, которое зарождается в поясной коре, а затем посредством веретенообразных нейронов передается в другие, тесно связанные с ней зоны, особенно в ОФК. Импульсы, идущие по этим обширным сетям нижнего пути, вызывают ответ всех зон, участвующих в формировании эмоций. Так появляется общее смутное ощущение, которое в случае подключения верхнего пути преобразуется в более осознанную реакцию, будь то непосредственные действия или просто молчаливое понимание, как у Мэгги Вервер.

Цепь ППК – ОФК активизируется всякий раз, когда мы решаем, как лучше отреагировать. Она поднимает весь наш жизненный опыт, давая событиям оценку – нравилось нам что-то или не нравилось, – и таким образом наделяет смыслом происходящее сейчас. Такое эмоциональное исчисление, как полагают некоторые ученые, представляет собой фундаментальную оценочную систему, на которую опирается мозг, организуя нашу деятельность, пусть даже это простое сиюминутное распределение приоритетов. Неудивительно, что этот нейронный узел критически важен в принятии социальных решений: он постоянно прогнозирует успешность наших отношений с людьми[198].

Только подумайте, с какой потрясающей быстротой мозг принимает решения в нашей социальной жизни: стоит нам столкнуться с кем-то, как мозг тут же, за двадцатую долю секунды, составляет положительное или отрицательное мнение об этом человеке[199].

А далее решается вопрос, как на него реагировать. Как только решение типа “нравится – не нравится” четко зафиксировано в ОФК, в этом отделе мозга активность поддерживается еще пятую долю секунды. При этом соседние префронтальные области действуют параллельно: они поставляют информацию о социальном контексте, руководствуясь более специализированной чувствительностью, заточенной, например, под выбор поведения, приемлемого в данных обстоятельствах.

С учетом этой информации ОФК находит компромисс между первым побуждением (“свалить немедленно”) и наилучшим образом действий (“распрощаться под благовидным предлогом”). Мы сами воспринимаем решения ОФК не как сознательно обоснованные мысли, а просто как ощущение “так будет правильно”.

Короче говоря, ОФК руководит нашим поведением с того момента, как у нас оформилось чувство относительно другого человека. ОФК тормозит первоначальный импульс и организует наши действия, чем служит нам добрую службу – как минимум помогает не ляпнуть или не вытворить что-нибудь такое, о чем потом придется жалеть.

В ходе любого общения эта последовательность действий проигрывается не единожды, а постоянно. Таким образом, первичные механизмы, определяющие наше поведение в обществе, опираются на сырые эмоциональные предпочтения: в зависимости от того, нравится нам человек или же он нам противен, мы будем действовать по-разному. А если наши чувства изменятся в ходе общения, то социальный мозг быстренько подстроит под них наши высказывания и действия. Все эти события происходят в мгновение ока, но именно они определяют то, как складывается наши отношения с людьми.

Верхний путь: возможность выбирать

Одна знакомая жалуется мне на свою сестру, которая из-за психического расстройства склонна к приступам ярости. Бывает, они общаются тепло и доверительно, как вдруг сестра ощетинивается и начинает бросаться параноидальными обвинениями.

“Каждый раз, когда я к ней приближаюсь, она ранит меня”, – говорила моя знакомая. И она попыталась отгородиться от того, что переживала как “эмоциональную атаку”. Она перестала немедленно перезванивать сестре и начала проводить с ней меньше времени. А если ее голос на автоответчике звучал гневно, то перезванивала только через день-другой, чтобы дать ей остыть.

И все-таки она беспокоится о сестре и не хочет рвать с ней отношения. Поэтому, когда они все-таки беседуют и сестра вдруг срывается с катушек, моя знакомая напоминает себе о психической болезни сестры и старается не принимать ее злобные излияния на свой счет. Так мысленное упражнение помогает ей не заражаться токсичными эмоциями.

Хотя автоматическая природа эмоционального заражения и делает нас уязвимыми для отрицательных эмоций окружающих, мы вполне способны принимать стратегические решения, препятствующие заражению. Если отношения стали деструктивными, правильные психологические тактики помогут создать защитную эмоциональную дистанцию.

Нижний путь сверхскоростной, он действует в мгновение ока. Но мы не обязаны отдаваться на милость обрушивающейся на нас лавине. Если мгновенные реакции нижнего пути причиняют боль, верхний путь может встать на нашу защиту.

Верхний путь предоставляет нам выбор действий, и делает он это в основном благодаря подключению к цепям, “питающимся” от ОФК. Пока одни сообщения снуют туда-сюда между центрами нижнего пути, обеспечивая эмоциональные реакции (и в том числе банальное заражение), ОФК направляет другой поток импульсов в высшие отделы мозга, чтобы запустить обдумывание этих реакций. Это верхнее ответвление позволяет нам реагировать взвешенно, принимая в расчет все обстоятельства. Таким образом верхний и нижний пути управляют любым нашим общением, а ОФК работает как стрелка, переводящая бегущие по ним потоки сигналов.

Нижний путь с его скоростными зеркальными нейронами действует наподобие шестого чувства, заставляя нас переживать то же, что и другой человек. При этом мы лишь смутно сознаём, что настроились на него. Нижний путь мгновенно погружает нас в эмоциональное состояние собеседника, без посредничества мыслей. Такова моментальная первичная эмпатия – сопереживание.

Верхний путь, напротив, вступает в игру, когда мы наблюдаем в себе перемену настроения и намеренно обращаем внимание на собеседника, пытаясь разобраться, что происходит. Так мы вовлекаем в процесс мыслительные отделы мозга, в особенности префронтальные центры. Верхний путь вносит поразительное разнообразие в крайне ограниченный репертуар реакций нижнего пути: в течение миллисекунд он активирует множество своих разветвленных нейронных цепочек, и число вариантов реагирования возрастает экспоненциально.

Таким образом, если нижний путь дает нам мгновенное ощущение эмоциональной близости, то верхний формирует более изощренное восприятие социальной ситуации, которое позволяет нам реагировать адекватно. Этой гибкостью мы обязаны возможностям префронтальной коры, исполнительного центра нашего мозга.

В 1940–1950-х психиатры повально увлекались префронтальной лоботомией, предполагающей хирургическое рассечение связей ОФК с другими отделами мозга. (Эта “хирургия” зачастую поражала примитивностью: вдоль глазного яблока в податливое мозговое вещество втыкали инструмент наподобие отвертки.) В то время неврологи имели весьма смутное представление о функциях основных зон мозга, не говоря уже об ОФК. Однако они заметили, что буйные пациенты после лоботомии становились смирными – а чего еще желать сотрудникам, тонущим в хаосе огромных психлечебниц, где тогда держали больных?!

Хотя лоботомия и не вредила когнитивным способностям пациентов, у нее обнаружилось два загадочных побочных эффекта: эмоции прооперированных сильно притуплялись или вообще сходили на нет, и в незнакомых им социальных ситуациях пациенты не знали, как себя вести. Сегодняшняя нейробиология уже знает, отчего это происходило: ОФК увязывает социальную реальность с нашими чувствами, тем самым подсказывая, как себя вести. Лишенные способностей к этой межличностной математике, лоботомированные пациенты совершенно терялись в новых для них обстоятельствах общения.

Дорожные войны в экономике

Представьте, что вам и какому-то незнакомцу дали 10 долларов. Вы можете поделить эту сумму как угодно. Незнакомец говорит: “Бери два или проваливай!” Казалось бы, логично взять предложенное – это вам любой экономист подтвердит. Но если вы возьмете два, незнакомцу достанутся аж восемь. И у большинства людей, резонно это или нет, такое предложение вызывает возмущение, а предложение удовольствоваться одним долларом – настоящую ярость.

И так происходит снова и снова, когда люди играют в придуманную специалистами по поведенческой экономике игру под названием “Ультиматум”. По ее условиям, один игрок делает предложение, другой может либо принять его, либо отвергнуть. Если предложение не будет принято, оба останутся ни с чем.

Слишком скупое предложение может вызвать у второго игрока состояние, аналогичное “дорожной ярости”[200][201]. Долгое время игру “Ультиматум” использовали в моделировании ситуаций с принятием экономических решений, но Джонатан Коэн, директор Центра изучения мозга, разума и поведения в Принстонском университете, нашел ей применение и в социальной нейронауке. В исследованиях его научной группы мозг участников сканируют прямо в процессе игры.

Коэн одним из первых начал осваивать нейроэкономику – область нейронауки, посвященную анализу скрытых нейронных механизмов, управляющих принятием рациональных и нерациональных экономических решений. Уже известно, что наша экономическая жизнь опирается на оба нейронных пути – верхний и нижний. Большинство текущих исследований сфокусировано на областях мозга, активных в ходе человеческих взаимодействий, и их результаты приближают нас к осмыслению иррациональных сил, управляющих рыночными процессами.

“Если первый игрок предлагает всего один доллар, – говорит Коэн, – второй вполне может послать его к черту. Согласно общепринятой экономической теории, это решение нерационально, так как доллар все же лучше, чем ничего. Оно буквально сводит экономистов с ума, ведь в их теориях люди всегда стремятся получить максимальное вознаграждение. На самом же деле люди часто готовы пожертвовать даже месячной зарплатой, лишь бы наказать того, кто сделал несправедливое предложение”.

Когда “Ультиматум” проходит всего в один раунд, нечестные предложения часто вызывают гнев. Однако если игрокам дать провести несколько раундов, они с большей вероятностью приходят к обоюдовыгодным условиям сделки.

“Ультиматум” не просто делает двух человек соперниками, он еще и устраивает перетягивание каната в голове каждого из них – там, где пересекаются верхний и нижний пути, мыслительная и эмоциональная системы. Верхний путь опирается преимущественно на префронтальную кору, играющую важнейшую роль в рациональном мышлении. Орбитофронтальная кора, как мы уже знаем, расположена в ее нижней части и охраняет границу между префронтальной корой и центрами нижнего пути вроде миндалины, которые лежат в среднем мозге и отвечают за импульсивные, эмоциональные реакции.

Наблюдая за тем, какие нейронные сети включаются в работу во время микроэкономического взаимодействия, когда два пути соперничают, Коэн сумел отделить влияние рациональной префронтальной коры от безрассудных “посланий в разные места”, генерируемых нижним путем – в данном случае островковой корой, которая при зарождении ряда эмоций активируется не меньше миндалевидного тела. Чем сильнее была реакция нижнего пути, зафиксированная нейровизуализацией, тем менее разумными с экономической точки зрения были поступки игроков. А чем активнее работала префронтальная кора, тем результат был взвешеннее[202].

В эссе “Вулканизация мозга” (The Vulcanization of the Brain; название отсылает к сверхрациональному персонажу “Звездного пути”, Споку с планеты Вулкан) Коэн уделяет основное внимание взаимодействию сухой обработки информации по верхнему пути, который тщательно и целенаправленно взвешивает все за и против, и операций нижнего пути, где сильны эмоции и склонность к поспешным действиям. Какая из систем возобладает, пишет Коэн, зависит от активности префронтальной коры, играющей роль проводника рационального мышления.

В ходе эволюции префронтальная кора человека значительно превзошла по размерам те же области у других приматов, и именно это в основном и выделило нас из их числа. Префронтальная кора, наделенная обязанностями “исполнительного директора”, работает чуть медленнее других отделов мозга, имеющих узкую специализацию. Зато, подобно многоцелевому мозговому тренажеру, она отличается удивительной гибкостью, способствуя решению гораздо более широкого спектра задач, чем любая другая нейронная структура.

“Префронтальная кора, – однажды сказал мне Коэн, – до неузнаваемости изменила мир людей в физическом, экономическом и социальном отношении”.

И какое бы умопомрачительное множество изменчивых реалий ни порождал человеческий гений – будь то прожорливые автомобили или нефтяные войны, агропромышленные гиганты или высококалорийная пища, электронная почта или хищение персональных данных, – наша изобретательная префронтальная система нейронов помогает нам маневрировать среди опасностей, отчасти ею же созданных. Многие из этих угроз вырастают из более примитивных влечений нижнего пути, когда верхний путь позволяет им обмануть себя или проявляет к ним снисхождение. Но в не меньшей степени мы обязаны верхнему пути и выживанием среди таких угроз.

Как утверждает Коэн, “нам сейчас доступно все, что пожелаем, да хоть те же сахар с жиром. Но нам необходимо находить компромисс между сиюминутными и долгосрочными интересами”.

К этому компромиссу мы приходим тоже благодаря префронтальной коре, во власти которой говорить “нет” нашим порывам – например, отказывать нам во второй порции шоколадного мусса или в излишне жестоком ответе в перебранке[203]. В такие минуты верхний путь всецело управляет нижним.

Скажем импульсу “нет”

Один англичанин упорно, неделя за неделей делал ставку на одни и те же числа в национальной лотерее: 14, 17, 22, 24, 42 и 47. Однажды он увидел по телевизору, что в розыгрыше выпала та самая комбинация, и выигрыш составил два миллиона фунтов. Но как раз на той неделе он забыл обновить лотерейный билет, и срок его действия истек всего пару дней назад. От расстройства бедняга покончил с собой.

Новостное сообщение об этой трагедии процитировали в научной статье, посвященной переживанию сожаления о неудачном решении[204]. Подобные чувства возбуждают ОФК, провоцируя приступы раскаяния, а еще чаще – самообвинения, способные, как в случае с несчастным любителем лотереи, доводить до отчаяния. Однако пациенты с повреждениями ключевых нейронных сетей ОФК никаких сожалений не чувствуют. Как бы сильно они ни промахнулись, их ничуть не волнуют упущенные возможности.

ОФК осуществляет нисходящий контроль миндалины, источника бурных эмоций и импульсивных действий[205]. Пациенты с повреждениями этих тормозящих сетей, будто маленькие дети, не могут подавить свои эмоциональные порывы – например, не могут не нахмуриться, увидев чье-то хмурое лицо. Без эмоционального предохранителя их разбушевавшаяся миндалина получает полную свободу действий.

Такие люди абсолютно не волнуются по поводу своих поступков, которые другим кажутся убийственными оплошностями в общении. Например, они могут повиснуть на шее незнакомца и расцеловать его в знак приветствия или вдруг отпустить сортирную шуточку, способную порадовать разве что трехлетнего ребенка. Они беспечно делятся самыми деликатными подробностями своей жизни с любым, находящимся в пределах слышимости, и даже не подозревают, что совершают что-то непристойное[206]. Хоть они и способны пересказать правила поведения в обществе, применить их к себе эти люди просто не в состоянии. Если ОФК неполноценна, верхний путь, по-видимому, не справляется с контролем нижнего[207].

Похожие нарушения в работе ОФК происходят и у тех ветеранов, которые, увидев боевые действия в вечерних новостях или услышав звук автомобильного выхлопа, оказываются в плену травмирующих воспоминаний о пережитых ими военных кошмарах. В этом случае главный виновник – излишне активное миндалевидное тело, которое посылает потоки панических импульсов, ошибочно реагируя на знаки, как-то напоминающие о пережитой травме. У обычных людей ОФК анализирует это первичное чувство страха и делает вывод, что их покой нарушил телевизор или грузовик, а вовсе не вражеский огонь.

Пока системы верхнего пути сдерживают миндалину, она не может играть в мозге роль плохого парня. В состав ОФК входит один из нейронных комплексов, способных гасить исходящие из миндалины волны возбуждения, просто говорить “нет” лимбическим[208] импульсам. Когда сети нижнего пути высылают примитивные эмоциональные импульсы (“Ох, заору!” или “Как же она меня бесит! Пора валить!”), ОФК оценивает их с учетом обстоятельств, формируя более глубокое понимание ситуации (“Да ведь я же в библиотеке” или “Но это всего лишь наше первое свидание”), и в соответствии с этим, словно эмоциональный тормоз, модулирует их.

Когда же тормоза отказывают, мы ведем себя неадекватно. В одном исследовании разбили на виртуальные пары незнакомых друг с другом студентов колледжа, чтобы они познакомились в онлайн-чате, сидя в индивидуальных кабинках[209]. Примерно каждая пятая из интернет-бесед быстро приобрела сексуальную направленность, с откровенной лексикой, графическим обсуждением половых актов и даже прямым соблазнением собеседника.

Когда экспериментатор потом читал эту переписку, он был поражен. Насколько он мог заметить, провожая студентов в кабинки и обратно, все они вели себя сдержанно, скромно и вежливо, не выказывая ни малейших признаков той виртуальной распущенности.

Вряд ли кто-то из них отважился бы на такой откровенно сексуальный разговор с едва знакомым человеком, если бы они общались вживую. В том-то все и дело: при общении лицом к лицу мы находимся в единой петле обратной связи с собеседником и преимущественно по его мимике и интонациям понимаем, правильно ли мы себя ведем.

Нечто подобное этим неуместным разговорам о сексе наблюдают в интернете с первых лет его появления – так называемый флейминг: взрослые приверженцы этой стратегии общения забрасывают друг друга глупыми оскорблениями, словно дети[210]. В реальной жизни верхний путь обычно не дает нам выйти за рамки, но онлайн-общение лишено типичной обратной связи, без которой ОФК не может корректировать наше социальное поведение.

По здравом размышлении

“Как печально… Эта бедная женщина одиноко стоит перед церковью и рыдает. Должно быть, там кого-то провожают в последний путь. И видимо, она оплакивает дорогого ей человека… Стоп. Если подумать, это вовсе и не похороны. Глядите-ка, перед церковью стоит белый лимузин, украшенный прелестными цветами, – да это же свадьба! Как мило…”

Примерно так можно описать мысли участницы эксперимента, которая разглядывала фотографию плачущей у церкви женщины. С первого взгляда испытуемая решила, что видит похороны. Ей стало грустно, и к ее глазам подступили слезы сочувствия.

Но поразмыслив, она начала воспринимать фото совершенно иначе. Когда испытуемая решила, что женщина пришла на свадьбу, и вообразила эту счастливую сцену, ее собственная печаль превратилась в радость. Получается, меняя восприятие, мы можем изменять и свои эмоции.

Эта небольшая деталь нашей повседневной жизни была разобрана на уровне нейронных механизмов в нейровизуализационном исследовании Кевина Окснера[211]. Окснер в свои 30 с небольшим уже успел стать авторитетом в этой молодой области науки. Когда я встретился с ним в его уютном кабинете, настоящем оазисе порядка в этой замшелой кроличьей норе, Шермерхорн-холле, где размещается психологический факультет Колумбийского университета, Окснер описал мне свою методику.

В его эксперименте, проходившем в Колумбийском центре фМРТ-исследований, доброволец неподвижно лежал в камере томографа – длинной и темной трубе. На голове у этого отважного страдальца было надето нечто вроде птичьей клетки – устройство, регистрирующее радиоволны, испускаемые атомами мозга. Контакты с другими людьми имитировали с помощью зеркала, закрепленного над этой “клеткой” под углом 45 градусов: в нем испытуемый мог видеть отражение всего, что демонстрировали у дальнего конца томографа, из которого торчали его ноги[212].

Такие условия трудно назвать естественными, однако в результате томограф создает подробнейшие карты реакций мозга на те или иные стимулы, будь то изображение человека в состоянии крайнего ужаса или детский смех в наушниках. Используя этот подход, нейробиологи смогли с недостижимой ранее точностью определить зоны мозга, которые организованно действуют во время самых разных контактов с другими людьми.

В эксперименте Окснера женщинам показывали ту самую фотографию и давали прочувствовать все эмоции, которые она у них вызывала. Потом их просили целенаправленно переосмыслить увиденное так, чтобы оно меньше огорчало.

И вот, похороны превратились в свадьбу. Стоило женщине поразмыслить, как ее нейронные механизмы подавили активность эмоциональных центров, нагонявших на нее печаль. Немного углубившись в случившееся, мы поймем, что в ее мозге произошло несколько последовательных событий. Вначале правая миндалина, как и положено “рассаднику” негативных эмоций, мгновенно, автоматически расценила запечатленное на фото как похороны и активировала нейронную сеть грусти.

Первый эмоциональный отклик происходит так быстро, что когда миндалина уже запустила свои реакции и активировала другие области мозга, корковые центры мышления еще даже не завершили анализ ситуации. Пока миндалина генерирует эмоции из спектра “будь готов”, системы, соединяющие эмоциональные и мыслительные центры, проверяют и уточняют ее реакцию, добавляя эмоциональных тонов нашему восприятию. Так формируется наше первое впечатление (“Как грустно: она плачет на похоронах”).

Сознательная переоценка фотографии (“Это не похороны, а свадьба”) заменяет первоначальное впечатление новым, а неприятные ощущения – радостными, запуская последовательность механизмов, которая усмиряет миндалину и связанные с ней сети. По данным экспериментов Окснера, чем больше в этот процесс вовлечена передняя поясная кора (ППК), тем лучше человеку удается переосмыслить увиденное и, соответственно, изменить свое настроение к лучшему. Кроме того, чем выше активность определенных префронтальных областей, тем сильнее тормозится миндалина в ходе переоценки увиденного[213]. Когда слово берет верхний путь, он отбирает микрофон у нижнего.

Когда мы воспринимаем неприятную ситуацию сознательно, верхний путь может управлять миндалиной посредством любой из нескольких префронтальных сетей. Какая именно сеть активируется, зависит от выбранной стратегии переоценки. Одна нейронная сеть работает, когда мы наблюдаем чужое горе – например, страдания тяжелобольного – с медицинской отстраненностью, будто нас с ним ничего не связывает (к этой стратегии обычно прибегают медработники). Другая сеть активируется, если мы начинаем смотреть на ситуацию более оптимистично – например, думаем, что пациент болен не смертельно, что он крепкий и наверняка поправится[214]. Меняя смысл того, что воспринимаем, мы меняем и эмоциональный эффект воспринятого. Как сказал Марк Аврелий почти две тысячи лет назад, “боль существует не сама по себе, а лишь в твоем представлении, и в твоей власти в любой момент отбросить ее”[215].

Появляющиеся данные о такой намеренной переоценке ставят под сомнение широко распространенное заблуждение, будто мы практически не можем управлять своей внутренней жизнью, потому что, мол, слишком много мыслей, чувств и действий происходит автоматически, в мгновение ока[216].

“Идея о том, что все происходит «на автомате», звучит депрессивно, – замечает Окснер. – Переоценка меняет нашу эмоциональную реакцию. Когда мы делаем это целенаправленно, мы берем свои эмоции под сознательный контроль”.

Даже если просто назвать про себя эмоции, которые мы ощущаем, миндалина успокаивается[217]. Такая переоценка имеет множество последствий для наших отношений с окружающими. Прежде всего, это доказывает, что мы всегда можем пересмотреть свою автоматическую негативную реакцию на человека, более тщательно всё взвесить и начать относиться к нему иначе – так, как будет лучше для нас обоих.

С помощью верхнего пути мы вольны сами выбирать, как нам реагировать, даже если речь идет о нежелательном эмоциональном заражении[218]. Например, вместо того чтобы удариться вместе с кем-то в панику, мы можем, сохраняя спокойствие, прийти на помощь этому человеку. Если мы не хотим разделять чьи-то бурлящие эмоции, мы можем противостоять заражению, оставаясь в том настроении, которое выбрали сами.

Жизнь в ее бесконечном многообразии постоянно подсовывает нам что-нибудь новенькое. Первую реакцию нам всякий раз предлагает нижний путь, но окончательный выбор остается за верхним.

Перестраиваем нижний путь

Дэвиду Гаю было 16, когда его первый раз накрыла боязнь публичных выступлений. Это случилось на уроке английского, когда учитель попросил его прочитать вслух свое сочинение. Перед внутренним взором Дэвида тогда неожиданно пронеслись лица одноклассников. Сам-то он уже решил стать писателем и экспериментировал со стилями, но остальным ученикам в классе на писательство было решительно наплевать. Они с типичным подростковым презрением относились к любым притязаниям, а в сарказме не знали пощады. Отчаянно пытаясь уклониться от того, что нарисовало его воображение, то есть от неизбежных насмешек и издевательств, Дэвид вдруг обнаружил, что не может выдавить из себя ни слова. Страх публичности буквально парализовал его: лицо горело, ладони потели, сердце билось так быстро, что он задыхался. И чем больше он пытался заговорить, тем сильнее паника сжимала его в своих объятьях.

Страх выступлений так и не покинул его. В год выпуска Дэвида номинировали на “должность” президента класса, но он отказался, потому что иначе ему пришлось бы произносить речь. Даже много лет спустя, когда ему было уже за 30, Дэвид не мог найти в себе силы предстать перед публикой и зачитывать отрывки из своего первого, только что опубликованного романа[219].

Дэвид Гай далеко не одинок в своей боязни публичных выступлений. По данным опросов, это самая распространенная фобия, она одолевает каждого пятого американца. Но боязнь выступлений – всего лишь одна из форм социофобии, как именует любые тревожные состояния в присутствии других людей диагностическое руководство по психиатрии. Социофобия может принимать самые разные формы, от боязни знакомства с новыми людьми и разговоров с незнакомцами до неспособности есть при посторонних или пользоваться общим туалетом.

Как и в случае с Дэвидом, первый приступ фобии обычно происходит в подростковом возрасте и страх остается на всю жизнь. Люди прилагают огромные усилия, лишь бы избежать пугающих ситуаций, поскольку даже от одной мысли о том, чтобы оказаться в таких обстоятельствах, их охватывает сильнейшая тревога.

Страх публичности может оказывать впечатляющее физиологическое влияние. Достаточно вообразить себе презрение аудитории, как активируется миндалина, заставляющая организм вырабатывать огромное количество гормонов стресса. Дэвиду хватило представить насмешливые лица одноклассников, чтобы в нем разыгралась настоящая физиологическая буря.

Такими выученными страхами мы отчасти обязаны нейронной сети с центром в миндалевидном теле. Саму миндалину нейробиолог Джозеф Леду часто называет Центральным вокзалом страха[220]. Леду знает ее нейронную карту не понаслышке: это скопление клеток он не одно десятилетие изучал в Центре нейронауки Нью-Йоркского университета. Как он выяснил, картина разрядки нейронов миндалины, регистрирующих сенсорную информацию, и соседних нейронов, порождающих страх, заметно меняется с момента, когда страх становится выученным[221].

Наши воспоминания – это не совсем точное воспроизведение прошлого, а в какой-то мере реконструкция. Каждый раз, когда мы извлекаем что-то из памяти, наш мозг слегка переписывает эту информацию, приводя прошлое в соответствие с нашими нынешними интересами и представлениями. На клеточном уровне, как объясняет Леду, вызов воспоминания из памяти предполагает, что оно будет реконсолидировано, то есть закреплено заново с небольшими изменениями на химическом уровне из-за синтеза новых белков[222].

Таким образом, всякий раз, когда мы вызываем какое-то воспоминание, мы подправляем саму его “химию”: в следующий раз, когда мы обратимся к нему, оно окажется таким, каким стало в ходе последнего изменения. Какой именно будет новая консолидация, зависит от того, что мы узнаем, вызвав воспоминание. Если мы испытаем лишь приступ старого страха, то углубим нашу фобию.

Но верхний путь может призвать нижний “взяться за ум”. Если во время приступа страха вы скажете себе что-то такое, что ослабит панику, воспоминание перезапишется так, что в дальнейшем будет иметь меньше власти над вами. И постепенно вы добьетесь того, что травмирующее воспоминание уже не будет провоцировать приступы тревоги. Как утверждает Леду, клетки миндалины при этом перепрограммируются таким образом, что условный рефлекс, поддерживающий страх, исчезнет[223]. Иными словами, одной из терапевтических целей можно считать постепенное изменение нейронов, отвечающих за выученный страх[224].

Иногда в ходе лечения пациенту предлагают напрямую “посмотреть в глаза” своему страху. В начале терапевтического сеанса пациенту помогают расслабиться – например, просят несколько минут медленно подышать, задействуя диафрагму и мышцы живота. Затем его погружают в травмирующую ситуацию, постепенно усугубляя ее до наиболее травмирующего варианта.

Одна сотрудница дорожной полиции Нью-Йорка призналась, что испытала приступ ярости, когда один водитель назвал ее убогой стервой. В ходе терапии погружением ее заставляли многократно выслушивать эту фразу: сначала слова произносили нейтральным тоном, затем все более эмоционально и наконец в сочетании с оскорбительными жестами. Терапию признали успешной, когда инспектор научилась сохранять спокойствие, как бы грубо ни звучала заветная фраза. Судя по всему, эта женщина сможет невозмутимо выписывать штрафы любым грубиянам[225].

Порой психотерапевтам приходится прилагать огромные усилия, чтобы воссоздать травмирующие пациента социальные обстоятельства в безопасной обстановке. Один когнитивный терапевт, прославившийся как специалист по избавлению от тревожности, использует терапевтические группы в качестве публики для пациентов с боязнью выступлений[226]. Пациент учится применять методики расслабления и противостоять мыслям, вызывающим тревогу. Тем временем терапевт подговаривает группу вести себя так, чтобы усложнить эту задачу: бросать ехидные реплики, изображать на лице скуку или недовольство.

Разумеется, пациента можно погружать в проблемную ситуацию лишь в тех пределах, в каких он способен ее выдержать. Одна женщина, узнав, что ей предстоит выступать перед столь недоброжелательной аудиторией, отпросилась в туалет, закрылась там и отказалась выходить. В конце концов, правда, ее удалось уговорить продолжить терапию.

По мнению Леду, иногда бывает полезно даже просто неоднократно обсудить старую травму с человеком, который поможет взглянуть на события с иной точки зрения. Воспоминания при этом перекодируются и станут менее болезненными. Возможно, отчасти поэтому, когда пациент с помощью психотерапевта переформулирует проблему, он чувствует облегчение: во время разговора мозг иначе перезаписывает информацию о том, что нас тревожит.

“Это чем-то похоже на то, что происходит само собой, когда мы вновь и вновь перемалываем в голове тревожные мысли и в итоге начинаем воспринимать их по-другому”, – говорит Леду. То есть мы используем верхний путь для перестройки нижнего[227].

СОЦИАЛЬНЫЙ МОЗГ

Любой нейробиолог скажет вам, что социальный мозг – это не шишка на черепе и не какой-то специфический узел в головном мозге. Скорее, это набор нейронных сетей, слаженно работающих во время человеческого общения[228]. И хотя некоторые области мозга, похоже, играют особенно важную роль в управлении отношениями, ни одна из основных зон, судя по всему, не специализируется исключительно на социальных механизмах[229].

Некоторые ученые приписывают такое широкое распределение по мозгу ответственности за нашу социальную жизнь тому, что групповые отношения обрели ключевое значение для выживания только у приматов, к моменту появления которых природа уже почти закончила формировать мозг. Чтобы создать механизм управления функциями, возможности которых открылись лишь в последний момент, ей пришлось обойтись тем, что было, и просто объединить разрозненные участки в общую систему нервных путей, которая могла бы управиться с любыми вызовами столь сложных отношений.

Мозг использует каждую свою частицу для решения множества задач. Но, рассматривая активность мозга с точки зрения специфических функций, в частности, управления человеческими взаимодействиями, нейробиологи надеются разобраться в работе без малого 100 миллиардов нейронов и приблизительно 100 триллионов связей между ними – самом сложном хитросплетении, известном науке. Эти нейроны объединены в модули, которые ведут себя как сложные подвесные игрушки-мобили: активность в одной части такой системы мгновенно вызывает отклик во всех остальных.

На самом деле всё еще сложнее, потому что природа очень экономна. Например, серотонин – нейромедиатор, благодаря которому в мозге создается чувство, что нам хорошо. Антидепрессанты СИОЗС (селективные ингибиторы обратного захвата серотонина), как известно, повышают доступное количество этого нейромедиатора, отчего поднимается настроение. Но то же самое вещество регулирует и работу кишечника. Около 95 % серотонина находится именно в пищеварительном тракте, где семь разных видов серотониновых рецепторов управляют рядом процессов, от секреции ферментов до перистальтики[230].

Точно так же, как эта молекула одновременно регулирует и настроение, и пищеварение, практически все нейронные пути, составляющие социальный мозг, совмещают несколько функций. Но когда они работают сообща – скажем, при личном общении людей, – протяженные сети нашего социального мозга объединяются в общий информационный канал[231].

Некоторые важнейшие участки нейронных сетей социального мозга

Карты социального мозга составлялись в основном по данным нейровизуализаций. Однако, как турист, приехавший в Париж всего на несколько дней, ученые вынуждены снимать только самые значимые для них “достопримечательности”, а не все подряд. Мелкими деталями приходится жертвовать. Так, например, фМРТ-исследования мощно освещают “социальный автобан” между орбитофронтальной корой и миндалиной, но оставляют в тени 14 (или около того) ядер самой миндалины, функционально отличных друг от друга. Это новое научное направление предоставляет огромное поле для исследований (подробности см. в приложении Б).

Глава 6

Что такое социальный интеллект?

Трое двенадцатилетних подростков направляются на футбольное поле, где будет проходить урок физкультуры. При этом двое из них, подтянутые ребята, идут позади третьего, полноватого, и насмехаются над ним.

– Так ты решил попытаться поиграть в футбол? – подчеркнуто презрительным тоном обращается к жертве один из насмешников.

В этот момент, по всем законам социальной жизни мальчиков среднего школьного возраста, дело начинает пахнуть дракой. Полный мальчик останавливается, закрывает на миг глаза и делает глубокий вдох, словно настраиваясь на предстоящее столкновение. Затем он оборачивается и говорит спокойным, ровным тоном:

– Да, решил попытаться. Но я не очень-то хороший футболист. – Помолчав, он добавляет: – Зато я классно рисую – что хочешь могу изобразить. – А потом, указав на обидчика, говорит: – А вот ты, ты и правда круто играешь, просто феерично! Хотел бы и я когда-нибудь так научиться, да куда мне. Но, если буду пытаться снова и снова, может, смогу играть получше.

И тогда обезоруженный насмешник отвечает вполне дружелюбным тоном:

– Ну, не настолько уж ты и плох. Может, я как-нибудь покажу тебе пару приемчиков…

Этот короткий разговор представляет собой пример блестящего применения социального интеллекта[232]. Вместо драки у участников появился приличный шанс стать друзьями. Художник с нестандартной фигурой отстоял свою позицию не только в социальном водовороте средней школы, но и в куда более деликатном соревновании – невидимом перетягивании каната между его мозгом и мозгом насмешника.

Сохранив хладнокровие, целеустремленный художник не поддался на провокацию, не ответил агрессией на насмешку, а, наоборот, навязал обидчику собственный дружелюбный настрой. Это можно назвать мастерским социальным поведением, проявлением высокоразрядного нейронного джиу-джитсу[233], в ходе которого общая для парней эмоциональная “химия” из враждебной трансформировалась в доброжелательную.

“Социальный интеллект ярко проявляется в яслях, на игровых площадках, в казармах и цехах, в торговых залах, но только не в стандартизированных условиях психологической лаборатории”, – писал Эдвард Торндайк, психолог из Колумбийского университета. Он первым, в далеком 1920-м, изложил концепцию социального интеллекта на страницах журнала Harper’s Monthly Magazine[234]. Торндайк заметил, что подобная эффективность в межличностных взаимодействиях имеет решающее значение для успеха на многих поприщах, особенно на руководящих должностях. “Лучший механик на фабрике, – писал он, – может потерпеть неудачу в должности мастера из-за недостатка социального интеллекта”[235].

Но в конце 1950-х влиятельный психолог Дэвид Векслер, создатель популярной по сей день шкалы измерения IQ, заявил, что нет никакого социального интеллекта, а есть лишь “общий интеллект, применяемый в социальных взаимодействиях”[236].

Теперь, полвека спустя, мы созрели для переосмысления понятия социального интеллекта в свете последних достижений нейробиологии, связанных с картированием тех областей мозга, которые регулируют динамику межличностных отношений (подробности см. в приложении В).

Для более полного понимания социального интеллекта следует включить в него “некогнитивные” способности: например, дар няни успокаивать младенца одним лишь верным прикосновением и ни на миг не задумываясь.

Психологи продолжают спорить о том, какие способности человека относить к эмоциональной, а какие – к социальной сфере. И неудивительно: эти жизненные аспекты тесно переплетаются – так же как и участки социального мозга перекрываются с центрами эмоций[237]. “Все эмоции социальны, – утверждает Ричард Дэвидсон, директор Лаборатории эмоциональной нейронауки в Университете Висконсина. – Невозможно отделить причину какой-то эмоции от мира человеческих отношений. Наши социальные взаимодействия и есть движущая сила эмоций”.

Моя собственная модель эмоционального интеллекта включала в себя и социальный интеллект, причем, в отличие от других исследователей, я не придаю этому факту особого значения[238]. Однако со временем я пришел к выводу, что не стоит валить в одну кучу социальный и эмоциональный интеллект, поскольку это мешает смотреть свежим взглядом на человеческую способность строить отношения, заставляя игнорировать происходящее при общении[239]. Такой близорукий взгляд не дает в должной мере рассмотреть социальную составляющую интеллекта.

Слагаемые социального интеллекта, которые я предлагаю ниже, можно разделить на две категории: социальную осведомленность, то есть понимание окружающих, и социальные умения, то есть способы применения этой осведомленности[240].

СОЦИАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ

Социальная осведомленность

Социальная осведомленность охватывает широкий спектр возможностей восприятия: это и мгновенное, на уровне чувств, схватывание, каково в эту минуту другому человеку, и осознанное понимание его мыслей и чувств, и постижение запутанных социальных ситуаций. К этому блоку социального интеллекта относятся:

• сопереживание (первичная эмпатия) – способность воспринимать чужие невербальные эмоциональные сигналы и испытывать те же чувства;

• сонастройка – способность вслушиваться в слова собеседника, внутренняя настройка на другого человека;

• эмпатическая точность – способность правильно понимать чужие мысли, чувства и намерения;

• социальное познание – знание устройства и принципов функционирования социального мира.

Социальные умения

Само по себе понимание внутреннего мира других людей еще не гарантирует плодотворного взаимодействия. Непринужденно и эффективно взаимодействовать с окружающими нам позволяют социальные умения, развившиеся на основе социальной осведомленности. В этот блок социального интеллекта входят:

• синхронность – умение гладко общаться на невербальном уровне;

• самопрезентация – умение выгодно подавать себя[241];

• влияние – умение добиваться желаемого исхода социального взаимодействия;

• участие – умение учитывать нужды окружающих и действовать в направлении их удовлетворения.

И социальная осведомленность, и социальные умения включают в себя широкий круг человеческих возможностей – от простейших способностей, обусловленных работой нижнего пути, до сложных рассуждений с помощью верхнего. Например, синхронность и сопереживание обеспечивает исключительно нижний путь, а вот эмпатическая точность и влияние нуждаются еще и в подключении верхнего. Удивительно, но для оценки развитости этих навыков, включая даже самые изощренные из них, уже придумано множество шкал и тестов.

Сопереживание

Человек пришел в посольство на собеседование для получения визы. Во время собеседования сотрудник посольства заметил нечто странное: когда он задал вопрос соискателю, зачем ему нужна виза, у того на лице промелькнуло раздражение. Сотрудник насторожился, попросил соискателя подождать и, удалившись в другое помещение, обратился к базе данных Интерпола. Оказалось, что человек с таким именем – беглый преступник, объявленный в розыск в нескольких странах.

Сотруднику посольства удалось считать мимолетное выражение лица собеседника благодаря первичной эмпатии – способности ощущать эмоции других людей. Поскольку за нее отвечает нижний путь, она срабатывает – или не срабатывает – быстро и автоматически, помимо нашей воли. Нейробиологи приписывают запуск такой интуитивной эмпатии, “чутья нутром”, работе зеркальных нейронов[242].

Мы можем прикусить язык, но не можем заставить себя прекратить посылать невербальные сигналы о своем эмоциональном состоянии. Нас выдают интонации и мимолетные гримасы на лице. Даже когда человек изо всех сил старается скрыть свои чувства, они все равно умудряются просочиться наружу: когда дело касается эмоций, мы просто не можем не общаться с миром.

Правильный тест на первичную эмпатию должен оценивать, насколько быстро и спонтанно нижний путь считывает невербальные сигналы. Для этого в ходе теста испытуемым должны демонстрировать изображения других людей. Впервые я столкнулся с таким тестом, когда корпел над своей диссертацией. Пока я трудился в поте лица, двое других студентов, работавших дальше по коридору, проводили время куда интереснее. Одной из них была Джудит Холл – сейчас она профессор Северо-Восточного университета, а вторым – Дэйн Арчер, ныне сотрудник Калифорнийского университета в Санта-Крузе. В те дни они обучались социальной психологии под руководством Роберта Розенталя и работали над видеозаписями с Холл в главной роли, которые теперь стали одним из самых популярных инструментов измерения межличностной восприимчивости.

Арчер снимал на видео, как Холл моделировала различные ситуации, от возврата бракованного товара в магазин до обсуждения смерти друга. В ходе теста, который получил название “Профиль невербальной чувствительности” (PONS), испытуемые должны угадывать по двухсекундному отрывку каждой сцены, что там происходит в эмоциональном плане[243]. В отрывке может мелькать только лицо Джудит или ее тело, а может только звучать ее голос.

Работников, набравших много баллов в PONS, их коллеги и руководители обычно характеризуют как более восприимчивых в межличностном общении. Если это врачи или учителя, то показатели качества их работы, как правило, высоки. Пациенты таких врачей чаще удовлетворены назначенным лечением, а подопечные таких учителей считают их более эффективными наставниками. В целом можно сказать, что такие люди нравятся больше.

Женщины в этом варианте оценки эмпатии, как правило, демонстрируют чуть более высокие результаты: в среднем где-то на 3 %. И не важно, насколько высока наша способность к сопереживанию сегодня: эмпатия, судя по всему, со временем развивается, постепенно оттачиваясь жизненными обстоятельствами. Например, матери малышей обычно лучше расшифровывают невербальные сигналы, чем их бездетные ровесницы. И почти все люди примерно к 25 годам проходят тест лучше, чем в подростковом возрасте.

Еще один инструмент для измерения первичной эмпатии, тест “Понимание психического состояния по глазам”, вместе с коллегами разработал Саймон Барон-Коэн, эксперт по аутизму из Кембриджского университета[244]. (Три из 36 изображений, составляющих тестовый материал, приведены чуть ниже.)

Тот, кто набирает много баллов в этом тесте, щедро наделен даром сопереживания. Такие люди достигают успехов в любой работе, где важно это качество: из них получаются хорошие дипломаты, полицейские, няни и психотерапевты. Тот, кто справляется с тестом хуже всех, вероятно, страдает аутизмом.

Сонастройка

Сонастройка – это процесс, благодаря которому мы не просто мгновенно сопереживаем другому человеку, а полностью и надолго сосредотачиваем на нем свое внимание. Мы вслушиваемся в его слова, не стремясь лишь вывалить свою точку зрения, и этим закладываем фундамент взаимопонимания.

Для такого глубоко вслушивания, похоже, нужен врожденный талант. Однако, как и другие элементы социального интеллекта, способность к сонастройке можно развить[245]. Помогает в этом даже простая сознательная концентрация внимания на собеседнике.

По манере речи можно судить о способности слушать. Когда у нас с собеседником устанавливается искренняя, глубокая связь, наши слова соответствуют тому, что он чувствует, говорит или делает. Когда же внутренняя связь неполноценна, наши реплики летят, как словесные пули: мы не подстраиваем свои слова под состояние собеседника, а лишь транслируем свое собственное. Слушание – это очень важно. Если кто-то в основном говорит, а не слушает, разговор сводится к монологу.

Когда я перехватываю инициативу в разговоре с вами, я удовлетворяю свои нужды и не забочусь о ваших. Если же я хочу по-настоящему прислушаться, то, напротив, мне придется внутренне настроиться на то, что чувствуете вы, дать вам высказаться и позволить беседе течь руслом, которое мы будем определять совместно. Если оба участника прислушиваются друг к другу, диалог идет на равных, каждый подбирает слова с учетом того, что говорит и чувствует другой.

Попробуйте угадать, какое из четырех прилагательных, расположенных вокруг каждой фотографии, наиболее точно описывает выражение глаз:

Правильные ответы: игривое, доверительное, серьезное

Такое умение машинально настраиваться на собеседника можно наблюдать, как ни странно, у лучших торговцев и специалистов по работе с клиентами. Выдающиеся представители этих профессий, когда начинают разговор с клиентом, не думают о том, как бы ему что-нибудь продать. Скорее, они воспринимают себя консультантами, первейшая задача которых выслушать клиента и понять, что ему нужно, а уж потом подобрать что-нибудь для удовлетворения его потребности. Если у них нет нужного товара, они честно об этом скажут или даже помогут клиенту направить обоснованную претензию в их же компанию. Они предпочитают строить отношения так, чтобы люди доверяли их советам, и не ставят под удар свою репутацию, лишь бы всучить товар[246].

Как выяснили ученые, умение слушать отличает лучших менеджеров, учителей и руководителей[247]. В профессиональных кругах, связанных с оказанием помощи, – например, медицинских и социальных службах – этот навык входит в первую тройку способностей, свойственных самым выдающимся, наиболее оцененным работодателем сотрудникам[248]. Они не только не жалеют времени на то, чтобы выслушать человека и настроиться на его чувства, – они задают вопросы, чтобы лучше понять его жизненные обстоятельства, а не просто решить его сиюминутную проблему или отделаться лежащим на поверхности диагнозом.

В нашу эпоху многозадачности способность полноценно сосредотачиваться на ком-то становится редкостью. Стоит немного отвлечься – и внимание рассеивается. Поглощенные собственными мыслями и заботами, мы почти не замечаем чувства и нужды других, не говоря уже о том, чтобы испытывать эмпатию. Мы теряем способность к сонастройке, а значит, и к взаимопониманию.

Но ведь посвятить кому-то все свое внимание для нас не так уж и затратно. “Даже пятиминутный разговор может стать полноценным, содержательным человеческим взаимодействием, – утверждают авторы одной из статей в Harvard Business Review. – Для этого вам нужно отложить текущие дела, убрать служебную записку, которую вы читали, отвернуться от ноутбука, выбросить из головы грезы, которым вы предавались, и полностью сосредоточиться на собеседнике”[249].

Если люди внимательно слушают друг друга, их физиологическая синхронность достигает максимума, а эмоциональные состояния сближаются[250]. Такую синхронизацию отмечали на психотерапевтических сеансах, в моменты, когда пациенты чувствовали, что врач полностью их понимает (мы уже говорили об этом в главе 2). Сознательно уделять больше внимания человеку – значит сокращать путь к достижению взаимопонимания. Когда мы старательно вслушиваемся, полностью сосредотачиваясь на собеседнике, наши нейронные сети настраиваются на контакт, а мы с ним – на одну волну. Тут-то обычно и проявляются во всей красе другие составляющие взаимопонимания – синхронность и теплые чувства.

Эмпатическая точность

Некоторые ученые утверждают, что эмпатическая точность – определяющий элемент социального интеллекта. По словам пионера этого направления, психолога Уильяма Айкса из Техасского университета, эмпатическая точность отличает “самых тактичных советников, самых дипломатичных чиновников, самых эффективных переговорщиков, самых популярных политиков, самых успешных торговцев, самых хороших учителей и самых проницательных психотерапевтов”[251].

В основе эмпатической точности лежит сопереживание, к которому добавляется четкое понимание того, что другой человек чувствует и думает. Эти когнитивные шаги требуют дополнительной активности неокортекса[252], особенно префронтальной его области, то есть подключения верхнего пути к сетям нижнего, порождающим первичную эмпатию[253].

Эмпатическую точность можно измерить с помощью скрытой камеры в рамках психологического исследования. Два его участника заходят в комнату ожидания и садятся рядом на кушетку. Ассистент просит их чуть-чуть подождать, пока он ищет недостающее оборудование. Чтобы скоротать время, испытуемые перебрасываются парой слов. Примерно шесть минут спустя ассистент возвращается, и они предполагают, что эксперимент вот-вот начнется. Но на самом деле он уже идет: во время “ожидания” их снимала спрятанная в шкафу камера. Далее участников разводят по отдельным помещениям, где им показывают отснятый материал и просят написать, что они думали и чувствовали в какие-то моменты на видео и что, по их мнению, думал и чувствовал их собеседник.

Этот коварный эксперимент проводили множество раз на психологических факультетах разных университетов США и других стран, чтобы оценить способность людей угадывать невысказанные мысли и чувства других[254].

Например, одна участница эксперимента сообщила, что почувствовала себя глупо, когда не смогла вспомнить имя своего преподавателя. Ее партнерша догадалась, что “ей вроде бы стало не по себе” в тот момент. А в другом эпизоде, когда девушка рассеянно припоминала театральную пьесу, ее партнер совершил типичную для студенческих лет ошибку, предположив, что “она гадала, предложу я ей встретиться или нет”.

Эмпатическая точность может быть одним из секретов счастливого брака, особенно на первых порах. Супруги, которые в первые год-два брака “читают” друг друга правильно, в большей степени довольны своей семейной жизнью и реже разводятся[255]. Недостаточная точность ничего хорошего не предвещает: если один из партнеров понимает, что другому плохо, но не может сказать, почему, это верный признак ненадежных отношений[256].

Как показало открытие зеркальных нейронов, наш мозг на бессознательном уровне настраивает нас на то, что кто-то собирается сделать. Сознательное понимание чьих-то намерений позволяет повысить точность эмпатии и, соответственно, точность предсказания поступков другого человека. Иногда верное понимание скрытых мотивов может быть вопросом жизни и смерти – как при встрече с грабителем, например. Или с разъяренной толпой, вроде той, что преградила военным путь к мечети в истории на первых страницах этой книги.

Социальное познание

Социальное познание, четвертый элемент социальной осведомленности, означает понимание того, как функционирует человеческое общество[257]. Люди, владеющие этим знанием, неплохо ориентируются в самых разных социальных ситуациях: например, они не тушуются в ресторане пятизвездочного отеля. А еще они разбираются в хитросплетениях связей и знаковых системах, легко вычисляя, скажем, самого влиятельного человека в группе.

Такую социальную смекалистость можно наблюдать, например, у офисного работника, прекрасно разбирающегося в подковерной политике компании, или у пятилетнего ребенка, способного рассказать, кто с кем у них в детском саду дружит. Из уроков общения, усвоенных нами в школе, – например, как заводить друзей и создавать союзы – вытекают неписаные правила, которым мы следуем, собирая эффективную рабочую группу или маневрируя в офисных политических течениях.

Социальное познание может проявляться в умении решать социальные дилеммы: например, рассаживать соперников за праздничным столом или заводить друзей после переезда в другой город. Лучше всего сложные социальные ситуации разрешают люди, умеющие собирать нужную информацию и тщательно прорабатывать возможные варианты действий. Хроническая неспособность находить такие решения не только портит отношения, но и осложняет течение психических расстройств, начиная от депрессии и заканчивая шизофренией[258].

Мы используем социальное познание, чтобы ориентироваться в нюансах межличностных отношений, находить дорогу среди подводных камней социального мира и его изменчивых течений и верно трактовать происходящие в нем события. Оно позволяет понять, почему замечание, которое одному человеку кажется остроумной шуткой, воспринимается другим как оскорбительный сарказм. Для человека с недостаточно развитой способностью к социальному познанию останется загадкой причина чужого смущения или же, наоборот, равнодушия в ответ на чей-то грубый комментарий. Понимание негласных норм общения может быть ключевым фактором налаживания отношений с людьми другой культуры, где правила могут сильно отличаться от принятых у нас.

Эта способность много десятилетий считалась фундаментальной мерой социального интеллекта. Некоторые теоретики даже утверждали, что социальное познание, понимаемое просто как приложение общих интеллектуальных способностей к социальной жизни, и есть единственная подлинная составляющая социального интеллекта. Но такой подход означает сосредоточенность на том, что человек знает о социальном мире, и игнорирование того, что он в нем делает. В итоге многие тесты измеряли социальный интеллект как объем знаний о социальных ситуациях, совсем не учитывая, насколько успешно человек действует в этих ситуациях. Это прискорбное упущение[259]. Человек с блестящими способностями к социальному познанию, но без базовых социальных умений, все равно будет вести себя с другими людьми очень неуклюже.

Способности, относящиеся к категории социальной осведомленности, взаимодействуют между собой: эмпатическая точность опирается на сонастройку (способность вслушиваться) и сопереживание (первичную эмпатию), а все три этих способности поддерживают социальное познание. Сама же социальная осведомленность во всех ее проявлениях закладывает основу для социальных умений, второй составляющей социального интеллекта[260].

Синхронность

Синхронность позволяет нам грациозно скользить в танце невербального общения с другим человеком. Это основное социальное умение, фундамент, на котором держатся все остальные. Если синхронность не достигается, любое взаимодействие идет наперекосяк.

За синхронность отвечают нейроны нижнего пути, прежде всего осцилляторы и зеркальные. Чтобы синхронизироваться с другим человеком, мы с ним должны взаимно и непрерывно считывать невербальные сигналы и спонтанно, не задумываясь, реагировать на них. Невербальные сигналы синхронности – это целая гамма слаженных взаимодействий, от улыбки или кивка в подходящий момент до простого поворота корпуса в сторону собеседника[261]. Если же синхронизироваться не удается, собеседники нервно ерзают, застывают или просто не замечают, что постоянно не попадают в шаг в этом невербальном танце.

Если один из собеседников “идет не в ногу”, то второй чувствует неловкость, а уж о взаимопонимании в таких ситуациях и говорить не приходится. Люди, испытывающие затруднения с этим социальным умением, обычно страдают от диссемии – неспособности улавливать невербальные сигналы, обеспечивающие непринужденность взаимодействия, и, соответственно, учитывать их в своем поведении[262]. Внешние проявления этой легкой социальной недееспособности очевидны: люди, страдающие диссемией, абсолютно нечувствительны к знакам, подразумевающим, например, окончание разговора. Общаться с ними очень некомфортно из-за их слепоты к невербальным сигналам, благодаря которым беседа течет гладко.

Интенсивнее всего диссемию изучали у детей, поскольку очень часто именно такие дети оказываются отверженными в школе[263]. Ребенок с диссемией может, к примеру, во время разговора стоять неподобающе близко, не догадываться переводить взгляд на того, кто к нему обращается, выражение его лица может не соответствовать эмоциональному состоянию, он может казаться бестактным или глухим к чувствам других. И хотя кто-то может сказать: “Ну и что тут такого, он же еще ребенок”, другие дети в том же возрасте не совершают таких промахов[264].

У взрослых диссемия проявляется таким же асинхронным поведением[265]. Социальные “слепые зоны”, сформированные у детей с диссемией, во взрослом возрасте создают проблемы в общении вроде неспособности следовать невербальным указаниям или трудностей с завязыванием знакомств. Более того, из-за диссемии поведение на собеседованиях при приеме на работу может не соответствовать ожидаемому. В итоге такие люди часто оказываются в социальной изоляции.

Обычно подобные трудности в общении обусловлены отнюдь не неврологическими нарушениями типа синдрома Аспергера или аутизма (о них мы еще поговорим в главе 9). Примерно 85 % случаев диссемии вызваны тем, что человек просто не научился считывать невербальные сигналы или реагировать на них. Так бывает, если ребенок мало общался с ровесниками, либо в его семье было не принято демонстрировать широкий спектр эмоций, либо в ней придерживались необычных норм поведения. Еще примерно 10 % испытывают трудности потому, что эмоциональная травма сорвала у них формирование нужных навыков. И только у 5 % диагностируют какое-то неврологическое расстройство[266].

Поскольку диссемия развивается в основном из-за того, что человек вовремя не освоил соответствующий навык, были разработаны коррекционные программы для обучения как детей, так и взрослых[267]. На первых занятиях пациентам рассказывают о невербальных составляющих синхронности, которые они обычно не замечают: о жестах, позах, прикосновениях, зрительном контакте, ритме общения, интонациях и так далее. Ученик затем осваивает лучшие способы применения всех этих приемов и продолжает отрабатывать их до тех пор, пока не научится, скажем, смотреть в глаза собеседнику без особых сознательных усилий.

Синхронизация обычно возбуждает эмоциональный резонанс[268]. Но поскольку ответственные за синхронность нейронные системы нижнего пути действуют вне сознания и спонтанно, попытки сознательно управлять ими могут только все испортить. Участникам коррекционных программ нужно “вдалбливать” навыки до такой степени, чтобы они стали автоматическими и уместные реакции начали проявляться сами собой.

Самопрезентация

Лучше всех умеют подавать себя профессиональные актеры: они отлично знают, как произвести на людей желаемое впечатление. В 1980 году Рональд Рейган баллотировался на пост президента США от Республиканской партии. Как-то во время теледебатов модератор отключил его микрофон, не дав договорить. Тогда Рейган вскочил, схватил другой микрофон и зло крикнул: “Я заплатил за это шоу! Я плачу за этот микрофон!”[269].

Публика зааплодировала такому проявлению самоуверенности – тем более в исполнении человека, который славился своей мягкостью. Этот момент назвали поворотным в избирательной кампании. Советник избирательного штаба Рейгана позже признался, что эта якобы спонтанная выходка была спланирована заранее, ждали только удобного случая[270].

Харизма – один из аспектов самопрезентации. Харизма выдающегося оратора, учителя или лидера включает в себя умение разжигать в сердцах слушателей ответные чувства, настраивать их на свою эмоциональную волну. Ярче всего такое эмоциональное заражение проявляется, когда харизматичный лидер очаровывает толпу[271]. Обладатели харизмы наделены особым чутьем, как демонстрировать свои чувства, чтобы слушатели подхватывали их, невольно подстраиваясь под заданный рассказчиком ритм[272].

Высшим проявлением харизмы считается умение оратора манипулировать аудиторией, приправляя внушаемую ей идею точно выверенной смесью эмоций. Чтобы увлечь публику, эстрадные артисты точно подбирают время для реплик и ритмичные модуляции голоса: строго в нужный момент они то понижают, то повышают тон. Но эффективная трансляция эмоций публике требует мастерства.

Одна девушка была особо любима другими студентами колледжа за то, что из нее так и хлестала энергия. Она удивительно открыто выражала свои чувства, и такая экспрессивность позволяла ей легко заводить друзей. Но преподаватели были совсем не в восторге. В большой лекционной аудитории девушка привлекала к себе внимание несдержанностью: то ахала от восторга, то фыркала от отвращения и все время комментировала свое отношение к содержанию лекции. Несколько раз ее заносило настолько, что ей приходилось покидать аудиторию.

По мнению ее научного руководителя, девушка отличалась чрезмерной экспрессивностью при недостатке самоконтроля. Живость и энергичность были ей полезны во многих социальных ситуациях, но только не там, где требовалась хоть какая-то сдержанность.

Способность держать свои чувства под контролем и “делать хорошую мину” может быть ключом к успешной самопрезентации. Умеющие это люди чувствуют себя уверенно практически в любых обстоятельствах, требующих социальной сноровки. Хорошо владеющие собой достигают больших успехов в сферах, где важно взвешенно выражать свои чувства: от торговли и оказания услуг до политики и дипломатии.

Женщины в общем и целом экспрессивнее мужчин, но в определенных ситуациях им приходится обуздывать всплески эмоций ради хорошей самоподачи. Там, где социальные нормы не приветствуют особую выразительность, – например, в большинстве рабочих коллективов, – женщинам приходится сдерживать свои порывы. В нашем обществе существуют неписаные нормы относительно того, кому какие эмоции “до́лжно” выражать. Эти шаблоны подспудно связывают как мужчин, так и женщин. В частной жизни женщинам обычно “позволяют” проявлять страх и грусть, а мужчинам – гнев: общество одобряет рыдающую женщину, но осуждает не сдержавшего слезы мужчину[273].

Однако в профессиональной жизни запрет на слезы распространяется и на женщин. А когда женщина занимает руководящую должность, с нее снимается запрет на проявления гнева. Общество даже ожидает, что сильный лидер будет открыто негодовать, если ущемляются интересы группы. Похоже, чтобы стать альфой, женщина должна соответствовать этим требованиям. И неважно, насколько выражение злости способствует достижению цели в данный момент, с точки зрения общества оно уместно, если исходит от начальства.

Некоторые люди и есть сплошная самопрезентация: за эффектным фасадом у них скрывается пустота. Различные формы социального интеллекта не могут заменить профессиональных навыков. Однажды в суши-баре на Манхэттене я случайно услышал, как один руководитель говорил другому: “Да, он умеет нравиться. Но худшего работника не сыскать, ибо он совершенно не подкован технически”.

Влияние

В одном из микрорайонов Манхэттена, на узкой, обсаженной деревьями улочке, стоял припаркованный вторым рядом “кадиллак”. Он блокировал выезд нескольким автомобилям, и дорожный полицейский как раз выписывал его владельцу штраф, когда раздался гневный крик:

– Эй! Какого черта ты здесь делаешь, а?

Из прачечной вышел водитель “кадиллака” – лощеный мужчина средних лет в деловом костюме. В руках у него был мешок с постиранными вещами.

– Я просто выполняю свою работу. Вы припарковались вторым рядом, – хладнокровно ответил полицейский.

– Да как ты смеешь! Я с мэром знаком! Я сделаю так, что тебя выкинут с работы! – в ярости начал сыпать угрозами водитель “кадиллака”.

– Почему бы вам просто не взять талон и не уехать отсюда, пока я не вызвал эвакуатор? – ровным тоном предложил полицейский.

Водитель схватил штрафной талон, сел за руль и поехал прочь, продолжая ворчать.

Лучшие полицейские великолепно владеют техникой влияния: они умеют действовать конструктивно, полагаясь на чувство такта и самоконтроль, чтобы общение привело к желаемому результату. Образцовые защитники правопорядка используют минимум силы и лишь в случае крайней необходимости, однако ощущение силы, исходящее от них, придает веса их действиям. В общении со вспыльчивыми людьми они проявляют высокий профессионализм, ведя себя спокойно и внимательно.

В результате люди с большей охотой выполняют их требования. Например, инспекторы дорожной полиции Нью-Йорка, допускающие применение лишь необходимого минимума силы, реже прочих докладывают об инцидентах с агрессивными водителями, переросших в насильственные действия. Такие полицейские просто научились чувствовать, что их организм реагирует на хамство, – а это тревожный знак перехода инициативы к оппоненту – и спокойно, но твердо и в высшей степени профессионально отстаивают свой авторитет. Если бы они, напротив, пошли на поводу у своих инстинктивных, “кишечных” реакций, это привело бы к столкновению[274].

Разумное применение силы может быть эффективной тактикой разрешения, а еще лучше предотвращения конфликта. Но истинное мастерство при использовании потенциальной угрозы физического насилия заключается не в применении силы, а в идеальной заточке и регуляции нейронных механизмов, тонко подстраивающих нашу реакцию к конкретным обстоятельствам. Эти механизмы увязывают самоконтроль (сдерживание внутренних агрессивных порывов), эмпатию (считывание состояния оппонента, позволяющее подобрать тот минимум силы, которым можно обойтись) и социальное познание (понимание, какое поведение будет нормативным в этих обстоятельствах). Инструкторы, обучающие гражданских и военных грамотному применению силы, на самом деле тренируют их нейронные сети, отвечающие за эту способность. Когда человек постигает навыки насилия, он обязан параллельно учиться обуздывать свою агрессию.

Чтобы умерять агрессию в повседневной социальной жизни, мы полагаемся, в общем-то, на те же нейронные сети, но требуем от их работы большей изощренности. Если мы хотим конструктивно влиять на людей, то должны выражать свои мысли и чувства так, чтобы это дало желаемый социальный результат – например, успокоило оппонента. Люди, искусные в самовыражении, воспринимаются окружающими как уверенные в себе и приятные в общении, и в целом производят выгодное впечатление[275].

Мастера влиять на других в своих действиях полагаются на социальную осведомленность: например, они понимают, когда лучше просто закрыть глаза на что-то ради благополучного развития отношений[276]. Даже демонстрация эмпатической точности может быть контрпродуктивной: догадки типа “Тебе плевать на меня!” или “Ты меня не любишь!” иногда разумнее не высказывать вслух, а просто принять к сведению и учесть в своем поведении.

Выбор подходящей меры экспрессивности основывается, среди прочего, на социальном познании, то есть понимании того, какое поведение будет уместным в той или иной ситуации с точки зрения господствующих культурных норм (это, кстати, еще один пример взаимного усиления элементов социального интеллекта). Например, сдержанные интонации, идеально подходящие для Пекина, в Гвадалахаре покажутся слишком невыразительными[277]. Чувство такта уравновешивает экспрессивность. Социальная осмотрительность позволяет нам вписываться в любой социальный контекст, гася самые неподобающие эмоциональные возмущения на нашем пути.

Участие

Обратимся снова к эксперименту со спешащими семинаристами и притчей о добром самаритянине. У каждого из семинаристов был переломный момент, когда он слышал стоны страдальца в дверном проеме на своем пути. Даже тот, кто мчался мимо, мог на миг ощутить сопереживание. Но сопереживание ничего не меняет, если мы не переходим к действиям[278]. Семинаристы, которые все же остановились, чтобы помочь, продемонстрировали еще один аспект социального интеллекта – участие.

Как мы видели в главе 4, когда человек чувствует чьи-то нужды, это может подтолкнуть его к действию – так работает “беспроводная межмозговая связь”. Например, те женщины, которые легче улавливали детскую печаль при просмотре видео с плачущим ребенком, хмурились больше – а это верный признак эмпатии. Эти женщины не только “зеркалили” физиологическое состояние ребенка, но и сильнее прочих испытывали желание взять его на руки[279].

Чем больше мы одновременно сопереживаем и ощущаем участие, тем сильнее в нас желание помочь – эта зависимость наблюдается в любых ситуациях, когда люди стремятся облегчить чьи-то страдания. Исследование благотворительности, проведенное в Нидерландах, показало, что участие обычно служит предвестником пожертвований нуждающимся[280].

На работе участие побуждает нас брать на себя ответственность за то, что должно быть сделано, и этим развивает гражданственность коллектива. Участливые люди с большей готовностью тратят свое время на помощь коллегам. Они не ограничиваются исполнением собственных обязанностей, потому что понимают необходимость сотрудничества ради достижения общих целей.

Те люди, у которых физиологический отклик на чужое горе особенно силен – то есть наиболее восприимчивые к такого рода эмоциональному заражению – с большей готовностью приходят на помощь. И наоборот, те, кого эмпатия почти не беспокоит, с легкостью отмахиваются от чужих проблем. Одно лонгитюдное исследование[281] показало, что дети 5–7 лет, спокойнее прочих наблюдавшие за тем, как расстраиваются их мамы, чаще вырастали антисоциалами[282]. Ученые предположили, что “воспитание у маленьких детей способности замечать и стремления удовлетворять нужды других людей” может предотвратить нарушения поведения в будущем.

Но одного беспокойства о других порой бывает недостаточно: им ведь надо еще и помогать, да не просто, а эффективно. Многие руководители благотворительных организаций испытывают трудности, потому что им не хватает элементарных управленческих навыков – делать добро тоже нужно уметь. Участие раскрывается в полной мере, когда опирается на способности верхнего пути: так к достижению цели привлекаются знания и опыт. Деятельность Билла и Мелинды Гейтс – прекрасный образец такого продвинутого участия. На основе лучших наработок из мира бизнеса они выстроили систему борьбы с самыми серьезными медицинскими проблемами беднейшего населения планеты. И они находят время для встреч с теми, кому помогают, будь то матери умирающих от малярии детей в Мозамбике или больные СПИДом в Индии. Такие встречи укрепляют их эмпатию.

Участие – это то, что движет врачами, социальными работниками и представителями других профессий, связанных с оказанием помощи людям. По сути, эти профессии и есть общественное воплощение участия – заботы о нуждающихся, будь то больные или бедные. Представители таких профессий преуспевают, если со временем их способность к участию развивается, и профессионально выгорают, если она ослабевает.

Участие отражает способность человека к состраданию. У людей-манипуляторов могут быть развиты другие аспекты социального интеллекта, но только не этот. Неспособность к участию может служить самым верным признаком антисоциальных элементов, которые плюют на нужды и страдания других и уж подавно не стремятся кому-то помочь.

Обучаем нижний путь

Теперь, когда мы изучили карту социального интеллекта, возникает вопрос: можно ли развивать все эти важные способности? Эта задача может показаться трудной, особенно если интересующие способности определяются нижним путем. Но Пол Экман, признанный мастер в чтении эмоций по лицу (о нем мы говорили в главе 3), разработал методику совершенствования первичной эмпатии, несмотря на ее сверхскоростной и бессознательный характер.

В основе тренинга Экмана лежат “микровыражения” лица – эмоциональные сигналы, задерживающиеся на лице менее чем на треть секунды, то есть всего на миг. Поскольку эти микровыражения появляются спонтанно и не контролируются сознанием, по ним можно понять, что на самом деле чувствует человек – и не важно, какое впечатление он при этом пытается произвести.

Хотя отдельное диссонирующее с навязываемой “маской” микровыражение не обязательно означает обман, откровенная ложь никогда не обходится без таких проявлений. Чем лучше человек улавливает микровыражения, тем с большей вероятностью он определит, когда от него попытаются скрыть правду. Сотрудник посольства, заметивший раздраженное микровыражение на лице пришедшего за визой преступника, кстати, тоже прошел обучение по методу Экмана.

Поскольку микровыражения выдают истинные чувства, навык их распознавания особенно важен для дипломатов, судей и полицейских. И опять же, умение считывать эмоциональные сигналы полезно в личных отношениях, в бизнесе, в педагогике – да практически в любой сфере.

За эти мимолетные выражения отвечает нейронная система нижнего пути – иначе они не появлялись бы так быстро и автоматически. Улавливать сигналы чужого нижнего пути можно лишь с помощью собственного, а это требует тонкой настройки способности к сопереживанию.

Экман выпустил на компакт-дисках обучающую программу под названием “Тренинг распознавания микровыражений” (MicroExpression Training Tool), которая, по его словам, может помочь почти каждому значительно улучшить этот “микродетективный” навык. Подготовку по ней прошли уже десятки тысяч людей, благо занимает она меньше часа[283].

Я опробовал этот тренинг сегодня утром. Вначале вам показывают череду лиц, на каждом из которых застыло нейтральное выражение. А потом, на одно-единственное мгновение, лицо посещает какая-то из семи эмоций: грусть, гнев, страх, удивление, отвращение, презрение или счастье.

Я должен был угадывать, что за выражение промелькнуло, но мне казалось, что я видел лишь неразборчивое движение. Улыбки и сдвинутые брови мелькали, задерживаясь всего на пятнадцатую долю секунды. Как раз такая безумная скорость соответствует скоростному режиму нижнего пути и сбивает с толку верхний.

Потом я проделал серию из трех упражнений с “работой над ошибками”. Передо мной еще быстрее пролетели 60 подобных изображений: каждое задерживалось лишь на тридцатую долю секунды. После каждого моего ответа программа показывала то же самое выражение, но статично, позволяя разобраться в нюансах, отличающих грусть от удивления или отвращение от гнева. А главное, она сообщала, правильно ли я угадал, то есть предоставляла обратную связь (которой мы почти всегда лишены в реальной жизни), позволяющую обучить торопливые нейронные сети лучше решать такие хитрые задачки.

Угадывая, я иногда мог отчетливо сформулировать для себя, что именно я видел и почему: если на миг показались зубы – это была улыбка, если промелькнула кривая усмешка – презрение, глаза распахнулись – страх. Но гораздо чаще мой рассудок был совершенно сбит с толку и искренне удивлялся, когда вроде бы слепая догадка попадала в цель.

Но когда я пытался объяснить самому себе, почему вот это едва различимое движение означало ту или иную эмоцию – “вон, бровь приподнялась – конечно, это было удивление”, – то обычно ошибался. Доверившись интуиции, я чаще оказывался прав. Как утверждает когнитивистика, мы знаем больше, чем можем сказать. Другими словами, нижний путь работает лучше, когда верхний помалкивает.

После 20–30 минут тренировок я прошел тест по результатам обучения и набрал достойных 86 %, тогда как предварительный тест осилил всего на 50 %. По данным Экмана, большинство людей с первой попытки угадывает, подобно мне, 40–50 % микровыражений. Но после примерно 20 минут обучения почти все дают 80–90 % верных ответов.

“Нижний путь исключительно обучаем, – сказал мне Экман. – Почему мы не знали этого раньше? Да потому что у нас не было правильной обратной связи”. Чем больше люди упражняются, тем лучше у них получается. “Вы непременно захотите довести этот навык до совершенства”, – утверждает Экман.

Он убедился, что люди, прошедшие обучение, лучше распознают микровыражения в реальной жизни – скажем, выражение глубокой печали, промелькнувшее на лице британского шпиона Кима Филби в последнем интервью перед его побегом в Советский Союз, или тень отвращения на лице Като Кэлина, когда тот давал показания в суде по делу О. Джей Симпсона, обвиняемого в убийстве.

Естественно, множество следователей, бизнес-переговорщиков и людей других профессий, где необходимо умение распознавать подвох, ухватились за возможность пройти тренинг Экмана. Но в контексте нашей книги важнее другое: этот экспресс-курс доказывает, что нейронные сети нижнего пути прямо-таки жаждут учиться. Просто им нужны уроки на понятном им языке, а этот язык не имеет ничего общего со словами.

С точки зрения науки о социальном интеллекте программа Экмана – это модель развития способностей, за которые отвечает нижний путь, в частности, сопереживания и расшифровки невербальных сигналов. Хотя прежде психологи в большинстве своем сказали бы, что такое быстрое, спонтанное и бессознательное поведение невозможно корректировать, Экман доказал обратное: его модель обучения минует верхний путь и обращается напрямую к нижнему.

Переосмысление социального интеллекта

В начале XX века один невролог провел эксперимент с участием женщины, страдающей амнезией. Ее дела были так плохи, что ей приходилось заново знакомиться с врачом при каждой встрече, то есть почти каждый день.

Однажды врач перед ее приходом зажал в руке канцелярскую кнопку. Когда он, как обычно, представлялся пациентке, они пожали друг другу руки, и кнопка уколола ладонь женщины. Потом врач вышел, вернулся в кабинет и спросил, встречались ли они раньше. Она сказала, что нет. Но когда врач заново представился и протянул руку для пожатия, свою руку пациентка отдернула.

Джозеф Леду (с ним мы познакомились в главе 5) рассказывает об этом случае, чтобы проиллюстрировать работу верхнего и нижнего путей[284]. Амнезию у той женщины вызвало повреждение височной доли, где пролегает часть верхнего пути. Ее миндалевидное тело, центральный узел нижнего, было в порядке. И хотя височная доля не помнила, что только что произошло, угроза уколоться запечатлелась в нейронных цепях миндалины. Пациентка не узнавала врача, но знала, что доверять ему не стоит.

Сейчас мы можем пересмотреть понятие социального интеллекта в свете достижений нейронауки. Социальная архитектура мозга представлена переплетенными сетями верхнего и нижнего путей. В здоровом мозге эти системы работают параллельно, и обе они необходимы для жизни в обществе.

Традиционные представления о социальном интеллекте слишком часто ограничивались плодами работы верхнего пути, особенно социальным познанием – способностью усваивать правила, протоколы и нормы, предписывающие, как себя вести в той или иной ситуации[285]. Такая трактовка сводит талант к общению к простому применению общего интеллекта во время взаимодействий с людьми[286]. И хотя этот когнитивный подход отлично показал себя в лингвистике и разработке искусственного интеллекта, он слишком узок для описания человеческих отношений.

Подход, концентрирующийся на познании техники общения, упускает из виду такие важнейшие некогнитивные способности, как сопереживание и синхронность, а также способность к участию. Чисто когнитивистский взгляд игнорирует ту незримую субстанцию, которая “склеивает” наш мозг с чужим, составляя основу любого взаимодействия[287]. Полноценная схема социального интеллекта включает способности, обусловленные как верхним, так и нижним путем. Господствующая концепция социального интеллекта и методики его оценки пренебрегают слишком многими тропинками нижнего пути, а значит, не учитывают социальные способности, которые были ключевыми для выживания человека.

В далеких 1920-х, когда Торндайк впервые предложил методику оценки социального интеллекта, почти ничего не было известно о нейронной основе IQ, не говоря уже о навыках общения. Теперь социальная нейронаука требует от теоретиков такого определения нашего дара к общению, которое охватывало бы и “подопечных” нижнего пути – способности к синхронизации, сонастройке и эмпатическому участию.

Эти базовые элементы, поддерживающие отношения между людьми, необходимо учитывать в любой полноценной теории социального интеллекта. Без них останется лишь сухая концепция, придающая значение холодному расчету, но упускающая из виду достоинства доброго сердца.

В этом мнении мы сходимся с психологом Лоуренсом Кольбергом, утверждавшим, что попытка изучать социальный интеллект в отрыве от человеческих ценностей обедняет наши представления о нем[288]. Ведь при таком подходе этот вид интеллекта сводится к прагматичным вопросам влияния и контроля. Сейчас, в эпоху анонимности и обособленности, мы должны всячески противостоять распространению такой бездушной позиции.

Часть II

Разорванные связи

Глава 7

Ты и Оно

Женщине, у которой недавно умерла сестра, позвонил друг, который несколько лет назад тоже потерял сестру. Он принес соболезнования, и женщина, тронутая словами сочувствия, стала делиться с ним животрепещущими подробностями долгой болезни сестры и описывать собственное чувство опустошенности от пережитой утраты.

Но пока она говорила, из телефона доносилось постукивание кнопок компьютерной клавиатуры, и постепенно до женщины дошло: беседуя с ней в минуты ее горя, он отвечал на электронные письма. По мере продолжения разговора его реплики становились все более формальными, бессодержательными и неуместными.

Когда разговор закончился, женщина чувствовала себя такой подавленной, что предпочла бы, чтобы друг не звонил ей вовсе. Она получила удар под дых от взаимодействия, которое философ Мартин Бубер назвал “Я – Оно”[289].

При взаимодействии “Я – Оно”, писал Бубер, один человек не подстраивается под субъективную реальность другого, не испытывает подлинной эмпатии. Для второй стороны такого взаимодействия отсутствие связи может быть даже слишком очевидным. Возможно, друг женщины, похоронившей сестру, и чувствовал себя обязанным выразить соболезнования по телефону, но отсутствие эмоционального контакта с его стороны превратило этот звонок в бессмысленный жест.

Термином “Я – Оно” Бубер обозначил весь спектр подобных отношений, от простого равнодушия до чистейшей эксплуатации со стороны одного из участников. Этот участник воспринимает других людей как объекты и обращается с ними скорее как с вещами.

Психологи используют термин “субъектный” для обозначения подобного бездушного подхода к окружающим, когда человек-субъект видит в них лишь инструменты для достижения собственных целей[290]. Я “субъектен”, если мне нет дела до того, что вы чувствуете, мне важно лишь получить от вас желаемое.

Противоположность такого эгоцентрического подхода – “общность”, состояние глубокой взаимной эмпатии, при котором ваши чувства не просто важны для меня, а изменяют меня. Когда между нами образуется общность, мы синхронизированы и сцеплены петлей обратной связи. А когда включается субъектность, связь между нами рвется.

Когда мы отвлекаемся в ходе разговора на посторонние задачи или заботы, собеседнику достаются лишь крохи нашего внимания, ровно столько, сколько необходимо для поддержания общения на автопилоте. Если посторонняя задача потребует еще больше нашего участия, возникнет ощущения, что мы с собеседником “разъединились”.

Отвлекающие факторы наносят немалый урон общению, выходящему за рамки формального, особенно когда разговор сильно затрагивает наши эмоции. Справедливости ради, тот парень, что выражал соболезнования, занимаясь посторонними делами, не хотел обидеть подругу. Просто когда мы выбираем многозадачность, попадаясь в сети этой массовой современной зависимости, разговор становится лишь одной из наших активностей, и мы сползаем в режим “Я – Оно”.

Я – Ты

Однажды в ресторане я случайно подслушал часть разговора, который вели за соседним столиком: “Моему брату ужасно не везет с женщинами. Его первый брак был настоящей катастрофой. Сейчас ему 39, и он типичный ботан: здорово разбирается в технике, но в общении – полнейший ноль. Последнее время он стал ходить на блиц-свидания. Ну, это когда женщины сидят за столиками, а мужчины ходят от стола к столу и говорят с каждой ровно по пять минут. В конце каждой пятиминутки раздается звонок, и оба оценивают, насколько сильно они хотели бы встретиться еще раз. Если оба друг другу понравились, они обмениваются адресами электронной почты, чтобы договориться о свидании. Но у моего брата и тут ничего не выходит. Я знаю, как он себя ведет: садится за стол и начинает без умолку трещать о себе. Уверена, он не задает женщинам ни единого вопроса. И еще ни одна не захотела встретиться с ним снова”.

По той же причине оперная певица Эллисон Чарни до своего замужества придумала “тест для свиданий”: она засекала, сколько времени пройдет, прежде чем мужчина задаст ей вопрос со словом “ты”. Адам Эпштейн, за которого она вышла замуж через год после знакомства, прошел тест блестяще: она не успела даже запустить секундомер[291].

Этот “тест” выявляет способность человека настраиваться на одну волну с другим, желание заглянуть в чужой внутренний мир и понять его. Психоаналитики для обозначения подобного слияния внутренних миров используют довольно громоздкий термин “интерсубъект(ив)ность”[292]. Ту же самую эмпатическую связь чуть более поэтично описывает выражение “Я – Ты”. Мартин Бубер в своей книге о философии человеческих отношений, опубликованной в 1937 году, пишет, что это особая связь, гармоничная близость, которая часто – хотя, конечно, не всегда – возникает между супругами, близкими родственниками и друзьями[293]. Бубер родился в Австрии, а в немецком языке местоимение Du (“ты”) означает неформальное обращение, используемое лишь близкими людьми[294].

Бубер был не только философом, но и мистиком, и в слове “ты” он усматривал еще и трансцендентную составляющую. Отношения человека с божеством – это связь “Я – Ты”, которую можно поддерживать бесконечно, высший идеал для столь несовершенного человечества. Повседневное же “Я – Ты” простирается от обычной вежливости и уважения до восхищения и привязанности – да вообще до любого из бесчисленных способов проявления нашей любви.

Безразличие и отстраненность отношений “Я – Оно” – прямая противоположность слаженной общности “Я – Ты”. Когда мы действуем в первом режиме, люди для нас – лишь средство достижения цели, тогда как второй режим предполагает, что сами отношения и есть цель. Для “Я – Оно” достаточно работы верхнего пути с его рациональным мышлением, а для “Я – Ты” нужно настраиваться на другого человека, следовательно, без нижнего пути не обойтись.

Граница между “Оно” и “Ты” проницаема и изменчива. Каждое “Ты” иногда превращается в “Оно”, но может быть и наоборот. Когда мы ожидаем, что с нами будут обращаться как с “Ты”, отношение в духе “Я – Оно” ранит – как в том случае с телефонным звонком. В таких ситуациях “Ты” буквально усыхает до “Оно”.

Эмпатия открывает путь отношениям “Я – Ты”. Когда включается эмпатия, мы реагируем не поверхностно, а от всей души; как писал Бубер, “Я – Ты” можно сказать лишь всем существом. Определяющее свойство такой связи – “чувство, что тебя чувствуют”, отчетливое ощущение, возникающее, когда мы становимся объектом чьей-то эмпатии: в такие моменты мы чувствуем, что другой человек знает, каково нам сейчас, – чувствуем, что нас понимают[295].

Как выразился один из первых психоаналитиков, терапевт и пациент начинают “колебаться в едином ритме”, когда между ними крепнет эмоциональная связь. В главе 2 мы видели, что это происходит и на уровне физиологии. Карл Роджерс, один из основателей гуманистической психологии, предположил, что терапевтическая эмпатия возникает тогда, когда врач настраивается на пациента и пациент начинает ощущать, что его понимают – воспринимают как “Ты”.

Чувствовать, что тебя чувствуют

Когда японский психиатр Такэо Дои впервые приехал в Америку, он довольно быстро попал в неловкое положение. Дои пришел в дом к человеку, с которым познакомился лишь недавно, и хозяин спросил его, не голоден ли он. “У нас есть мороженое, если угодно”, – добавил он.

Дои на самом деле очень хотел есть. Однако прямой вопрос из уст чужого человека, голоден ли он, был ему неприятен. В Японии его о таком никогда не спросили бы: их культурные нормы не позволяют признаваться в подобных вещах. Поэтому Дои от мороженого отказался.

В то же время он в глубине души лелеял надежду, что хозяин будет настаивать. Но тот разочаровал его, сказав: “А, понятно…”, и больше к этой теме не возвращался. В Японии, отмечает Дои, хозяин дома просто почувствовал бы, что гость таки голоден, и без вопросов поставил бы что-нибудь на стол.

Эта способность улавливать нужды и чувства другого человека и реагировать, не дожидаясь просьб, показывает, насколько высоко в японской культуре (и вообще в культурах Восточной Азии) ценятся отношения “Я – Ты”. Японское слово “амаэ” описывает эту восприимчивость, эмпатию, которую принимают как данность и действуют в соответствии с ней, не акцентируя на этом внимание.

Находясь в зоне действия амаэ, мы чувствуем, что нас чувствуют. Истоки этой высшей формы сонастроенности Дои видит в ласковых отношениях, связывающих мать и младенца: в таких отношениях мать интуитивно ощущает детские потребности. Амаэ пропитаны все формы близких отношений между японцами, благодаря чему создается доверительная атмосфера и рождается чувство общности[296].

В английском языке нет аналогов этого слова, хотя оно определенно пригодилось бы для описания таких глубоких и гармоничных отношений. Принцип амаэ отлично согласуется с тем эмпирическим фактом, что нам легче настраиваться на близких людей: родственников, членов семьи, возлюбленных, старых друзей. Чем ближе отношения, тем больше амаэ.

Амаэ, похоже, по умолчанию предполагает взаимное праймирование мыслей и чувств у людей, настроенных на одну волну. Неписаная установка выглядит примерно так: “Я чувствую это – значит, и ты это чувствуешь, и мне не нужно говорить о своих желаниях, ощущениях или потребностях. Ты должен быть настроен на меня достаточно точно, чтобы самому уловить их и учесть в своем поведении, не прибегая к словам”.

Эта концепция несет не только эмоциональный, но и когнитивный смысл. Чем крепче наши отношения, тем более мы открыты и внимательны к партнеру. Чем длиннее наша совместная история, тем скорее мы уловим его чувства и тем более сходной будет наша реакция на все, что может случиться.

В современных философских кругах считается, что Бубер устарел; его место на поприще описания человеческих отношений занял французский философ Эммануэль Левинас[297]. По мнению Левинаса, “Я – Оно” – самая поверхностная форма отношений: один человек скорее думает о другом, чем настраивается на него. “Я – Ты” – это, наоборот, погружение в глубины. Левинас замечает, что “Оно” – это “Ты” в третьем лице, уже этакая отвлеченная идея, и подобные отношения максимально далеки от тесной связи.

Философы рассматривают наши глубинные представления о мире, руководящие нашими мыслями и поступками, как невидимые швартовы в создаваемой нами социальной реальности. Мы можем скрыто обмениваться этой информацией в рамках одной культуры, или отдельно взятой семьи, или когда просто встречаются два мозга. По мнению Левинаса, такие обобществленные представления “рождаются в общении двух человек”, то есть истоки нашего личного, субъективного мироощущения лежат во взаимодействии с другими.

Как давным-давно сформулировал Фрейд, когда люди находят какие-то точки соприкосновения, рождается взаимная симпатия. Это знает по собственному опыту каждый, кому хоть раз удалось договориться о свидании, продать что-то по телефону или просто поболтать с попутчиком во время долгого перелета. Но если в таких поверхностных отношениях возникает мощная обратная связь, считал Фрейд, они могут перерасти в нечто большее, вплоть до взаимного отождествления, когда у двоих возникает ощущение, будто они практически один и тот же человек.

На нейронном уровне процесс узнавания друг друга выражается в совмещении наших эмоциональных шаблонов и мыслительных карт. И чем больше совпадают эти карты, тем сильнее ощущение тождественности между нами и тем шире создаваемая нами общая реальность. Чем сильнее мы отождествляемся друг с другом, тем больше совпадает у нас образ мыслей, и наши представления о самых близких нам людях почти совпадают с представлениями о самих себе. Например, супругам проще сказать, что между ними общего, чем перечислить различия – но это касается только счастливых браков. В несчастливых различия выходят на первый план.

Еще одно, несколько нелепое, проявление сближения ментальных карт заключается в распространении на другого человека такой когнитивной ошибки, как эгоистичная предвзятость: мы склонны переносить собственные искажения самовосприятия на тех, кто нам дорог. Например, для нас вполне типична чрезмерно оптимистичная иллюзия неуязвимости: нам кажется, будто что-то плохое скорее случится с кем-то другим, чем с нами – или с нашими близкими[298]. Обычно мы считаем, что вероятность заболеть раком или попасть в автомобильную аварию у нас и наших близких значительно ниже, чем у чужих людей.

Мы накапливаем опыт единения с другими людьми каждый раз, когда пытаемся посмотреть на явление или событие чужими глазами, и чем чаще мы принимаем точку зрения другого человека, тем сильнее ощущаем общность – чувствуем, будто наши идентичности сильно сближаются или даже сливаются[299]. Особенно мощный резонанс наблюдается в момент, когда эмпатия становится взаимной. Двое, постоянно ощущающие обратную связь, мыслят практически одинаково, даже с легкостью договаривают друг за другом фразы – этот признак активных, живых отношений в психологии брака называется высокоинтенсивной валидацией[300][301].

“Я – Ты” – объединяющие отношения, при которых на какое-то время мы в своем восприятии вычленяем того, особенного человека из массива прочих и признаём его со всеми отличительными чертами. Такие глубокие контакты оставляют самые яркие воспоминания в любых близких отношениях. Бубер подразумевал как раз такие контакты с полноценной обратной связью, когда писал: “Вся настоящая жизнь есть встреча”[302].

Но если вы не святые, было бы слишком жестоко требовать от себя относиться к каждому встречному как к “Ты”. Бубер понимал, что в повседневной жизни нас постоянно качает между двумя состояниями: наше “я” в определенном смысле двойственно, оно подразделяется на “две аккуратно очерченные сферы” – “Оно” и “Ты”. Сфера “Ты” отвечает за моменты единения. Рутинные же вопросы мы решаем в режиме “Оно”, ограничиваясь чисто утилитарными контактами, направленными на достижение нужной цели.

Практическая польза “Оно”

У колумниста “Нью-Йорк таймс” Николаса Кристофа выдающийся послужной список и даже Пулитцеровская премия за журналистские расследования. Он сохранял журналистскую объективность, когда писал о войнах, голоде и большинстве катастроф, происходивших на протяжении нескольких десятилетий.

Но однажды в Камбодже он больше не смог оставаться в стороне. Это произошло, когда он расследовал деятельность преступных сетей, продававших по всему миру тысячи детей в сексуальное рабство[303].

Переломный момент наступил, когда камбоджийский сутенер привел ему крохотную дрожащую девочку-подростка по имени Срей Нет. Кристоф пишет, что “совершил тогда крайне нежурналистский поступок”: он купил ее за 150 долларов.

Кристоф отвез Срей Нет и еще одну девочку в их родные деревни и, подарив им свободу, помог начать жизнь заново. Через год Срей Нет уже училась в школе косметологов в столице Камбоджи, городе Пномпень, и мечтала об открытии собственного салона красоты. Другая девочка, увы, в поисках легких денег вернулась к прежней жизни. Кристоф рассказал эту историю в своей колонке, чем побудил множество читателей пожертвовать деньги благотворительной организации, которая помогает таким, как Срей Нет, начать жизнь с чистого листа.

Объективность – один из главнейших принципов журналистской этики. В идеале журналист должен оставаться сторонним наблюдателем: отслеживать события и описывать, как они развиваются, но никоим образом не вмешиваться. Кристоф переступил через жесткие профессиональные ограничения, преодолел отделяющую его от наблюдаемых событий пропасть отстраненности и сам стал частью этих событий.

Журналистский кодекс диктует отношения “Я – Оно”, как и большинство других профессиональных кодексов – например, правила поведения врачей или полицейских. Хирург не должен оперировать кого-то из своих близких, потому что эмоции могут помешать ему мыслить ясно. Полицейский не должен позволять личным отношениям влиять на исполнение им своих обязанностей.

Принцип сохранения профессиональной дистанции призван защитить обе стороны от непредсказуемого влияния эмоций на работу специалиста. Поддерживать дистанцию означает воспринимать человека строго в рамках его роли – например, как пациента или нарушителя закона, – избегая сонастройки с личностью, играющей эту роль. Хотя нижний путь заставляет нас мгновенно почувствовать страдания собеседника, префронтальные системы позволяют эмоционально отстраниться до такой степени, чтобы чувства не мешали мыслить ясно[304]. Такая балансировка делает эмпатию эффективным механизмом.

У сферы “Оно” есть и другие бесспорные преимущества: она нужна хотя бы для того, чтобы разобраться с рутинными делами. Неписаные социальные нормы подсказывают нам, с какими людьми не нужно образовывать петлю обратной связи. В обыденной жизни так происходит сплошь и рядом: всякий раз, когда мы взаимодействуем с кем-то строго в рамках его социальной роли, например, как с официанткой или продавцом, мы относимся к нему как к одномерному “Оно”, игнорируя в нем все остальное, его личность.

Французский философ XX века Жан-Поль Сартр видел в такой одномерности проявление отчужденности, охватывающей современный мир. Социальные роли он считал своего рода ритуалами, в которых, следуя четким инструкциям, мы обращаемся с другими как с “Оно” – и они платят нам тем же: “Есть танец бакалейщика, портного, оценщика, которым они стараются убедить свою клиентуру в том, что они представляют не что иное, как бакалейщика, портного, оценщика”[305][306].

Но Сартр умалчивает о преимуществах, которые мы получаем, уклоняясь от постоянной напряженности отношений “Я – Ты” благодаря маскараду “Я – Оно”. Держась с достоинством и отстраненностью, официант защищает свое личное пространство от посетителей ресторана и одновременно позволяет им сохранить границы приватности. Оставаясь в рамках социальной роли, официант может действовать эффективно и сохранять при этом внутреннюю свободу, позволяющую уделять внимание личным интересам и занятиям – пусть даже они сводятся к игре воображения. Роль помещает его в пузырь уединенности посреди многолюдного пространства.

Пустяковые разговоры не разрушают его оболочку до той поры, пока и правда остаются несущественными. Но человек в роли “Оно” всегда может обратиться к кому-то с позиции “Я – Ты”, временно действуя как полноценная, многомерная личность. В целом же роль работает как защитный экран, частично скрывая личность того, кто ее для себя выбрал. По крайней мере, поначалу мы видим “Оно”, а не личность.

При случайных знакомствах между нами и новым для нас человеком растет взаимопонимание, достигая той стадии, когда мы вступаем в тот самый невербальный танец: прислушиваемся друг к другу, соотносим позы и жесты, улыбаемся и так далее. Но когда мы сталкиваемся с кем-то в его профессиональной роли, то обычно сосредотачиваемся на том, что нам от него нужно. Исследования показывают, что при формальных встречах с врачами, сиделками, адвокатами и психотерапевтами обычные составляющие взаимопонимания проявляются значительно слабее, чем при неформальном общении[307].

Такая ориентация на результат представляет проблему для людей “помогающих” профессий, ведь в их работе тоже важно достижение взаимопонимания. Например, от химии межличностных отношений психиатра и пациента зависит, сложится ли между ними эффективный союз. В медицине взаимопонимание помогает больным проникнуться доверием к врачу и выполнять его рекомендации.

Людям подобных профессий приходится прилагать огромные усилия, чтобы добиться взаимопонимания с подопечными. Они должны уравновешивать профессиональную отстраненность определенной долей эмпатии, чтобы внести в отношения хотя бы частицу “Я – Ты”.

Боль отверженности

Момент истины у Мэри Даффи наступил на утро после операции по поводу рака груди: она вдруг поняла, что больше не личность, а просто “карцинома из палаты Б-2”. Мэри еще дремала, как вдруг ее окружили незнакомцы в белых халатах – врач и группа студентов-медиков. Врач молча сбросил с нее одеяло и распахнул ночную рубашку, выставив ее наготу на всеобщее обозрение так равнодушно, словно она была всего лишь манекеном.

Мэри, не в силах протестовать, сумела лишь саркастически вымолвить: “И вам доброго утра, доктор”. Но врач пропустил ее слова мимо ушей и пустился читать лекцию студентам, сгрудившимся вокруг ее постели. Они разглядывали ее обнаженное тело холодно и отстраненно.

Наконец врач снизошел до прямого обращения к Мэри, мимоходом спросив:

– Газы уже выпустили?

Пытаясь привнести в ситуацию немного человечности, она съязвила:

– Нет, до третьего свидания я предпочитаю этого не делать.

У врача сделался обиженный вид, словно она подвела его[308].

В чем Даффи в тот момент отчаянно нуждалась, так это в том, чтобы доктор как-то подтвердил, что она все еще личность. Даже небольшого жеста было бы достаточно, чтобы она ощутила хоть каплю собственного достоинства. Она нуждалась лишь в минутном обращении как с “Ты”, но ее обдали ледяным “Оно”.

Мы все с трудом переносим ситуации, когда тот, от кого мы ожидали хоть какого-то участия, не замыкает контур обратной связи со своей стороны. В результате мы чувствуем себя покинутыми, прямо как дети, лишенные материнского внимания.

Эта душевная боль имеет вполне материальную нейронную природу. Сигналы о социальной отверженности регистрирует та же самая область мозга, что отвечает и за физические страдания, – передняя поясная кора (ППК), которая в числе прочего генерирует и ощущение физической боли[309].

Ученые из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Мэттью Либерман и Наоми Айзенбергер предполагают, что ППК работает как нейронная сигнализация, задача которой – распознать угрозу отвержения и предупредить другие зоны мозга, чтобы они приняли меры[310]. По существу, считают ученые, она образует часть “системы социальной привязанности”, которая использует для своих целей нейронные цепи, изначально предназначенные для передачи сигналов о причинении физического вреда.

Отвержение рассматривается как первичная угроза, предполагающая существование в мозге механизмов приоритетной обработки сигналов о ней. В доисторические времена, напоминают нам Либерман и Айзенбергер, для человека было жизненно важно принадлежать к группе. Изгнание означало смертный приговор – как сегодня для новорожденных детенышей млекопитающих в дикой природе. Ученые предполагают, что такая чувствительность к социальному неприятию могла развиться у мозгового центра, ответственного за боль, как средство предупреждения об угрозе изгнания и, возможно, побуждения к налаживанию отношений с другими членами группы.

Эта теория придает смысл метафорам, которые мы используем для описания болезненного ощущения отверженности: “разбитое сердце”, “душевные раны” и все подобные выражения подразумевают физическую природу эмоциональных страданий. Вообще во многих языках слова для описания социально обусловленной боли заимствованы из описаний боли физической.

Что показательно, детеныш обезьяны с поврежденной ППК не кричит от страха и огорчения, когда его разлучают с матерью. В природе такая сдержанность может стоить ему жизни. И наоборот, обезьяна-мать с повреждениями ППК, услышав крик детеныша, не спешит прижать его к себе, чтобы защитить от опасности. У людей, когда мать слышит детский крик, ее ППК демонстрирует активность до тех пор, пока она не предпримет какие-то действия.

Потребность быть вместе восходит к нашим далеким предкам. Это может служить объяснением тому, что за слезы и смех отвечают соседние участки ствола головного мозга – наиболее древней его части[311]. Смех и плач вырываются у нас спонтанно в самые важные моменты социальной жизни – при чьем-то рождении или смерти, на свадьбе или при долгожданном воссоединении. Горе, которое мы испытываем при разлуке, и радость при обретении близости говорят о первозданной мощи потребности быть вместе.

Когда потребность в близости остается неудовлетворенной, могут появиться эмоциональные нарушения. Психологи используют термин “социальная депрессия” для обозначения особого состояния, вызванного проблемными, балансирующими на грани разрыва отношениями. Социальное отвержение – или страх оказаться отвергнутым – одна из самых распространенных причин тревожности. Чувствуем ли мы себя включенными в общество, зависит не столько от числа контактов или знакомств, сколько от того, как нас принимают несколько самых важных людей в нашей жизни[312].

Нет ничего удивительного в том, что в нас вмонтированы системы предупреждения о возможности оказаться покинутыми, разлученными или отверженными: когда-то подобные ситуации угрожали нашим предкам гибелью, хотя сегодня эта угроза чисто символическая. И все же, когда мы надеемся, что в нас будут видеть “Ты”, а с нами обращаются как с “Оно”, словно мы ничего не значим, это ранит особенно больно.

Эмпатия или проекция?

Рассказывая о своем первом сеансе с новым пациентом, психоаналитик признался, что слегка нервничал. “Я смутно понимал, что это одна из многих разновидностей тревожности, которым я подвержен”, – сказал он.

Что же заставило его переживать? Внимательно слушая пациента, он рассматривал его и понял, что больше всего его нервируют брюки этого человека – из немнущейся ткани, с четкими стрелками.

“Он выглядел как модель с главных страниц каталога Eddie Bauer[313], а мое место было в приложении на последней странице, сообщающем, что по запросу доступны нестандартные размеры и товары второго сорта”, – с усмешкой описывал свои ощущения доктор. Он так разнервничался, что, не переставая смотреть в глаза пациенту, наклонился в кресле и одернул собственные жутко измятые чинос[314].

Позже пациент упомянул, что на него оказывает сильное влияние образ матери, молчаливо нахмурившейся в знак неодобрения. И тут в голове психоаналитика прозвенел тревожный звоночек: он вспомнил, как его собственная мать настаивала, чтобы он всегда носил отутюженные широкие штаны.

Психоаналитик приводит этот эпизод как пример того, насколько важную роль в терапии играет тонкая эмпатическая настройка, когда врач пребывает на одной волне с пациентом и точно улавливает чувства, последовательно охватывающие пациента[315]. К сожалению, часть ощущений психоаналитика исходит из его личного эмоционального багажа: он проецирует собственный внутренний мир на внутренний мир пациента. Проекции безразлично, что думает и чувствует наш собеседник, она приписывает ему наши мысли и чувства.

Эту тенденцию еще в XVIII веке подметил философ Дэвид Юм. Он писал: “Человеческой природе свойственна одна весьма замечательная склонность, а именно склонность приписывать внешним объектам те же эмоции, которые человек наблюдает в себе, и находить всюду те идеи, которые наиболее известны ему”[316]. Однако в полновесной проекции мы просто накладываем нашу схему внутреннего мира на чужую, без примерок и подгонок. Люди, полностью поглощенные собой, затерянные в собственной внутренней реальности видят во всех таких же эгоцентриков – иначе они просто не умеют.

Некоторые ученые считают, что любой акт эмпатии влечет за собой определенную проекцию, поскольку настройка на другого человека пробуждает в нас чувства и мысли, которые мы с готовностью, хотя и ошибочно, приписываем ему. Важная задача психоаналитиков – отличить в себе истинную эмпатию от проекции, или контрпереноса, как они это называют. Насколько психоаналитику удастся разобраться в чувствах пациента, зависит от его умения отличать в себе отражения чувств пациента от чувств, обусловленных собственным прошлым.

Если проекция формирует отношения “Я – Оно”, то эмпатия видит в других “Ты”. Эмпатия создает петлю обратной связи, когда мы стараемся подогнать собственное восприятие к внутреннему миру другого человека. Психотерапевт, отслеживая свои реакции, должен мгновенно замечать в себе физические ощущения, у которых нет внутренних, телесных причин: эти ощущения и отражают чувства пациента. Их значение проявится по мере того, как они будут курсировать между пациентом и терапевтом в процессе выстраивания их взаимоотношений. Благодаря разделению этих чувств и обострению эмпатической связи терапевт способен предъявить пациенту его переживания в новом свете.

Наше ощущение благополучия в определенной степени зависит от того, видят ли в нас другие люди “Ты”. Наше стремление к социальным связям – первичная человеческая потребность, необходимый минимум для выживания. Сегодня нейронное эхо этой потребности повышает нашу чувствительность к разнице между “Ты” и “Оно” – и заставляет нас воспринимать социальное отвержение так же остро, как физическую боль. Если обращение как с “Оно” столь сильно подрывает наш дух, то люди, склонные вести себя так со всеми и всегда, действуют по-настоящему разрушительно.

Глава 8

Темная триада

Муж моей сестры, Леонард Вольф, – человек по натуре мягкий и заботливый. По образованию он литературовед, исследователь творчества Чосера, но при этом он еще и эксперт по книгам и фильмам ужасов. Это увлечение заставило его несколько лет назад задуматься о написании книги о реальном серийном убийце.

Прежде чем его схватили, этот убийца успел прикончить 10 человек, причем трое из них были членами его семьи. Жертв он душил собственными руками – до ужаса интимный контакт.

Леонард несколько раз навещал этого человека в тюрьме. Однажды он набрался храбрости и задал вопрос, не дававший ему покоя:

– Как вы могли так поступить с этими людьми? Вам нисколечко не было их жаль?

Убийца деловито ответил:

– О, нисколько – мне пришлось отключить в себе жалость. Ощути я хоть немного их страдания, я не справился бы.

Эмпатия – первичный механизм, сдерживающий человеческую жестокость. Только подавляя в себе естественную склонность разделять чувства других, мы способны обращаться с людьми как с “Оно”.

Фраза душителя “мне пришлось отключить в себе жалость” указывает на то, что человек способен сознательно “затыкать” каналы эмпатии, чтобы она не мешала ему хладнокровно воспринимать глазами и ушами чужие страдания. Подавление природной склонности разделять чувства других открывает дорогу жестокости.

Если определяющим свойством человека становится подавленная склонность к сопереживанию, он обычно относится к одному из трех типов, которые психологи прозвали “темная триада”: нарциссы, макиавеллисты и психопаты[317]. Вся эта троица в разной степени наделена непривлекательным, но подчас хорошо скрываемым ядром личности, где представлены такие черты, как враждебность, двуличие, эгоцентричность, агрессивность и эмоциональная холодность[318].

Ознакомиться с отличительными признаками темной триады будет полезно – ну, хотя бы чтобы лучше распознавать их. Современное общество, прославляющее принцип “каждый за себя” и преклоняющееся перед селебрити, этими божками ненасытной алчности и возведенного в идеал тщеславия, невольно создает благоприятную среду для таких типов.

Большинство людей, подпадающих под критерии темной триады, не имеет психиатрических диагнозов, однако лица с самыми крайними проявлениями типичных для триады черт легко могут перейти в разряд психически больных или преступников – особенно это относится к психопатам. Но несопоставимо чаще среди нас встречаются субклинические типы: они наполняют офисы, школы, бары и участвуют во многих эпизодах нашей повседневной жизни.

Нарцисс: мечты о славе

За одним игроком в американский футбол – назовем его Андре – закрепилась заслуженная репутация выпендрежника. Он обожал жесткие и зрелищные приемчики в критические моменты матча. Он выкладывался на полную, когда толпа ревела, прожектора сияли, а ставки зашкаливали.

“Когда матч в разгаре, – поведал журналистам один его товарищ по команде, – мы просто счастливы, что Андре играет с нами. – И потом добавил: – Но вообще-то он та еще кость в горле. Вечно опаздывает на тренировки и расхаживает с таким видом, будто он дар божий футболу. По-моему, я ни разу не видел, чтобы он пришел на выручку другому игроку”.

Больше того, Андре имел обыкновение пропускать легкие мячи, особенно на товарищеских матчах и тренировках, а однажды чуть не подрался с товарищем по команде, который сделал пас не ему, и тот игрок в итоге заработал для команды очки.

Андре – типичный нарцисс. Такими людьми движет одно: мечты о славе[319]. Нарциссы томятся от скуки в повседневной жизни и расцветают, столкнувшись с трудной задачей. Эта черта характера полезна там, где нужно уметь эффективно действовать в стрессовых обстоятельствах, от судебных разбирательств до руководящей деятельности.

Здоровый нарциссизм зарождается в младенчестве, когда у обласканного ребенка возникает ощущение, что он – пуп земли и его потребности приоритетны для всех вокруг. С возрастом эта убежденность перерастает в самоуважение, которое придает человеку уверенность, соответствующую уровню его таланта – важной составляющей успеха. Без такой уверенности в себе люди не решаются развивать свои дарования и сильные стороны.

Будет ли нарциссизм патологическим, зависит от способности человека к эмпатии: чем больше у него нарушена способность признавать существование и нужды других, тем более нездоровым будет нарциссизм.

Многих нарциссов привлекает трудная и престижная работа, где они могли бы реализовать свои таланты и во что бы то ни стало снискать лавры. Подобно Андре, они лучше всего проявляют себя, когда предвкушают солидную награду.

В мире бизнеса такие нарциссы могут превратиться в невероятно успешных руководителей. Майкл Маккоби – психоаналитик, изучавший (и, кстати, лечивший) руководителей-нарциссов, – заметил, что подобный типаж становится преобладающим в верхнем эшелоне бизнеса. Он связал это с ростом конкурентного давления и причитающихся таким высоким должностям доходов и популярности[320].

Столь амбициозные и самоуверенные лидеры могут действовать эффективно в современном беспощадном мире бизнеса. Лучшие из них становятся креативными стратегами и оставляют хорошее наследие, потому что умеют видеть общую картину и справляться с рискованными задачами. Продуктивные нарциссы обоснованно уверены в собственных силах и при этом открыты для критики – по крайней мере, критики со стороны доверенных лиц.

Лидеры со здоровым нарциссизмом могут быть самокритичны и способны принять результаты своих решений, прошедших проверку реальностью. Они вырабатывают в себе дальновидность и способны дурачиться, даже когда преследуют свои цели. Если они открыты для новой информации, то чаще принимают верные решения и реже бывают застигнуты врасплох результатом.

Однако нездоровые нарциссы жаждут не столько любви, сколько обожания. Они часто выступают инноваторами в бизнесе и ориентированы на достижения – но не потому, что у них высоки внутренние стандарты качества, а потому, что их привлекают привилегии и слава, сопряженные с этими достижениями. Их мало заботит, как их действия сказываются на окружающих, они чувствуют себя свободными в выборе средств и преследуют свои цели агрессивно, не заботясь о том, чего это будет стоить другим людям. Во времена серьезных потрясений, предполагает Маккоби, такие лидеры могут казаться привлекательными лишь потому, что у них хватает смелости продвигать программы, несущие радикальные перемены.

Способность к эмпатии у таких нарциссов избирательна: они прислушиваются лишь к тем, кто подпитывает их жажду славы. Они могут закрыть или продать компанию, уволить множество сотрудников и ни грамма не сочувствовать тем, кому сломали жизнь. Лишенные способности к сопереживанию, они ни о чем не жалеют и остаются глухи к потребностям и чувствам работников.

Нездоровым нарциссам, как правило, не хватает самоуважения. Это выливается в своеобразную внутреннюю неустойчивость, уязвимость, которая у руководителей, например, выражается в полном неприятии критики, даже когда перед ними открываются вдохновляющие перспективы. Такие руководители избегают конструктивной обратной связи, принимая ее за нападки. Сверхчувствительность к любым формам критики выливается и в то, что они не ищут объективную информацию, а принимают в расчет только те данные, которые подтверждают их убеждения, и игнорируют факты, противоречащие им. Они не слушают – предпочитают поучать и внушать.

Тогда как некоторые нарциссичные руководители добиваются выдающихся результатов, другие приводят компании к краху. Лелея свои оторванные от реальности мечты, не слушая ценных советов, не имея сдерживающего начала, они упрямо ведут бизнес по ошибочному пути. Учитывая, как много нарциссов сегодня стоит у руля компаний, Маккоби предупреждает, что организации должны придумывать, как заставлять руководителей слушать и принимать в расчет чужие мнения. В противном случае такие лидеры останутся изолированными от реальности стеной из подхалимов, которые поддержат всё что угодно.

Один нарциссичный генеральный директор пришел на терапию к Маккоби, чтобы понять, почему он по малейшему поводу обрушивает гнев на своих подчиненных. Даже полезные предложения он воспринимал как неуважение и набрасывался на любого, от кого они исходили. Ему удалось понять, что истоки его гнева коренятся в детстве, когда равнодушный отец недооценивал его. Никакие достижения мальчика не впечатляли родителя. В ходе терапии директор понял, что требовал от своих сотрудников компенсации недополученных эмоций, которая принимала форму славословий, и чем больше их было, тем лучше. Когда же он ощущал, что его оценивают недостаточно высоко, то впадал в ярость.

Осознав все это, руководитель начал меняться и даже научился смеяться над собственной жаждой аплодисментов. В какой-то момент он признался своей команде управленцев, что проходит курс психоанализа, и спросил, что они по этому поводу думают. На какое-то время воцарилась тишина, а потом один из начальников отважился сказать, что директор больше не кажется таким злобным, поэтому что бы он ни делал, это нужно продолжать.

Темная сторона лояльности

“Мои студенты рассматривают корпоративную жизнь как своего рода ярмарку тщеславия, – поделился со мной один профессор бизнес-школы. – Они считают, что вырваться наверх можно, только подыгрывая честолюбию начальства”.

В этой игре, уверены его студенты, эффективны откровенная лесть и пресмыкательство: проявляя в таких вещах должное усердие, можно добиться продвижения. Если для этого нужно утаить важную информацию, приуменьшить ее значимость или исказить – да ради бога. Если повезет, удастся свалить последствия такой дезинформации на кого-то другого[321].

При таком циничном подходе вся жизнь организации может пропитаться нездоровым нарциссизмом. Когда число нарциссов среди сотрудников достигает критической массы, этот подход становится корпоративным стандартом поведения.

Нетрудно понять, какие угрозы несет корпоративный нарциссизм. Операционным стандартом предприятия становится постоянное раздувание величия, от самомнения босса до не соответствующего действительности самовосприятия коллектива. Соответственно, вымирает здоровое инакомыслие. А когда организация перестает видеть истинную картину, она теряет способность оперативно реагировать на неблагоприятные обстоятельства.

Разумеется, руководители каждой организации хотят, чтобы сотрудники гордились работой в ней и чувствовали свою сопричастность важной миссии – немного обоснованного коллективного нарциссизма только на пользу. Проблемы начинаются, когда эта гордость основывается не на реальных достижениях, а на отчаянной жажде славы.

Все становится еще хуже, если руководители-нарциссы не желают слышать ничего, кроме подтверждения их собственного представления о величии компании. И если такие лидеры набрасываются на тех, кто приносит дурные вести, их подчиненные, естественно, вырабатывают привычку закрывать глаза на все, что не соответствует желанному грандиозному образу. За ношением таких розовых очков не всегда стоит циничная мотивация. Сотрудники, чье эго раздувается от принадлежности к чему-то великому, будут охотно искажать правду просто в обмен на сладостные ощущения от коллективного самопоклонения.

Жертвой такого злокачественного группового нарциссизма становится не только истина, но и подлинная система связей между сотрудниками. Все молчаливо соглашаются поддерживать общие иллюзии. Скрытничество и паранойя цветут пышным цветом. Работа превращается в фарс.

В пророческой сцене из фильма “Силквуд”[322] (1983) главная героиня, Карен Силквуд, отважившаяся в одиночку выступить против нарушений на заводе по переработке плутония, видит, как менеджер ретуширует фотографии сварных швов на топливных стержнях для ядерных реакторов, чтобы выдать халтуру, способную привести к аварии, за качественную работу.

Менеджера, похоже, совершенно не волнует, что его труды могут кого-то убить. Его беспокоит только то, что если завод задержит отгрузку стержней, пострадает бизнес, а значит, и сотрудники предприятия. Он считает себя добросовестным членом коллектива.

За годы, прошедшие с выхода фильма, нам довелось увидеть целую череду катастроф, о которых косвенно предупреждала та сцена, – не взрывов реакторов, а чернобылей целых корпораций. За наглой ложью и поддельными финансовыми отчетами этих компаний скрывался общий недуг – коллективный нарциссизм.

Нарциссические организации исподволь поощряют такое двуличие, даже когда во всеуслышание требуют откровенности и достоверных данных. Мощь коллективных иллюзий прямо пропорциональна степени утаивания правды. Когда компанию охватывает нарциссизм, те, кто решается противостоять всеобщему самообольщению – пусть даже сообщая жизненно важную информацию, – становятся угрозой для всех, рассчитывающих на нарциссическое небожительство, потому что обременяют их приземляющими чувствами поражения и стыда. Психика нарцисса рефлекторно реагирует на такую угрозу вспышкой ярости. Сотрудников, угрожающих коллективной иллюзии величия, в нарциссических компаниях обычно понижают в должности, третируют или увольняют.

Нарциссическая организация становится изолированным миром с собственными моральными нормами, миром, где корпоративные цели, добродетели и методы не подвергают сомнению, а следуют им как священному писанию. Это мир, где мы можем делать что угодно, лишь бы добиться желаемого. Беспрестанное самовосхваление не позволяет разглядеть, как далеко мы оторвались от реальности. Правила нас не касаются, они созданы для других.

Девиз нарцисса: другие люди существуют, чтобы обожать меня

Она обещала прочитать ему эротическую сцену из романа. Но теперь он был в ярости.

Поначалу все шло вроде бы отлично. Низким, сексуальным голосом она читала описание любовной игры двух персонажей. Он ощутил легкое возбуждение. Но по мере того как текст становился откровеннее, она все больше нервничала: то заикалась, то запиналась, а потом вдруг начала тараторить. Ей явно было не по себе.

Наконец она совсем не смогла продолжать. Сославшись на то, что дальше идет совсем уж порнография, она отказалась читать. Но при этом упомянула, будто в нем есть “нечто”, отчего ей становится особенно неловко продолжать. Что еще хуже, она призналась, что другим мужчинам дочитывала эту сцену до конца.

Эта история повторялась 120 раз, с разными мужчинами, в рамках одного университетского эксперимента[323]. Чтица пикантной прозы была ассистенткой в исследовании, призванном выяснить, что заставляет некоторых мужчин принуждать женщин к сексу, тогда как все остальные этого не делают.

Сценарий намеренно разработали так, чтобы мужчины сперва ощутили возбуждение, а потом почувствовали себя разочарованными и даже униженными. После этого каждому предоставляли шанс отыграться. Испытуемых просили оценить работу чтицы, указав, сколько ей заплатить и стоит ли платить вообще, и надо ли работать с ней дальше или лучше уволить.

В большинстве своем мужчины прощали чтицу, особенно когда им говорили, что ей нужны деньги для оплаты обучения. Но что характерно, испытуемые с нарциссическими чертами были разъярены тем, что ими пренебрегли, и мстили жестче. Нарциссы, почувствовав, что их обманом лишили причитающегося им по праву, требовали кары во что бы то ни стало. Тесты, оценивающие отношение к сексуальному насилию, показали: чем нарциссичнее мужчина, тем больше он одобряет насильственную тактику. По мнению ученых, если на свидании пара начинает целоваться, а потом женщина выражает желание остановиться, такие мужчины с большей вероятностью станут принуждать к сексу, невзирая на протесты партнерши.

Даже обладатели нездорового нарциссизма могут быть очаровательны. Само название этой черты восходит к древнегреческому мифу о юноше, который был настолько пленен своей красотой, что влюбился в собственное отражение в озерце. Нимфа Эхо тоже полюбила Нарцисса, но тот отверг ее, разбив ей сердце: любовь нимфы просто не могла конкурировать с его самообожанием.

Многие нарциссы, как и их мифический прообраз, кажутся привлекательными, потому что сочащаяся из них самоуверенность наделяет их аурой харизматичности. Патологические нарциссы охотно унижают других, при этом самих себя видят исключительно в лучшем свете. В браке, что логично, они лучше всего уживаются с теми, кто постоянно раболепствует[324]. Нарциссу подошел бы такой девиз: “Другие люди существуют, чтобы обожать меня”.

Среди типов темной триады нарциссы лидируют в раздувании самомнения и хвастовстве, подкармливаемых регулярным самообманом[325]. Их восприятие неизменно смещено в сторону удовлетворения собственных амбиций: они приписывают себе все успехи, но никогда не винят себя в неудачах. Они считают, что заслуживают почести, даже когда беспечно приписывают себе чужие достижения (в этом они не видят ничего плохого, как и в любых других своих поступках).

Согласно стандартному тесту, нарцисс – это тот, кто обладает сильнейшим чувством собственной значимости; лелеет навязчивые фантазии о безграничной славе; впадает в ярость или испытывает жгучий стыд, когда его критикуют; ожидает, что ему предоставят особые привилегии, и страдает дефицитом эмпатии[326]. Из-за этого дефицита нарцисс не замечает в себе разрушительного эгоцентризма, столь очевидного окружающим.

Если надо, нарциссы могут напускать на себя очарование, но столь же охотно они могут становиться отталкивающими. Не испытывая ни малейшей потребности в эмоциональной близости, они склонны к соперничеству, циничны, подозрительны и с легкостью эксплуатируют людей даже из своего ближнего круга: чтобы прославиться, они готовы идти по головам. И при всем при этом нарциссы считают себя вполне приятными людьми[327].

Оторванное от реальности самолюбование легче возникает в культурах, которые поощряют скорее индивидуалистические устремления, чем достижение общего успеха. В коллективистских культурах Восточной Азии и Северной Европы делают ставку на гармоничное сосуществование в группе, где и работа выполняется сообща, и успех разделяется всеми, при этом рассчитывать на особое обращение не стоит. Но в индивидуалистических культурах, таких, как в США или Австралии, в большей степени поощряется стремление к личным достижениям и вознаграждению за них. Соответственно, студенты американских колледжей оценивают свои успехи в большинстве областей как “выше, чем у двух третей других”, тогда как японские студенты ставят себе строго среднюю оценку[328].

Макиавеллист: мои цели оправдывают средства

У менеджера крупного подразделения европейского промышленного гиганта сложилась на удивление противоречивая репутация: подчиненные боялись его и испытывали к нему отвращение, тогда как начальник считал его совершенно очаровательным человеком. Обладая безупречными навыками общения, менеджер всячески старался произвести впечатление не только на своего шефа, но и на клиентов компании. Но стоило ему вернуться на рабочее место, как он превращался в мелкого тирана: кричал на тех, кто проявил, по его мнению, недостаточно усердия, и ни единым словом не поощрял тех, кто работал безупречно.

Консультант, которую компания наняла для оценки эффективности менеджеров, обнаружила, что сотрудники подразделения, где царила такая автократия, совершенно пали духом. После нескольких бесед с ними она поняла, что менеджер – исключительный эгоцентрик: он думает только о себе, не заботясь ни о предприятии, ни о людях, благодаря добросовестной работе которых он так выгодно выглядит в глазах начальства.

Консультант рекомендовала найти другого руководителя для этого подразделения, и гендиректор неохотно попросил менеджера уйти. Однако тот сразу же занял высокую должность в другом месте, сумев произвести отличное первое впечатление на своего нового начальника.

Этот образ руководителя-манипулятора знают все: мы видели его сотни раз в кино, на сцене и в телесериалах. Стереотип грубого, бесчувственного, но благообразного негодяя, безжалостно использующего других, прочно вошел в массовую культуру.

Такой типаж веками производит индустрия развлечений: он столь же стар, как повелитель демонов Равана из древнеиндийского эпоса “Рамаяна”, и столь же современен, как злой император Палпатин из “Звездных войн”. В бесчисленных киновоплощениях он предстает то безумным ученым, претендующим на мировое господство, то обаятельным, но бессердечным главарем банды. Нас инстинктивно отталкивает этот типаж с его беспринципностью и коварством, призванными на службу злу. Это – макиавеллист, негодяй, которого нам так приятно ненавидеть.

Когда в XVI веке Никколо Макиавелли писал трактат “Государь”, руководство по обретению и удержанию политической власти с помощью хитрости, он принимал как должное, что набирающий силу правитель заботится только о собственных интересах, не волнуясь ни о подданных, ни о тех, кого он сокрушает на пути к своему могуществу[329]. Для макиавеллиста цель оправдывает средства, и не важно, какие страдания он может причинить людям. Такие моральные принципы наполняли умы почитателей Макиавелли, процветая в тепличных условиях королевских дворов веками (и, разумеется, сохраняют популярность во многих современных политических и деловых кругах).

Макиавелли предполагал, что эгоистичные интересы – единственная движущая сила человеческой натуры; альтруизм он вообще не брал в расчет. Конечно же, политик-макиавеллист может не считать свои цели эгоистичными или порочными. Он может находить рациональные причины своим действиям и даже сам в них верить. Например, каждый тоталитарный правитель оправдывает собственную тиранию необходимостью защищать страну от коварного врага, пусть даже выдуманного.

Термин “макиавеллизм” психологи используют для описания людей, чьи взгляды на жизнь отражают как раз такую циничную позицию вседозволенности. В основу первого теста на макиавеллизм легли утверждения из книг Макиавелли, например такие: “Самая существенная разница между большинством преступников и другими людьми состоит в том, что преступники достаточно глупы, чтобы попасться” или “Большинству людей легче забыть смерть родителей, нежели потерю имущества”.

Психологический опросник не дает моральных оценок, и во многих областях, от продаж до политики, могут быть полезны такие черты макиавеллистов, как показное обаяние, хитроумие и уверенность в себе. С другой стороны, макиавеллисты зачастую цинично расчетливы и высокомерны, а их поступки нередко подрывают доверие и желание сотрудничать.

Хотя в социальных взаимодействиях макиавеллисты удивительно рациональны, они не заинтересованы в установлении эмоциональных связей. Подобно нарциссам, они рассматривают людей исключительно с утилитарной точки зрения – как “Оно”, которым можно манипулировать в собственных целях. Например, один макиавеллист прозаическим тоном сообщил консультанту, что только что “отправил в отставку” свою девушку. Людей во всех сферах своей жизни такой человек рассматривает как взаимозаменяемые элементы, каждый не хуже и не лучше другого.

У макиавеллистов много общего с другими членами темной триады – например, тяжелый характер и эгоизм. Но макиавеллисты воспринимают себя и окружающих куда реалистичнее, чем нарциссы и психопаты. Они не делают напыщенных заявлений и из кожи вон не лезут, чтобы произвести впечатление[330]. Макиавеллист предпочитает видеть вещи такими, какие они есть, чтобы выгоднее их использовать в своих целях.

Некоторые эволюционные психологи считают, что в доисторические времена человеческий интеллект исходно развился как умение ловко действовать в собственных интересах. На заре человеческой истории, полагают они, побеждал тот, кто умел проявлять изворотливость ровно настолько, чтобы получать львиную долю добычи и при этом не быть изгнанным из стада.

В сегодняшнем мире макиавеллист вроде того менеджера из категории “оближи начальника, пни подчиненного” тоже может добиться определенного личного успеха. Но в долгосрочной перспективе ему могут аукнуться токсичные отношения и связанная с ними дурная репутация. Биография любого макиавеллиста переполнена бывшими друзьями, бывшими возлюбленными, бывшими коллегами – негодующими и затаившими обиду. Тем не менее в обществе с высокой мобильностью для макиавеллистов находятся приемлемые экологические ниши, где они с легкостью могут двигаться вперед, к новым завоеваниям, да так далеко, что последствия собственных проступков их никогда не настигают.

Эмпатия макиавеллистов обычно напоминает туннельное зрение: они способны направить внимание на чьи-то чувства в основном тогда, когда хотят использовать этого человека в своих целях. Иными словами, они проигрывают другим людям в качестве эмпатической настройки[331]. Холодность макиавеллистов, похоже, объясняется этой неполноценностью обработки эмоций – как собственных, так и чужих. В их рационалистической, построенной на расчете вероятностей картине мира нет места не только эмоциям, но и моральному чувству, проистекающему из простого человеческого участия. И поэтому они так легко становятся на путь злодеяний.

Неспособные в полной мере воспринимать чужие чувства, макиавеллисты не могут и разделять их, то есть сопереживать людям, и сочувствовать им. Как у серийного убийцы, упомянутого в начале главы, у них будто отключена какая-то чувственная подсистема. Макиавеллисты, похоже, не лучше разбираются и в собственных эмоциях. Как утверждает один специалист, когда им не по себе, они не могут уточнить, что именно ощущают: грусть, усталость, голод или недомогание[332]. По-видимому, макиавеллисты воспринимают свой эмоционально бедный внутренний мир как мир, изобилующий непреодолимыми первичными потребностями – в сексе, деньгах или власти. Задачи макиавеллиста сводятся к тому, чтобы удовлетворить их с помощью межличностного инструментария, в котором у эмоционального радара выпал основной диапазон восприятия.

Но при этом они могут обладать довольно развитой избирательной способностью угадывать, о чем думает другой человек, и, похоже, полагаются на эту социальную смекалку, прокладывая себе путь в жизни. Макиавеллисты прилежно изучают мир межличностного общения, доступный им лишь поверхностно. Их отточенное социальное познание подмечает нюансы и вычисляет, как люди отреагируют в той или иной ситуации. Благодаря этим способностям и формируется их легендарная социальная изворотливость.

Как мы видим, по меркам некоторых современных определений социального интеллекта, где во главу угла ставится такая социальная сноровка, макиавеллисты обладают им в высочайшей мере. Но если головой они понимают, что делать, их сердце пребывает в полном недоумении. Некоторые ученые полагают, что такое сочетание слабости и силы макиавеллисты пытаются превозмочь эгоистичной изобретательностью[333]. С этой точки зрения их стремление манипулировать другими служит компенсацией слепоты к большей части эмоционального спектра. Однако такая неудачная адаптация отравляет их отношения с людьми.

Психопат: другие люди – просто вещи

Во время сеанса групповой психотерапии в больнице разговор зашел о столовской еде. Одни нахваливали десерты, другие переживали из-за их калорийности, а кто-то просто выразил надежду, что их не будут кормить одним и тем же.

Но мысли Питера текли в другом направлении. Он прикидывал, сколько денег лежит в кассе, сколько сотрудников больницы может оказаться между ним и выходом и как далеко он должен будет удрать, прежде чем сумеет найти себе какую-нибудь цыпочку и от души поразвлечься[334].

Питер оказался в больнице по решению суда, нарушив условия досрочного освобождения. С подростковых лет он злоупотреблял алкоголем и наркотиками, часто становился агрессивным и опасным для окружающих. В последний раз он был осужден за преследование по телефону, а до этого – за порчу чужого имущества и умышленное причинение вреда здоровью. Он охотно признавался, что воровал у своих родных и друзей.

Питеру поставили диагноз “психопатия” – или “антисоциальное расстройство личности”, как это именуется в современном диагностическом руководстве по психическим болезням. Одно время таких людей предпочитали называть “социопаты”. Но как их ни назови, их характерными чертами останутся лживость и полное пренебрежение другими людьми. Психопаты последовательно безответственны, они ни о чем не сожалеют и абсолютно безразличны к чужой эмоциональной боли.

Питеру, к примеру, была глубоко чужда даже мысль о том, что его действия могут кого-то эмоционально ранить. На медицинских совещаниях с участием родных, когда его мать рассказывала о страданиях, которые он причинил семье, Питер очень удивлялся и занимал оборонительную позицию, называя себя жертвой. Он в упор не видел, как использовал родных и друзей в собственных интересах, и не осознавал, что причинил им боль.

Для психопатов все прочие люди – “Оно”, объекты, которые можно обмануть, использовать и выбросить. Кажется, нам это уже знакомо: некоторые ученые считают, что темная триада в действительности объединяет три степени выраженности одного и того же состояния, от здорового нарциссизма до психопатии. Особенно много общего можно заметить у макиавеллистов и психопатов, поэтому есть мнение, что макиавеллизм – это субклинический (или внетюремный) вариант психопатии[335]. В основном тесте на психопатию[336] есть шкала “макиавеллистской эгоцентричности”, где засчитывается согласие с такими утверждениями, как “Я всегда забочусь в первую очередь о собственных интересах, а потом уж об интересах другого”[337].

Но в отличие от нарциссов и макиавеллистов, психопаты практически не проявляют тревожности. Похоже, им неведом страх. В тестах они не соглашаются с утверждениями типа “Мне было бы по-настоящему страшно прыгнуть с парашютом”. Судя по всему, они устойчивы к стрессу и сохраняют хладнокровие в ситуациях, ввергающих многих других в панику. Неспособность психопатов испытывать неприятные предчувствия неоднократно подтверждалась в экспериментах, где участников предупреждали, что их будут бить током[338]. У большинства людей в ожидании удара фиксируют обильное потоотделение и учащенный пульс – независимые индикаторы тревоги. Но только не у психопатов[339].

Такое хладнокровие означает, что психопаты могут представлять для других людей угрозу, которую редко представляют нарциссы и макиавеллисты. Поскольку психопатам неведом страх грядущих неприятностей и они сохраняют ледяное спокойствие даже в самых напряженных обстоятельствах, их мало волнует и перспектива наказания. Такое безразличие к последствиям, страх перед которыми удерживает других людей в рамках закона, приводит к тому, что из всех членов темной триады психопаты чаще всего оказываются за решеткой[340].

Что касается способности к эмпатии, то у психопатов ее просто нет. Им особенно трудно распознать страх или огорчение по выражению лица или интонации. Результаты фМРТ-исследований преступников-психопатов указывают на недостаток активности нейронной сети с центром в миндалине, в пределах модуля, ответственного за распознавание этого диапазона эмоций, а также недостаток активности в префронтальной зоне, ответственной за подавление порывов[341].

Обычно обратная связь позволяет людям прочувствовать чужие страдания, однако психопатам такой резонанс неведом. Особенности соответствующих нейронных систем делают их невосприимчивыми к “страдальческой” части спектра эмоций[342]. Жестокость психопатов действительно бесчувственна: они буквально тупеют, когда сталкиваются с чьей-то бедой, потому что у них попросту нет радара, способного засечь чужую боль[343].

Как и макиавеллисты, психопаты могут преуспеть в социальном познании, обучившись “заглядывать” людям в головы, чтобы угадывать их мысли и чувства и “нажимать на нужные кнопки”. Они могут успешно поддерживать социальные связи, полагая, что “даже если я кого-то расстрою, то наверняка смогу покорить его своим обаянием”. Некоторые преступники-психопаты даже читают книжки по самосовершенствованию, чтобы научиться лучше манипулировать людьми – то есть пытаются добиваться своих целей способом, напоминающим раскрашивание картинок по номерам.

В наши дни некоторые используют термин “успешный психопат” для обозначения людей, которые участвовали в кражах, торговле наркотиками или насильственных преступлениях, но сумели избежать ареста или обвинения. Преступные наклонности в сочетании с классической формой поверхностного очарования, патологическая лживость и богатая история импульсивного поведения наделяют их статусом психопатов. А “успешными” они оказались в этой теории потому, что при всей неосмотрительности, свойственной психопатам, их все же тревожат грозные последствия. Более выраженная боязнь грядущих неприятностей придает им осторожности, которая снижает шансы попасть за решетку[344].

Многие психопаты еще в детстве начинают демонстрировать выдающееся хладнокровие. С самых ранних лет их внутренний мир лишен диапазона нежных чувств и заботливости. Обычно дети переживают при виде озлобленного, напуганного или расстроенного ребенка и пытаются ему помочь. Но начинающие психопаты невосприимчивы к чужой эмоциональной боли, а потому даже не пытаются как-то сдерживать собственные подлые и жестокие порывы. Если ребенок мучает животных, это верный признак того, что он вырастет психопатом. Среди других тревожных сигналов – склонность кого-то третировать или запугивать, драчливость, попытки принуждения к сексу, поджоги и другие преступления против собственности и людей.

Если видеть в другом человеке лишь вещь, объект, то ничего не стоит обидеть его, а то и что похуже. Такое бессердечие достигает апогея у преступников-психопатов: серийных убийц и мучителей вроде растлителей малолетних. Удивительное хладнокровие этих персонажей указывает на то, что для них совершенно непостижимы страдания других людей. Один арестованный серийный насильник говорил об ужасе своих жертв так: “Не понимаю, чего они. Мне самому случалось пугаться, и это не было так уж неприятно”[345].

Внутренние стражи

Шли последние минуты решающего баскетбольного матча: студенческие команды на равных боролись за выход в плей-офф. В самый напряженный момент Джон Чейни, тренер команды Университета Темпл, пошел на крайние меры.

Он отправил на поле игрока-великана ростом под два метра и весом больше центнера с наказом “играть с жесткими фолами”, то есть агрессивно контактировать с соперниками. После одного из таких умышленных фолов игрока другой команды госпитализировали с переломом руки, и он не мог играть до конца сезона.

И тогда Джон Чейни совершил беспрецедентный поступок: он временно отстранил себя от тренерской работы. Потом он принес извинения пострадавшему игроку и его родителям, предложив оплатить лечение[346]. “Я глубоко раскаиваюсь”, – сказал Чейни одному журналисту. “Мне очень, очень жаль”, – сообщил он другому.

Сожаления, подобные тем, что испытал Чейни, – главное отличие большинства людей, совершающих дурные поступки, от представителей темной триады. Раскаяние и стыд, а также их близкие родственники – смущение, чувство вины и гордость, – это “социальные” или “моральные” эмоции. Представители темной триады в лучшем случае лишь в малой степени испытывают на себе действие этих внутренних гарантов этичного поведения.

Социальные эмоции опираются на эмпатию: мы должны ощущать, как наши действия сказываются на окружающих. Эти эмоции, словно внутренняя полиция, следят за тем, чтобы мы не выходили за рамки гармоничного общения. Гордость относится к социальным эмоциям потому, что побуждает нас совершать одобряемые обществом поступки, а стыд и чувство вины служат внутренним наказанием за социальные огрехи.

Смущение срабатывает, понятное дело, когда мы попираем некие общественные условности: например, не соблюдаем дистанцию, теряем самообладание, делаем или говорим что-то “неправильное”. Именно от смущения готов сквозь землю провалиться джентльмен, который, болтая на вечеринке с новым знакомым, разносит в щепки игру актрисы и вдруг узнаёт, что говорит с ее мужем.

Социальные эмоции помогают и исправлять подобные промахи. Когда человек явственно смущается – краснеет, например, – это позволяет другим понять, что он сожалеет о своем проступке. Его смущение могут расценить как желание загладить вину. Одно исследование показало, что если человек, опрокинувший пирамиду товаров в супермаркете, демонстрирует стыд, то люди извиняют его охотнее, чем если бы он держался равнодушно[347].

Мозговые механизмы социальных эмоций изучали у неврологических пациентов, которые хронически ведут себя неправильно, откровенничают в неподобающих обстоятельствах и вообще пренебрегают кодексом общения. Как выяснилось, такие пациенты, славные своей излишней раскованностью и неадекватным поведением, страдают от повреждений орбитофронтальной коры[348]. Некоторые неврологи предполагают, что эти люди утратили способность различать признаки неодобрения или смятения в других людях и потому не понимают, какую реакцию вызывают их действия. Другие видят причину их ошибок в дефиците внутренних эмоциональных сигналов, которые могли бы их сдерживать.

Нейронные механизмы таких базовых эмоций, как гнев, страх или радость, существуют у нас с рождения или образуются вскоре после него. Однако социальные эмоции требуют самосознания, а оно начинает формироваться только на втором году жизни, когда орбитофронтальная кора ребенка становится достаточно зрелой. Примерно в возрасте 14 месяцев дети начинают узнавать собственное отражение в зеркале. Это осознание себя уникальной сущностью влечет понимание, что другие люди тоже существуют сами по себе, отдельно от него. А это, в свою очередь, порождает способность испытывать стыд из-за того, что другие могут о нем подумать.

До двух лет ребенок пребывает в блаженном неведении о том, как люди могут расценить его поведение, и потому ничуть не смущается, когда, к примеру, пачкает подгузники. Но как только он осознает себя отдельной личностью, которую кто-то другой может оценивать, у него появляются все необходимые составляющие, чтобы почувствовать смущение – обычно именно оно становится нашей первой социальной эмоцией. Для этого ребенку нужно обращать внимание не только на то, какие чувства он вызывает в других людях, но и какие чувства он должен испытывать в ответ. Такой рост социальной сознательности говорит о том, что у ребенка зарождается не только эмпатия, но и способность к улавливанию, сопоставлению и категоризации социальных нюансов.

Другая разновидность социальных эмоций заставляет нас порицать людей, ведущих себя неправильно, даже если это сопряжено с риском или потерями. В порыве “альтруистического гнева” человек наказывает других за нарушение социальных норм[349], даже если это не затрагивает его лично: например, за предательство доверия другого человека. Этот праведный гнев, похоже, активирует центр вознаграждения в нашем мозге, поэтому, принуждая к соблюдению норм осуждением нарушителей (“Как он посмел влезть без очереди!”), мы испытываем чувство глубокого удовлетворения.

Социальные эмоции де-факто служат моральным компасом. Например, мы чувствуем стыд, когда другие узнают о нашем дурном поступке. С другой стороны, когда мы чувствуем вину, это остается личным, внутренним переживанием, вырастающим из чувства раскаяния от осознания того, что поступили плохо. Чувство вины иногда побуждает людей исправить содеянное, тогда как стыд чаще заставляет оправдываться. Стыд предупреждает социальное отвержение, а ощущение вины может привести к ее искуплению. Обычно чувства стыда и вины совместными усилиями сдерживают антисоциальное поведение.

Однако представителям темной триады эти эмоции не могут служить моральным ориентиром. Нарциссами движут гордость и страх стыда, но они почти не испытывают вины за свои эгоцентричные поступки. У макиавеллистов тоже не развито чувство вины: оно невозможно без эмпатии, а макиавеллисты с их эмоциональной отстраненностью почти лишены ее. Стыд затрагивает макиавеллистов лишь в минимальной степени.

У психопатов картина нарушений в развитии социальных эмоций немного иная. Поскольку им не знакомы ни чувство вины, ни опасения по поводу будущего, угроза наказания не способна остановить их – и это крайне опасно, учитывая абсолютную неразвитость у психопатов способности к первичной эмпатии, к заражению чужими страданиями. Что еще хуже, если эти страдания вызваны собственными действиями психопата, он не испытывает ни раскаяния, ни стыда. Но даже психопат может преуспеть в социальном познании: чисто рациональное, “от головы”, понимание человеческих реакций и общественных приличий может служить психопату ориентиром в выборе жертв.

Надежный тест на социальный интеллект должен выявлять и исключать представителей темной триады. Нам нужен диагностический инструмент, который не сможет обмануть хорошо подготовленный макиавеллист. Одним из решений может быть включение в тест шкалы для определения способности к участию – “эмпатии в действии”.

Глава 9

Ментальная слепота

Ричард Борчердс всегда теряется, когда к нему приходят друзья. Они непринужденно болтают, а он не поспевает за ходом беседы, игрой взглядов и улыбок, не улавливает намеков и двусмысленностей, тонет в море слов. Для него все происходит слишком быстро.

Он не понимает блефа и хитрых уловок, без которых не обходится социальная жизнь. Если потом ему объясняют, что смешного было в шутке или почему кто-то в сердцах хлопнул дверью, а другой покраснел, Ричард способен это понять. Но в минуты живого общения вся эта социальная муть заволакивает его голову. Поэтому, когда друзья заглядывают на огонек, он часто тихонько читает книгу или уединяется в кабинете.

И при этом Борчердс – гений, лауреат Филдсовской премии, которую часто называют “нобелевкой” для математиков. Коллеги-математики из Кембриджского университета благоговеют перед ним: большинство из них с трудом улавливает смысл его теорий – настолько экзотична сфера его научных интересов. Невзирая на проблемы с общением, он добился успеха.

В одном интервью Борчердс обмолвился, что подозревает у себя синдром Аспергера – субклиническую версию аутизма. Узнав об этом, Саймон Барон-Коэн, возглавляющий в том же Кембридже Центр исследований аутизма, связался с ним и подробно описал признаки синдрома. Борчердс совершенно спокойно ответил: “Да, это про меня”. Математический гений предложил использовать его в качестве подопытного в исследованиях синдрома Аспергера[350].

Для Борчердса общение преследует чисто утилитарные цели: он должен получить от человека необходимую информацию и пропустить мимо ушей всю светскую болтовню. А что он уж точно не должен, так это посвящать других в свои чувства и выяснять, каково этим другим. Борчердс предпочитает держаться подальше от телефонов: он может объяснить физическую основу телефонной связи, но ее социальная роль от него ускользает. Его электронная переписка сводится к сухому обмену рабочей информацией. Если ему надо переместиться из точки А в точку Б, он бежит, даже если его спутник идет. Хоть он и понимает, что люди порой считают его грубым, он не видит ничего странного в своих социальных привычках.

Все это, утверждает Барон-Коэн, соответствует классическому случаю синдрома Аспергера, и результаты стандартного диагностического теста полностью это подтвердили. Премированный умник набрал мало баллов по шкалам, оценивающим эмпатию, умение распознавать чувства по выражению глаз и способность поддерживать близкие дружеские отношения. Зато у него чрезвычайно высокие показатели по шкалам, диагностирующим понимание физических причинно-следственных связей и умение систематизировать сложную информацию.

Такая картина – высокий уровень системного мышления при низком уровне эмпатии – отражает типичный для людей с синдромом Аспергера паттерн нейронной активности. Это подтверждают многолетние исследования Барона-Коэна и многих других ученых. Борчердс гениален в математике, но ему недостает эмпатической точности: он не может разобрать, что происходит в чужих головах.

Обезьянка-вредина

На юмористической картинке отец и маленький сын сидят в гостиной. По лестнице крадучись спускается космическое чудовище – оно в поле зрения сына, но не отца. Подпись к рисунку гласит: “Роберт, я сдаюсь. Так что это такое – рогатое, одноглазое и ползет?”

Чтобы уловить смысл шутки, мы должны додумать то, что осталось “за кадром”. Прежде всего, нам должна быть знакома структура англоязычных загадок, чтобы мы смогли заключить, что мальчик спрашивал у отца: “Что это – рогатое, одноглазое и ползет?”

Но что еще важнее, нам надо ухитриться “прочитать” умы этих двоих: понять, что известно мальчику и пока не известно отцу, и предугадать, какое потрясение вот-вот ощутит последний. Фрейд считал, что в любой шутке совмещаются два плана реальности. В данном случае на одном плане крадется пришелец, на другом – отец думает, что сын просто загадал ему загадку.

Умение с определенной точностью постигать содержимое чужих умов – один из ценнейших человеческих навыков. Нейробиологи называют его ментальным зрением[351].

Ментальное зрение – это способность “заглянуть в голову другого”, чтобы ощутить его чувства и вычислить мысли. Это фундамент эмпатической точности. Мы, конечно, не умеем читать чужие мысли буквально, но из лица, глаз и голоса собеседника можем извлекать достаточно подсказок, чтобы делать весьма точные предположения: мы как бы читаем между строк, если под строками подразумевать чужие слова и действия.

Если у нас плохо развито это умение, мы будем испытывать затруднения в любви, заботе, сотрудничестве – не говоря уже о конкуренции и переговорах – и вести себя неуклюже даже в самых простых социальных ситуациях. Без ментального зрения отношения будут обедненными: люди для нас останутся всего лишь объектами без собственных мыслей и чувств – в чем и состоит основная проблема людей с синдромом Аспергера. Мы будем “ментально слепы”.

Ментальное зрение развивается постепенно в течение первых семи лет жизни. Каждая веха в развитии эмпатии приближает ребенка к пониманию того, о чем люди думают, что чувствуют и каковы могут быть их намерения. По мере взросления ментальное зрение преодолевает несколько стадий развития, начиная с простейшего самоузнавания и заканчивая изощренной социальной осведомленностью (“Я знаю, что ты знаешь, что он ей нравится”). Ниже приведены примеры проверенных временем тестов, которые ученые использовали для оценки динамики ментального зрения и составления графика детского развития[352].

• Когда ребенку будет примерно 18 месяцев, нарисуйте крупное цветное пятно у него на лбу и поднесите ему зеркало. Обычно дети старше 18 месяцев касаются рукой собственного лба, а те, что младше, пытаются потрогать пятно в отражении – они еще не узнают себя в зеркале. Для развития социальной осведомленности первым делом необходимо, чтобы человек приобрел чувство самости, отличающее его от всех остальных.

• Предложите ребенку в том же возрасте два вида угощения – например, печенье и ломтики яблока. Запомните, какой выбор он сделает. На глазах у ребенка попробуйте оба лакомства и изобразите сильное отвращение к тому, что выбрал он, и удовольствие от второго продукта. Потом положите руку ребенка посередине между тарелками и попросите: “Можешь дать мне что-нибудь?” Дети до 18 месяцев обычно предлагают то, что нравится им, а дети старше – то, что понравилось вам: они уже знают, что их предпочтения могут отличаться от чужих и что другие люди могут иметь свое мнение.

• Если ребенку уже исполнилось три или четыре года, спрячьте в комнате угощение на глазах у этого ребенка и другого, постарше. Потом попросите старшего выйти из комнаты, перепрячьте угощение на глазах у младшего и спросите у него, где старший ребенок будет искать лакомство, когда вернется. Четырехлетки обычно говорят, что в старом месте, тогда как трехлетки указывают на новое. С четырех лет дети уже понимают, что другой человек может быть информирован иначе, чем они.

• В последнем эксперименте участвует ребенок трех-четырех лет и перчаточная кукла по имени Обезьянка-вредина. Последовательно покажите ребенку несколько пар наклеек, при этом относительно каждой пары Обезьянка должна спрашивать, какая наклейка нравится ребенку больше. Каждый раз кукла должна забирать себе именно то, что выбрал ребенок, оставляя ему вторую наклейку. Примерно в четыре года ребенок приобретает способность разгадывать игру Обезьянки-вредины и быстро начинает указывать не на ту наклейку, которую хочет получить. Дети младшего возраста обычно не понимают подлых намерений куклы и проигрывают вчистую[353].

Для развития ментального зрения требуется несколько базовых умений: отделять себя от других; понимать, что другой человек может думать по-своему; воспринимать вещи с точки зрения другого; сознавать, что его цели могут не совпадать с нашими интересами.

Ребенок оттачивает эти социальные навыки обычно на четвертом году своей жизни, и тогда его эмпатия развивается почти до уровня взрослого человека. При этом отчасти уходит детская наивность: ребенок уже проводит четкую границу между тем, что он просто вообразил, и тем, что происходит на самом деле. Четырехлетние дети уже имеют эмпатический фундамент, на который будут опираться всю жизнь, просто с годами он обрастет психологическими и когнитивными сложностями[354].

Такое вызревание интеллекта позволяет детям куда лучше ориентироваться в доступных им мирках – например, договариваться с братьями и сестрами или приобретать много друзей на детской площадке. Эти мирки, в свою очередь, становятся для них школой жизни. Упомянутые выше умения выходят на новый уровень по мере того, как у ребенка усложняется мышление и расширяется сеть социальных связей и контактов.

Ментальное зрение лежит в основе способности шутить и понимать шутки. Чтобы дразнить других, подшучивать над ними, лгать и вредничать, опять-таки нужно чувствовать, что происходит у них в головах. Дефицит этих способностей отличает детей-аутистов от детей с нормальным репертуаром социальных умений.

Возможно, ключевую роль в работе ментального зрения играют зеркальные нейроны. Даже у обычных детей способность представлять себя на чужом месте и испытывать эмпатию коррелирует с активностью зеркальных нейронов. Исследование детей раннего подросткового возраста с помощью фМРТ показало, что по сравнению с обычными у аутичных детей снижена активность префронтальных зеркальных нейронов при распознавании выражения лица и подражании ему[355].

Ментальное зрение может искажаться даже у нормальных взрослых. Примером может служить то, что некоторые студентки Колледжа Амхерст прозвали “заглядыванием в подносы”. Когда они приходят в столовую колледжа (Валентин дайнинг-холл), то не могут удержаться, чтобы не посмотреть на других студенток. Но их интересует не то, с кем однокурсницы едят и как они одеты, а еда у них на подносах. Это помогает девушкам удержаться от выбора блюд, которые они хотели бы съесть, но считают вредными.

Психолог Кэтрин Сандерсон, которая открыла этот феномен, связала его с нарушением ментального зрения: каждой девушке казалось, что по сравнению с ней остальные выглядят стройнее, больше занимаются спортом и вообще одержимы заботой о фигуре, тогда как объективно заметной разницы в этом между ними не было.

Из-за этих ошибочных предположений девушки мучили себя диетами, а примерно треть из них вызывала у себя рвоту или пила слабительное, что приводило к опасным для жизни пищевым расстройствам[356]. Чем больше студентка заблуждалась относительно подхода других студенток, тем жестче была ее диета.

Отчасти ошибки восприятия происходят из-за фиксации на неверно выбранных данных: девушки этого возраста склонны обращать внимание в первую очередь на самых худых и привлекательных женщин; получается, они сравнивают себя не со средними стандартами, а с экстремальными вариантами – принимают крайности за норму.

Студенты-мужчины совершают подобную же ошибку, однако в другой области – в том, что касается выпивки. Любители покутить оценивают собственное умение пить по стандартам самых крепких парней. Это заблуждение заставляет их сильно перебирать, чтобы не чувствовать себя отстающими.

Люди, более искусные в таком рутинным чтении умов, гораздо реже принимают крайние случаи за норму. Прежде всего они оценивают, как много у них с тем или иным человеком общего. Если они улавливают высокое сходство, то предполагают, что этот человек думает и чувствует во многом так же, как и они. Органичная социальная жизнь основывается на постоянном потоке подобных молниеносных оценок, то есть нам приходится применять ментальное зрение буквально на бегу. Иными словами, все мы умеем читать мысли других.

Мужской мозг

Темпл Грандин с детства страдала аутизмом. По ее словам, одноклассники прозвали ее Магнитофоном за то, что в разговоре она снова и снова повторяла одни и те же фразы, да и вообще мало какие темы ей было интересно обсуждать[357].

Она, например, очень любила подойти к кому-то из сверстников и сказать: “Я ходила в Нантаскет-парк и каталась на роторной карусели. Мне очень понравилось, как меня вжало в стенку”. А потом спрашивала: “А тебе понравилось?”

Когда собеседник отвечал, понравилось ему или нет, она повторяла все то же самое, слово в слово, словно магнитофон с закольцованным воспроизведением.

Переходный возраст заявил ей о себе “бесконечным приливом тревоги” – еще одним симптомом аутизма. Тогда Грандин очень помогло наблюдение за домашними животными: она сделала несколько уникальных открытий касаемо их мировосприятия, которое она уподобила гиперчувствительности аутичных людей.

Когда Темпл гостила на аризонском ранчо своей тетушки, ей довелось наблюдать, как соседи загоняют коров в V-образный станок для фиксации. Конструкцию из металлических реек сжимали с боков по мере продвижения коровы и в какой-то момент закрывали за ней дверцу с помощью пневматического механизма, удерживая животное на месте для проведения ветеринарных манипуляций.

Стиснутые со всех сторон, коровы не пугались, а напротив, успокаивались. И Темпл поняла, что такое равномерное сжатие действует успокаивающе – то же самое происходит, например, и при пеленании младенцев. А значит, нечто вроде фиксирующего станка могло бы помочь и ей самой.

Школьный учитель помог Темпл сделать из дерева фиксирующий станок для людей: с помощью воздушного компрессора его мягкие створки сжимали человека, стоящего на четвереньках. И изобретение сработало! По сей день Темпл использует “обнимательную машину”, когда ей нужно успокоиться.

Грандин – необычный человек во многих отношениях, в том числе и из-за диагноза “аутизм”. По сравнению с мальчиками у девочек аутизм диагностируют в 4 раза реже, а синдром Аспергера – в 10 раз реже. Саймон Барон-Коэн смело предположил, что профиль нейронной активности, характерный для людей с такими отклонениями, представляет собой предельный вариант типично “мужского” мозга.

Такой вариант, утверждает он, совершенно беспомощен, когда дело касается ментального зрения: его нейронная сеть, ответственная за эмпатию, остается недоразвитой. Однако этот дефект нередко сопряжен с яркими интеллектуальными способностями – например, с характерным для савантов[358] ошеломительным умением сосредотачиваться на сложных математических задачах и решать их со скоростью, доступной разве что компьютеру. Лишенные ментального зрения, обладатели “ультрамужского” мозга могут достигать выдающихся успехов там, где необходим системный анализ: на фондовых биржах, в программировании, квантовой физике и так далее.

Предельно “женский” мозг, напротив, в высшей степени способен к эмпатии и пониманию мыслей и чувств окружающих. Обладатели такого мозга проявляют себя как прекрасные учителя и консультанты. Если они выбирают профессию психотерапевта, то демонстрируют удивительную способность к эмпатии и настройке на внутренний мир пациента. Однако люди с “ультраженским” нейронным профилем испытывают проблемы с решением задач, требующих систематизации данных, – от выбора направления на дорожной развилке до изучения теоретической физики. Как выразился Барон-Коэн, такие люди страдают “систематизационной слепотой”.

Барон-Коэн разработал тест, позволяющий определить, насколько человек умеет чувствовать других. Тест получил название EQ – сокращение от empathy quotient, коэффициент эмпатии (а вовсе не “коэффициент эмоционального интеллекта”, как расшифровывают теперь EQ в некоторых языках). Женщины в среднем набирают в этом тесте больше баллов. Их показатели выше и по шкалам, оценивающим уровень социального познания, – например, они лучше понимают, чего не стоит делать в той или иной социальной ситуации, – и по шкале эмпатической точности: они лучше предугадывают, что другой человек подумает или почувствует[359]. И наконец, женщины, как правило, набирают больше баллов в тесте, где нужно угадывать чувства человека по его глазам (см. главу 6).

Но когда дело касается системного мышления, вперед вырывается типично “мужской” мозг. Как подчеркивает Барон-Коэн, мужчины набирают в среднем больше баллов, чем женщины, в тестах, где требуется интуитивное понимание механизмов, отслеживание динамики сложных систем, а также в заданиях на внимательность типа “Где Уолли?”[360] и в поиске определенных геометрических фигур среди сложных узоров – да везде, где нужно что-то найти глазами. В этих тестах аутисты любого пола превосходят подавляющее большинство обычных мужчин – точно так же, как они далеко отстают от всех групп в тестах на эмпатию.

Разговор о так называемом “мужском” или “женском” мозге приводит нас на зыбкую почву социальной политики. Президент Гарвардского университета оскандалился благодаря замечаниям, подразумевающим, что женщины от природы непригодны к карьере в области точных наук. Но Барон-Коэн не стерпел бы даже попыток использования его теории для того, чтобы отговаривать женщин от инженерной карьеры, или, если уж на то пошло, мужчин от вступления в ряды психотерапевтов[361]. У абсолютного большинства мужчин и женщин, как установил Барон-Коэн, способности что к эмпатии, что к системному мышлению укладываются в один и тот же диапазон. Более того, многие женщины творят чудеса в системном анализе, а многих мужчин невозможно превзойти в эмпатии.

У Темпл Грандин, возможно, как раз такой мозг, какой Барон-Коэн назвал бы мужским. Чего стоит хотя бы число ее научных публикаций по животноводству, перевалившее уже за три сотни. Грандин – ведущий эксперт в области поведения животных, и в США на ее разработках держится половина скотоводческих систем. В них заложено ее удивительное понимание того, как сделать более гуманными условия содержания тысяч и тысяч животных, которым каждый день приходится испытывать эти системы на себе. Такие уникальные компетенции сделали Грандин ведущим реформатором качества жизни сельскохозяйственных животных во всем мире.

Конечно, лучше всего, пишет Барон-Коэн, когда мозг “сбалансирован”, то есть силен и в эмпатии, и в системном мышлении. Например, врач с такими способностями может ставить точные диагнозы и разрабатывать эффективные планы лечения, оставаясь внимательным и заботливым по отношению к пациенту.

Но даже у крайностей в развитии мозга есть свои положительные стороны. Хотя обладатели “ультрамужского” мозга чаще прочих страдают аутизмом или синдромом Аспергера, они могут преуспеть на многих поприщах, если, как тот же профессор Борчердс, найдут подходящее применение своим талантам. Однако в целом обычная социальная жизнь остается для них чужой планетой, так что им приходится намеренно постигать азы человеческого общения с помощью зубрежки, если это вообще возможно.

Разбираться в людях

– Ой! Вы такая старая! – с порога выпалила дочь Лейн Хабиб, увидев хозяйку магазинчика – женщину средних лет.

– Возможно, ей неприятно слышать такое, – прошептала Лейн.

– Почему? – спросила дочь и добавила как ни в чем не бывало: – В Японии стариков уважают.

Подобные разговоры происходят у них постоянно. Хабиб тратит массу времени, чтобы втолковать дочери-подростку неписаные законы, которые делают общение приятным[362]. Как и Ричард Борчердс, ее дочь страдает синдромом Аспергера, и подобные тонкости большей частью ускользают от ее понимания.

Однако ее грубоватая прямота позволяет посмотреть на вещи свежим взглядом. Однажды мать сказала ей, что не стоит заявлять посреди беседы “Ну, я пошла!” и тут же отчаливать, а нужно хотя бы подождать паузы в разговоре. И тогда у дочери случилось озарение.

– А, поняла! – сказала она. – Вы притворяетесь. Никому на самом деле не интересно, что там кто говорит. Вам просто нужно дождаться паузы, чтобы можно было свалить.

Эта обезоруживающая искренность вновь и вновь создавала для дочери Хабиб проблемы. “Мне нужно обучить ее социальным стратегиям, просто чтобы она могла ладить с людьми, – рассказывала мне Лейн. – Ей необходимо научиться прибегать к невинной лжи, чтобы не ранить чьи-то чувства”.

Хабиб обучает социальным навыкам группы детей с особенностями развития – похожих на ее дочь. Она говорит, что овладение азами общения помогает им “влиться в мир, вместо того чтобы оставаться замкнутыми в себе”. Если представители темной триады штудируют принятые в обществе правила поведения, чтобы успешнее манипулировать людьми, то страдающие синдромом Аспергера делают это, чтобы хоть как-то освоиться в мире.

В группах Хабиб дети с синдромом Аспергера или аутизмом узнают, как непринужденно вливаться в беседу. Лейн объясняет им, что не стоит сходу загружать людей своей излюбленной темой, а надо сначала прислушаться, вникнуть в суть разговора и поддержать его.

Подобные затруднения в общении указывают на более фундаментальную проблему людей с синдромом Аспергера. Рассмотрим маленькую зарисовку.

Мэри терпеть не может навещать родственников мужа, потому что они ужасно скучные. Бо́льшую часть времени все проводят в неловком молчании. И в этот раз все было так же. На обратном пути муж спросил Мэри, понравилась ли ей встреча. Она ответила: “О, это было чудесно. Мне едва удавалось словечко вставить”[363].

Что заставило Мэри так сказать? Очевидным ответом был бы сарказм: Мэри подразумевала прямо противоположное тому, что сказала. Но людям с аутизмом или с синдромом Аспергера просто не может придти на ум этот, казалось бы, лежащий на поверхности вывод. Чтобы уловить сарказм, нам необходимо произвести простые социальные расчеты, исходящие из предположения, что человек говорит не то, что подразумевает. Однако из-за дефицита ментального зрения простейшие алгоритмы общения – например, почему кому-то неприятно, когда его оскорбляют, – остаются для аутистов загадкой[364].

Нейровизуализационные исследования показали, что у аутистов при взгляде на лица других людей не активируется зона, известная как область распознавания лиц в веретеновидной извилине. Эта область отвечает не только за распознавание лиц, но и за распознавание любых предметов, которые нам отлично знакомы или особо интересны. Например, у орнитолога-любителя веретеновидная извилина активируется, когда мимо пролетает птичка кардинал, а у автомобильного фаната – когда приближается BMW.

У аутистов эта зона “безмолвствует”, когда они смотрят на лица даже самых близких людей, зато активируется, когда они видят нечто, внезапно их восхитившее, – пусть даже телефонные номера в справочнике. В ходе изучения аутизма удалось выявить простую закономерность: чем слабее при взгляде на людей активность в зоне распознавания лиц, тем серьезнее коммуникативные затруднения.

Признаки таких проблем с социальным интеллектом начинают появляться еще в младенческом возрасте. В отличие от большинства младенцев, у аутистов при взгляде в чьи-то глаза не регистрируется активность веретеновидной извилины. Зато она появляется, когда такие дети смотрят на любимую вещь или на какую-то упорядоченную систему – например, на аккуратно расставленные ими видеокассеты.

Из примерно 200 лицевых мышц больше всего приспособлены для передачи эмоций те, что расположены вокруг глаз. Если обычные люди глядя в лицо человеку, фокусируются прежде всего на этой области, то аутисты стараются этого не делать и потому упускают важнейшую информацию о чувствах собеседника. Если младенец избегает зрительного контакта, это может быть одним из самых ранних признаков аутизма.

Как правило, равнодушные к взаимодействию с другими людьми, аутисты почти не смотрят им в глаза, а значит, лишаются важнейших элементов, из которых строятся отношения и эмпатия. Казалось бы, умение смотреть в глаза – не такой уж и важный навык, однако без него невозможно постичь основы человеческого общения. В результате у аутистов образуется пробел в социальных знаниях, вносящий свою лепту в их неспособность улавливать чужие эмоции и, следовательно, догадываться, о чем люди думают.

В отличие от них, слепые дети компенсируют невозможность видеть выражение лица развитием обостренной чувствительности к эмоциональным сигналам в голосе. Это возможно благодаря тому, что их слуховая кора как бы перенимает функции бездействующих зрительных областей (делая некоторых вроде Рэя Чарльза[365] выдающимися музыкантами)[366]. Такая гипервосприимчивость к чувствам, передаваемым голосом, позволяет слепым детям нормально социализироваться, тогда как дети-аутисты остаются глухи к чужим эмоциональным тонам.

Аутичные младенцы избегают зрительного контакта, видимо, из-за того, что он вызывает у них тревогу: когда они все-таки смотрят кому-то в глаза, их миндалина реагирует чрезвычайно остро, что указывает на переживание сильного страха[367]. Поэтому аутичный ребенок обычно смотрит на рот собеседника, а эта зона гораздо меньше говорит о чувствах человека. Подобная тактика позволяет снижать уровень тревоги, но мешает учиться хоть как-то синхронизировать мимику с другими людьми, не говоря уже об обретении ментального зрения.

Барон-Коэн предположил, что такой дефицит распознавания эмоций может послужить подсказкой в поисках нейронной сети, которая у аутистов функционирует неправильно. Его исследовательская группа сравнивала результаты фМРТ обычных и аутичных людей, которым в камере томографа на небольшом мониторе демонстрировали фотографии человеческих глаз – вроде тех, что мы видели в главе 6. Испытуемые, нажимая кнопки, выбирали один из двух предложенных вариантов ответа на вопрос о выражении этих глаз – например, “сочувственное” или “неприязненное”.

Аутисты, как и ожидалось, в основном ошибались. Однако исследование позволило определить, какие зоны мозга участвуют в таком простом проявлении ментального зрения. Как оказалось, помимо орбитофронтальной коры активируются верхняя височная извилина и миндалевидное тело – зоны, которые наряду с несколькими еще, вновь и вновь всплывают в подобных исследованиях.

Как это ни парадоксально, но изучение людей с проблемами в общении позволяет лучше понять устройство социального мозга. Выявление отличий мозговой активности обычных людей от аутичных, утверждает Барон-Коэн, дало возможность вычислить нейронную систему, ответственную за приличную часть социального интеллекта в целом[368].

Как мы увидим, активность этой системы во многом определяет не только насыщенность нашей социальной жизни, но и нашу способность любить, наше здоровье и даже благополучие наших детей.

Часть III

Воспитанная природа

Глава 10

Гены не приговор

Возьмите четырехмесячного младенца, положите его в детский шезлонг и покажите ему игрушку, которую он никогда прежде не видел. А через 20 секунд – другую новую игрушку, еще через 20 секунд – третью, и так далее.

Некоторым малышам нравится такой напор новизны. А вот другие против этого категорически возражают: они ударяются в слезы и ревут до дрожи.

Дети, питающие отвращение ко всему новому, имеют общую черту, изучению которой гарвардский психолог Джером Каган посвятил почти три десятилетия. В раннем детском возрасте таких людей сильно тревожат незнакомцы и новые места. Каган объединил таких детей в категорию “заторможенные”. Когда они идут в школу, их заторможенность проявляется в форме застенчивости. Такая застенчивость, считает Каган, объясняется наследственными особенностями передачи нервных импульсов, делающими миндалевидное тело более возбудимым. В итоге эти дети слишком сильно реагируют на непривычные вещи и новые обстоятельства[369].

Каган – один из самых влиятельных специалистов по психологии развития, пришедших в науку с тех пор, как Жан Пиаже впервые описал переходы в развитии когнитивных способностей, которые он наблюдал у собственных детей по мере их взросления. У Кагана сложилась репутация первоклассного методолога и мыслителя, к тому же обладающего редким талантом писать не хуже гуманитария. “Пророчество Галена” (Galen’s Prophecy) и другие его книги со столь же поэтичными названиями демонстрируют глубокое знание не только естественных наук, но и философии.

В конце 1970-х Каган впервые заявил, что такая особенность темперамента, как заторможенность, обусловлена биологически. Тогда многие родители вздохнули с облегчением: в то время господствовало мнение, что почти во всех проблемах детей виновато неправильное воспитание. Если ребенок застенчивый, значит, его затюкали авторитарные родители. Если задира, значит, под маской крутизны пытается скрыть стыд, внушенный презрением родителей-критиканов. Даже шизофреники считались продуктами противоречивых установок, получаемых от матери и отца, ведь в таком случае дети по определению не могли угодить родителям.

В те годы, когда я заканчивал учебу в университете, Каган был уже профессором психологического факультета в Гарварде. И когда такой видный ученый выдвинул предположение, что особенности темперамента объясняются в большей степени биологическими влияниями, чем психологическими, это прозвучало как откровение, а в кембриджских научных кругах, помнится, вызвало немало споров. В лифте Уильям-Джеймс-холла, где располагается гарвардский факультет психологии, даже шептались, что Каган переметнулся на сторону “биологизаторов”, которые имели наглость покуситься на право психотерапевтов лечить такие недуги, как депрессия, полагая, что депрессия тоже может иметь биологическую природу[370].

Сейчас, несколько десятилетий спустя, все эти дискуссии кажутся курьезным пережитком наивной эпохи. Генетика в своем победном марше каждый день пополняет список особенностей темперамента и поведения, регулируемых теми или иными участками ДНК. Да и нейробиология не отстает, продолжая выявлять, какая именно нейронная сеть сбоит при том или ином психическом расстройстве и содержание каких нейромедиаторов не укладывается в норму, когда темперамент ребенка стремится к той или иной крайности – либо к гиперчувствительности, либо к психопатии.

Однако, как любил подчеркнуть Каган, все далеко не так просто.

Случай грызунов-алкоголиков

Моим лучшим другом в третьем классе был Джон Крэбб. Это был крепкий, мозговитый парень, который носил очки в роговой оправе – почти как у Гарри Поттера. Я часто приезжал к нему на велосипеде – Джон жил на той же улице, – чтобы часы напролет лениво играть в “Монополию”. А следующим летом его семья переехала, и я не видел его добрых полвека.

Но вот я внезапно позвонил ему спустя столько лет, когда сообразил, что Джон Крэбб, который занимается поведенческой генетикой в Орегонском университете науки и здоровья и в Портлендском центре оказания медицинской помощи ветеранам, – это тот самый мой приятель. И это тот, кто умудрился прославиться исследованием грызунов-алкоголиков.

Он много лет изучал мышей линии C57BL/6J, редкостно охочих до выпивки. Эти исследования, как надеются ученые, однажды позволят понять причины и разработать способы лечения алкогольной зависимости у людей.

Мыши с пристрастием к алкоголю представляют одну из примерно сотни линий, использующихся в медицинских исследованиях – например, в изучении склонности к диабету или болезням сердца. В любой инбредной[371] линии каждая мышь, по сути, представляет собой клон остальных: их гены идентичны, как у однояйцевых близнецов. Огромным преимуществом таких линий ученые считают их стабильность: любая мышь из выбранной линии должна реагировать совершенно так же, как ее “сестрица” из другой лаборатории в любой точке мира. Но именно эту предполагаемую стабильность и поставил под сомнение Крэбб, когда организовал простой, теперь широко известный, эксперимент[372].

“Мы задались вопросом: а насколько стабильна стабильность? – рассказал мне Крэбб, когда я позвонил ему. – Мы провели одинаковые исследования в трех разных лабораториях, постаравшись обеспечить совершенно одинаковые условия содержания мышей. Все было одинаковое: марка корма (Purina), возраст мышей, обстоятельства их приобретения и перевозки. Мы тестировали их в один и тот же день и час с помощью одинакового оборудования”.

И вот, 20 апреля 1998 года между 8.30 и 9.00 утра состоялось тестирование всех мышей из восьми различных линий, включая C57BL/6J. В одном из тестов мышам просто предлагали на выбор обычную воду и разбавленный спирт. Как и следовало ожидать, любители спиртного предпочитали мышиный “мартини” гораздо чаще, чем представители других линий.

Далее шел стандартный тест на тревожность. Мышь сажали на перекрестке двух дорожек, устроенных на высоте чуть меньше метра над полом. Из четырех доступных путей два были огорожены, а два – нет, что могло пугать животных. Тревожные мыши в таких условиях обычно жмутся к стенкам, а более отважные исследуют открытые пути.

К великому удивлению тех, кто верил, что поведение определяют исключительно гены, мыши из одной и той же линии в разных лабораториях продемонстрировали значительные расхождения в уровне тревожности. Например, линия BALB/cByJ оказалась очень тревожной в Портленде, но довольно смелой в Олбани.

Как заметил Крэбб, “если гены решают всё, то результаты везде должны были быть одинаковыми”. Что же могло вызвать расхождения? Некоторые переменные невозможно было стандартизировать во всех лабораториях: влажность, воду, которой поили мышей, а главное – людей, которые с ними работали. Например, у одного лаборанта была аллергия на мышей, и он вынужденно работал в респираторе.

“Одни люди обращаются с мышами уверенно и умело, другие нервничают или хватают их слишком грубо, – сказал мне Крэбб. – Держу пари, что мыши способны считывать эмоциональное состояние работающего с ними человека, и это состояние, в свою очередь, влияет на мышиное поведение”.

Описание этого исследования в престижном журнале Science спровоцировало бурные дискуссии в коллективах нейробиологов. Им нелегко было свыкнуться с мыслью, что такие незначительные расхождения в лабораторных условиях, как разница в обращении с мышами, влекут различия в поведении животных – это ведь означало, что одни и те же гены работают по-разному[373].

Результаты эксперимента Крэбба, подтвержденные аналогичными тестами в других лабораториях, показали, что гены куда более динамичны, чем полагало большинство людей и более века считала наука. Оказывается, важны не только гены, данные нам от рождения, но и их экспрессия[374].

Чтобы понять, как работают гены, необходимо осознать разницу между простым обладанием каким-то геном[375] и уровнем его экспрессии, то есть количеством произведенного по его инструкции белка. По сути, в процессе экспрессии генов по фрагментам ДНК синтезируются молекулы РНК, а по ним, в свою очередь, строятся белки, оказывающие непосредственное влияние на наш организм. У человека чуть более 21 тысячи генов, кодирующих белки[376]. Некоторые из них экспрессируются только в ходе внутриутробного развития, а потом навсегда умолкают. Другие постоянно то включаются, то выключаются. Одни гены активны только в печени, другие – только в мозге, и так далее.

Открытие Крэбба стало важной вехой в эпигенетике – науке о том, как обстоятельства жизни влияют на работу наших генов, при этом ни на йоту не меняя нуклеотидную последовательность ДНК[377]. Только когда ген управляет синтезом РНК, он имеет какое-то практическое значение для организма. Эпигенетика показывает, как факторы среды, выраженные в сиюминутном химическом окружении той или иной клетки, программируют наши гены на определенный уровень активности.

Эпигенетические исследования выявили много биологических механизмов, контролирующих экспрессию генов. Один из таких механизмов, где задействована молекула метила, не только включает или выключает гены, но и регулирует уровень их активности[378]. Если пойти дальше, окажется, что характер метилирования во многом определяет, как в нашем мозге будут располагаться почти 100 миллиардов нейронов и с какими нейронами у каждого из них образуется по 10 тысяч связей. В какой-то мере молекула метила формирует наше тело, включая мозг.

Эти открытия поставили точку в столетнем споре на тему “природа или воспитание”. Теперь стало ясно, что в дискуссии, выясняющей, от чего зависит, кем мы станем – от генов или от жизненного опыта, – просто нет смысла, ведь в ее основе лежит ложное предположение, будто гены не зависят от среды. Это как спорить, что сильнее сказывается на площади прямоугольника – длина или ширина[379].

Если мы знаем, что у нас есть некий ген, это еще не дает нам полного представления о его вкладе в наш организм. Например, в пище содержатся сотни веществ, которые воздействуют на нас, включая и выключая гены, как новогодние гирлянды. Годами потребляя неправильную пищу, мы можем активировать такую комбинацию генов, которая своими трудами доведет нас до закупорки артерий или болезней сердца. С другой стороны, немного брокколи на обед обеспечит вас витамином B6, который заставляет активнее работать ген, кодирующий триптофангидроксилазу. Этот фермент в итоге помогает из L-триптофана наработать больше серотонина – нейромедиатора, который, среди прочего, стабилизирует настроение.

Сама биология гена не позволяет ему работать независимо от средовых факторов: гены так устроены, что регулируются актуальными сигналами о том, что происходит вокруг них. Этими сигналами могут быть гормоны, поступающие из эндокринной системы, и нейромедиаторы, циркулирующие в мозге. А выработка некоторых из них, в свою очередь, зависит от наших социальных взаимодействий[380]. Точно так же, как наш рацион регулирует некоторые гены, наш опыт общения влияет на определенную группу геномных переключателей.

Таким образом, мало иметь “правильные” гены, чтобы получить эффективно работающую нервную систему[381]. Чтобы вырастить, к примеру, спокойного или способного к эмпатии ребенка, нужен не только определенный набор генов, но и должное воспитание или другой удачный опыт общения. Как мы увидим, только такое сочетание обеспечивает оптимальную работу правильных генов. При таком подходе воспитание можно считать примером социальной эпигенетики.

“Социальная эпигенетика – это часть очередного рубежа в геномике, – говорит Крэбб. – Чтобы взять эту новую высоту, необходимо разобраться в том, как условия среды влияют на разницу в экспрессии генов. Это еще один удар по наивным представлениям генетического детерминизма: будто наш опыт ничего не значит, а гены определяют все”.

Генам нужна экспрессия

Джеймс Уотсон – тот самый ученый, который вместе с Фрэнсисом Криком получил Нобелевскую премию за открытие двойной спирали ДНК, – признаёт, что у него взрывной характер. Но, добавляет он, свой гнев он столь же быстро превозмогает. Такая отходчивость, считает Уотсон, указывает на один из самых удачных вариантов в спектре работы генов, ассоциируемых с агрессией.

Интересующий нас ген помогает сдерживать гнев и может работать либо вяло, либо интенсивно. В первом случае он производит сверхмалые количества фермента, контролирующего агрессию, и обладатели такого функционального варианта гена легко разъяряются, негодуют дольше большинства людей и чаще проявляют склонность к насилию. Таким людям не составляет труда попасть за решетку.

Во втором случае ген производит большие дозы регуляторного фермента, и люди с таким геном, подобно Уотсону, легко вспыхивают, но быстро приходят в норму. Жизнь обладателей гена с таким типом экспрессии более приятна, поскольку они не злятся долго. А некоторые даже умудряются получить Нобелевскую премию.

Если ген ни при каких условиях не производит белки, влияющие на работу организма, то с тем же успехом этого гена у нас могло бы и не быть вовсе. Если он производит мало функционально значимых белков, то он воздействует на нас минимально. А если его экспрессия идет на полную, то роль такого гена в нашей жизни очень велика.

Человеческий мозг устроен так, что меняется в зависимости от накопленного опыта. Мягкий, словно сливочное масло при комнатной температуре, и заключенный в костяную коробку, мозг столь же уязвим, сколь и сложен. Эта уязвимость отчасти обусловлена исключительно тонкой настройкой на окружающую среду.

Долгое время считалось, что на работу генов могут влиять лишь биохимические факторы – особенности питания или, в худшем случае, промышленные яды. Сегодня эпигенетика изучает, как родители обращаются с детьми, и пытается понять, каким образом воспитание формирует мозг ребенка.

С самого начала мозг человека запрограммирован на рост, но на то, чтобы справиться с этой задачей, ему требуется больше 20 лет: из всех наших органов мозг последним достигает анатомической зрелости. А пока он растет, все важнейшие в жизни ребенка люди – родители, братья и сестры, бабушки и дедушки, учителя и друзья – могут активно влиять на его формирование, создавая смесь социальных и эмоциональных условий, направляющих развитие нейронных систем. Как растение адаптируется к плодородной или бедной почве, так и мозг ребенка строится в соответствии с социальной экологией, особенно с эмоциональным климатом, создаваемым главными для него людьми.

Некоторые системы мозга особенно восприимчивы к социальному окружению. И у каждой сети нейронной проводки мозга есть собственные критические периоды, когда социальные факторы могут направлять ее развитие. Один из важнейших периодов, судя по всему, охватывает первые два года жизни, когда мозг растет особенно быстро: если у новорожденного он весит всего 400 г, то в два года – уже 1000 г (притом, что мозг взрослого человека в среднем дотягивает до 1400 г).

Начиная с этого этапа, важнейший личный опыт, по-видимому, устанавливает что-то типа биологических реостатов, определяющих уровень активности генов, которые регулируют функции мозга и других систем организма. Социальная эпигенетика определенно включает человеческие отношения в диапазон факторов, регулирующих работу части наших генов.

Усыновление можно рассматривать как уникальный естественный эксперимент, позволяющий оценить влияние приемных родителей на гены ребенка. В одном исследовании агрессивности приемных детей сравнивали атмосферу в родной и новой семье ребенка. Всего 13 % детей, рожденных в семьях, где в ходу были агрессия и насилие, но впоследствии попавших в миролюбивое окружение, превратились во взрослых с антисоциальными замашками. А когда такие дети попадали в “плохие дома” – семьи, где царила агрессия, – то жестокими вырастали 45 % из них[382].

Семейная жизнь, по-видимому, влияет на активность генов, определяющих не только уровень агрессивности, но и множество других личностных черт. Одним из мощнейших влияний может быть количество полученной от родителей заботливой любви или же холодного пренебрежения. Нейробиолог Майкл Мини из Университета Макгилла в Монреале увлечен приложением эпигенетики к человеческим отношениям. Майкл, великолепный оратор далеко не богатырского телосложения, демонстрирует мужество настоящего ученого, перенося на людей выводы из экспериментов с грызунами.

Майкл обнаружил, что по крайней мере у крыс родительская забота способна изменить саму химию генов детеныша[383]. В развитии крысенка он выявил единственный период – примерно 12 часов после рождения, – в течение которого происходит критически важный процесс метилирования[384]. От того, сколько времени крыса уделяет вылизыванию и грумингу крысенка в этот период, зависит, как в его мозге будут всю жизнь синтезироваться вещества, обеспечивающие реакцию на стресс.

Чем более заботлива мать, тем более сообразительным, уверенным и бесстрашным вырастет детеныш. Чем она менее заботлива, тем медленнее крысенок будет обучаться и тем восприимчивее он будет к стрессам. Что тоже немаловажно, от того, как старательно ухаживала мама-крыса за дочерьми, зависит уровень заботы о потомстве у этих дочерей в будущем.

У детенышей заботливых матерей выше плотность связей между клетками мозга, особенно в гиппокампе, ответственном за память и обучение. Такие животные показывают высокие результаты в главном крысином испытании, аналогичном IQ-тесту у людей, – прохождении лабиринта. Более того, они меньше подвержены стрессу, а если все-таки его испытывают, то потом быстрее восстанавливаются. У детей менее внимательных и нежных крыс в мозге образуется меньше связей между нейронами, и такие животные с трудом проходят лабиринты.

Хуже всего на развитие крысиного мозга влияет полное отлучение от матери в юном возрасте. Такой кризис отключает защитные гены, и животное остается незащищенным перед последствиями цепной биохимической реакции, в результате которой их мозг наводняют токсичные стрессовые молекулы. В итоге крысята вырастают крайне пугливыми и дергаными.

У людей роль вылизывания и груминга, по-видимому, играют эмпатия, сонастройка и прикосновения. Если результаты исследований Майкла Мини, как он и полагает, можно будет применить к людям, это будет означать, что обращение родителей оставило в нас генетический отпечаток буквально поверх того набора ДНК, каким они нас наделили. А наше обращение с собственными детьми, в свою очередь, определяет активность их генов. Это открытие указывает на то, что даже небольшие проявления родительской заботы могут иметь далеко идущие последствия и что взаимоотношения вообще причастны к постоянной доработке мозговой архитектуры.

Загадка “природа или воспитание”

Легко рассуждать об эпигенетике, когда дело касается генетически выверенных мышей в тщательно контролируемых лабораторных условиях. А попробуйте-ка разобраться, что к чему, в запутанном человеческом мире.

Этот грандиозный вызов приняла на себя исследовательская группа Дэвида Рейсса из Университета Джорджа Вашингтона. Для проведения крупномасштабного исследования Рейсс, известный своими хитроумными работами по динамике семейных отношений, скооперировался с экспертом по приемным семьям Мэвис Хезерингтон и выдающимся специалистом по генетике поведения Робертом Пломином.

Золотым стандартом исследований, призванных отделить роль наследственности от влияния семьи, считалось сравнение приемных детей с детьми, воспитанными биологическими родителями. Оно позволяло и сейчас позволяет оценить, насколько агрессивность или какая-нибудь другая черта обусловлена семейным влиянием и насколько – генетикой.

В 1980-х Пломин потряс научный мир результатами изучения близнецов в приемных семьях: он показал, в какой мере формирование черт характера и способностей определяется наследственными факторами, а в какой – воспитанием. По утверждению ученого, успехи ребенка в школе на 60 % зависят от генов, тогда как самоуважение – только на 30 %, а моральное поведение – на 25 %[385]. Но Пломин и другие ученые, использовавшие его метод, попали под огонь критики из-за того, что исследовали весьма ограниченный круг семей. Главным образом это были родные семьи близнецов и семьи, усыновившие близнецов.

Поэтому команда Рейсса решила включить в исследование больше вариантов приемных семей, дополнив уравнение многими переменными. Этот грандиозный замысел требовал подбора 720 пар подростков с различной степенью генетического сходства – от однояйцевых близнецов до разных вариантов сводных братьев и сестер[386].

Они прочесали всю страну в поисках семей, где было бы только два ребенка-подростка с одним из шести видов генетического сходства. Найти семьи с однояйцевыми и разнояйцевыми близнецами было нетрудно – это стандартная процедура для подобной области исследований. Куда сложнее было найти семьи, где каждый из родителей имел по одному ребенку от предыдущего брака. Еще больше задачу усложняло то, что супруги должны были состоять в новом браке не меньше пяти лет.

После мучительных поисков и убеждения семей принять участие в исследовании, ученые потратили годы на анализ огромного массива полученных данных. И тут они столкнулись с новыми трудностями. Одна проблема была связана с тем, что, как неожиданно выяснилось, дети переживали свое пребывание в одной и той же семье строго индивидуально[387]. В исследованиях разлученных близнецов принималось за аксиому, что все дети в одной семье получают один и тот же психический опыт. Но исследование Рейсса, подобно экспериментам Крэбба с якобы стабильными линиями мышей, в щепки разнесло это допущение.

Возьмем, к примеру, старшего и младшего ребенка в семье. С момента рождения старшему какое-то время не приходится делить ни с кем внимание и любовь родителей. И вдруг появляется еще один ребенок. Младшему с первых же дней жизни приходится изобретать уловки, чтобы заставить родителей выкраивать ему больше времени и ласки. Каждый из детей старается быть особенным, и в результате с ними обращаются по-разному. А ведь долгое время считалось, что если дети росли в одной семье, то они росли в одинаковых условиях.

Еще больше усложняло ситуацию то, что уникальный для каждого ребенка опыт семейной жизни, как оказалось, влияет на формирование его темперамента гораздо сильнее, чем генетические особенности. От той ниши, которую ребенок займет в семье, зависит его эпигенетический пейзаж, а поскольку все ниши уникальны, каждый ребенок в подобных исследованиях представляет собой эпигенетического джокера.

Более того, хоть родители и влияют на темперамент ребенка, делают это не одни они, а целый список людей, возглавляют который братья, сестры и друзья.

И будто бы это уравнение содержало мало переменных, всплыла еще одна, независимая и очень важная: на судьбу ребенка значительно влияет то, что он сам о себе думает. Разумеется, общая самооценка подростка почти не связана с наследственными особенностями, а определяется преимущественно тем, как с ним обращались. Но когда чувство самоуважения уже сформировалось, оно определяет его поведение независимо от бездарной заботы родителей, давления сверстников или наследственности[388].

И наконец, уравнение про социальное влияние на наследственность приняло совсем неожиданный вид: как оказалось, гены ребенка, в свою очередь, влияют на то, как с ним обращаются. Родители больше обнимают детей, которые охотно идут на контакт, кокетничая и протягивая к ним руки, чем капризных и безразличных. В тяжелых случаях, когда генетические особенности делают ребенка “трудным” – раздражительным и агрессивным, – родители склонны устанавливать жесткую дисциплину, читать нотации, выплескивать недовольство и гнев в ответ. Такое воспитание только укрепляет отрицательные качества ребенка, а это вызывает еще больше негатива у родителей – образуется порочный круг[389].

Сколько тепла родители дарят ребенку, насколько суровые ограничения они устанавливают – да мириады семейных обстоятельств, по мнению ученых, задают тон экспрессии многих генов. А ведь есть еще и властные братья с сестрами, и чокнутые приятели.

Старые, когда-то казавшиеся такими четкими, границы между генетически обусловленными и привитыми средой особенностями поведения ребенка оказались сильно размытыми. В итоге, потратив миллионы долларов на исследования и массу усилий на поиск подходящих семей, группа Рейсса сумела выявить меньше закономерностей в запутанных взаимовлияниях семейной жизни и генов, чем поднять новых вопросов.

Похоже, наука пока не готова проследить все эпигенетические пути в хаосе семейной жизни. Однако несколько неоспоримых фактов в этом тумане все же вырисовываются, и один из них – то, что жизненный опыт может изменять генетические задатки поведения.

Как куются нейронные цепи

Гипнотерапевт Милтон Эриксон любил рассказывать о своем детстве, которое проходило в начале XX века в крохотном невадском городке. Зимы там довольно суровые, и он испытывал удовольствие, когда, проснувшись поутру, обнаруживал, что за ночь все засыпало снегом.

В такие дни юный Милтон старался как можно скорее собраться и выйти из дома, чтобы первым проложить тропу к школе. Он нарочно выбирал окольный путь и шел зигзагом, оставляя следы башмаков на девственном снегу.

И какие бы крюки он ни выделывал, ребенок, который направится к школе после него, обязательно пойдет по его следам, по пути наименьшего сопротивления. А за ним третий, четвертый, и так далее. К концу дня это будет фиксированная, отлично протоптанная дорожка, путь, от которого никто не отклонится.

Эриксон использовал этот рассказ в качестве метафоры формирования привычек. Однако история о том, как он прокладывал первую цепочку следов, а потом ее разрабатывали другие, – это еще и наглядная модель прокладки нейронных путей в нашем мозге. Новые связи, образовавшиеся в какой-то нейронной системе, усиливаются всякий раз, когда по ним пробегают импульсы, пока маршрут не закрепится настолько, что будет использоваться автоматически – то есть сформируется новый нейронный путь.

В человеческом мозге нейронные сети теснятся в ограниченном пространстве, поэтому ему приходится изживать старые, неиспользуемые связи, чтобы освободить место для актуальных. В этой конкурентной борьбе нейронных цепей за существование действует принцип “Используй или избавься от этого”. Ненужные связи просто обрубаются, как лишние ветки на дереве[390].

Подобно комку глины в руках скульптора, юному мозгу предстоит потерять часть исходного материала, чтобы обрести окончательную форму. За детство и юность мозг избавится чуть ли не от половины изначального, избыточного пула нейронов, оставив лишь те, что регулярно используются. Из каких именно нейронов вылепится зрелый мозг, зависит от жизненного опыта ребенка, в том числе и от его отношений с людьми.

Наши отношения с окружающими определяют не только то, какие нейронные связи уцелеют, но и то, какие связи будут устанавливать новые нейроны. И здесь снова рушатся старые нейробиологические гипотезы. Даже сегодня кое-где студентов учат, что мозг после нашего рождения более не способен производить новые нервные клетки. Но ведь это мнение уже опровергли[391]. Нам теперь известно, что в головном и спинном мозге есть стволовые клетки, которые превращаются в новые нейроны, по нескольку тысяч клеток в день. Скорость образования новых нейронов выше всего у детей, но этот процесс продолжается и в старости.

Когда на свет появляется новая нервная клетка, она перемещается на положенное ей место в мозге и за месяц образует около 10 тысяч связей с другими нейронами, расположенными в самых разных областях мозга. В течение следующих четырех месяцев или около того нейрон “прокачивает” эти связи: как только нервные пути проложены, они фиксируются. Как говорят нейробиологи, если клетки вместе разряжаются, значит, они связаны.

На протяжении этих пяти-шести месяцев жизненный опыт человека определяет, к каким нейронам “подключится” новорожденная клетка[392]. Чем чаще тот или иной опыт повторяется, тем сильнее становится привычка и плотнее образовавшееся нейронное соединение. Майкл Мини обнаружил, что повторения при обучении грызунов ускоряют включение новых клеток в нейронные цепи. Именно так мозг перестраивается по мере появления новых нейронов и их связей.

Ну, с грызунами все понятно, а как насчет нас, людей? Здесь, похоже, действуют те же закономерности, но с усложнениями, обусловленными формированием мощного социального мозга.

Для каждой системы мозга есть специфическое “окно”, период жизни, в течение которого опыт максимально влияет на формирование ее нейронных цепей. Например, сенсорные системы формируются преимущественно в раннем детстве, затем созревают речевые[393]. Некоторые системы, например гиппокамп – а у людей, как и у крыс, он отвечает за обучение и запоминание, – продолжают сильно меняться под влиянием опыта всю нашу жизнь. Исследования показали, что у обезьян особые клетки гиппокампа, которые должны занять отведенное им место в раннем младенчестве, не делают этого, если детеныш подвергается сильному стрессу в этот критический период[394]. И наоборот, нежная родительская забота способствует миграции этих нейронов.

У людей самым большим окном для формирования, похоже, обладает префронтальная кора: она продолжает меняться анатомически даже у молодых взрослых. Таким образом, у близких людей есть пара десятилетий на то, чтобы оставить свой след в этой руководящей нейронной системе ребенка.

Чем чаще в детстве повторяется какое-то взаимодействие, тем сильнее оно запечатлевается в нейронной проводке мозга – и тем более навязчивым остается всю жизнь. Такие закрепленные в детстве моменты становятся автоматическими путями в мозге, торными тропами вроде тех, что протаптывал Милтон Эриксон в снегу[395].

Возьмем, к примеру, веретенообразные нейроны, которые обеспечивают сверхскоростную передачу сигналов в социальном мозге. Ученые обнаружили, что у человека эти клетки перемещаются в предназначенные им места – преимущественно в орбитофронтальной и передней поясной коре – в возрасте примерно четырех месяцев. После этого они образуют сеть связей с тысячами других нейронов. Нейробиологи предполагают, что схема и количество этих связей зависят от того, в какой семейной атмосфере живет ребенок: худший вариант сформируется, если он постоянно подвергается стрессу, лучший – если он любим[396].

Веретенообразные нейроны, если вы помните, соединяют верхний и нижний пути, помогая нам увязывать наши эмоции с реакциями. Эта совокупность нейронных связей служит основой для важнейших навыков из арсенала социального интеллекта. Ричард Дэвидсон (нейробиолог, с которым мы познакомились в главе 6) поясняет: “После того как наш мозг регистрирует эмоциональную информацию, префронтальная кора помогает нам грамотно отреагировать на нее. Эти связи формируются под влиянием генов и жизненного опыта, и от того, как они сформировались, зависит наш стиль эмоционального реагирования – насколько быстро и сильно мы отвечаем на эмоциональные стимулы и как долго возвращаемся в исходное состояние”.

Что касается обретения важнейшего для общения навыка держать себя в руках, Дэвидсон подчеркивает: “В юном возрасте мозг гораздо пластичнее, чем в зрелом. Эксперименты с животными показывают, что некоторые последствия опыта, полученного в ранние годы, необратимы: нейронная сеть, однажды в детстве сформировавшись под влиянием среды, затем остается довольно стабильной”[397].

Представьте, как мама с малышом играют в наивную игру вроде “ку-ку”. Мама то закрывает лицо ладонями, то открывает их, как ставни, – и так много-много раз. Чем дальше, тем больше эта игра радует малыша. Но когда игра в разгаре и восторг ребенка достиг кульминации, он вдруг отворачивается и начинает сосать палец, тупо глядя в никуда.

Этот взгляд означает, что ребенку необходима пауза для успокоения. Мать дает ему время, и спокойно ждет, когда он будет готов к продолжению игры. Несколько секунд спустя малыш снова поворачивается к ней, и они широко улыбаются друг другу.

А теперь представьте другой сценарий той же игры. Снова “ку-ку” доводит малыша до пика возбуждения, когда ему необходимо отвернуться, пососать палец и успокоиться, прежде чем вернуться к игре. Но на этот раз мать не ждет, пока ребенок сам повернется к ней, а наклоняется так, чтобы его взгляд падал прямо на нее, и прищелкивает языком, требуя, чтобы он снова обратил на нее внимание.

Но желаемого не происходит, и малыш по-прежнему смотрит в сторону. Она не сдается – приближается лицом еще сильнее. Ребенок недоволен: он беспокойно двигается, морщится и отталкивает ее лицо. В конце концов он отворачивается еще сильнее и уже лихорадочно сосет палец.

Означает ли это, что в первом случае мать подстраивается под сигналы малыша, а во втором не обращает на них внимания? Конечно, одна-единственная игра в “ку-ку” ничего не доказывает. Однако многие исследователи приходят к такому выводу: если человеку, который заботится о ребенке, раз за разом не удается подстроиться под него, это может иметь далеко идущие последствия. Если подобные ситуации повторяются на протяжении всего детства, социальный мозг детей сформируется так, что одни вырастут открытыми миру, оптимистичными и общительными, а другие – угрюмыми и замкнутыми или же злыми и несговорчивыми. Когда-то такие особенности относили на счет “темперамента”, подразумевая гены. Сегодня наука пытается понять, каким образом тысячи повседневных эпизодов общения могут влиять на гены ребенка.

Надежда на изменение

Помню, как в 1980-х Джером Каган рассказывал об исследованиях, которые он и его коллеги проводили тогда в Бостоне и далеком Китае, – исследованиях, где по реакции младенцев на новые впечатления пытались вычислять тех из них, что вырастут робкими и застенчивыми. Теперь Каган наполовину пенсионер, однако все равно продолжает эту работу, следя за жизнью отдельных “детей Кагана”, ставших уже молодыми взрослыми[398]. Я забегаю к Кагану каждые несколько лет в его старый кабинет на верхнем этаже Уильям-Джеймс-холла, самого высокого здания в гарвардском кампусе.

В прошлый мой визит он рассказал мне о том, что обнаружил, обследуя “детей Кагана” методом фМРТ. Да, Каган всегда использовал самые современные методы, и теперь присоединился к многочисленным поклонникам фМРТ. Он рассказал, что обследование 22 “детей Кагана”, которых в детском возрасте он отнес к категории “заторможенных”, показало, что теперь, когда им уже за 20, их миндалина по-прежнему слишком сильно реагирует на всё, что хоть немного выходит за рамки обыденности[399].

Одним из нейронных индикаторов такого застенчивого склада может быть повышенная активность “холмиков”[400], части сенсорной системы мозга, которая “оживает”, когда миндалина замечает нечто аномальное и потенциально опасное. Эта нейронная структура задействуется всякий раз, когда мы видим какое-то несоответствие – например, изображение жирафа с головой ребенка. Для такой активации образы не должны быть именно угрожающими – подойдет все, что кажется странным или “безумным”.

Дети, у которых этот участок мозга демонстрирует низкую активность, обычно дружелюбны и общительны. А вот дети, у которых он гиперактивен, избегают всего необычного: новизна пугает их. Такая предрасположенность обычно усугубляется действиями родителей, которые в попытке защитить ребенка ограждают его от всего, что помогало бы ему учиться реагировать иначе.

По данным ранних исследований Кагана, если родители поощряют (или даже заставляют) таких детей общаться с ровесниками, которых те стараются избегать, дети часто преодолевают генетическую предрасположенность к застенчивости. После десятков лет наблюдений Каган обнаружил, что застенчивыми во взрослом возрасте остались меньше 40 % всех детей, отнесенных к заторможенным вскоре после рождения.

Он понял, что нужно пытаться изменить скорее не чрезмерную гиперактивность нейронов – миндалина и холмики у повзрослевших заторможенных по-прежнему чрезмерно возбудимы, – а то, как мозг дальше обрабатывает эти импульсы. Со временем дети, научившиеся преодолевать свои позывы к избеганию нового, обретают способность полноценнее включаться в жизнь, внешне никак не проявляя свою застенчивость.

Нейробиологи используют термин “наращивание нейронного каркаса”, говоря о том, как закладывается нейронная цепь: связи в ней с каждым повторным использованием укрепляются – подобно тому, как на строительной площадке растут леса. Эффект “нейронного каркаса” объясняет, почему, если человек усвоил тот или иной стереотип поведения, изменить его уже нелегко. Но, используя новые возможности – а иногда даже просто приложив знания и усилия, – можно проложить и закрепить новый нейронный путь.

Каган сказал о своих заторможенных подопечных так: “Семьдесят процентов со временем ведут себя всё здоровее. Темперамент – это предрасположенность, но не приговор. У этих детей пугливость и гиперреактивность остались в прошлом”.

Например, один мальчик, которого в младенчестве отнесли к заторможенным, в подростковом возрасте научился действовать, невзирая на испытываемый страх. Теперь, по его словам, никто и не догадывается о том, какой он на самом деле застенчивый. Но чтобы достичь этого, ему понадобилась помощь и много работы над собой, много маленьких побед, одерживаемых, вероятно, в ходе обуздания нижнего пути верхним.

Одним из триумфов, вспоминает юноша, стало преодоление страха уколов: в детстве он так боялся их, что отказывался ходить к зубному, но потом нашел стоматолога, которому удалось завоевать его доверие. Глядя на сестру, с удовольствием прыгающую в бассейн, он сумел обуздать боязнь попадания воды на лицо и научился плавать. Когда-то он нуждался в родительской поддержке после дурного сна, но потом научился успокаиваться самостоятельно.

“Я сумел преодолеть свои страхи, – написал в школьном сочинении этот мальчик, бывший когда-то заложником своей тревожности. – Теперь я знаю, что у меня предрасположенность к тревоге, поэтому могу убедить себя, что бояться нечего”[401].

Подобным образом, с небольшой помощью, многие из заторможенных детей могут добиться изменений к лучшему. В этом деле пригодится правильная поддержка семьи и других людей, а также умение управляться с собственной замкнутостью. И еще полезно использовать рутинные, естественные “опасности” как тренажеры для преодоления своей заторможенности.

Каган рассказал, что его внучка в возрасте шести лет была очень застенчива и просила его: “Притворись, что ты мне незнакомый. Мне надо поучиться не стесняться”. И добавил: “Родители не понимают, что хоть биология и очерчивает определенный круг возможностей, она не определяет точно, как все сложится”.

Воспитание не в состоянии изменить каждый ген или любую закрепленную нейронную активность, и все же опыт, который дети переживают день за днем, конфигурирует их нейронную проводку. Нейронаука уже начала с удивительной точностью определять, как это происходит в некоторых случаях.

Глава 11

Надежный тыл

В 23 года он окончил прославленный британский университет, получив пропуск в блестящее будущее. Но в тот момент он находился в серьезной депрессии и планировал самоубийство.

Своему психотерапевту он признался, что его детство было беспросветно несчастным. Постоянные ссоры родителей часто заканчивались насилием. Он был старшим сыном в большой семье: к его третьему дню рождения родители успели обзавестись еще двумя детьми. Отец подолгу пропадал на работе, а мать, устав от постоянных дрязг малышни, имела обыкновение запираться в своей спальне на несколько часов или даже дней.

Когда он был маленьким и плакал, к нему подолгу никто не подходил. Родители считали, что детский плач – всего лишь попытка привлечь внимание, которым они не хотели избаловывать сына. Он ощущал, что его самые главные чувства и потребности никому не интересны.

Самое яркое воспоминание из его детства – как у него развился аппендицит, и он так и лежал до рассвета, стонущий и одинокий. А еще он помнил, как младшие дети рыдали до изнеможения, а родители их игнорировали. И помнил, как ненавидел их за это.

Первый день в школе стал худшим днем его жизни: ему казалось, будто мать окончательно его отвергла, оставив там. От отчаяния он прорыдал весь день.

Со временем он научился скрывать потребность в любви и ни о чем не просить родителей. При прохождении психотерапии он боялся, что стоит ему открыто выказать свои чувства и расплакаться, как психотерапевт увидит в нем докучливого нытика, который пытается привлечь к себе внимание. И тогда – рисовалось в его воображении – врач уйдет и запрется где-то в другой комнате[402].

Этот клинический случай описан британским психоаналитиком Джоном Боулби. Благодаря своим исследованиям эмоциональных связей родителей и детей он заслужил репутацию самого влиятельного специалиста по психологии развития среди последователей Фрейда. Боулби затрагивал такие грандиозные по влиятельности составляющие человеческой жизни, как чувства покинутости и утраты – и эмоциональные привязанности, придающие этим чувствам такую мощь.

Хоть Боулби и учился классическому “кушеточному” психоанализу, где-то в 1950-х он ввел революционно новый подход: вместо того чтобы полагаться на воспоминания пациентов, проверить которые невозможно, он стал наблюдать непосредственно за матерями с младенцами. А потом продолжал наблюдать за детьми, чтобы понять, как первый опыт взаимодействий сказывается на их будущем социальном поведении.

Боулби установил, что важнейшая составляющая благополучия ребенка – это здоровая привязанность к родителям. Когда родители проявляют эмпатию и откликаются на потребности ребенка, они формируют у него базовое чувство безопасности. Именно такой последовательной эмпатии и чуткости был лишен тот пациент с суицидальными наклонностями. И он по-прежнему страдал, потому что любые отношения в настоящем виделись ему сквозь призму его несчастного детства.

Чтобы жизнь человека сложилась удачно, утверждал Боулби, в его детстве должны преобладать отношения типа “Я – Ты”. Настроенные на ребенка родители обеспечивают ему “надежный тыл”, на который он всегда может рассчитывать, когда расстроен и нуждается во внимании, любви и утешении.

Идеи привязанности и надежного тыла развивала в своих работах Мэри Эйнсворт, самая выдающая из американских последователей Боулби и столь же влиятельный специалист по психологии развития[403]. Множество ученых последовало ее примеру, и уже накоплены горы данных и определены мельчайшие детали того, как раннее общение родителей с младенцем определяет, будет ли ребенок чувствовать себя защищенным в жизни.

Практически с рождения дети – это не какая-то пассивная масса, а активные участники взаимодействий, стремящиеся к удовлетворению собственных насущных потребностей. Система двустороннего обмена эмоциональными сообщениями между ребенком и человеком, который о нем заботится, представляет собой жизненно важную линию связи, по которой проходит весь поток информации по удовлетворению базовых детских потребностей. Детям приходится оттачивать мастерство управления взрослыми с помощью заложенной в них сложной системы, сотканной из взглядов, улыбок и крика. Если дети лишены этого “переговорного устройства”, они могут чувствовать себя несчастными или даже умереть от дефицита заботы.

Посмотрите, как происходит протодиалог матери и ребенка, и вы увидите слаженный эмоциональный танец, в котором ведет то один партнер, то другой. Когда ребенок плачет или улыбается, мать реагирует соответственно: совершенно буквально эмоции младенца управляют действиями матери, а мать управляет ребенком. Их глубокая взаимная отзывчивость представляет собой первичное эмоциональное шоссе: установившаяся между ними петля обратной связи действует в двух направлениях.

Эта петля в отношениях “ребенок – родитель” – основной путь, позволяющий родителям донести до ребенка базовые правила общения: как проявлять внимание к человеку, как задавать темп общения, как вступать в разговор, как настраиваться на чужие чувства и при этом не терять контроля над собственными. Эти важнейшие уроки закладывают фундамент успешной социальной жизни.

Как ни странно, они же определяют и интеллектуальное развитие: интуитивные эмоциональные уроки, полученные в ходе бессловесного протодиалога в первый год жизни, ко второму дню рождения ребенка формируют ментальный каркас для полноценного общения. По мере того как ребенок оттачивает речевые навыки, у него развивается способность к внутреннему диалогу, который мы называем мышлением[404].

Исследования также показывают, что тот самый надежный тыл – это не просто эмоциональный кокон: похоже, он заставляет мозг выделять нейромедиаторы, которые подкрепляют ощущение того, что нас любят, чувством удовольствия – и то же самое происходит потом, когда мы чувствуем любовь других людей. За десятилетия, прошедшие с тех пор, как Боулби и Эйнсворт выдвинули свои теории, нейробиологам удалось выявить два вида нейроактивных веществ – окситоцин и эндорфины, – выработку которых активирует образование петли обратной связи[405].

Окситоцин создает ощущение приятной расслабленности. Эндорфины имитируют героиновую эйфорию, но далеко не такую интенсивную. У маленьких детей это приятное чувство безопасности вызывают родители и семья, а также товарищи по играм. Позже те же нейронные цепи активируют друзья и возлюбленные. Нейронные системы, которые выделяют эти химикалии заботливой любви, включают в себя уже знакомые нам части социального мозга.

Повреждение областей мозга, содержащих основную массу окситоциновых рецепторов, значительно ослабляет способность заботиться о ребенке[406]. Судя по всему, нейронная проводка у матерей и младенцев во многом одинакова и служит чем-то вроде нейронного цемента, скрепляющего формирующуюся между ними любовь. У окруженных заботой детей есть ощущение надежного тыла отчасти благодаря тому, что эти самые химические вещества вызывают в их мозге чувство, что “все в порядке”. (Это, кстати, может быть и биохимическим обоснованием того, что Эрик Эриксон называл базовым чувством доверия ребенка к миру.)

Дети вырастают с ощущением безопасности, если их матери внимательны и чутко реагируют на детский плач, проявляют больше ласки и обнимают нежнее. Такие настроенные на ребенка матери постоянно образуют с ним петлю обратной связи[407]. А вот дети, с которыми матери редко синхронизируются, ощущают незащищенность, проявляя это одним из двух способов. Если мать привыкла действовать настырно, ребенок отстраняется и активно пытается избежать взаимодействия. Если же мать демонстрирует безразличие, ребенок становится пассивным и беспомощным, неспособным наладить отношения – именно такую модель взаимодействия с людьми перенес во взрослую жизнь склонный к суициду пациент Боулби.

Кроме матерей, абсолютно пренебрегающих своими детьми, встречаются и менее злостные варианты: например, матери, которые поддерживают эмоциональную, а порой и физическую дистанцию с ребенком, мало говорят с ним и редко к нему прикасаются. Дети подобных матерей часто делают вид, будто у них все отлично и им решительно все равно, но на самом деле их организм демонстрирует признаки высокой тревожности. Такие дети ожидают, что окружающие будут вести себя отстраненно, поэтому и сами постоянно сдерживают эмоции. Став взрослыми, они избегают эмоциональной близости и предпочитают сторониться людей.

Но чрезмерно тревожные и поглощенные собственными переживаниями матери тоже порой не могут настроиться на нужды ребенка. Если мама часто недоступна и невнимательна, некоторые младенцы становятся пугливыми и прилипчивыми. Такие дети тоже могут вырасти скованными тревогой и потому хуже настраивающимися на окружающих. Во взрослых отношениях они склонны к формированию болезненной эмоциональной зависимости от других людей.

Радостные, синхронные взаимодействия – такая же базовая потребность младенца, как еда или отрыжка. У взрослых, лишенных в детстве такого гармоничного общения с родителями, чаще возникают проблемы с привязанностями. Если кратко, дети в эмпатичных семьях обычно растут уверенными в себе; тревожные семьи производят тревожных детей; а дети отчужденных родителей избегают людей и выражения эмоций. Во взрослых отношениях это проявляется как надежная, тревожная или избегающая привязанность соответственно.

Судя по всему, родители передают детям сходный тип привязанности при взаимодействиях. Так, исследования близнецов показали, что если уверенного в себе ребенка усыновляет тревожный родитель, то ребенок чаще всего перенимает тревожный тип поведения[408]. Тип родительской привязанности предопределяет будущий тип привязанности у детей примерно в 70 % случаев[409].

Но если тревожному ребенку удается найти обеспечивающего надежный тыл “суррогатного родителя” – учителя, старшего брата, сестру или другого родственника, взявшего на себя бо́льшую часть заботы о ребенке, – его тип эмоциональной привязанности может приблизиться к надежному.

Каменное лицо

Мама радостно возится с младенцем, как вдруг что-то в ней едва уловимо меняется. С ее лица стираются чувства, остается лишь безразличие. Ребенок на миг впадает в панику, на его лице мелькает страдальческое выражение. Мать не выказывает эмоций и никак не реагирует на его расстройство. Она будто окаменела. Ребенок начинает хныкать.

Психологи называют этот сценарий “каменное лицо”. Изначально его использовали для изучения восстановления после стресса. Даже после того как лицо матери оживало и она снова направляла все свое внимание на ребенка, дети еще какое-то время не могли успокоиться. Скорость их восстановления показывала, насколько хорошо они овладели зачаточной способностью управлять собственными эмоциями. Эта базовая способность развивается на первом-втором году жизни, по мере того как дети снова и снова учатся переходить из расстроенного состояния в спокойное, от асинхронности к взаимной обратной связи.

Когда лицо матери вдруг становится застывшим и безразличным, любой ребенок первым делом пытается “починить” маму, заставить ее снова реагировать на него. Младенец начинает подавать матери все известные ему сигналы, от заигрывания до плача. Некоторые дети в конце концов сдаются, отводят взгляд и принимаются сосать палец, пытаясь успокоиться.

По мнению Эдварда Троника, автора метода “каменное лицо”, чем успешнее ребенку удается “упросить” родителя восстановить разорванную обратную связь, тем лучше он со временем отточит это умение. Из этого вытекает еще одно преимущество: такие дети начинают верить, что человеческие отношения “ремонтопригодны”, то есть им под силу все наладить, если вдруг синхронность с другим человеком нарушится.

Тогда они начинают строить нейронные каркасы, которые всю жизнь будут поддерживать в них веру в себя и в устойчивость их отношений с другими. Такие дети вырастают с уверенностью в своей способности устанавливать позитивные отношения и исправлять их, если что-то вдруг пойдет не так. Они видят в окружающих достойных доверия и надежных партнеров.

В возрасте шести месяцев у младенца уже начинает формироваться типичный стиль общения и привычный образ мыслей о себе и других людях. Эта важнейшая веха в обучении опирается на ощущение безопасности и доверия, то есть взаимопонимание, сложившееся между ребенком и взрослым, который подает ему пример. Такие отношения типа “Я – Ты” определяют социальное развитие ребенка.

Синхронность между матерью и младенцем важна с первого дня жизни: чем ее больше, тем теплее и радостнее их общение[410], а чем меньше, тем больше ребенок испытывает злости, отчаяния и скуки. Если ребенок постоянно страдает от асинхронности и остается один на один со своими горестями, ему приходится разрабатывать собственный способ успокаиваться. Некоторые дети, видимо, потеряв надежду на стороннюю помощь, усиленно ищут способы облегчения своего состояния. Впоследствии они пополняют бесчисленные ряды взрослых, предающихся одинокому самоутешению – переедающих, пьянствующих или маниакально переключающих телеканалы.

По мере взросления ребенок начинает прибегать к таким способам утешения автоматически и независимо от обстоятельств, выстраивая защиту от потенциально неприятных переживаний, даже если на самом деле его опасения ни на чем не основаны. Поэтому вместо открытого, позитивного подхода к окружающим такой человек машинально применяет стратегию ухода в защитную “раковину”, напуская на себя холодный и отчужденный вид.

Депрессивная обратная связь

Мама-итальянка поет веселую песенку своей дочери, Фабиане: “В ладошки хлоп-хлоп / Скоро папа придет / Леденцов принесет / Фабиана все их сгрызет!”[411] Она поет радостно, в высоком темпе, и Фабиана принимается “подпевать”, издавая звуки в такт.

Но когда другая мама напевает своему ребенку ту же самую песенку, только монотонно, замедленно и низким голосом, ребенок вовсе не радуется, а расстраивается. В чем же разница? А в том, что вторая мать страдает клинической депрессией, а первая – нет.

Такие элементарные различия в материнском пении отражают величайшую разницу в эмоциональной атмосфере, которую их дети ощущают, пока растут, и в пожизненном восприятии их детьми любых важных отношений. Депрессивным матерям по понятным причинам нелегко вовлечь ребенка в радостный протодиалог. У них просто нет сил выдавливать из себя развеселые интонации “маминого языка”[412].

В общении с детьми депрессивные матери часто действуют невпопад и отстраненно, бывают грустными или же назойливыми и озлобленными. Неспособность синхронизироваться препятствует установлению обратной связи, а отрицательные эмоции матери заставляют ребенка ощущать, будто он что-то делает не так и должен как-то измениться. Это, в свою очередь, расстраивает ребенка, который не может ни получить утешение от мамы, ни полноценно успокоиться самостоятельно. В результате мать с ребенком сваливаются в штопор раскоординированности, негатива и эмоциональной глухоты[413].

Депрессия, как утверждает поведенческая генетика, может передаваться по наследству. Множество исследований было посвящено попыткам рассчитать ее наследуемость – вероятность того, что у ребенка депрессивных родителей на определенном этапе жизни тоже разовьется клиническая депрессия. Но, как замечает Майкл Мини, дети, у которых хотя бы один родитель склонен к приступам депрессии, растут не только с генами депрессии, но и с родителем в депрессии, поведение которого, весьма вероятно, стимулирует экспрессию этих генов[414].

Например, исследования депрессивных матерей показывают, что такие матери чаще прочих отворачиваются от младенцев, дарят им меньше тепла, чаще раздражаются и ведут себя навязчиво, когда ребенку требуется тайм-аут на переваривание впечатлений. Их дети протестуют против такого обращения единственным доступным им способом – плачем, или же сдаются и становятся вялыми и отстраненными.

У каждого ребенка складывается свой шаблон реагирования: если мать часто злится, ребенок тоже злится, если мать пассивна и безучастна, ребенок отвечает тем же. Судя по всему, дети усваивают стиль общения из повторяющихся асинхронных взаимодействий с депрессивной матерью. Более того, у них может формироваться неправильное представление о себе, ведь они быстро усваивают, что не в их силах наладить нарушенную синхронность и сделать себя чуточку счастливее и что рассчитывать на чужую эмоциональную поддержку тоже не приходится.

Все личностные и социальные отклонения, от которых страдает депрессивная мать, могут передаваться ребенку. Например, ее страх негативно воздействует на гормональный профиль ребенка уже с младенческого возраста: у детей депрессивных матерей вырабатывается больше гормонов стресса и меньше дофамина и серотонина. Как раз такой профиль связывают с депрессией[415]. Маленький ребенок может и не подозревать, что за беды терзают его семью, но эти беды все равно оставляют отпечаток на его нервной системе.

Социальная эпигенетика говорит, что для таких детей не все потеряно. Если родители страдают от депрессивных состояний, но все же могут находить в себе силы изображать оптимизм перед лицом трудностей, это сводит к минимуму передачу депрессии ребенку[416]. А если у него есть другие люди, которые о нем заботятся и при этом не страдают депрессией, у ребенка все же формируется ощущение надежного тыла.

Иногда дети депрессивных матерей осваивают ценные адаптивные навыки. Многие из них обретают способность чутко улавливать перемены в настроении матери, а став взрослыми, с удивительным мастерством направляют общение в такое русло, чтобы оно приносило максимум удовольствия (или минимум огорчений). Перенесенные в большой мир, эти навыки могут развиться в мощный социальный интеллект, пусть и добытый такой большой ценой[417].

Вывихи эмпатии

• Джонни позволил лучшему другу поиграть со своим новым мячиком. Но друг был неосторожен и потерял мячик. И даже не думает отдавать Джонни другой.

• Друг, с которым Джонни любил играть, переехал. Теперь Джонни больше не может играть с ним.

В обеих маленьких драмах ребенок испытывает всплеск эмоций. Но какие именно эмоции испытывает Джонни?

Большинство детей выучивается различать переживания и понимать, что вызывает то или иное чувство. Но только не дети, воспитанием которых родители пренебрегали. Когда таким детям в дошкольном возрасте зачитывали эти истории, они в половине случаев отвечали неправильно. Их ровесники, окруженные заботой, ошибались гораздо реже[418].

Чем меньше было у ребенка возможностей научиться подобному распознаванию в ходе общения с близкими, тем хуже он считывает эмоции в других жизненных ситуациях. Дети, лишенные важнейших человеческих контактов, не улавливают основных различий между эмоциями: чужие чувства для них туманны[419].

Дошкольники, которых в семье постоянно обижали – причиняли им моральную или физическую боль, – в историях о Джонни находили злость там, где ее не было. Дети, страдающие от плохого обращения, склонны видеть злость на лицах с нейтральным, неопределенным и даже грустным выражением. Вероятно, такая склонность к гипердиагностике гнева указывает на чрезмерную возбудимость миндалины. И эта гиперчувствительность, похоже, касается только градаций злости: мозг терроризируемого ребенка острее реагирует на озлобленные лица, чем мозг других детей, хотя на выражение радости или страха он отвечает нормально[420].

Такая деформация эмпатии означает, что внимание ребенка привлекают даже малейшие намеки на то, что кто-то рядом может сердиться. Дети, подвергающиеся насилию, гораздо активнее прочих ищут в окружающих признаки гнева, находят их даже там, где никакого гнева на самом деле нет, и уже никак не могут переключить с них внимание[421]. Гипердиагностика гнева, возможно, идет таким детям на пользу. Поскольку дома они подвергаются реальной опасности, повышенная чувствительность может служить им чем-то вроде радара, помогающего вовремя защититься.

Проблемы начинаются, когда дети выносят эту особенность за пределы дома. Школьные задиры (как правило, они подвергаются физическому насилию в семье) считывают злость и враждебные намерения с нейтральных лиц и зачастую нападают на других детей только из-за этой ошибки.

Управление вспышками детского гнева для любого родителя представляет огромную проблему, но в то же время и дает определенные возможности. В идеале родителю не следует отвечать злостью на злость, но и оставаться безучастным нельзя, бросая ребенка наедине с его негодованием. Лучше взять свой собственный гнев под контроль, не отстраняясь от него и не предаваясь ему безраздельно, и при этом поддерживать обратную связь с ребенком. Так ребенок сможет в безопасности научиться управлять собственным раздражением. Это, конечно, не означает, что ребенок должен расти в идиллической эмоциональной атмосфере. Уже хорошо, если в семейной системе будет достаточно упругости, чтобы приходить в норму после потрясений.

Обстановка в семье определяет эмоциональный мир ребенка. Кокон, который дает чувство безопасности и сохраняется в любых обстоятельствах, может смягчить даже самые ужасные удары судьбы. Когда вокруг происходят какие-то критические события, ребенка больше всего волнует вопрос, как это скажется на его семье. Например, дети, выросшие в зоне военного конфликта, смогут впоследствии избежать посттравматического синдрома или повышенной тревожности, если родители сумеют создать дома стабильную, внушающую уверенность атмосферу.

Это не означает, что родители должны подавлять собственные тревоги, чтобы “защитить детей”. Дэвид Шпигель, психиатр из Стэнфордского университета, изучал эмоциональные реакции в семьях после теракта 11 сентября. Дети, отмечает Шпигель, обладают повышенной восприимчивостью к эмоциональным потокам внутри семьи. По его словам, “эмоциональный кокон создается не тогда, когда родители делают вид, будто ничего не происходит, а тогда, когда они дают детям понять: как бы плохо нам ни было, мы будем справляться с этим вместе, как одна семья”.

Исцеляющий опыт

Его отец был склонен к вспышкам агрессии, особенно когда напивался – а напивался он почти каждый вечер. В припадке гнева отец хватал одного из четырех своих сыновей и принимался избивать его.

Много лет спустя герой этой истории признался жене, что ему до сих пор страшно. Он по-прежнему слишком живо все помнил: “Когда мы с братьями видели, что отец прищуривается, то понимали: пора убираться из комнаты”.

Его жена, рассказав мне об этой исповеди, добавила, что извлекла из нее и собственный урок: “Я поняла, что мужу в детстве не уделяли внимания. Поэтому даже когда приходится выслушивать эту историю в сотый раз, я говорю себе: оставайся на связи. Стоит мне отвлечься хоть на секунду, он чувствует себя уязвленным. Он удивительно чутко улавливает моменты, когда я сбиваюсь с его волны. Даже когда я делаю вид, будто продолжаю слушать, он мгновенно чувствует, что я погружаюсь в свои мысли”.

Такая чувствительность и эмоциональные травмы, похоже, присущи всем, с кем родители в детстве обращались как с “Оно”, а не как с “Ты”. Их уязвимые места чаще всего обнажаются в значимых отношениях – с супругами, детьми и близкими друзьями. Но у взрослых есть надежда исцелиться, если близкие не будут их игнорировать или обижать, а будут общаться с ними в духе “Я – Ты” – как это произошло с тем гиперчувствительным человеком и его удивительно отзывчивой женой.

Помимо родителей или супругов, надежным тылом может стать и хороший психотерапевт. Психолога Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Аллана Шора психотерапевты возвели в ранг героя за его обширные обзоры, посвященные нейробиологическим исследованиям отношений “пациент – терапевт”.

Согласно теории Шора, нейробиологическая основа эмоциональных расстройств локализована преимущественно в орбитофронтальной коре (ОФК), ключевом модуле связи нейронных путей, ответственных за отношения между людьми[422]. Даже сам рост этой коры, утверждает он, зависит от опыта, получаемого ребенком. Если родители настроены на ребенка, если они обеспечивают ему надежный тыл, ОФК разрастается и процветает. Если родители неотзывчивы или агрессивны, развитие ОФК нарушается, и в результате страдает способность регулировать частоту появления, продолжительность или интенсивность таких отрицательных эмоций, как гнев, ужас или стыд.

Теория Шора объясняет, как благодаря нейропластичности наши взаимодействия способны перекраивать мозг, то есть каким образом многократный опыт определяет форму, размер, количество нейронов и число их синаптических связей. Некоторыми крупными перестройками мы обязаны самым близким отношениям, которые раз за разом заставляют наш мозг работать в определенном эмоциональном диапазоне. Вследствие того, что люди, годами находящиеся рядом с нами, делают нам больно, раздражают или, наоборот, оказывают эмоциональную поддержку, схемы нейронных сетей в нашем мозге могут перестраиваться.

Шор утверждает, что полные заботы и поддержки отношения, сложившиеся в более зрелом возрасте, могут до некоторой степени переписать нейронные сценарии, сформированные в детстве. В психотерапии инструментами для починки эмоциональной сферы служат взаимопонимание и доверие – терапевт и пациент находятся в надежной петле обратной связи.

Терапевт, говорит Шор, выступает в качестве проекционного экрана, чтобы пациент мог с его помощью “прокрутить” свои детские отношения заново. Но только теперь пациент может пережить их более открыто и полно, без наказаний, обвинений, предательств или пренебрежения. Если отец не желал общаться, то психотерапевт доступен для разговора. Если мать пациента постоянно его критиковала, то психотерапевт принимает его таким, какой он есть. Так терапевт дает пациенту возможность пережить исправляющий опыт – возможно, давно желанный, но недостижимый для пациента.

Один из отличительных признаков эффективной психотерапии – свободный обмен эмоциями между терапевтом и пациентом. Он позволяет пациенту научиться устанавливать обратную связь, не боясь и не подавляя негативные эмоции[423]. Лучшие психотерапевты создают атмосферу защищенности, безопасное убежище, где пациент может пережить и выразить любые чувства – от всесокрушающего гнева до беспросветной тоски. Уже одно то, что они с терапевтом образуют петлю обратной связи и взаимно обмениваются чувствами, помогает пациенту научиться управлять собственными эмоциями.

Если родители предоставляют ребенку надежный тыл для обучения работе с эмоциями, то психотерапевт дает возможность взрослым закончить это обучение. Такое же исцеляющее воздействие могут оказать отношения с возлюбленными или близкими друзьями, если те готовы предложить эмоциональную поддержку. Эффективная терапия, как и благотворные отношения, подпитывает способность человека налаживать связи с окружающими, что уже само по себе целебно.

Глава 12

Заданный уровень счастья

Трехлетняя девочка в отвратительном расположении духа подходит к дядюшке, забежавшему в гости, – очень удобному объекту, чтобы сорвать злость.

– Ненавижу тебя! – заявляет она.

– Да? А я тебя люблю, – отвечает он с растерянной улыбкой.

– Ненавижу тебя, – повторяет девочка громче и решительнее.

– А я все равно тебя люблю, – отвечает он еще ласковее.

– Не-на-ви-жу тебя! – вопит она в театральной экзальтации.

– Ну, а я все равно люблю тебя, – заверяет он девочку и, подхватив ее на руки, прижимает к себе.

– И я тебя люблю, – тихо признается она, оттаяв в его объятиях.

В психологии развития такие выразительные диалоги рассматривают с точки зрения скрывающегося за ними обмена эмоциями. С этой позиции рассогласование типа “ненавижу – люблю” видится сбоем взаимодействия, а возвращение на общую эмоциональную волну – устранением этого сбоя.

Успешное устранение сбоя – вроде достижения взаимопонимания между трехлетней девочкой и ее дядей – благотворно для обеих сторон. Сохранение сбоя дает противоположный эффект. Способность ребенка справляться с подобными сбоями – выдерживать межличностную эмоциональную бурю и восстанавливать контакт – один из ключей к пожизненному счастью. Его секрет не в том, чтобы избегать разочарований и огорчений – они в нашей жизни неминуемы, – а в том, чтобы уметь восстанавливаться после них. Чем быстрее ребенок восстанавливается, тем больше места в нем остается для радости.

Эта способность, как и многие другие наши социальные навыки, закладывается в младенчестве. Когда ребенок и взрослый, который о нем заботится, синхронизируются, каждый из них отвечает на сигналы другого скоординированно. Но на первом году жизни у младенцев еще недостаточно нервных связей для такой координации. В каждом сеансе общения они способны действовать согласованно не более 30 % времени, демонстрируя естественные циклы синхронизации – рассинхронизации с другим человеком[424].

Асинхронность делает младенца несчастным. Он протестует против этого, выражая недовольство, – по сути дела, просит помочь ему вновь обрести синхронность. Судя по всему, это первые попытки ребенка исправить сбой в общении, и отработка этого важнейшего навыка начинается с таких вот ничтожных переходов от мучительной асинхронности к умиротворяющей синхронности.

Все, с кем ребенок проводит время в течение дня, подают ему хороший либо дурной пример того, как справляться с неприятностями. Ребенок обучается этому неосознанно (без сомнения, с помощью зеркальных нейронов), просто наблюдая, как старший брат, товарищ по играм или родитель преодолевает собственные эмоциональные бури. В ходе такого пассивного обучения регуляторные цепи ОФК, ответственные за сдерживание миндалины, как бы отрабатывают стратегии, которые наблюдает ребенок. Отчасти обучение происходит и намеренно, когда кто-то напоминает ребенку о необходимости управлять своими разгулявшимися эмоциями или помогает ему в этом. Постепенно, по мере накопления опыта, сети ОФК, ответственные за регуляцию эмоциональных импульсов, укрепляются.

Дети не только учатся успокаиваться или сопротивляться эмоциональным порывам, но и отрабатывают способы воздействия на окружающих. Именно благодаря такому фундаменту, заложенному в детстве, дядя трехлетней девочки выражением любви побудил ее смягчиться, вместо того чтобы ожесточиться и предостерегающе рявкнуть: “Не смей так говорить со мной!”

К четырем-пяти годам у ребенка обычно происходит переход от простых попыток управлять своими негативными эмоциями к более глубокому пониманию, что же вызвало эти эмоции и как все исправить. Это признак созревания верхнего пути. Некоторые психологи полагают, что родительские наставления в первые четыре года жизни особенно важны для формирования способности управлять эмоциями и без потерь выходить из затруднительных ситуаций в общении.

Разумеется, родители далеко не всегда подают детям хороший пример. В одном исследовании ученые наблюдали за родителями дошкольников в ходе супружеских размолвок. Некоторые пары в попытках разрешить конфликт были крайне враждебны и разобщены. Они не слушали друг друга, изливали злость и презрение, а когда враждебность зашкаливала, часто просто разворачивались и уходили. Дети этих пар точно так же вели себя со сверстниками: злились, требовали, проявляли враждебность и агрессию[425].

Те пары, которые во время размолвок демонстрировали больше теплых чувств, эмпатии и взаимопонимания, в совместное воспитание детей тоже привносили гармонию и даже игривость. Дети таких родителей лучше ладили с товарищами и продуктивнее разрешали споры. Получается, поведение супругов при размолвках позволяет предсказывать поведение их детей на годы вперед[426].

Если все складывается хорошо, вырастает ребенок, который устойчив к стрессу, быстро восстанавливается после огорчений и эффективно настраивается на других. Семья должна обладать высоким социальным интеллектом, чтобы сформировать то, что в психологии развития называется “позитивное аффективное ядро личности”, – иными словами, счастливого ребенка[427].

Четыре способа сказать “нет”

Пытаясь озорничать, как это и положено в год и два месяца, мальчик попадает в опасную ситуацию: он старается забраться на стол, рискуя опрокинуть лампу. Рассмотрим разные варианты родительской реакции на его действия.

• Твердо сказать “нет”, объяснить, что альпинизм – занятие исключительно уличное, и пойти гулять, чтобы дать ему возможность где-нибудь полазить.

• Не обращать внимания, пока не раздастся грохот упавшей лампы. Подобрать лампу, спокойно сказать: “Больше так не делай”, и продолжить не обращать на ребенка внимание.

• Гневно заорать: “Не смей!”, немедленно устыдиться собственной резкости, обнять ребенка в утешение, а потом оставить его в покое, потому что это не ребенок, а сплошное разочарование.

Все три реакции – хотя некоторым они и могут показаться невероятными – отражают разные стили воспитания, которые регулярно выявляются в ходе наблюдений за детьми и родителями. Эти сценарии описал Дэниел Сигел – детский психиатр из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, пионер социальной нейронауки и один из самых влиятельных современных ученых в области психотерапии и детского развития. Сигел утверждает, что каждый из этих типов родительской реакции формирует центры социального мозга ребенка по-своему[428].

Формирование происходит, в частности, в моменты, когда ребенок сталкивается с чем-то неприятным или непонятным и смотрит на родителей, воспринимая не только то, что они говорят, но и их манеру держаться в целом: она подсказывает ему, что чувствовать и как реагировать. Информация, которая исходит от родителей в такие “обучающие моменты”, формирует отношение ребенка к самому себе и к людям вокруг – как их воспринимать и чего от них ожидать.

Возьмем родителя, который твердо сказал карабкающемуся сыну “нет”, а потом повел гулять, чтобы перенаправить его энергию. Коллега Сигела, Аллан Шор, считает, что такая реакция оптимально действует на ОФК мальчика, укрепляя локализованный там “тормоз эмоций”. Эта система нейронов снижает градус изначального азарта мальчика, помогая ему учиться контролировать свою импульсивность[429]. Когда ребенок пользуется этим тормозом, родитель показывает ему, что можно получать такое же удовольствие в более приемлемой форме – карабкаться на игровой комплекс, а не на стол.

Урок, полученный ребенком, сводится примерно к следующему: “Родителям не всегда нравится то, что я делаю, но если я перестану это делать и найду занятие получше, все будет хорошо”. Такой подход, когда родитель устанавливает ограничение, а затем находит более подходящий выход для энергии ребенка, – типичный пример стиля воспитания, формирующего надежную привязанность. Дети с таким типом привязанности чувствуют, что родители настроены на них, даже когда они ведут себя плохо.

“Кризис трех лет”, когда дети на любые просьбы или требования родителей отвечают криком “Нет!”, – важная веха в развитии мозга. В этом возрасте мозг начинает овладевать способностью тормозить импульсы – говорить им “нет”. Эта способность будет совершенствоваться на протяжении всего детства и отрочества[430]. Человекообразные обезьяны и маленькие дети испытывают огромные проблемы с этой важной составляющей социальной жизни. И причина у них общая: система нейронов в ОФК, способная блокировать переход импульса к действию в само действие, у них недоразвита.

По мере взросления ребенка ОФК анатомически созревает. Примерно в возрасте пяти лет происходит рывок в ее развитии, и тормозящая сеть нейронов крепнет достаточно, чтобы всегда оставаться “на связи”. После этого ребенка уже можно отправлять в школу. Бурный рост продолжается лет до семи, благодаря чему значительно увеличивается способность детей к самоконтролю, и в начальной школе становится потише, чем в детском саду. Каждый этап интеллектуального, социального и эмоционального развития отражает завершение важного этапа в созревании каких-то областей мозга, и это анатомическое созревание продолжается примерно до 25 лет.

Что происходит в мозге ребенка, когда родители постоянно не могут в должной мере настроиться на него, зависит от природы такой неспособности. Дэниел Сигел описывает варианты провальных родительских стратегий и трудности, с которыми в результате сталкиваются их дети[431].

Возьмем родителя, который видит ребенка, лезущего на стол, и игнорирует его. Такой тип реакции характерен для отношений, почти не обремененных сонастроенностью, в которых ребенок мало трогает родителей эмоционально. В попытках добиться эмпатического внимания от родителей такие дети получают одно разочарование.

Если с ребенком не устанавливают обратную связь и, соответственно, не разделяют с ним счастливые переживания, увеличивается вероятность того, что он вырастет со сниженной способностью испытывать положительные эмоции и ему будет трудно достучаться до других людей. Дети таких избегающих родителей растут робкими, а когда вырастают, по-прежнему подавляют свои эмоции, особенно те, что могли бы помочь им наладить отношения с партнером. Подражая поведению своих родителей, они избегают не только проявления чувств, но и вообще эмоционально близких отношений.

Третий родитель, увидев, что мальчик лезет на стол, сначала разозлился, потом ощутил вину, а за ней – разочарование в ребенке. Сигел, что совершенно логично, называет такой тип родителей противоречивым (амбивалентным). От случая к случаю они проявляют любовь и заботу, но чаще посылают ребенку сигналы неодобрения и отторжения: они отводят взгляд, на их лицах читается презрение или отвращение, а язык тела выражает злость или желание отгородиться. С такой эмоциональной установкой родителей ребенок регулярно чувствует себя униженным и испытывает боль.

Дети часто реагируют на подобное отношение неконтролируемыми эмоциональными перескоками, не сдерживают своих порывов, впадают в неистовство – словом, ведут себя как типичные “плохиши”, вечно попадающие в неприятности. Сигел видит возможную причину такого неконтролируемого поведения в том, что мозг ребенка так и не научился подавлять импульсы – его ОФК не справляется со своей задачей.

Но иногда дети доходят до отчаяния от ощущения, что они никому не нужны или всё делают неправильно, – и при этом продолжают тосковать по позитивному родительскому вниманию. Такие дети со временем начинают считать себя в корне ущербными. Став взрослыми, они обычно выстраивают такие же противоречивые отношения, в которых жаждут любви и очень боятся, что ее не получат, но еще сильнее боятся того, что их просто бросят[432].

Игра – это серьезно

Даже теперь, давно став взрослой, писательница Эмили Фокс Гордон живо помнит моменты “дикой, безудержной” радости, которую испытывала, когда росла, окруженная родительской заботой, в маленьком городке в Новой Англии. Когда Эмили с братом проносились по улицам на велосипедах, им казалось, что сам город радуется им: “Вязы вытягивались по стойке смирно, собаки приветствовали нас лаем, и даже телефонисты знали нас по именам”. Свободно слоняясь по задним дворам и садам, гоняя на велосипеде по университетскому кампусу, она ощущала себя в ласковых объятиях рая[433].

Когда ребенок чувствует, что его любят, о нем заботятся, его ценят важные для него люди[434], стабильное ощущение благополучия формирует у него запас оптимизма. А этот запас, в свою очередь, подпитывает другую базовую потребность – тягу исследовать мир.

Детям нужен не только надежный тыл, не только близкий человек, который успокоит и утешит. Как считает Мэри Эйнсворт, ребенку нужна еще и “тихая гавань” – эмоционально благополучное место, вроде его комнаты или дома, куда он мог бы возвращаться после опытов в познании большого мира[435]. Это познание может быть физическим – когда подросток объезжает на велосипеде окрестности, – межличностным – когда он с кем-то знакомится и начинает дружить, – или интеллектуальным – когда ребенок удовлетворяет свое безграничное любопытство.

О том, что у ребенка есть тихая гавань, говорит хотя бы то, что он отправляется играть на улицу. Игры несут великую пользу: за годы активных игр дети приобретают множество социальных навыков: как разрешать словами противостояния, как кооперироваться и формировать союзы, как проигрывать достойно, и так далее.

Дети могут упражняться во всем этом, пока ощущают себя в безопасности. Даже промахи тогда вызывают лишь хихиканье, хотя в школе за то же самое ребенка могут сделать мишенью для насмешек. Игра – это безопасная возможность попробовать свои силы в чем-то новом, почти не тревожась.

Почему играть так весело, стало понятнее, когда ученые выяснили, что играми заправляет та самая нейронная система, которая возбуждает чувство радости. У всех млекопитающих, включая вездесущих лабораторных мышей, за игры отвечает одна и те же нейронная сеть. Она скрывается в самых древних зонах мозга, в нижней части ствола – структуры, которая расположена у самого позвоночника и управляет рефлексами и нашими простейшими реакциями[436].

“Игровую” нейронную сеть детальнее всех изучил нейробиолог Яак Панксепп из Государственного университета Боулинг-Грин в штате Огайо. В своем выдающемся труде “Аффективная нейронаука” (Affective Neuroscience) Панксепп исследовал нейробиологические основы главных человеческих побуждений, включая тягу к игре, которая, по его мнению, служит источником радости для мозга[437]. Примитивная подкорковая сеть, которая заставляет детенышей всех млекопитающих устраивать кучу малу, по словам Панксеппа, может играть важнейшую роль в развитии нейронной проводки ребенка. А эмоциональным топливом для этого развития, похоже, служит сама по себе радость.

Исследования, проведенные группой Панксеппа, показали, что по крайней мере у лабораторных крыс игра – это еще одно пространство возможностей для социальной эпигенетики, поскольку игра, подобно удобрению, способствует развитию нейронных сетей миндалины и лобной (фронтальной) коры. Команда Панксеппа обнаружила, что в ходе игры усиливается транскрипция гена особого вещества[438], стимулирующего развитие этих областей социального мозга детеныша[439]. Его открытия, возможно, распространяются и на других млекопитающих с таким же нейронным пейзажем, включая человека, и придают дополнительный вес типичному детскому требованию “Хочу играть!”

Ребенок охотнее участвует в игре, когда у него есть та самая безопасная гавань, в которой можно расслабиться, и когда он чувствует, что рядом есть заботливый взрослый, которому можно доверять. Ребенку достаточно знать, что дома есть мама или милая нянечка, чтобы почувствовать себя защищенным и броситься осваивать другой мир – мир, который создает он сам.

Игра, с одной стороны, требует, чтобы у ребенка было безопасное пространство, а с другой – создает его. В пространстве игры ребенок может противостоять угрозам, страхам и опасностям, зная, что все обязательно закончится хорошо. В этом смысле игра имеет терапевтическое значение. В игре все происходит “понарошку”. Например, в игре дети естественным образом учатся справляться с пугающими ситуациями разлуки или отвержения, имея возможность отточить навыки и изучить себя. И точно так же, без страха и сдерживания, в игре они учатся работать с собственными желаниями и побуждениями, переносить которые в реальную жизнь может быть небезопасно.

Но почему для игр нам всегда нужен партнер? Почему одному играть не так весело? Ответ кроется в нейронных сетях, ответственных за щекотку. У всех млекопитающих есть “щекотные” места, участки кожи с особыми рецепторами, передающими мозгу сообщения об игривом настроении. Щекотание вызывает хохот, за который отвечает отдельная нейронная сеть, не та, что работает при улыбках. У многих млекопитающих есть как способность играть, так и реакция, аналогичная человеческому смеху, и во всех случаях эту реакцию вызывает щекотка.

Панксепп обнаружил, что подобно маленьким детям крысята тянутся к щекочущим их взрослым особям. Когда крысенка щекочут, он издает довольное попискивание, видимо, эволюционно родственное хохоту ребенка-трехлетки. (Только крысята пищат на частоте около 50 кГц, запредельно высоко для человеческого слуха.)

У людей “щекотные” места расположены на задней поверхности шеи и по бокам грудной клетки – воздействием на них проще всего вызвать у ребенка приступ неконтролируемого смеха. Но для реализации этого рефлекса обязательно нужен кто-то другой, самому себя пощекотать не удастся, потому что “щекоточные” нейроны реагируют только при условии непредсказуемости действий. Вот почему дети начинают смеяться, даже если просто шевелить перед ними пальцем и грозиться: “А вот как я тебя сейчас защекочу-у!”[440]

Сеть, ответственная за радость от игры, тесно переплетена с нейронными сетями, которые заставляют детей смеяться от щекотки[441]. Таким образом, желание играть заложено в нашем мозге, и это буквально бросает нас в водоворот общения.

Исследования Панксеппа поднимают любопытный вопрос: как же называть детей, которые ведут себя гиперактивно, импульсивно, не могут сосредоточиться, постоянно переключаются с одного действия на другое? Кто-то видит в таком поведении признаки синдрома дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ), в эпидемических масштабах поражающего школьников, по крайней мере в США.

Но Панксепп, перенося на людей результаты своих экспериментов с крысами, расценил такое непостоянство как признак активности нейронной системы, ответственной за игры. Он отметил, что все психостимуляторы[442], которые прописывают детям с СДВГ, снижают активность “игровых модулей” мозга животных и, видимо, так же подавляют желание играть у детей. Панксепп предложил фундаментально иной, но пока еще не опробованный выход – позволить таким детям излить свой игровой потенциал ранним утром, дав им вдоволь нарезвиться и навозиться, и тогда в классе им будет уже легче сосредоточиться[443]. (Если подумать, именно так поступали с нами в начальной школе, когда о СДВГ никто еще и не слышал.)

Если говорить о развитии мозга, то время, потраченное на игру, окупается ростом нейронов и образованием синаптических связей. Игры укрепляют нейронные пути. Более того, играя, человек нарабатывает что-то вроде харизмы: взрослые, дети и даже лабораторные крысы предпочитают компанию тех членов своего общества, кто больше всех играл[444]. В игровую нейронную сеть, относящуюся к нижнему пути, явно уходят какие-то древние корни социального интеллекта.

При взаимодействии множества регуляторных систем мозга игровая сеть пасует перед отрицательными эмоциями – тревожностью, гневом и огорчением: все они подавляют желание играть. И действительно, ребенок устремляется играть только тогда, когда чувствует себя защищенным, когда налаживает отношения с новыми знакомыми и осваивается на новой площадке. У всех млекопитающих тревожность подавляет игровое поведение, что, без сомнения, отражает особенности устройства мозга, обусловленные приоритетом выживания.

По мере взросления у ребенка развивается сеть контроля эмоций – вот она-то и подавляет неудержимое желание резвиться и хихикать. К подростковому возрасту регуляторные цепи префронтальной коры созревают достаточно, чтобы ребенок мог соответствовать требованию общества “не валять дурака”. Энергия постепенно перенаправляется на более “взрослые” удовольствия, и детские игры становятся воспоминанием.

Способность радоваться

В способности радоваться Ричарду Дэвидсону почти нет равных. Без сомнения, среди моих знакомых он чемпион по оптимизму.

Мы с Дэвидом много лет назад вместе учились в университете, и с тех пор он добился выдающихся успехов на научном поприще. Когда я занялся научной журналистикой, то завел привычку советоваться с ним по поводу новых – и зачастую сложноватых для меня – нейробиологических открытий. В ходе работы над книгой “Эмоциональный интеллект” я обнаружил, что его исследование сыграло важнейшую роль в этой области, и теперь, погрузившись в изучение социальной нейронауки, мне снова пришлось обратиться к его трудам. (Например, именно в лаборатории Ричарда Дэвидсона выявили прямую зависимость между активностью ОФК матери при взгляде на фото ее новорожденного ребенка и силой ее любви к нему.)

Работы Дэвидсона легли в основу нового направления – аффективной нейронауки, исследующей нейронные механизмы эмоций. Дэвидсон смог картировать нервные центры, которые задают каждому из нас уникальный привычный (базовый) диапазон эмоций – фиксированный коридор, в который укладываются эмоции, испытываемые нами каждый день[445].

Этот диапазон – неважно, преобладают в нем мрачные или же светлые чувства – отличается удивительным постоянством. Исследования, например, показывают, что после крупного выигрыша в лотерею человек испытывает ощущение душевного подъема еще около года, после чего его настроение возвращается в прежний коридор. То же самое касается парализованных при аварии людей: примерно через год после первоначальных мучений большинство возвращаются к доаварийному спектру настроений.

Как выяснил Дэвидсон, когда мы находимся во власти негативных эмоций, в нашем мозге наиболее активны две области – миндалина и префронтальная кора правого полушария. А когда нам весело, эти области “отдыхают”, зато активируется префронтальная кора левого полушария.

Оказывается, наше настроение можно отслеживать по одной только активности префронтальной коры: когда все хорошо, активна левая ее сторона, а когда мы расстроены – правая. Но даже когда у нас нейтральное настроение, соотношение фоновых активностей левой и правой областей этой коры с поразительной точностью определяет наш типичный эмоциональный спектр. Люди с более активной правой областью особенно склонны к унынию, а с более активной левой обычно живут куда веселее[446].

Но есть и хорошая новость: наши эмоциональные настройки не закреплены с рождения. Конечно, у каждого из нас есть врожденный темперамент, который определяет склонность к веселью или унынию. Но даже с учетом этой отправной точки, как показывают исследования, характер заботы о ребенке влияет на его умение радоваться во взрослой жизни. Похоже, способность испытывать счастье напрямую зависит от устойчивости к стрессам[447] – развитого умения превозмогать огорчения и возвращаться в более спокойное и довольное состояние.

“Огромное количество исследований животных показывает, что заботливые родители – вроде мамаши-крысы, чистящей и вылизывающей детенышей, – развивают у своего потомства способность радоваться жизни и справляться со стрессами, – утверждает Дэвидсон. – Одними из индикаторов позитивного эмоционального склада у детенышей животных, включая людей, могут служить их способности к исследованию среды и общению, особенно в стрессовых условиях вроде незнакомой обстановки. Новизну можно расценивать и как угрозу, и как кладезь возможностей. Животные, получившие больше родительской заботы, более открыты и склонны видеть в незнакомом месте источник новых возможностей: они исследуют его смелее”.

Эти данные о животных отлично согласуются с открытием Дэвидсона, сделанным в ходе изучения людей – тех, которые приближались к своему 60-летию и которых со времени окончания школы регулярно оценивали по ряду параметров. У тех, кто лучше всех справлялся со стрессами и в течение дня обычно пребывал в лучшем настроении, группа Дэвидсона при замере привычного уровня счастья обнаружила характерную мозговую активность. Взрослые, о которых, как они утверждали, прекрасно заботились в детстве, демонстрировали более “радостный” тип активности.

Но может быть, они так тепло вспоминали детство лишь потому, что в силу позитивного подхода к жизни отфильтровывали все плохое? Возможно. Однако Дэвидсон сказал мне: “Сколько радости человек в раннем детстве испытывает при общении, похоже, сильнее всего определяет, как сформируются в его мозге нейронные пути, отвечающие за счастье”.

Устойчивость

Мои нью-йоркские знакомые, преуспевающие супруги средних лет, завели ребенка, когда оба были уже немолоды. В своей дочке они души не чаяли: наняли батальон нянюшек, чтобы кто-то постоянно уделял ей внимание, и накупили столько игрушек, что хватило бы на целый магазин. У нее был кукольный дом, походивший на замок, детский спортивно-игровой комплекс и несколько комнат, набитых игрушками. Однако от всего этого веяло какой-то необжитостью: в четыре года у девочки не было ни одного товарища для игр. Почему? А просто родители опасались, что другие дети могут ее обидеть. Они питали иллюзию, что если сумеют оградить дочь от любых огорчений, то она вырастет счастливой.

Эта иллюзия основана на неверной трактовке научных данных об устойчивости к стрессу и способности быть счастливым. Избыточная защита в действительности представляет собой одну из форм депривации[448]. Идея о том, что ребенок должен любой ценой избегать невзгод, искажает и процесс его обучения быть счастливым, и сами жизненные реалии. Как выяснили ученые, ребенку нужно не иллюзорное нескончаемое счастье, а умение обуздывать эмоциональные бури. Задача воспитания заключается не в формировании хрупкого “позитивного настроя” – беспрестанного цепляния ребенка за ощущение радости, – а в обучении самостоятельно возвращаться к состоянию удовлетворенности, что бы ни произошло.

Так, родители, умеющие переосмыслять огорчения (примерно как в старой пословице “Что толку плакать о пролитом молоке”), передают детям универсальный способ справляться с негативными эмоциями. Такие деликатные вмешательства пополняют детский репертуар поведения в сложных ситуациях способностью смотреть на вещи с положительной стороны. На нейронном уровне эти уроки закрепляются в цепях ОФК, ответственных за усмирение отрицательных эмоций[449].

Если человек в детстве не научился переживать настоящие несчастья, он вырастает эмоционально неподготовленным к жизни со всеми ее неожиданностями. Чтобы создать в себе этот внутренний ресурс и быть счастливым, необходимо набить шишек на детской площадке – натренироваться переживать расстройства, неизбежные в рутинных отношениях. Учитывая, как мозг нарабатывает психологическую устойчивость, детям нужно репетировать взлеты и падения в социальных взаимодействиях, а не испытывать устойчивое монотонное удовольствие.

Когда ребенок огорчается, у него появляется возможность отточить мастерство преодоления огорчений. Насколько это ему удается, отражается на уровне гормонов стресса. Например, в первые школьные недели у общительных детей, обладающих развитыми социальными навыками и пользующихся успехом у сверстников, наблюдается высокая активность нейронной сети, стимулирующей выработку гормонов стресса. Это говорит о том, что дети прикладывают физиологические усилия, чтобы вписаться в новый коллектив.

Но по мере того как социально более адаптируемые дети находят комфортную нишу в коллективе, уровень гормонов стресса у них постепенно падает. И напротив, у детей, которые продолжают расстраиваться и сторониться сверстников, уровень этих гормонов в течение года не снижается или даже повышается[450].

Всплеск активности гормонов стресса, связанный с “мандражом первой недели”, – полезная метаболическая реакция, помогающая организму мобилизоваться в рискованной ситуации. После освоения навыка преодолевать стресс биологические циклы возбуждения и возвращения к норме приобретают форму синусоиды, характеризующей устойчивость. Однако у детей с замедленным формированием этого навыка цикл выглядит иначе: их биологические настройки не проявляют гибкости, и уровень возбуждения зависает на слишком высокой отметке[451].

Ровно столько страха, сколько нужно

Одна из моих внучек в возрасте двух лет обожала мультфильм “Побег из курятника” – черноватую комедию о птицах, пытающихся сбежать с фермы, где их рано или поздно зарежут. Местами она напоминает отнюдь не легкомысленный детский мультик, а мрачную тюремную драму. А некоторые сцены повергали двухлетнюю девочку в откровенный ужас.

Но моя внучка упорно просила включить ей этот мультфильм и пересматривала его снова и снова много недель подряд. Она охотно соглашалась с тем, что это “очень страшный мультик”, – и тут же добавляла, что он у нее самый любимый.

В чем же секрет непреодолимой притягательности такого страшного мультфильма? Возможно, дело в том, что, пересматривая раз за разом страшные сцены, пугаясь, но зная, что все кончится хорошо, моя внучка отрабатывала определенные нейронные ответы.

Самые убедительные научные данные о том, что дозированно пугаться – это полезно, получены в экспериментах с беличьими обезьянами (саймири)[452]. Начиная с возраста 17 недель (для них это раннее детство), некоторых обезьянок 10 недель подряд раз в неделю перемещали на один час из родной клетки в другую, с незнакомыми взрослыми обезьянами. Судя по многочисленным признакам, эта ситуация приводила детенышей в ужас.

Потом, когда обезьянки переставали питаться грудным молоком, но все еще оставались эмоционально зависимыми от матери, каждую вместе с мамой помещали в новую клетку. Там не было других обезьян, зато было много лакомств и местечек для исследования.

Те детеныши, которых перед этим помещали в “страшные” клетки, проявляли гораздо больше храбрости и любопытства, чем их ровесники, никогда не покидавшие свою мать: они отважно исследовали новые клетки и пробовали лакомства. Те же, что не покидали тихую гавань материнской заботы, просто испуганно цеплялись за маму.

Что интересно, у независимых обезьянок не было никаких физиологических признаков зарождающегося страха, хотя когда-то они в изобилии проявлялись в “страшной” клетке. То есть регулярные походы в пугающие места сработали как прививка от стресса.

По мнению нейробиологов, у людей, как и у обезьян, многократный детский опыт преодоления стресса запечатлевается в нейронной проводке и делает их более устойчивыми к стрессу во взрослые годы. Раз за разом переживая переход от страха к спокойствию, мы, очевидно, формируем нейронную сеть психологической устойчивости, а с ней и важный эмоциональный навык.

Как утверждает Ричард Дэвидсон, “мы можем обучиться устойчивости, сталкиваясь с угрозой или стрессом только той интенсивности, с которой способны справиться”. Если стресс будет слишком слабым, ничего не произойдет, а если слишком сильным, в нейронной сети страха с высокой вероятностью закрепится неудачный опыт. Не слишком ли страшна кинокартина для ребенка, мы можем понять, например, по скорости его физиологического восстановления после просмотра. Если мозг и тело ребенка зависают в генерирующем страх режиме слишком надолго, то будет отрабатываться вовсе не устойчивость, а неспособность восстанавливаться.

Но когда “угрозы” по силе укладываются в нужный диапазон – то есть мозг ребенка сперва отвечает полноценным испугом, а потом успокаивается, – можно предположить, что в нем закладывается другая нейронная схема реагирования. Это могло бы объяснить и удовольствие, которое доставляет моей внучке страшный мультфильм, и (пред) подростковое неравнодушие к “ужастикам”.

Для разных детей и возрастов уровень “необходимого и достаточного испуга” может быть разным. В старом диснеевском мультфильме “Бэмби” у олененка умирает мама, и этот момент по тем временам оказался травматичным для части детей, стекавшихся в кинотеатры ради просмотра этого мультфильма. Разумеется, не стоит показывать трехлетке наводящее ужас кино в духе “Кошмара на улице Вязов”, но тот же самый фильм может дать несколько уроков стрессоустойчивости мозгу подростка. То, что для малыша будет чересчур, подростку покажется приятно щекочущей нервы смесью опасности и удовольствия.

Если слишком жуткое кино много месяцев преследует ребенка ночными кошмарами и дневной пугливостью, значит, мозг не сумел справиться со страхом. Напротив, оно лишь возвело в приоритет и, возможно, даже слегка усилило реакцию страха. Ученые предполагают, что у детей, которые регулярно переживают непосильный для них стресс – не в кино, а в неблагополучной семейной реальности, что бывает куда страшнее, – именно эта схема нейронного ответа иногда становится причиной последующих тревожных расстройств и депрессии.

Социальный мозг хорошо учится на чужом примере. Так, ребенок успокаивается, глядя на родителя, который невозмутимо смотрит что-то вроде бы очень страшное. Когда моя внучка напрягалась в предвкушении особо пугающего эпизода и слышала от мамы утешительное “Все будет хорошо” (или то же самое сообщало ей присутствие спокойного папы, если она сидела у него на коленях), она чувствовала себя защищенной и способной управлять своими переживаниями, и это чувство непременно пригодится ей в других жизненных испытаниях.

Подобные базовые уроки, усвоенные в детстве, сказываются в течение всей жизни – и не только на нашей фундаментальной позиции относительно существования в социуме, но и на нашей способности преодолевать превратности любви. А любовь, в свою очередь, надолго оставляет следы в нашей биологии.

Часть IV

Многообразие любви

Глава 13

Сети привязанности

В сфере сердечных человеческих отношений, говорят нам ученые, взаимодействуют как минимум три независимые области центральной нервной системы, управляющие разными аспектами поведения. Чтобы было удобнее распутывать загадочные хитросплетения любви, нейробиологи предпочитают разграничивать нейронные сети, отвечающие за привязанность, заботу и половое влечение. Каждая из этих сетей использует специфический набор нейромедиаторов и гормонов и формирует отдельные нейронные пути, добавляя собственную биохимическую приправу к множеству разновидностей любви.

Привязанность определяет, к кому мы обращаемся за поддержкой и по кому скучаем сильнее всего. Забота побуждает помогать людям, которые нам особенно небезразличны. Если мы привязаны, мы берем. Если заботливы, мы даем. Ну а секс есть секс.

Если эти три составляющие гладко взаимодействуют, находясь в идеальном равновесии, то любовь благополучно служит замыслу Природы о сохранении вида. Ведь с полового акта все только начинается. Чувство привязанности скрепляет не только пару, но и всю семью в единое целое, а забота побуждает ухаживать за детьми, чтобы они смогли вырасти и обзавестись собственным потомством. Каждая из этих трех нитей любви связывает людей разными способами[453]. Если привязанность переплетается с заботой и сексуальным влечением, то мы наслаждаемся полноценными романтическими отношениями. Если же какой-то из этих ниточек не хватает, любовные отношения дают сбой.

Эти нейронные сети взаимодействуют друг с другом в разных сочетаниях в каждой из разновидностей любви – романтической, семейной и родительской – и форм социальных связей, будь то дружба, сострадание или простое обожание котиков. И даже больше: те же сети в той или иной степени могут задействоваться в весьма пространных сферах вроде духовных устремлений или пленения бескрайними небесами и пустынными берегами.

Многие нервные “тропы”, отвечающие за любовь, входят в состав нижнего пути, и любой человек, сводящий социальный интеллект к чисто когнитивным способностям, окажется беспомощным в понимании любви. Силы объединяющей нас любви возникли в головном мозге задолго до появления способности к рациональному мышлению. Источники любви всегда скрываются в подкорковых отделах, но вот для реализации этого чувства может понадобиться тщательное планирование. Таким образом, полноценная любовь требует полноценного социального интеллекта, союза верхнего и нижнего путей. По отдельности они неспособны создать крепкие, удовлетворяющие узы.

Распутывание клубка нейронных сетей любви может обнажить некоторые наши заблуждения и проблемы. Три главные составляющие любви – привязанность, забота и сексуальность – подчиняются своим сложным законам. В определенные моменты какая-то из них может господствовать – скажем, когда пара наслаждается своим единением, баюкает ребенка или занимается сексом. Когда работают все три системы, они в наивысшей степени питают романтическую любовь: между людьми возникает непринужденная, нежная и чувственная связь, в которой царит полное взаимопонимание.

Первый шаг к формированию такого союза делает система, отвечающая за привязанность, и делает она его в пробной, можно сказать, разведывательной манере. Как мы уже выяснили, эта система начинает работать в раннем младенчестве, побуждая ребенка искать заботу и защиту у других – по большей части у матери или других ухаживающих за ним людей[454]. И между тем, как мы формируем наши первые в жизни привязанности, и тем, как устанавливаем связь с любовным партнером, существуют поразительные параллели.

Искусство флирта

Вечер пятницы. Нью-Йорк. В одном из баров Верхнего Ист-Сайда толпятся нарядно одетые мужчины и женщины. Это вечеринка одиночек, а подают на ней флирт.

Вот одна из женщин, покачивая бедрами и кокетливо отбрасывая волосы, шествует вдоль бара в дамскую комнату. Проходя мимо мужчины, вызвавшего у нее интерес, она всего лишь миг смотрит ему в глаза, а когда он отвечает тем же, быстро отводит взгляд. Ее невысказанное послание: “Заметь меня”.

Этот приглашающий взгляд и сменяющая его напускная скромность повторяют последовательность авансов и отступлений, свойственную большинству млекопитающих, у которых выживание детенышей зависит от отцовской помощи: самке надо испытать готовность самца к преследованию и к совершению поступка. Женское кокетство в искусстве флирта настолько универсально, что этологи замечают его даже у крыс: самка то подбегает к самцу, то отбегает от него, то проносится мимо, мотая головой и тоненько пища, словно крысеныш во время игры[455].

Среди 18 разновидностей улыбок в каталоге Пола Экмана нашлось место и кокетливой: флиртующий человек улыбается, глядя в сторону, а затем смотрит прямо на объект притяжения ровно столько, сколько необходимо для привлечения его внимания, и быстро отводит взгляд. Эта уклончивая тактика эксплуатирует нейронную сеть, будто специально встроенную в мозг мужчины именно для такого случая. Группа лондонских нейробиологов обнаружила интересную зависимость: когда мужчина ловит взгляд привлекательной для него женщины, в его мозге активируется дофаминергическая система, снабжающая его изрядной дозой удовольствия[456]. Эта нейронная сеть не активируется при простом рассматривании красивой женщины или при зрительном контакте с кем-то непривлекательным.

Но даже независимо от того, находит ли мужчина женщину привлекательной, кокетство себя оправдывает: мужчины чаще подходят к обильно флиртующим женщинам, чем к более привлекательным, но не склонным к кокетству.

Люди флиртуют во всем мире, во всех культурах (один исследователь документально подтвердил это фотографиями, сделанными скрытой камерой во множестве мест от Самоа до Парижа)[457]. Кокетство – это вступление в продолжительную серию молчаливых переговоров, сопровождающих все этапы ухаживания. И первый стратегический ход представляет собой этакое беспечное забрасывание удочки, возвещающее о готовности к знакомству.

Младенцы делают то же самое. Они абсолютно неразборчиво выказывают свою заинтересованность во взаимодействии чуть не с каждым, проявившим к ним дружелюбие, и готовы приветливо улыбаться всем, кто отвечает на их улыбку[458]. Сходство флирта взрослого и ребенка, жаждущего приятного общения, заключается не только в завлекательной кокетливой улыбке, но и в зрительном контакте, воодушевленной речи высоким голосом, преувеличенной жестикуляции.

Затем наступает время его величества Разговора. По крайней мере в американской культуре этот важнейший этап зарождающегося ухаживания обладает сказочным достоинством: разговор имеет подтекст, который сводится к выяснению, заслуживает ли потенциальный партнер твоей привязанности. В этом процессе, в отличие от первого этапа ухаживания, бразды правления переходят к верхнему пути. Высшие центры мозга играют здесь роль подозрительных родителей, наблюдающих за свиданием своего взрослеющего ребенка.

Если нижний путь толкает нас в объятия друг другу, то верхний заставляет трезво оценивать потенциального партнера – потому-то так важна беседа за чашечкой кофе после ночного свидания. Продолжительное ухаживание позволяет паре в полной мере оценить друг у друга самые важные для них качества, то есть понять, насколько потенциальный партнер умен, чуток и отзывчив – словом, достоин ли он большей привязанности.

Стадии ухаживания проходят в темпе, который дает потенциальным партнерам возможность угадать, будет ли другой человек хорошим компаньоном. Положительный вывод, в свою очередь, может указывать на то, что в один прекрасный день этот человек, вероятно, станет и хорошим родителем[459]. Так, за первыми беседами партнеры замеряют друг в друге количество теплоты, отзывчивости и способности отвечать взаимностью и на основании результатов делают предварительный выбор. Точно так же и дети примерно в три месяца становятся более разборчивыми в своих поисках привязанностей, выбирая людей, с которыми чувствуют себя увереннее.

Как только партнер успешно проходит это испытание, достигается синхронность, отмечающая переход от притяжения к вожделению. Возросшая легкость синхронизации – что у младенцев, что у влюбленных – проявляется ласковыми взглядами, прижиманиями и объятиями. Все это говорит о нарастании интимности отношений. На этой стадии влюбленные буквально впадают в детство, сюсюкая друг с другом, ласково нашептывая друг другу всякую ерунду, обмениваясь уменьшительными прозвищами и нежными поглаживаниями. Столь полное физическое сближение знаменует собой момент, когда каждый из пары становится надежным тылом для другого – и это еще одно эхо младенчества.

Надо, однако, заметить, что ухаживания могут быть не менее бурными, чем детские истерики: ведь иногда влюбленные не уступают детям в эгоцентричности. Этот общий шаблон видоизменяется в зависимости от того, каким образом риск и тревожность сближают двух людей – от романов военного времени и запретных связей до влюбленности женщин в “опасных” мужчин.

Нейрофизиолог Яак Панксепп считал, что по мере погружения в любовь два человека становятся по-настоящему зависимыми друг от друга[460]. Он обнаружил сходство нейронной активности при развитии опиоидной зависимости и зависимости от людей, к которым мы привязаны сильнее всего. По мнению Панксеппа, удовольствием от всех позитивных взаимодействий с людьми мы частично обязаны опиоидной системе – той самой системе рецепторов, с которой связываются героин и другие вещества, вызывающие зависимость.

Эта система, как выясняется, широко представлена в том числе и в отлично знакомых нам ключевых структурах социального мозга – орбитофронтальной и передней поясной коре. ОФК и ППК активируются у зависимого, когда он испытывает тягу к психоактивному веществу, опьяняется им и наслаждается его эффектом. Когда же он переживает абстиненцию после прекращения приема этого вещества, активность упомянутых областей затухает. Именно ОФК и ППК отвечают за придание избыточной ценности вызвавшему зависимость веществу и за лишение способности подавлять стремление к его поиску[461]. Все это может быть справедливо и в отношении объекта обожания во время острой влюбленности.

Панксепп считал, что удовольствие, которое зависимые получают от психоактивных веществ, биологически имитирует естественное удовольствие, получаемое нами от ощущения единства с теми, кого любим: нейронные системы, ответственные за оба чувства, в значительной степени перекрываются. Даже животные, как выяснил Панксепп, предпочитают проводить время с теми особями, рядом с которыми у них секретируются естественные опиоиды и окситоцин, вызывающие ощущение расслабленной безмятежности. Соответственно, можно предполагать, что именно эти биологически активные вещества отвечают за крепость наших семейных уз, дружбы и любовных отношений.

Три типа привязанности

Прошел почти год с тех пор, как девятимесячная дочка Бренды и Боба внезапно умерла во сне. Боб читает газету в гостиной, когда туда входит Бренда. Она держит в руках фотографии, и ее глаза красны от слез.

Бренда объясняет мужу, что нашла фотографии, сделанные в тот день, когда они вывозили дочку на пляж. Боб, не поднимая глаз, бормочет что-то вроде “угу”.

– На ней та самая панамка, что подарила твоя мама, – говорит Бренда.

– Хмм, – равнодушно мычит Боб, по-прежнему не удостаивая ее взглядом.

Когда Бренда спрашивает, не хочет ли он посмотреть фотографии, Боб просто говорит “нет”, переворачивает страницу и с напускной сосредоточенностью блуждает по газете глазами.

Бренда молча смотрит на Боба, и слезы неудержимым потоком струятся по ее щекам. Затем она выкрикивает:

– Я тебя не понимаю! Она же была нашей малышкой. Неужели ты не тоскуешь по ней? Неужели тебе все равно?

– Конечно же, я по ней скучаю! Я просто не хочу говорить об этом, – рычит в ответ Боб и выбегает из комнаты.

Этот пронзительный диалог показывает, как различия в стиле привязанности могут рассинхронизировать пару. Причем это касается отношения не только к общей психологической травме, но и ко всему остальному[462]. Бренда хочет говорить о своих чувствах – Боб изо всех сил этого избегает. Она считает его холодным и равнодушным, а он ее – назойливой и требовательной. Чем сильнее она настаивает на обсуждении его чувств, тем больше он отстраняется.

Этот шаблон отношений, названный “требование – отстранение”[463], уже давно наблюдают супружеские психотерапевты, к которым такие пары иногда обращаются за помощью в преодолении тупикового стереотипа взаимодействий. Новейшие исследования, однако, позволяют предположить, что истоки этого классического разлада кроются в физиологии головного мозга. Ни один из стилей поведения нельзя назвать “лучшим”: каждый из них отражает индивидуальные шаблоны работы нейронных сетей.

Нигде в наших взрослых страстях детство не оставляет такого глубокого отпечатка, как в “системе привязанности” – нейронных сетях, которые активируются всякий раз, когда мы контактируем с самыми ценными для нас людьми. Как мы видели, правильно воспитанные дети, ощущавшие искреннее сопереживание опекавших их людей, затем чувствуют себя уверенно в своих взрослых привязанностях – они не слишком прилипчивы и не слишком отчуждены. В то же время те, чьи родители пренебрегали их чувствами, те, что чувствовали себя брошенными, становятся склонными к избеганию, видимо, утрачивая всякую надежду добиться теплых, заботливых отношений. Дети же противоречивых родителей непредсказуемо переходят от ярости к нежности, становятся тревожными и неуверенными в себе.

Боб проявляет избегающий тип привязанности: сильные, выставленные напоказ эмоции ему неприятны, и он пытается свести их выражение к минимуму. Привязанность Бренды, наоборот, тревожная: ее чувства бурно и необузданно вырываются на поверхность, и ей надо постоянно говорить о своих беспокойствах.

В отличие от Боба и Бренды, люди с надежным типом привязанности не испытывают трудностей с выражением эмоций, но и не поглощены ими полностью. Будь у Боба такой тип привязанности, он, вероятно, откликнулся бы на эмоциональный зов Бренды, когда ей это было необходимо. Если бы привязанность была надежной у Бренды, она не стала бы так отчаянно искать заботливого сочувствия Боба.

После окончательного формирования в детстве характер нашей привязанности к другим людям остается удивительно устойчивым. В определенной степени он проявляется во всех близких отношениях, но сильнее всего – в любви. Согласно многочисленным исследованиям психолога Филлипа Шейвера из Калифорнийского университета, каждый тип привязанности существенно влияет на историю личных отношений человека[464].

Эстафету, принятую от Джона Боулби, Шейвер передал своей американской ученице Мэри Эйнсворт. Ее новаторские исследования реакций девятимесячных детей на кратковременную разлуку с матерью позволили впервые разделить детей на уверенно и неуверенно чувствующих себя в своих привязанностях. Шейвер, перенеся открытие Эйнсворт в мир взрослых, идентифицировал те же типы привязанности во всех тесных связях – дружеских, брачных и детско-родительских[465].

По данным группы Шейвера, 55 % американцев (будь то младенцы, дети постарше или взрослые) попадают в категорию “уверенных”, то есть обладателей надежной привязанности: они легко сходятся с другими людьми и, завися от них, чувствуют себя комфортно. Такие люди вступают в любовные отношения, надеясь, что партнер будет эмоционально доступен и чуток – то есть будет готов поддержать их в непростые и драматичные моменты – так же, как поступят и они сами в отношении партнера. Люди с надежной привязанностью считают себя достойными внимания, заботы и любви, а других считают доступными, надежными и благонамеренными в отношении них. В результате их отношения, как правило, бывают глубокими и доверительными.

Около 20 % взрослого населения США в любви “тревожны”. Эти люди склонны изводить себя и своего партнера подозрениями, что он не любит их по-настоящему или даже хочет покинуть их. И как раз такая тревожная привязчивость и потребность в постоянном подтверждении чувств может нечаянно отпугнуть партнера. Обладатели тревожной привязанности считают себя недостойными любви и заботы, хотя сами склонны идеализировать своих партнеров.

Как только тревожные люди завязывают отношения, их начинают обуревать страхи, что партнер непременно их оставит или обнаружит их неполноценность. Такие личности склонны проявлять все признаки “любовной зависимости”: навязчивую озабоченность, самокритичную тревожность и эмоциональную зависимость. Охваченные страхом, они всячески переживают по поводу отношений: например, опасаются, что партнер их оставит, или, постоянно рисуя в воображении его измены, проявляют избыточную бдительность и ревность. Такие люди склонны передозировать беспокойство и в дружеских отношениях.

Около 25 % взрослых американцев можно назвать “избегающими”: они испытывают дискомфорт при эмоциональном сближении и сильно нервничают, когда партнер предпринимает к этому попытки, им трудно доверять партнеру и делиться с ним своими чувствами. Они склонны подавлять собственные эмоции, особенно негативные. Так как люди с избегающей привязанностью не ожидают от партнера эмоциональной надежности, близкие отношения им неприятны.

Главная проблема тревожной и избегающей привязанностей заключается в их жесткости. Обе стратегии в каких-то ситуациях оправданны, но люди применяют их и там, где они заведомо проигрышны. Если человеку грозит реальная опасность, та же тревожность помогает подготовиться к ней, но в межличностных отношениях она лишь создает помехи.

Люди с разными типами привязанности используют разные стратегии успокоения после стресса. Тревожные личности вроде Бренды обращаются к другим людям, потому что зависимы от утешительных взаимодействий. А избегающие – вроде Боба – остаются подчеркнуто независимыми, предпочитая справляться со своими огорчениями самостоятельно.

Человек с надежной привязанностью, как представляется, способен гасить волнения своего тревожного партнера и потому не дает отношениям слишком сильно раскачиваться. Если привязанность хотя бы одного партнера надежная, конфликты и кризисы в отношениях случаются относительно редко. Но если привязанность с двух сторон тревожная, отношения по понятным причинам обычно изобилуют размолвками и скандалами, и для их сохранения приходится постоянно прилагать усилия[466]: как ни крути, дурные предчувствия, обиды и огорчения очень заразны.

Нейронная основа привязанности

Каждый из трех типов привязанности соответствует специфической конфигурации нейронных сетей в системе привязанности нашего мозга – это выявили совместные исследования Шейвера и нейробиологов из того же Калифорнийского университета в Дейвисе[467]. Соответствующие различия особенно отчетливо проявляются в кризисные моменты вроде ссор или пугающих размышлений о таких ссорах, а еще ярче – когда человек одержим страхом разрыва с любимым человеком.

Проведенная во время таких размышлений фМРТ показывает, что у обладателей разных стилей привязанности активируются разные участки головного мозга. (Хотя изучали только женщин, можно предположить, что такая же картина свойственна и мужчинам, но доказать это смогут только будущие исследования[468].)

Склонность тревожных личностей к избыточному беспокойству – например, к страху потерять партнера – проявлялась активацией структур нижнего пути, включая височный полюс (ВП)[469], который работает во время печали; переднюю поясную кору, где проявляются эмоции; и гиппокамп, ключевой участок для формирования памяти[470]. Показательно, что тревожные женщины не могли подавить активность нейронных цепей беспокойства за отношения даже намеренно: навязчивое беспокойство пересиливало способность мозга отключать его. Такая нейронная активность была специфична именно для тревожности по поводу отношений, но не страха в целом. Нейронные цепи, выключающие тревожность при других видах беспокойства, у этих женщин работали безотказно.

Напротив, у женщин с надежной привязанностью не было никаких проблем с отключением страхов по поводу возможного разрыва отношений. Генерирующие печаль ВП у них успокаивались, как только женщина переключала внимание на другие мысли. Основное отличие сводилось к тому, что уверенные в себе женщины легко активировали нейронный переключатель в ОФК, подавляющий производимое в ВП огорчение.

Зато тревожные женщины не имели равных в легкости извлечения из памяти самых проблемных моментов своей романтической связи[471]. Их готовность к всецелому погружению в трудности отношений, предполагает Шейвер, прилично препятствует выбору конструктивной тактики поведения в той или иной ситуации.

В мозге избегающих женщин разыгрывалась совсем другая драма, решающие события которой происходили в зоне поясной коры, активирующейся при подавлении неприятных мыслей[472]. Похоже, у таких женщин этот нейронный тормоз просто заклинивало: если обладатели тревожной привязанности были не в состоянии унять волнение, то люди с избегающей привязанностью не могли унять подавление волнения. Остальные женщины могли без проблем включать и выключать поясную кору, когда их просили подумать о чем-нибудь грустном, а затем переключиться.

Этот нейронный механизм непрерывного подавления объясняет, почему личности с избегающей привязанностью склонны сохранять эмоциональную отчужденность и отстраненность от жизни: при разрыве отношений или после смерти близкого человека они не слишком горюют, как и не чувствуют эмоциональной вовлеченности в любые социальные взаимодействия[473]. Похоже, за истинную эмоциональную близость нам приходится платить некоторой степенью тревожности – хотя бы потому, что она обнажает межличностные проблемы, требующие разрешения[474]. Избегающие люди, видимо, обменивают полноценную эмоциональную связь с другими на защищенность от собственных разрушительных чувств. Показательно, что Шейвер с трудом нашел для своего исследования участниц с этим типом привязанности: одним из условий была вовлеченность в долговременные серьезные любовные отношения, а такое с избегающими личностями случается редко.

Как мы помним, стили привязанности в основном формируются в детстве, а не предопределены генетически. Ну а раз это плод обучения, значит, их можно в какой-то степени модифицировать положительным опытом переживаний – например, в ходе психотерапии или во время исцеляющих отношений. С другой стороны, понимающий человек способен – в определенных границах, конечно, – просто приспособиться к капризам партнера.

Мы можем представить нейронные механизмы, отвечающие за привязанность, секс и заботу, как части какой-нибудь из знаменитых кинетических скульптур Александра Колдера, где движение любой части скульптуры передается на все остальные. Например, тип привязанности формирует индивидуальный портрет сексуальности. У избегающих личностей, как правило, бывает больше половых партнеров и “секса на одну ночь”, чем у тревожных или уверенных в себе. Верные своему предпочтению эмоционального отчуждения, избегающие люди довольствуются сексом без заботливых отношений и душевной близости. Если же по каким-то причинам они сохраняют отношения, то обычно колеблются между дистанцированием и самопринуждением, а потому, что вполне предсказуемо, чаще разрывают отношения, но затем, как ни странно, пытаются вернуться к тому же человеку[475].

Проблемы совместимости в любви, которые нам подбрасывает тип привязанности, – лишь начало истории. Дальше в игру вступает секс.

Глава 14

Желание – его и ее

Одним из моих лучших друзей на первом курсе колледжа был здоровенный парень, блистательный регбист по прозвищу Халк[476]. Однажды он поделился со мной напутствием, которое получил от своего отца, выходца из Германии, когда покидал родной дом. Эту фразу я вспоминаю до сих пор. Она отдает брехтовским, цинично-язвительным душком и в вольном переводе с немецкого звучит примерно так: “Когда твердеет пенис, мозги размягчаются”.

Если перейти на более изысканный научный язык, то можно сказать, что нейронные сети сексуальной активности растянуты в подкорковых зонах нижнего пути, вне досягаемости “мыслящего мозга”. По мере нарастания стимуляции из этих нижних отделов мы всё меньше и меньше значения придаем советам, которые нам пытаются дать рациональные структуры верхнего пути.

В более широком смысле, нейронная архитектура нижнего пути ответственна за иррациональность всех вариаций выбора в любовных отношениях, и логические отделы мозга к этому не имеют ни малейшего отношения. Социальный мозг и любит, и заботится, в то время как сексуальное желание блуждает по низшим тропам этого пути.

Желание, видимо, проявляется в двух формах – мужской и женской. Когда люди рассматривают фотографии своих возлюбленных, нейровизуализация выявляет различия в активации мозга у мужчин и женщин. У мужчин, в отличие от женщин, на фМРТ-изображениях вспыхивают мозговые центры, ответственные за обработку визуальных стимулов и половое возбуждение. Это означает, что вид возлюбленной возбуждает в мужчине страсть. Поэтому, как замечает антрополог Хелен Фишер, нет ничего удивительного в том, что мужчины всего мира интересуются порнографией, или в том, что женщины склонны черпать чувство собственного достоинства из своей внешности и тратить так много энергии на ее улучшение: как раз “чтобы рекламировать свои активы визуально”[477].

А вот у женщин при взгляде на фото возлюбленного в мозге активируются иные центры – входящие в состав социального мозга когнитивные центры памяти и внимания[478]. Такая разница наводит на мысль о том, что женщины подходят к своим чувствам более обдуманно и оценивают мужчину скорее как потенциального напарника и добытчика. Известно, что женщины, вступая в романтические отношения, нередко делают это с большим прагматизмом, чем мужчины, и влюбляются неизбежно медленнее. “Случайный секс у женщин, – комментирует Фишер, – часто отнюдь не так случаен, как у мужчин”[479].

И все-таки, мозговой радар для поиска объекта привязанности принимает окончательное решение, стоит ли погружаться в отношения, лишь по итогам нескольких встреч. Мужчины, влюбляясь, соскальзывают на нижний путь. Конечно, женщины в этот период съезжают туда же, но умудряются регулярно возвращаться на верхний.

Более циничный взгляд выражается так: “Мужчина ищет сексуальные объекты, а женщина – успешные”. Но хоть женщины и склонны искать в мужчине признаки силы и богатства, а мужчины в женщинах – физическую привлекательность, вовсе не это определяет выбор и тех, и других, просто по этим позициям два пола сильнее всего различаются[480]. Главным же фактором для всех служит доброта.

Еще больше путаницы в нашу интимную жизнь вносят нейронные сети верхнего пути, которые отчаянно стремятся возвышенными чувствами либо пуританской моралью сдержать раскаленные потоки вожделения, вырывающиеся из наших эволюционных глубин. На протяжении всей истории человечества культура сковывала продуктами высших мозговых функций низменные, порождаемые нижним путем, побуждения – выражаясь словами Фрейда, цивилизация всегда боролась с недовольством ею. Например, браки в землевладельческих семействах Европы веками заключали, чтобы гарантировать сохранность родового имущества; по существу, одна семья заключала обоюдовыгодный брак с другой, сговариваясь о подходящих исполнителях этой миссии. Вожделение и любовь здесь только мешали и потому порицались – на то ведь всегда были адюльтеры.

Социальные историки расскажут нам, что по крайней мере в Европе только во времена Реформации появилась современная идея чувственной, построенной на любви и преданности связи между мужем и женой. Тогда впервые пошатнулся средневековый идеал целомудрия, который рассматривал брак просто как неизбежное зло. Однако лишь к эпохе промышленной революции и подъема среднего класса идеал романтической любви стал на Западе популярным настолько, что сама по себе любовь превратилась в достаточное основание для вступления в брак. Но, конечно, в культурах типа индийской, переполненных противоречиями между традицией и современностью, до сих пор лишь малая часть браков заключается просто по любви: влюбленные часто сталкиваются с категорическим протестом родни, по-прежнему предпочитающей договорные браки.

Впрочем, даже биология не всегда идет рука об руку с современным идеалом брака, который требует сочетания пожизненных товарищества и заботы с разнообразием и накалом в романтических отношениях. Годы близости, как всем известно, приглушают желание – и иногда это случается, как только начинаешь воспринимать партнера как нечто само собой разумеющееся.

Чтобы еще сильнее закрутить сюжет, природа сочла необходимым наделить мужчин и женщин разницей в секреции “молекул любви”. У мужчин, как правило, выше уровни веществ, стимулирующих сексуальное желание, зато ниже уровни веществ, подкрепляющих привязанность. Эти биологические нестыковки вызывают множество трений между мужчинами и женщинами в вопросах страсти.

Помимо гендерных и культурных сложностей, возможно, главная проблема романтической любви обусловлена фундаментальными противоречиями между системами головного мозга, ответственными за чувство привязанности, за заботу и за половые отношения. Каждая из этих нейронных сетей питает собственные комплекты мотивов и потребностей – и эти сочетания могут как гармонично уживаться, так и конфликтовать друг с другом. В первом случае любовь может цвести долго, а во втором чувство бывает зыбким.

Ловкий трюк природы

Одна писательница, несмотря на то что была самостоятельной и предприимчивой женщиной, всегда брала с собой в поездки наволочку, на которой спал ее муж. В отелях она неизменно натягивала эту наволочку на свою подушку. А делала она это потому, что запах мужа помогал ей спокойно уснуть в чужой постели.

Это несет определенный биологический смысл и дает нам ключ к разоблачению одной из уловок природы, нацеленных на сохранение вида. Первые звоночки полового влечения – даже скорее интереса – звучат в структурах нижнего пути, который работает на уровне ощущений, но не оформленных мыслей (или даже эмоций). У женщин этот исходный, подсознательный, интерес чаще пробуждается обонятельными стимулами, у мужчин – зрительными.

Ученые обнаружили, что запах мужского пота может заметно влиять на женские эмоции, поднимая настроение, расслабляя и повышая уровень лютеинизирующего гормона, стимулирующего овуляцию.

Однако исследование, которое позволяет это предполагать, проводили отнюдь не в романтической обстановке, а в клинической лаборатории. Смывы с подмышечных впадин мужчин, месяц не пользовавшихся дезодорантом, замешивали в мазь, которую наносили на верхнюю губу молодых женщин-добровольцев, думавших, что на них испытывают запахи паркетных мастик[481]. И только когда мазь пахла мужским потом, а не чем-то другим, женщины чувствовали себя спокойнее и счастливее.

В более располагающих к романтике условиях, думают ученые, эти запахи могли бы возбудить сексуальное желание. Можно предположить, что во время танца гормональный контакт мужчины и женщины тихонько прокладывает путь к возбуждению, пока их тела создают условия, благоприятствующие размножению. Описанное исследование было частью проекта, направленного на поиск новых методов борьбы с бесплодием, и преследовало цель выделения активного компонента мужского пота. Результаты исследования опубликованы в журнале Biology of Reproduction.

На мужчин может сходным образом влиять внешность женщины: вид ее тела способен стимулировать центры удовольствия в мужском мозге. Судя по всему, в мужской мозг встроены детекторы, распознающие ключевые характеристики женского тела, особенно пропорции “песочных часов” – специфическое соотношение обхватов груди, талии и бедер (точнее, таза). Такие пропорции сигнализируют о молодости и здоровье, и даже сами по себе могут вызывать у мужчин половое возбуждение[482]. В одном исследовании мужчинам из разных стран предлагали оценить привлекательность женских силуэтов с различным соотношением этих окружностей. Большинство предпочло женщин с отношением обхвата талии к обхвату таза около 0,7[483].

Почему мужской мозг “прошит” именно так, ученые бурно спорят не одно десятилетие. Некоторые видят в такой настройке нейронных сетей эволюционно закрепленный способ выделения женщин на пике фертильности, позволяющий не расходовать сперму понапрасну.

Но какова бы ни была причина этого феномена, Природа снабдила человека весьма изящными биологическими решениями: даже просто вид женщины очаровывает мужчину, а запах мужчины готовит женщину к любви. Такая тактика, несомненно, срабатывала на ранних доисторических этапах становления человечества. Однако в современной жизни нейробиология любви явно усложнилась.

Мозг в сетях либидо

Для участия в этом исследовании мужчины и женщины должны были пребывать в состоянии “истинной, глубокой и сумасшедшей влюбленности”. Исследование проходило в Лондонском университетском колледже. Семнадцати отобранным участникам под контролем нейровизуализации показывали фотографии возлюбленных, а затем фотографии друзей. Вывод был однозначным: эти люди проявляли признаки зависимости от любви.

Как у мужчин, так и у женщин объект обожания – в отличие от друзей – вызывал взрыв активности в строго определенных участках мозга, в сети столь специфичной, что кажется, будто она специально создана для романтической любви[484]. Бо́льшая ее часть, по мнению Яака Панксеппа, активируется и в других эйфорических состояниях – например, при приеме кокаина или опиоидов. Эти данные позволяют говорить о том, что навязчиво-экстатическая природа сильных любовных чувств имеет вполне конкретное нейробиологическое обоснование. Интересно, что при изолированном половом возбуждении у мужчин эта нейронная сеть практически не работает, в отличие от прилегающих областей, задействованных в романтических переживаниях. Следовательно, между этими сетями должна существовать тесная анатомическая связь, которая работает, когда возбуждение возникает на фоне любви[485].

С помощью подобных исследований нейронаука проникла в тайну любовной страсти, сложив воедино схему работы множества гормонов и нейроактивных веществ, придающих такую пикантность сексуальному желанию. Конечно, его рецепт в зависимости от пола немного разнится, однако компоненты и их выверенное по времени действие в ходе полового акта обнажает хитроумный план Природы, придающий мощный импульс распространению нашего вида.

Нейронная сеть, где зарождается либидо, занимает обширную область лимбической системы[486]. У представителей обоих полов схема этой проводки, относящейся к нижнему пути, одинакова, за исключением пары показательных различий. Эти различия определяют разницу в том, как мужчины и женщины воспринимают половой акт и оценивают некоторые аспекты любовных встреч.

У мужчин сексуальность и агрессивность повышает один и тот же половой гормон – тестостерон, который работает в соответствующих, причем взаимосвязанных, участках мозга[487]. На фоне возбуждения уровень тестостерона у мужчин зашкаливает. Этот же гормон поддерживает сексуальное желание и у женщин, но с несколько меньшей силой.

Теперь о зависимости. Как у мужчин, так и у женщин во время полового акта взлетает уровень дофамина – вещества, которое обеспечивает получение сильного удовольствия от множества занятий, включая азартные игры и прием наркотиков. Концентрация дофамина в мозге растет не только при половом возбуждении, но и с повышением частоты сношений и интенсивности полового влечения[488].

Окситоцина – вещества, ответственного за заботливость, – в женском мозге секретируется больше, чем в мужском, а следовательно, он сильнее влияет на сексуальную привязанность женщин. Вазопрессин – гормон, структурно схожий с окситоцином, – тоже может вносить вклад в прочность любовной связи[489]. Интересно, что очень много рецепторов вазопрессина находится на веретенообразных клетках, самых быстрых проводниках сигналов в социальном мозге. Эти клетки активируются, например, когда мы очень быстро, интуитивно оцениваем человека, которого видим впервые. Хотя ни одно исследование пока не может этого утверждать, веретенообразные нейроны выглядят подходящими кандидатами на роль элементов системы, которая генерирует любовь (или хотя бы влечение) “с первого взгляда”.

В преддверии полового акта в мозге мужчины сильно повышается концентрация окситоцина, усиливается и желание, стимулируемое аргинин-вазопрессином (АВП)[490]. В мужском мозге рецепторов к АВП больше, чем в женском, и основная их масса сосредоточена в “сексуальных” нейронных сетях. Соответственно, секреция этого гормона значительно повышается в пубертатном периоде. Во время полового акта уровень АВП достигает пиковых значений при приближении эякуляции и резко снижается в момент наступления оргазма.

Как у мужчин, так и у женщин окситоцин подпитывает многие приятные чувства, сопутствующие половому контакту. Обильный выброс окситоцина во время оргазма, судя по всему, приводит к ощущению теплой привязанности к партнеру, временно настраивая мужчину и женщину на одну нежную волну[491]. Секреция окситоцина остается высокой и после оргазма – особенно во время объятий, следующих за половым актом[492].

С особой силой окситоцин действует на мужчин именно в этот, рефрактерный, период, когда эрекция временно невозможна. Интересно, что по крайней мере у грызунов (а возможно, и у людей) на пике наслаждения уровень окситоцина у самцов повышается в три раза, и это изменение, похоже, на какое-то время сближает химические пейзажи мозга самца и самки. В любом случае, такая хитрая химическая развязка полового контакта предоставляет спокойный период для формирования привязанности, и за это отвечает все тот же окситоцин.

Нейронная сеть сексуального влечения побуждает пару к следующей встрече. Некоторые нейроны гиппокампа, ключевой для сохранения воспоминаний структуры, богаты рецепторами к АВП и окситоцину. АВП, в особенности, у мужчин, позволяет с особой силой запечатлевать в памяти соблазнительный образ партнера в моменты страсти, делая его буквально незабываемым. Окситоцин, секретируемый во время оргазма, тоже способствует такому запечатлению.

Пока вся эта первобытная биохимия побуждает нас к половой активности, высшие центры головного мозга пытаются оказывать свое влияние, не всегда совместимое с задачами нижнего пути. Системы мозга, которые тысячелетиями верой и правдой служили выживанию рода человеческого, теперь кажутся уязвимыми для конфликтов и трений, которые могут сделать усилия любви бесплодными.

Беспощадное желание

Перед нами красивая, молодая и независимая женщина-адвокат. Ее жених – писатель, который работает дома. Когда бы она ни пришла домой, жених бросает все свои дела и начинает вертеться вокруг нее. Однажды вечером, когда она ложилась в постель, он страстно притянул ее к себе, не дав даже укрыться простыней[493].

– Да дай же мне хоть чуточку пространства, откуда я могла бы любить тебя! – сказала она, и это замечание оскорбило его чувства. Он погрозился, что уйдет спать на диван.

Ее слова обнажают изнанку слишком тесной петли обратной связи: она может стать удушающей. Цель сонастройки заключается не в постоянном сцеплении с партнером и погружении во все его мысли и чувства – она предполагает и предоставление друг другу личного пространства, возможности побыть в уединении, когда это нужно. Такая цикличность тесных контактов создает баланс между личными потребностями и потребностями пары. Один семейный психотерапевт сформулировал это так: “Чем лучше партнеры умеют находиться порознь, тем лучше они уживаются вместе”.

Каждый из главных компонентов любви – привязанность, влечение и забота – имеет свою биологическую основу, призванную надежно скрепить партнеров уникальным химическим составом. Если эти компоненты гармонично сочетаются, любовь крепнет. Если они диссонируют, любовь может пробуксовывать.

Рассмотрим вызов, который бросает романтической связи рассогласование трех биологических систем, лежащих в основе любви. Как правило, в конфликт вступают привязанность и сексуальное влечение. Подобное несоответствие возникает, например, когда один партнер чувствует себя неуверенно или, того хуже, достает неприкрытой ревностью либо тайно взращивает страх отвержения. С точки зрения нейронных механизмов, система привязанности, заточенная на тревожность, подавляет работу всех остальных систем. Вечные гложущие предчувствия могут легко истощить половое влечение и нежную заботу – во всяком случае, на какое-то время.

Однобокая фиксация того писателя на своей невесте как на сексуальном объекте сродни безжалостной, неуемной жажде грудного ребенка, которому неведомы ни чувства, ни потребности матери. Такие же первобытные страсти разыгрываются и во время полового контакта, когда двое разгоряченных взрослых с младенческим азартом исследуют тела друг друга.

Мы уже отмечали, что детские корни близости выходят на поверхность неестественно высокими голосами и уменьшительными именами, столь типичными для общения влюбленных. Этологи утверждают, что такие сигналы запускают в их мозге родительские реакции заботы и нежности. Разница же между безудержным желанием ребенка и взрослого заключается в том, что взрослый способен к эмпатии, и потому его страсть смешивается с сочувствием или хотя бы с заботой.

Исходя из этих соображений, Марк Эпштейн, психиатр той женщины-адвоката, предложил ее жениху альтернативный вариант поведения: унять свой пыл настолько, чтобы эмоционально настроиться на свою партнершу и создать ей тем самым психологическое пространство, где она могла бы ощутить собственные желания. Такая взаимность волеизъявления, основанная на поддержании обратной связи между партнерами, может вернуть страсть, которой один из них едва не лишился.

Это отсылает нас к знаменитому вопросу Фрейда: “Чего хочет женщина?” Эпштейн отвечает на него так: “Она хочет партнера, которому небезразличны ее желания”.

“Оно” по обоюдному согласию

Энн Райс, автор серии нашумевших романов о вампирах[494] – а также романов эротических, которые она писала под псевдонимом, – вспоминает, что в детстве у нее были живые садомазохистские фантазии.

Изощренный сюжет одной из самых ранних фантазий вращался вокруг древнегреческих невольничьих рынков, где юношей продавали как сексуальных рабов: гомосексуальное влечение между мужчинами зачаровывало Энн. Повзрослев, она осознала, что ей нравится дружить с гомосексуалами и их культура ей кажется привлекательной[495].

Из такого материала она и ткала свои произведения. Вампирские романы Райс, щедро сдобренные гомоэротическими линиями, задают тональность романтической вселенной го́тов. А в своих эротических романах она детально изображала садомазохистские практики представителей обоих полов. Хотя подобные сюжеты вряд ли могут понравиться всем, в них нет ничего такого, чего ученые не находили бы в типичных сексуальных фантазиях вполне заурядных людей.

Экстравагантные эротические сцены, в деталях проработанные писательницей, ничуть не “девиантны” в нормативном отношении. Более того, эти сюжеты повторяются в фантазиях мужчин и женщин в каждом проведенном на эту тему исследовании. Одно из них выявило, например, что самые распространенные сексуальные фантазии включают: воспоминания об особо впечатливших сексуальных контактах, занятия любовью со своим партнером или с кем-то другим – часто в романтической обстановке, – оральный секс, примерку ролей агрессивного соблазнителя и, наоборот, принуждаемого к сексуальному подчинению[496].

Большое разнообразие сексуальных фантазий служит отражением здоровой сексуальности, неиссякаемым источником стимулов, усиливающих возбуждение и удовольствие[497]. Если все происходит по взаимному согласию, то это относится и к фантазиям более изощренным, вроде сцен из романов Райс, которые со стороны могут показаться несколько жестокими.

Мы прошли долгий путь с тех пор, как Фрейд лет сто назад объявил, что “счастливый человек не фантазирует – это удел неудовлетворенного”[498]. Но фантазия есть не что иное, как богатое воображение. По уверению Райс, она никогда не претворяла в жизнь свои фантазии, несмотря на обилие возможностей для этого. Сексуальные фантазии не обязательно реализуют с партнерами – им находят и другое применение. Оригинальные исследования Альфреда Кинси (которые впоследствии представляли уже в искаженном виде) показали, что 89 % мужчин и 64 % женщин, по их признанию, предаются эротическим фантазиям, занимаясь мастурбацией. Это было шокирующим открытием для той, почти пуританской, эпохи 1950-х, хотя сейчас кажется до скуки банальным. Профессора Кинси можно благодарить уже за одно вынесение на поверхность факта, что сексуальное поведение большинства людей намного богаче, чем это публично допускалось.

Социальные табу, действующие до сих пор – несмотря на Jerry Springer Show[499] и вездесущие порносайты, – указывают на то, что истинная частота всевозможных сексуальных пристрастий однозначно выше, чем люди готовы признавать. И действительно, исследователи обычно допускают, что любая статистика, основанная на заявлениях испытуемых о собственном половом поведении, будет заниженной. Когда студенты колледжа аккуратно записывали в дневник каждую сексуальную фантазию и мысль, приходившие им в голову в течение дня, то у мужчин получалось в среднем семь записей, а у женщин – от четырех до пяти. Однако в других исследованиях, где таких же студентов при анкетировании просили припомнить ту же информацию, мужчины утверждали, что сексуальные фантазии посещали их в среднем раз в день, а женщины настаивали на разе в неделю.

Но что же происходит с сексуальными фантазиями во время полового акта? Практически независимо от формы полового поведения, сексуальных фантазий у мужчин больше, чем у женщин, но во время полового акта показатели выравниваются: подобные фантазии посещают до 94 % женщин и до 92 % мужчин (хотя в некоторых сообщениях говорится о 34 % женщин и 47 % мужчин).

Одно исследование показало, что в повседневной жизни люди обычно грезят о половом акте со своим партнером, но во время реального секса с ним часто представляют кого-то другого[500]. Эти наблюдения навели одного остряка на мысль, что в половом акте участвуют на самом деле не двое, а четверо: два человека реальных и два воображаемых.

В большинстве сексуальных фантазий другой человек неизбежно выступает объектом, существом, сотворенным во всем угождать созерцателю без оглядки на собственные потребности. Но в царстве фантазий возможно все.

Согласие присоединиться, разделить фантазию и совместно реализовать ее – всё это составляет акт сближения. “Постановка” сценария с добровольным партнером и насаждение фантазии, превращающее партнера в неодушевленное “Оно”, дают совсем разные результаты[501]. Если оба партнера согласны и увлечены этой игрой, то даже сценарий “Я – Оно” может создать ощущение настоящей близости. В надлежащих условиях обращение с партнером как с “Оно” – по обоюдному согласию, конечно – может стать частью любовной игры.

Хорошие половые отношения, как подметил один психотерапевт, похожи на хорошие сексуальные фантазии – волнующие, но безопасные. Еще он добавил, что если у партнеров комплементарные эмоциональные потребности, то результирующий гормональный фон – как и слияние фантазий – может возродить сексуальный азарт, который будет противостоять типичному угасанию взаимного интереса у пар, живущих вместе долгие годы[502].

Именно эмпатия и понимание между партнерами определяют разницу между игривой и травмирующей фантазиями с участием “Оно”. Если оба видят в воплощении фантазии игру, то это действие порождает подбадривающую эмпатию и объединяет партнеров петлей обратной связи, что усиливает доставляемое друг другу удовольствие и указывает на принципиальное обоюдное принятие – а это уже скрытый акт заботы.

Объективация секса: из фантазии в реальность

Обратимся к записям психотерапевта о любовных отношениях его пациента, патологического нарцисса. Этому человеку 25 лет, он не женат и живет один. Он легко увлекается женщинами, с которыми знакомится, и каждую из них включает в преследующие его пылкие фантазии. Но после нескольких встреч с сексуальными контактами он всегда разочаровывается, внезапно находя партнершу глупой, привязчивой или противной физически.

Например, почувствовав себя на Рождество одиноким, он попытался уговорить свою нынешнюю подружку (с которой встречался всего несколько недель) не уезжать из города к родителям, а остаться с ним. Получив отказ, он обвинил ее в эгоцентризме и в ярости решил больше никогда с ней не встречаться.

Нарцисс ощущает себя вправе не подчиняться общим правилам, считая их писаными не для него. Как мы уже знаем, он чувствует свое неоспоримое право на секс, если женщина обнадеживает его своим поведением и возбуждает сексуально – даже если она прямо заявляет, что не хочет продолжать. Нарцисс будет настаивать на своем и не остановится перед насилием.

Напомним, что притупленная эмпатия – одна из характернейших черт нарцисса, наряду с потребительским отношением к людям и тщеславным эгоцентризмом. Потому нет ничего удивительного в том, что мужчины-нарциссы одобряют установки, допускающие или даже поощряющие половое принуждение: например, идею о том, что жертвы изнасилования “сами на это напрашиваются”, или убеждение, что когда женщина говорит “нет”, она подразумевает “да”[503]. Мужчины-нарциссы в американских колледжах склонны соглашаться с утверждением “Если во время объятий и предварительных ласк девушка теряет контроль над ситуацией, то это ее вина, что партнер совершает принудительный половой акт”. Некоторые мужчины убежденностью в этом без стеснения оправдывают изнасилование на свидании, когда женщина обнималась с ним, но отказывалась от продолжения.

Распространенность такой позиции в определенной категории мужчин может отчасти объяснить, почему в США около 20 % женщин заявляют, что не раз вступали по принуждению в нежелательные половые сношения, несмотря на сопротивление, причем чаще всего насильниками выступали их супруги, сожители или любовники[504]. По статистике, как раз любимые мужчины в 10 раз чаще, чем незнакомцы, принуждают женщин к сексу. Одно исследование, основанное на признаниях насильников этого сорта, показало, что принуждение всегда следовало за добровольными любовными играми: мужчина попросту игнорировал протесты женщины относительно продолжения[505].

По данным другого исследования, в отличие от большинства мужчин, нарциссы получают удовольствие и возбуждаются от фильмов, в которых пары занимаются предварительными ласками, женщина хочет остановиться, но мужчина принуждает ее к сексу, несмотря на очевидную боль и отвращение женщины[506]. Наблюдая подобные сцены, нарцисс не обращает внимания на страдания женщины и сосредотачивается только на наслаждении агрессора. Интересно, что нарциссы, участвовавшие в этом исследовании, не получали удовольствия от изолированных сцен насилия, не содержащих предварительной любовной игры и женского отказа.

Из-за обделенности эмпатией нарциссам безразличны страдания, которые они причиняют своей “возлюбленной”. В то время как она переживает принудительный половой акт как отвратительную жестокость, нарцисс не может понять неудовольствия партнерши, не то что испытать сострадание. Действительно, чем эмпатичнее мужчина, тем менее вероятно, что он будет действовать как сексуальный хищник или даже воображать себя в этой роли[507].

В принуждении к сексу может играть роль и гормональный фон. Известно, что мужчины с экстремально высоким уровнем тестостерона чаще рассматривают других исключительно как сексуальные объекты и чаще становятся проблемными мужьями.

Изучение уровня тестостерона у 4462 американских мужчин показало, что склонность к агрессивному сексуальному поведению встречается именно у субъектов с крайне высокими концентрациями этого гормона[508]. Эти мужчины вообще отличались повышенной агрессивностью, чаще других участвовали в драках и попадали за решетку. Кроме того, они особенно часто становились плохими мужьями: били жен, швыряли в них разные предметы, изменяли и – что вполне понятно – разводились. В общем, чем выше был уровень тестостерона, тем печальнее картина.

С другой стороны, в том же исследовании подмечено, что многие “гипертестостеронщики” женаты счастливо. Авторы видят причину различий в том, что такие мужчины в большей мере научились контролировать подстегиваемые тестостероном первобытные побуждения. За подавление всех инстинктивных импульсов – как сексуальных, так и агрессивных – отвечает в первую очередь префронтальная кора. Это опять напоминает нам о важности миссии верхнего пути, способного обуздывать нижний и служить противовесом грубому либидо.

Несколько лет назад, будучи научным обозревателем “Нью-Йорк таймс”, я беседовал с одним сотрудником ФБР, который специализировался на составлении психологических портретов серийных убийц. Он сказал мне, что такие убийцы постоянно разыгрывают в реальности свои извращенные, жестокие сексуальные фантазии, в которых мольбы жертвы только усиливают возбуждение. Слава богу, что лишь малую толику мужчин сцены сексуального насилия возбуждают больше, чем сцены секса по обоюдному согласию[509]. Непостижимая жажда чужих страданий совершенно четко отличает этих девиантов от подавляющего большинства мужчин: даже нарциссов, принуждающих женщин к сексу на свиданиях, не заводит откровенное изнасилование.

Катастрофический дефицит эмпатии, вероятно, объясняет, почему серийных насильников не трогают слезы и крики жертв. Очень многие осужденные насильники впоследствии сообщали, что ничего не чувствовали в отношении своих жертв и попросту не знали – и не желали знать, – что те переживали. Почти в половине случаев насильники позже убеждали себя в том, что жертва “наслаждалась сексом”, и их не смущал тот факт, что именно ощущения жертвы, правда, совсем иные, привели их на нары[510].

Одно исследование с участием отбывающих наказание за изнасилование показало, что они способны понимать других людей в большинстве ситуаций, за единственным примечательным исключением: они совершенно не умеют воспринимать негативные реакции женщин, хотя отлично улавливают позитивные[511]. Таким образом, хотя эти мужчины и обладают способностью к общей эмпатии, они не могут или не желают считывать сигналы, которые их остановят. Такие хищники могут быть избирательно нечувствительными, неверно трактуя сигналы, которые им нужны меньше всего – отказ и страдания женщины.

Больше всего вреда причиняют сильно девиантные мужчины, чьи излюбленные навязчивые фантазии неизменно развиваются по сценариям “Я – Оно”. Такой шаблон фантазий типичен для приговоренных к тюремному заключению за сексуальные преступления, в особенности за серийные изнасилования, растление малолетних и эксгибиционизм. Этих мужчин фантазии с подобными насильственными действиями возбуждают намного сильнее, чем обычные сексуальные сцены[512]. Конечно, сама по себе фантазия, какой бы буйной она ни была, не подразумевает, что насилие из нее непременно применится к кому-то в реальности. Но у субъектов вроде сексуальных преступников, отрабатывающих свои жестокие фантазии на других, барьер между мыслью и действием разрушается.

После того как жестокие импульсы нижнего пути прорывают барьер, установленный высшими отделами мозга, воображение становится топливом для злобы, разжигая необузданное либидо (скорее даже похоть). Оно-то и заставляет раз за разом совершать половые преступления. В таких случаях соответствующие фантазии сигнализируют об опасности – особенно если мужчина лишен эмпатии к жертвам, верит, что они получают удовольствие, испытывает к ним враждебность и остро ощущает свое эмоциональное одиночество[513]. Такой взрывоопасный коктейль практически всегда доводит до беды.

Прочувствуйте контраст между холодной разобщенностью сексуальности в стиле “Я – Оно” и объединяющим теплом свиданий по сценарию “Я – Ты”. Романтическая любовь зиждется на резонансе; без этой тесной связи остается лишь голая похоть. При полноценной двусторонней эмпатии партнеры видят друг в друге субъекты, взаимодействуя по принципу “Я – Ты”, и тогда накал эротизма резко возрастает. Когда двое переживают наряду с физическим и эмоциональное единение, каждый из них теряет ощущение обособленности, испытывая то, что когда-то назвали оргазмом Эго, – слияние не только тел, но и человеческих сущностей[514].

Однако даже космический оргазм не дает гарантии, что возлюбленные будут искренне опекать друг друга на следующее утро: забота подчиняется собственной нейронной логике.

Глава 15

Биология сострадания

В классической песне “Роллинг Стоунз” Мик Джаггер обещает возлюбленной: “Я приду, чтобы эмоционально спасти тебя”, выражая этой фразой то, что чувствуют влюбленные во всем мире. Пары скрепляются не только влечением – не менее важна и взаимная забота. Такая эмоционально окрашенная забота может наполнять любые человеческие отношения.

Мать, опекающая младенца, служит прототипом такой нежной заботы. Джон Боулби предположил, что та же врожденная система заботливости вступает в игру всякий раз, когда мы реагируем на призыв о помощи, не важно чей – возлюбленной, ребенка, друга или незнакомца, попавшего в беду.

Забота о возлюбленных проявляется в двух основных формах: в создании надежного тыла, в котором партнер чувствовал бы себя защищенным, и в создании тихой гавани, из которой он мог бы совершать вылазки для покорения мира. В идеале оба партнера должны уметь безболезненно меняться ролями, в зависимости от ситуации предоставляя утешение и опору или получая их. Такая взаимность характеризует здоровые отношения.

Мы предлагаем надежный тыл всякий раз, когда эмоционально выручаем партнера, помогая ему решить какую-то нервирующую проблему, успокаивая его или просто поддерживая своим присутствием и вниманием. Когда мы чувствуем, что отношения обеспечивают нам этот тыл, в нас высвобождается энергия, которую мы можем тратить на преодоление внешних трудностей. Как говорит Джон Боулби, все мы от колыбели до могилы счастливее, когда жизнь предлагает нам череду вылазок – долгих или нет – из надежного тыла[515].

Эти вылазки могут быть такими же простыми, как проведение дня на работе, и такими же сложными, как достижение мирового успеха. Если вы задумаетесь над речами людей на церемониях вручения им премий за крупные достижения, то заметите, что почти все благодарят человека, создавшего им надежный тыл. Это говорит о первостепенной важности чувства защищенности и уверенности в способности достигать.

Чувство защищенности и тяга к исследованию неизведанного у нас тесно переплетены. По теории Боулби, чем больше поддержки предоставляет нам партнер, тем больше сил мы можем посвятить исследованию – и чем более дерзновенна его цель, тем сильнее мы нуждаемся в опоре, поставляющей нам энергию, сосредоточенность, уверенность и отвагу. Это предположение подкрепили наблюдения за 116 парами, состоявшими в любовных отношениях не менее четырех лет[516]. Чем сильнее человек ощущал своего партнера “родным домом” и “надежным тылом”, тем больше в нем было уверенности и воли к осуществлению жизненных планов.

Видеозаписи пар, обсуждающих жизненные цели друг друга, показали важность и того, как разговаривают партнеры. Если один из них был чуток, сердечен и позитивно настроен при обсуждении целей другого, то последний к концу беседы ожидаемо преисполнялся еще большей решимостью и часто даже поднимал планку своих притязаний.

Если же “поддерживающий” партнер постоянно навязывал свое мнение и пытался всё контролировать, второй проникался пессимизмом и неуверенностью в отношении поставленной цели, и дело часто кончалось тем, что он урезал как свои аппетиты, так и самооценку. Контролирующих партнеров, как правило, считали банальными грубиянами и критиканами, а потому отвергали и их советы[517]. Стремление к контролю нарушает главное правило построения надежного тыла: вмешиваться только тогда, когда об этом просят или когда без этого никак не обойтись. Позволяя партнеру действовать по его разумению, мы всего лишь выражаем ему доверие, а чем больше мы пытаемся человека контролировать, тем сильнее подрываем это доверие. Грубое вмешательство только препятствует освоению пространства жизненных возможностей.

Характер оказания поддержки варьирует в зависимости от типа привязанности партнера. Люди с тревожной привязанностью с трудом расслабляются настолько, чтобы дать партнеру пространство для самостоятельного поиска; вместо этого они, словно тревожные матери, хотят, чтобы партнер все время был рядом. Такие чрезмерно привязчивые люди хорошо справляются с созданием надежного тыла, но не тихой гавани. И напротив, люди с избегающей привязанностью, как правило, легко отпускают партнеров в свободное плавание, но редко предлагают надежный, комфортный тыл – и практически никогда не оказывают партнеру эмоциональную помощь.

Бедная Лиат

Это определенно могло бы лечь в основу сценария телешоу “Фактор страха”. Лиат, студентке университета, пришлось выдержать череду испытаний, каждое последующее из которых было мучительнее предыдущего.

Она пришла в ужас уже от первого задания – смотреть на чудовищные фотографии обожженного человека и чьего-то гротескно изуродованного лица. Затем, когда ей надо было держать и гладить крысу, Лиат от испуга едва не уронила животное. После этого ей предложили погрузить руку по локоть в ледяную воду и продержать ее там 30 секунд. Боль была настолько сильной, что Лиат после 20 секунд усомнилась в своем желании продолжать. И наконец, когда ей нужно было засунуть руку в стеклянный террариум и потрогать живого тарантула, она не выдержала и закричала: “Я больше не могу!”

А теперь вопрос: вызвались бы вы облегчить страдания Лиат, заняв ее место в испытаниях?

Именно этот вопрос задавали студентам, которые вызвались участвовать в исследовании влияния тревожности на сострадание, это благородное расширение нашего инстинкта заботы. Их ответы показали, что типовые особенности привязанностей могут искажать не только сексуальность, но и способность к эмпатии.

Марио Микулинцер, израильский коллега Филлипа Шейвера по исследованию стилей привязанности, утверждает, что естественные альтруистические импульсы, проистекающие из сопереживания с попавшим в беду человеком, могут путаться, подавляться или отменяться, если люди ощущают тревогу, обусловленную ненадежной привязанностью. С помощью изощренных экспериментов Микулинцер показал, что три основных типа привязанности влияют на способность к эмпатии по-разному[518].

Людей с разными типами привязанности просили наблюдать за несчастной Лиат, которая, конечно, как сообщник постановщиков эксперимента просто играла отведенную ей роль. Самыми сострадательными оказались люди с надежной привязанностью: они и сочувствовали больше, и чаще выражали готовность занять место Лиат. Тревожные люди были полностью поглощены собственными стрессовыми реакциями и просто не способны прийти ей на помощь. Избегающие же люди не были ни расстроены, ни склонны помогать.

Надежный тип привязанности, видимо, оптимален для альтруизма. Обладатели такой привязанности без труда настраиваются на переживания других и готовы оказывать помощь. Уверенные в себе люди чаще прочих активно проявляют заботу в своих отношениях, будь то забота о детях или пожилых родственниках, поддержка эмоционально страдающего любовного партнера или помощь нуждающемуся незнакомцу.

Настройка тревожных людей – сверхчувствительная, и лавинообразное заражение чужими переживаниями заставляет их слишком сильно расстраиваться. Такие люди чувствуют чужую боль, но эти чувства могут перерасти в “эмпатический дистресс” – состояние, когда тревожность взлетает до уровня потрясения, вызывая перегрузку. Тревожные люди, судя по всему, больше прочих склонны к истощению сочувствия, к выгоранию от собственной боли при вынужденном наблюдении длинной вереницы чужих страданий.

У избегающих людей тоже возникают проблемы с состраданием. Они защищаются от болезненных эмоций, подавляя их, и с помощью такой самозащиты изолируют себя от заражения чужим страданием. Поскольку эти люди не сильны в эмпатии, они редко кому-то помогают. Исключения случаются, когда из помощи они могут извлечь какую-то выгоду; от сострадательных деяний людей с избегающей привязанностью, как правило, веет душком “А что я за это получу?”

Заботливость проявляется особенно свободно и полно, когда мы чувствуем себя уверенно: устойчивый фундамент позволяет нам испытывать эмпатию, но не дает ей захлестнуть нас. Ощущение, что о нас заботятся, высвобождает нашу способность заботиться о других, а если такого ощущения нет, проявить должный уровень заботы мы не в состоянии. Это открытие подвело Микулинцера к выяснению, может ли одно только внушение людям уверенности в себе усилить их способность к заботе о других.

Представьте, что в местной газете вы прочитали заметку о бедственном положении женщины с тремя маленькими детьми. У нее нет мужа, нет работы и нет денег. Каждый день она приводит своих детей в бесплатную столовую; без этой скудной еды у них не было бы вообще ничего, и они голодали бы или даже могли погибнуть от истощения.

Были бы вы готовы жертвовать этой женщине еду хотя бы раз в месяц? А помочь ей с поиском объявлений о работе? Или, может, вы могли бы даже сопроводить ее на собеседование с работодателем?

Эти вопросы задавали добровольцам в ходе другого исследования Микулинцера, посвященного состраданию. Участникам исследования для начала внушали чувство уверенности в своих силах: в течение 20 миллисекунд они, сами того не осознавая, видели на экране имена близких людей, придающих им уверенность в повседневной жизни (например, тех, с кем испытуемые привыкли делиться своими неприятностями). Участников также просили намеренно представлять лица этих заботливых, важных для них персон.

Удивительно, но после этого тревожные люди преодолевали эмпатический дистресс и обычную для них неспособность помогать. Даже это кратковременное позитивное праймирование позволило им реагировать наподобие людей с надежной привязанностью, то есть выказывать больше сострадания. Возросшая уверенность в себе, похоже, высвобождает внушительный запас внимания и энергии и направляет его на службу другим.

Однако этот способ не пробуждал эмпатию у людей с избегающей привязанностью, и они продолжали подавлять бескорыстные альтруистические побуждения. Их циничный подход подкрепляет популярное убеждение, что истинного альтруизма не существует и что в сострадательных поступках всегда есть крупица личной заинтересованности, если не чистый эгоизм[519]. Микулинцер полагает, что в таком мнении действительно есть доля правды, но это касается преимущественно людей избегающих, не способных эмпатизировать в должной мере[520].

В этом исследовании из всех трех типов привязанности именно надежная чаще вселяла в людей готовность бескорыстно протянуть руку помощи. Причем обладатели такой привязанности сопереживали и оказывали помощь прямо пропорционально степени потребности в ней.

Нижним путем к состраданию

Подобная, первичная, эмпатия, по мнению Яака Панксеппа, зарождается в нейронных системах нижнего пути, ответственных за материнскую заботу. Такими системами, помимо нас, обладают многие другие животные. Эмпатия, по всей видимости, главная реакция этой системы. Каждая мать ощущает особую силу воздействия детского плача. Причем лабораторные исследования показывают, что физиологическое возбуждение матери определенно сильнее, если она слышит рев своего, а не чужого ребенка[521].

Ребенок, возбуждая у матери эмоции, близкие к его собственным, подсказывает ей, в чем он нуждается. Эта способность детеныша криком стимулировать целенаправленную заботу – феномен, описанный не только у млекопитающих, но и у птиц – позволяет видеть в ней универсальный прием Природы, дающий огромные и вполне очевидные преимущества в плане выживания.

Эмпатия критически важна для проявления заботы, которая в конечном счете сводится к удовлетворению чужих, а не своих потребностей. Сострадание – весьма широкое понятие, которое в повседневной жизни может принимать форму доступности, чуткости и отзывчивости – всего того, что характеризует доброго друга или родителя. И, как мы помним, люди независимо от пола в перечне желательных качеств потенциального спутника жизни на первое место ставят доброту.

Фрейд отметил поразительное сходство между физической близостью любовников и близостью матери и ее ребенка. И те, и другие проводят много времени, глядя друг другу в глаза, обнимаясь, целуясь и вообще тесно контактируя всеми органами чувств. И в обоих случаях этот контакт доставляет участникам удовольствие.

Если не говорить о сексе, то нейрохимическим ключом к такому удовольствию будет окситоцин, “молекула материнской любви”. Окситоцин в большом количестве высвобождается в организме матери во время родов и кормления грудью, вызывая всплеск любовных чувств по отношению к ребенку, а следовательно, и запуск основных биохимических реакций защиты и заботы.

Когда мать кормит своего младенца, окситоцин буквально захлестывает ее организм, производя множество эффектов. Например, он стимулирует приток молока и расширяет кровеносные сосуды в коже груди, что дополнительно согревает ребенка. Артериальное давление у матери снижается, так как под влиянием окситоцина она расслабляется и успокаивается. Помимо чувства безмятежности, мать ощущает потребность общаться с другими, и чем больше у нее выделяется окситоцина, тем общительнее она становится.

Шведский нейроэндокринолог Щештин Ювнес-Мобери, широко известная своими исследованиями роли окситоцина, утверждает, что всплеск его секреции происходит всякий раз, когда мы вступаем в окрашенный нежностью контакт с тем, кто нам дорог. Нейронные цепи, ответственные за синтез и секрецию окситоцина, пересекаются со многими узлами нижнего пути социального мозга[522].

Благотворное влияние окситоцина проявляется, похоже, во множестве приятных социальных взаимодействий, где люди обмениваются эмоциональной энергией, – особенно во всех формах заботы. В таких ситуациях люди способны внушать и другим добрые чувства, которые им самим дарит окситоцин. Ювнес-Мобери полагает, что повторяющиеся контакты с людьми, с которыми мы ощущаем теснейшую социальную связь, могут по типу условного рефлекса стимулировать высвобождение окситоцина. Это означает, что простого пребывания рядом с близкими людьми и даже воспоминания о них может быть достаточно для получения дополнительной дозы счастья. И нет ничего удивительного в том, что стены закутков даже самых бездушных офисов оклеиваются портретами любимых.

В окситоцине сейчас склонны видеть и нейрохимическую основу преданной любви. Например, было показано, что именно благодаря окситоцину представители одного из видов полевок формируют пожизненные моногамные связи. Полевки другого вида, не переживающие сильный выброс окситоцина при спаривании, вступают в беспорядочные половые связи и никогда не привязываются к партнеру[523]. Когда в эксперименте у “женатых” особей моногамного вида блокировали действие окситоцина, они теряли друг к другу интерес. Когда же дополнительный окситоцин вводили полевкам промискуитетного вида, животные начинали формировать устойчивые связи[524].

Людей окситоцин может ставить в ситуацию “уловки-22”[525]: химия долговременной любви может подавлять химию полового влечения. Детали этого парадокса достаточно сложны, но в одних взаимодействиях вазопрессин (близкий родственник окситоцина) снижает уровень тестостерона, в других тестостерон подавляет окситоцин. И хоть нам еще только предстоит разобраться в хитросплетении этих взаимодействий, тестостерон иногда даже подыгрывает окситоцину, а это может означать, что хотя бы по гормональным причинам страсть не обязана угасать с развитием преданности[526].

Социальная аллергия

“В какой-то момент ты вдруг начинаешь замечать, что на полу валяются сырые полотенца, что он постоянно заграбастывает пульт телевизора и чешет вилкой спину. И наконец ты сталкиваешься с непреложной истиной, что просто невозможно по-французски целовать человека, который натягивает новый рулон туалетной бумаги на кончик держателя, торчащий из втулки от старого”.

Этот поток жалоб красноречиво говорит о развитии так называемой социальной аллергии, сильнейшего отвращения к привычкам любовного партнера. Подобно ситуации с обычными, физическими, аллергенами, первый контакт не вызывает реакции – как и у большинства людей, – но каждый последующий воздействует всё ощутимее[527]. Социальная аллергия возникает, как правило, когда влюбленные начинают проводить вместе много времени, обнаруживая друг у друга “бородавки и все такое”. Раздражающие свойства социальной аллергии нарастают с ослаблением действия прививки романтической идеализацией.

В исследовании, проведенном среди студентов американских колледжей, социальная аллергия у женщин чаще возникала в ответ на плебейское или бездумное поведение вроде упомянутых упражнений с туалетной бумагой. Мужчины, со своей стороны, раздражались тем, что их подруги слишком поглощены собой или властны. Чувствительность к социальным аллергенам со временем растет. Женщина, безмятежно пожимающая плечами по поводу хамских привычек партнера на втором месяце отношений, может счесть их невыносимыми через год. Тяжесть последствий такой гиперчувствительности зависит от силы огорчения и гнева, возбуждаемых партнером: чем больше его поведение досаждает, тем вероятнее разрыв отношений.

Психоаналитики напоминают нам, что “совершенный” партнер, который соответствует всем нашим ожиданиям, переживает все наши чувства и исполняет все наши желания, – это примитивная и неосуществимая фантазия. Если мы научимся мириться с фактом, что ни один любовник или супруг не может удовлетворить все наши детские потребности, то перестанем рассматривать партнеров сквозь призму наших желаний и проекций, а начнем воспринимать их полнее и реалистичнее.

Нейробиологи добавляют к этому, что сети привязанности, заботы и сексуального влечения составляют всего лишь три из семи основных нейронных систем, которые управляют нашими желаниями и поступками. Прочие отвечают, например, за исследовательское поведение (включая познание окружающего мира) и за формирование социальных связей[528]. Каждый из нас по-своему выстраивает иерархию этих базовых побуждений: одни живут, чтобы странствовать, другие – чтобы общаться. Но когда дело доходит до любви, доминирующие позиции неизменно занимают привязанность, забота и секс – в той или иной последовательности.

Джон Готтман, один из первых исследователей супружеских эмоций, полагает, что степень, в которой один партнер соответствует потребностям, определяемым доминирующей нейронной системой другого, позволяет предсказать, сколь долговечен будет их союз[529]. Готтман, психолог из Вашингтонского университета, считается ведущим экспертом в сфере устойчивости браков: когда-то он разработал способ предсказывать с точностью выше 90 %, разведутся ли супруги в течение следующих трех лет[530].

Сейчас Готтман утверждает, что если какая-то наша первичная потребность – например, в сексе или заботе – не удовлетворяется, то мы испытываем устойчивое недовольство, которое может выражаться по-разному, от смутного разочарования до откровенной долгоиграющей озлобленности. Эти неудовлетворенные потребности нарывают, словно нагноившаяся рана. Сигналы такого нейронного недовольства служат ранними признаками того, что брак находится под угрозой.

А вот с парами, живущими десятилетия в счастливом браке, может происходить что-то удивительное. Многолетнее взаимопонимание, кажется, оставляет неизгладимый след на их лицах, которые становятся похожими друг на друга. Вероятно, это происходит благодаря одинаковой модификации мимической мускулатуры одинаковыми эмоциями[531]. Поскольку каждая эмоция напрягает или расслабляет определенный комплекс мимических мышц, а супруги улыбаются и хмурятся в унисон, у них укрепляются одни и те же лицевые мышцы. Так с годами формируются почти одинаковые морщинки, придающие лицам супругов сходство.

Этот феномен выявило исследование, в котором людям показывали два набора фотографий супружеских пар – первый содержал их свадебные снимки, а второй – снимки, сделанные 25 лет спустя. Затем участники должны были сказать, на каких фотографиях мужья и жены больше походят друг на друга. Интересным оказалось не только то, что лица супругов приобретали сходство: чем сильнее было это сходство, тем счастливее, по заявлениям самих супругов, они чувствовали себя в браке.

Со временем супруги в каком-то смысле лепят друг друга, деликатно усиливая желанные черты великим множеством мелких взаимодействий. Эта лепка, как показывают некоторые исследования, приближает человека к идеальному представлению его партнера о нем. Такое ненавязчивое давление, позволяющее получить ту любовь, которая нам нужна, по понятным причинам было названо “феномен Микеланджело”[532].

Множественные положительные обратные связи, устанавливаемые парами каждый день многие годы, могут быть лучшими барометрами здорового брака. Можно для примера взять одно исследование, в котором изучали пары влюбленных накануне свадьбы. Эти пары согласились показать для анализа, как они ведут себя в моменты размолвок[533]. После свадьбы эти пары в течение пяти лет регулярно проходили такое же психологическое “обследование”. Оказалось, что взаимодействие супругов на первой, предсвадебной, демонстрации поведения, удивительно точно предсказывало ход их отношений.

Вполне понятно, что петли отрицательной обратной связи не сулили ничего хорошего. Менее удовлетворенные пары были склонны заражаться друг от друга эмоциями сильнее всего во время враждебных выпадов. Чем больше негатива источали женихи и невесты во время первых размолвок, тем менее устойчивыми оказывались их отношения. Особенно разрушительными были проявления отвращения или презрения[534]. Презрение выводит негатив за пределы обычной критики, часто принимая форму откровенного унижения, обращения к низшему существу. Презрение одного из партнеров явственно сообщает другому, что он не достоин даже сочувствия, не говоря уже о любви.

Такая токсичная обратная связь тем разрушительней, чем выше у супругов эмпатическая точность. Такие люди знают наверняка, какую боль испытывает их партнер, но в разгар конфликта их это не заботит настолько, чтобы прийти на помощь. Как сказал один многоопытный адвокат по бракоразводным делам, “безразличие к супругу, то есть непроявление заботы или даже внимания по отношению к нему, – одна из худших форм жестокости в браке”.

Такой же вредоносной оказалась модель взаимодействия, когда одно недовольство запускает другое, гнев порождает боль и горечь с вызывающими восклицаниями типа “Как ты можешь так говорить!”, и партнеры постоянно перебивают друг друга.

Эти модели взаимодействия с высокой точностью предсказывали распад пары – вскоре после свадьбы или даже до нее. В большинстве случаев это происходило в течение полутора лет после первого психологического исследования.

Джон Готтман сказал мне: “У влюбленных самым важным прогностическим фактором устойчивости отношений служит количество разделяемых ими добрых чувств. В браке таким фактором будет умение партнеров разрешать конфликты. А в поздний период многолетнего брака – снова общие добрые чувства”.

Когда мужья и жены, которым за 60, обсуждают что-то приятное, измерение их физиологических параметров показывает, что по мере развития беседы оба человека всё больше ободряются и радуются. А вот у 40-летних супругов физиологические показатели резонируют реже. Это может объяснять, почему довольные браком пожилые пары более открыто демонстрируют нежность друг к другу, чем люди среднего возраста[535].

Из всесторонних исследований супружеских пар Готтман вывел на первый взгляд незатейливую меру устойчивости брака – отношение числа “питающих” к числу “отравляющих” моментов в общении супругов. Этот показатель обладает высокой предсказательной силой. Соотношение пять к одному, то есть явное преобладание позитивных моментов, указывает на то, что эмоциональный банк этой пары располагает завидными активами, и брак скорее всего будет долгим и счастливым[536].

Однако этот показатель может предсказывать не только долговечность брака, но и состояние здоровья партнеров. Как мы увидим, наши отношения сами по себе могут формировать среду, которая включает или выключает определенные гены. Близкие отношения сейчас предстают в совершенно новом свете: невидимая сеть взаимосвязей придает им удивительную биологическую значимость.

Часть V

Здоровые связи

Глава 16

Стресс социален

За несколько дней до свадьбы русский писатель Лев Толстой, которому было тогда 34 года, дал своей 18-летней невесте Соне дневник, который он вел много лет. Она была буквально раздавлена описанием богатой и противоречивой половой жизни своего жениха, включая страстный роман с местной крестьянкой, принесший на свет незаконнорожденного ребенка[537].

Позже Софья записала в своем дневнике: “Ему весело мучить меня, видеть, как я плачу <…> И что он делает со мной; мало-помалу я вся уйду в себя и ему же буду отравлять жизнь”. Она пришла к такому выводу еще во время приготовлений к свадьбе[538].

Это зловещее начало стало эмоциональной прелюдией к 48-летней супружеской жизни. Грандиозная супружеская битва Толстого прерывалась длительными перемириями, во время которых Софья рожала – целых 13 раз – и безропотно расшифровывала и переписывала каракули мужа, превратив в удобочитаемый материал 21 тысячу страниц рукописного текста его романов, включая “Войну и мир” и “Анну Каренину”.

Но несмотря на всю преданность жены, в те годы Толстой писал в своем дневнике, что ее “несправедливость и спокойный эгоизм пугают и мучают”[539] его. Софья же парировала в своем: “Как можно любить насекомое, которое беспрестанно жалит?”

В середине жизни их брак, как это следует из их собственных дневниковых записей, фактически распался, превратившись в невыносимый ад для обоих: супруги жили в одном доме, будучи врагами. К концу их совместной жизни – незадолго до смерти Льва – во время ночного бегства из опостылевшего дома Софья писала: “Каждый день новые удары, которые обжигают мое сердце”. И эти жгучие удары, добавляла она, “укорачивают мне жизнь”[540].

Была ли Софья права? Действительно ли столь бурные отношения сокращают жизнь? Мы не можем этого утверждать на примере семьи Толстых: Лев прожил 82 года, а Софья, пережив его на девять лет, умерла в возрасте 75.

Каким образом “мягкие” эпигенетические факторы вроде отношений влияют на наше здоровье, всегда было вопросом трудно постижимым. Действуют ли такие факторы вообще, и если да, то в какой мере, вполне можно судить по многолетним наблюдениям за тысячами людей. Некоторые добросовестные исследования указывают на то, что общение с широким кругом людей сулит хорошее здоровье. Однако здесь теряется один важный момент: всё же значение имеет не количество, а качество. Куда важнее для нашего здоровья не абсолютное число социальных связей, а их эмоциональная тональность.

Как напоминает нам пример Толстых, отношения могут быть источником как радости, так и тревоги. Уже само ощущение того, что кто-то нас эмоционально поддерживает, положительно влияет на наше здоровье. Эта связь проявляется особенно отчетливо у людей, чье здоровье уже оказалось довольно хрупким. Например, в исследовании с участием пожилых людей, госпитализированных по поводу застойной сердечной недостаточности, было показано, что больных, которым не к кому было обратиться за эмоциональной поддержкой, повторно госпитализировали в три раза чаще, чем тех, кто мог рассчитывать на теплое общение[541].

Представляется, что благотворно влиять на состояние здоровья может любовь. Среди мужчин с ишемической болезнью сердца, прошедших в рамках одного из исследований коронарную ангиографию, атеросклероз был на 40 % выраженнее у не избалованных эмоциональной поддержкой по сравнению с окруженными любовью и заботой[542]. И действительно, результаты множества крупных эпидемиологических исследований позволяют считать плохие отношения таким же фактором риска развития заболеваний и риска смерти, как курение, высокое артериальное давление, высокий уровень холестерина, ожирение и низкая физическая активность[543]. Иными словами, отношения способны влиять на наше здоровье двояко: они могут сохранять его, а могут усиливать разрушительное действие болезней и процессов старения.

Разумеется, отношения – это лишь часть истории: другие факторы риска, от генетической предрасположенности до курения, тоже весьма влиятельны. Однако накапливающиеся данные определенно ставят отношения в один ряд с этими факторами. И теперь, располагая информацией о социальном мозге как недостающем биологическом звене, медицинская наука начала детально прорабатывать биологические пути, которыми другие люди буквально проникают нам под кожу – во благо или во зло[544].

Война всех против всех

Гоббс – так назвали брутального бабуина ученые, наблюдавшие за его внедрением в стадо сородичей в кенийских джунглях. Словно герой мрачных фантазий своего тезки, философа XVII века Томаса Гоббса, углядевшего под вуалью цивилизации жизнь “омерзительную, жестокую и короткую”, этот бабуин прибыл, чтобы зубами и когтями проложить себе путь к вершине групповой иерархии.

Влияние Гоббса на остальных самцов ученые определили по изменению уровня кортизола в их крови. Оказалось, что необузданная агрессия Гоббса, выражаясь образно, пронеслась по эндокринной системе всей группы.

В условиях стресса надпочечники секретируют кортизол – один из гормонов, которые организм мобилизует в экстренных ситуациях[545]. Эти гормоны оказывают широкий спектр действий, включая адаптивные – например, ускоряющие заживление повреждений, – в случае кратковременного всплеска их активности.

В обычных условиях мы обходимся умеренными количествами кортизола, который действует как “биотопливо” для обмена веществ и участвует в регуляции иммунной системы. Если же уровень кортизола остается чрезмерно высоким слишком долго, организм расплачивается за это своим здоровьем. Хронически повышенная секреция кортизола и сопутствующих гормонов вносит существенный вклад в развитие сердечно-сосудистых заболеваний и иммунных нарушений, усугубляет течение сахарного диабета и гипертонической болезни, а также разрушает нейроны гиппокампа, ухудшая память.

В то же время кортизол стимулирует миндалину, способствуя росту дендритов в этом “генераторе страха”. В избытке этот гормон к тому же подавляет способность ключевых областей префронтальной коры модулировать сигналы страха, приходящие из миндалины[546].

Совокупное, тройное, действие избытка кортизола на нервную систему таково. Поврежденный гиппокамп плохо обучается, что ведет к чрезмерному раздуванию страха по поводу несущественных, мимолетных мелочей вроде чьей-нибудь интонации. Нейронные сети миндалины чрезмерно активируются, а префронтальная кора теряет способность регулировать сигналы разбушевавшейся миндалины. В результате эффекты усиливают друг друга: миндалина действует бесконтрольно, ослепляя нас страхом, а гиппокамп подбрасывает нам слишком много поводов для страха.

У обезьян мозг постоянно сохраняет бдительность в отношении такого чужака, как Гоббс. У людей подобное состояние постоянной настороженности и повышенной реактивности называется посттравматическим стрессовым расстройством (ПТСР).

Стресс связан с состоянием здоровья прежде всего двумя биологическими системами – симпатической нервной (СНС) и гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой (ГГНС). Когда мы находимся в состоянии стресса, этот вызов принимают именно они, начиная секретировать гормоны, которые готовят нас к действиям в экстренной или опасной ситуации. Но беда в том, что происходит это за счет ресурсов, заимствуемых у иммунной, эндокринной, да и других систем. Соответственно, эти системы ослабляются – то ли на мгновенья, то ли на годы.

СНС и ГГНС включаются и выключаются нашим эмоциональным состоянием: дистресс запускает худший сценарий, счастье – лучший. Поскольку другие люди могут сильно влиять на наши эмоции (например, эмоциональным заражением), пусковые механизмы в таких случаях переносятся из нашего тела в наши социальные отношения[547].

Физиологические изменения, связанные с эпизодической турбулентностью в отношениях, особой роли не играют. Но если “провалы” растягиваются на много лет, они создают такие уровни биологического стресса (аллостатической нагрузки[548]), которые могут ускорить приход болезней или усугубить их симптоматику[549].

Как те или иные отношения подействуют на наше здоровье, будет зависеть от того, насколько токсичными или, наоборот, благотворными они будут на протяжении месяцев и лет. И чем более хрупкое у нас здоровье – например, мы серьезно заболели, или восстанавливаемся после инфаркта, или просто стареем, – тем сильнее на него будут влиять взаимоотношения с окружающими.

Постоянно воевавших, страдавших и тем не менее долго проживших Толстых, видимо, следует отнести к исключениям – наряду с теми экстравагантными столетними персонами, которые приписывают свое долголетие неограниченному потреблению взбитых сливок и ежедневному выкуриванию пачки сигарет.

Токсичность оскорбления

Элиза Яновиц из-за своей принципиальности потеряла работу и, похоже, приобрела гипертонию. Как-то раз топ-менеджер косметической компании, в которой работала Яновиц, посетил парфюмерный магазин в крупнейшем универмаге Сан-Франциско и приказал ей, региональному менеджеру, уволить одну из лучших продавщиц.

В чем же была причина? А просто ему показалось, что та не слишком привлекательна, или, как он выразился, “горяча”. Яновиц, видевшая в этой сотруднице не только звезду продаж, но и вполне презентабельную женщину, сочла требование топ-менеджера столь же беспочвенным, сколь и отвратительным. Она отказалась увольнять женщину.

Вскоре после этого боссы Яновиц буквально ополчились на нее. Еще совсем недавно по итогам года ее признали лучшим менеджером по продажам, а теперь ей говорили, что она делает ошибку за ошибкой. Элиза начала опасаться, что ей просто “шьют дело”, вынуждая уйти. В эти трудные месяцы у нее стало регулярно повышаться давление. Когда она взяла больничный, компания тут же нашла ей замену[550].

Яновиц подала в суд на своего бывшего работодателя. И хотя это дело вполне может закончиться для нее благоприятно (насколько я знаю, его всё еще рассматривают в суде), в связи с ним возникает вопрос о гипертонии: не стала ли она отчасти следствием того отношения к ней руководства?[551]

Здесь уместно вспомнить одно проведенное в Британии исследование. В нем участвовали медицинские работники, у которых чередовались два руководителя: один день работал тот, кого они боялись, а следующий – тот, кого любили, и так далее[552]. В те дни, когда работал первый, артериальное давление у сотрудников повышалось: систолическое в среднем на 13 единиц, а диастолическое – на 6 (со 113/75 до 126/81 мм рт. ст.). Эти показатели все еще не выходят за пределы нормы, но если такое повышение сохранится надолго, то оно может оказать клинически значимое действие – ускорить развитие гипертонической болезни у предрасположенных к ней сотрудников[553].

Исследования, проведенные в Швеции с участием работников разного уровня и в Великобритании с участием госслужащих, показали, что у низкоранговых сотрудников организаций вероятность развития сердечно-сосудистых заболеваний в четыре раза выше, чем у высокоранговых, то есть тех, кому не надо выполнять прихоти начальников вроде них самих[554]. Сотрудники, ощущавшие, что их несправедливо критикуют или что их проблемы совсем не интересуют начальника, зарабатывали ишемическую болезнь сердца на 30 % чаще, чем те, с кем, на их взгляд, обходились справедливо[555].

В жестких иерархических структурах руководители, как правило, бывают авторитарными: они чаще выражают презрение к своим подчиненным, которые в ответ, естественно, испытывают смесь враждебности, страха и неуверенности[556]. Оскорбления, которые могут быть у таких шефов рутинной практикой, служат укреплению их власти, несмотря на то, что сеют в подчиненных ощущение беспомощности и уязвимости[557]. Поскольку зарплата и сохранение рабочего места целиком и полностью зависят от шефа, работники буквально одержимы своими отношениями с ним и склонны видеть даже в малейших негативных нотках зловещие предзнаменования. На самом деле даже простой разговор с вышестоящим сотрудником повышает артериальное давление больше, чем такой же разговор с равным по рангу[558].

Посмотрим, что происходит с человеком, которого оскорбляют. В отношениях равных за оскорбление призывают к ответу и требуют извинений. Но когда оскорбление исходит от лица, обладающего всей полнотой власти, подчиненные (вероятно, они поступают мудро) подавляют свой гнев, реагируя со стоическим терпением и покорностью. Однако эта пассивность – оставление оскорбления без ответа – лишь поощряет хамское поведение начальника.

Люди, отвечающие на оскорбления безмолвным переживанием, расплачиваются за это серьезными подскоками артериального давления. По мере поступления все новых и новых словесных унижений человек, сдерживающий эмоции, чувствует себя все более беспомощным и тревожным, а в конечном счете совершенно подавленным. Все это, если длится достаточно долго, повышает вероятность развития у него сердечно-сосудистых заболеваний[559].

В ходе одного исследования 100 мужчин и женщин носили устройства, которые измеряли их артериальное давление всякий раз, когда они с кем-нибудь общались[560]. Выяснилось, что во время пребывания с семьей или с добрыми друзьями артериальное давление у них снижалось: общение было приятным и успокаивающим. Когда же испытуемые взаимодействовали с неприятными им людьми, давление повышалось. Но выше всего оно подскакивало при общении с теми, к кому у испытуемых было амбивалентное (двойственное) отношение – например, с чрезмерно опекавшими родителями, мимолетными возлюбленными, друзьями-соперниками. Босс-громовержец – лишь архетип: подобные влияния на организм прослеживаются в любых отношениях.

Мы стараемся уклоняться от общения с неприятными личностями, но многие люди, контакты с которыми неизбежны, попадают в ту самую “смешанную” категорию: иногда с ними хорошо, а в остальных случаях просто ужасно. Амбивалентные отношения слишком затратны эмоционально; каждое взаимодействие непредсказуемо и, вероятно, взрывоопасно, и потому требует высочайшей бдительности и постоянных усилий.

Медицинская наука уже выявила один биологический механизм, напрямую связывающий токсичные отношения с заболеваниями сосудов. Добровольцы, участвовавшие в эксперименте по изучению эффектов стресса, должны были защищаться в ответ на ложные обвинения в магазинном воровстве[561]. Когда они публично оправдывались, иммунная и сердечно-сосудистая системы реагировали смертельно опасным взаимодействием. Иммунная система производила Т-лимфоциты, в то время как стенки кровеносных сосудов выделяли вещества, связывающиеся с этими лимфоцитами[562]. Такое связывание как раз и запускает механизм образования атеросклеротических бляшек под эндотелием артерий[563].

Самым удивительным оказалось то, что, видимо, даже относительно мелкие огорчения запускают этот механизм. Вполне возможно, что токсичная цепочка “дистресс – эндотелий” подвергает нас повышенному риску сердечно-сосудистых заболеваний, если проблемные контакты становятся рутинными.

Причинно-следственные цепочки

Это, конечно, здорово – отыскать грубую связь между стрессогенными отношениями и ухудшением здоровья, да еще и нащупать пару звеньев в этой причинно-следственной цепи. Но хоть отдельные исследования и предлагают биологические механизмы, отчасти объясняющие эту связь, скептики постоянно напоминают, что на эти процессы могут влиять самые разнообразные факторы. Например, если тяжелые отношения заставляют человека чрезмерно пить или курить либо плохо спать, то именно эти привычки могут стать более очевидной и прямой причиной ухудшения здоровья. Поэтому ученые продолжают искать отдельную, независимую от прочих факторов, биологическую связь.

Возьмем для примера Шелдона Коэна, психолога из Университета Карнеги – Меллона, который намеренно заразил респираторной инфекцией сотни человек[564]. Нет, Коэн не злодей и не маньяк – все это он делал в интересах науки. В тщательно контролируемых условиях он систематически обеспечивал добровольцам встречу с риновирусом, вызывающим насморк. Приблизительно у трети участников эксперимента болезнь проявилась полным букетом симптомов, а остальные ушли домой, даже не засопев. Контролируемые условия позволили ученому понять, почему.

Коэн был крайне взыскателен к своей методике. Все добровольцы сутки проводили в карантине, чтобы можно было исключить заражение риновирусом в другом месте. Следующие пять дней после экспериментального заражения (за него каждому заплатили 800 долларов) добровольцы находились в специальном помещении все вместе, но с соблюдением дистанции не менее метра – чтобы не перезаразить друг друга.

В течение этих пяти дней у них брали на анализ слизь из носа – для выявления лабораторных признаков инфекции (например, увеличения массы слизи) и самого риновируса (именно того штамма, которым заражали). Одновременно в образцах их крови искали специфические антитела. Как мы видим, Коэн в своих “измерениях” инфекции пошел гораздо дальше подсчета чиханий и текущих носов.

Мы знаем, что недостаток витамина C в организме[565], курение и плохой сон предрасполагают к инфекциям. Но можно ли добавить к этому списку мучительные отношения? Коэн отвечает на этот вопрос однозначным да.

Он наделяет точными численными значениями факторы, которые одних людей делают больными, а других – нет. Те участники, которые во время исследования находились в затяжном личном конфликте, заболевали в два с половиной раза чаще, что ставит сложные отношения в один каузальный ряд с недостатком витамина C и нарушениями сна. (Курение, самая нездоровая из всех возможных привычек, делала людей в три раза более восприимчивыми к инфекции.) Конфликты, продолжавшиеся месяц и более, повышали вероятность заболеть, в то время как эпизодические размолвки не представляли опасности для здоровья[566].

Хотя постоянные ссоры и плохо сказываются на нашем здоровье, самоизоляция наносит ему еще больший вред. В сравнении с людьми, выстроившими широкую сеть социальных взаимодействий, те, чей круг общения ограничен лишь самыми близкими, страдают респираторными инфекциями в 4,2 раза чаще. То есть одиночество может быть даже более весомым фактором риска, чем курение.

Чем больше мы общаемся, тем менее восприимчивыми к инфекции становимся. Это утверждение кажется парадоксальным: разве вероятность подцепить вирус не растет по мере увеличения числа контактировавших с нами людей? Конечно, это так. Но живые социальные связи вытесняют из нас дурное настроение хорошим, а значит, подавляют секрецию кортизола и повышают активность иммунной системы перед лицом стресса[567]. Получается, что сами отношения защищают нас от заражения вирусами, с которыми мы встречаемся благодаря тем же отношениям.

Восприятие злобы

Не только Элизе Яновиц пришлось терпеть унижения на работе. Одна женщина, работающая в фармацевтической компании, прислала мне письмо следующего содержания: “У меня жуткие персональные разногласия с начальницей, которую, вообще-то, сложно назвать хорошим человеком. Впервые за всю мою профессиональную жизнь я чувствую, что моя уверенность в себе пошатнулась. А так как шефиня на короткой ноге со всем высшим эшелоном компании, то я понимаю, что мне неоткуда ждать поддержки. От этого стресса мне плохо физически”.

Но не воображает ли эта женщина связь между токсичностью шефа и физическим недомоганием? Возможно. С другой стороны, ее заявление отлично согласуется с выводами, основанными на метаанализе 208 исследований с участием 6153 человек, которых подвергали разнообразным стрессовым воздействиям – от громких неприятных звуков до конфликтов со столь же неприятными людьми[568]. Из всех видов стресса худшим была грубая критика, с которой ее объект не мог ничего поделать – так же как Яновиц и эта женщина из фармкомпании.

Почему это так, объяснила эксперт в области поведенческой медицины Маргарет Кемени. В медицинской школе при Калифорнийском университете в Сан-Франциско она проанализировала совместно с коллегой, Салли Дикерсон, сотни исследований, посвященных стрессу. Угрозы или трудности, как сказала мне Кемени, стрессируют сильнее всего, “когда тебя оценивают, причем оценивают публично”.

Во всех этих исследованиях мерой стресса служил уровень кортизола в крови испытуемых[569]. Выброс кортизола достигал пиковых значений, когда источником стресса были межличностные взаимодействия. Так происходило, например, когда кто-то учинял судилище над добровольцем, который в это время должен был вслух вычитать 17 из 1242, а потом из результата снова вычитать 17, и так далее, причем как можно быстрее. На фоне высказываний о том, как человек справлялся с заданием, выброс кортизола у него в три раза превышал показатели, достигаемые при выполнении той же тяжелой задачи, но на фоне безличных помех[570].

Представьте, что вы, желая устроиться на работу, проходите собеседование. И как раз тогда, когда вы рассказываете о своей квалификации и профессиональных успехах, которые непременно должны характеризовать вас с наилучшей стороны, происходит нечто тревожное. Вы видите неулыбчивое, окаменевшее лицо интервьюера, который бесстрастно записывает что-то в блокнот. Дальше – хуже: по ходу вашего рассказа он отпускает критические замечания, принижая вашу компетентность.

Именно в такое нерводробительное положение попадали добровольцы, набранные для эксперимента по измерению социального стресса. Все они как раз находились в поиске работы, и ученые предложили им пройти якобы тренировочное собеседование, которое на самом деле было стресс-тестом. Разработанное немецкими специалистами, это испытание прижилось в психологических лабораториях по всему миру, потому что позволяет получить много достоверной информации. Лаборатория Кемени постоянно использовала один из вариантов этого теста, чтобы оценить биологическое действие социального стресса.

Дикерсон и Кемени утверждают, что оценка нас другими людьми угрожает нашей социальной самости – тому, как мы видим себя через призму отношений с другими. Это ощущение нашей социальной значимости и положения – а значит, и наша самооценка – вытекает из совокупности получаемых нами посланий о том, как нас воспринимают окружающие. Угрозы нашему положению в глазах других весьма сильны в биологическом отношении – почти так же сильны, как и угрозы физическому выживанию. Ведь и в самом деле, подсознательно мы уравниваем эти опасности: если нас признали нежелательными, одним позором можно и не отделаться – нас могут окончательно и бесповоротно отвергнуть[571].

Нервирующая, враждебная реакция интервьюера гарантированно запускает ГГНС, обеспечивая одни из самых высоких уровней кортизола, каких только удавалось достигать в лабораторных симуляциях стресса. Социальный стресс-тест стимулирует выброс кортизола куда сильнее, чем стандартные лабораторные испытания вроде решения математических задач возрастающей сложности на фоне надоедливого шума и гудков, сигнализирующих о неверном ответе, – но не под отвратительные, злобные замечания людей[572]. Безотносительные к социальному Я испытания скоро забываются, в то время как оценочные награждают сильным и долгоиграющим чувством стыда[573].

Удивительно, но даже символический судья, существующий только в нашем уме, способен доставлять нам не меньше беспокойства. Виртуальная публика может воздействовать на ГГНС так же мощно, как и реальная. Кемени объясняет это так: “В тот момент, когда вы о чем-то думаете, вы создаете внутреннюю репрезентацию, которая действует на мозг” практически так же, как это делала бы сама репрезентируемая реальность.

Стресс усиливается от ощущения беспомощности. В исследованиях стрессовой секреции кортизола, проанализированных Дикерсон и Кемени, угроза воспринималась людьми как особенно страшная, если у них не было возможности повлиять на нее. Если угроза не исчезает несмотря на все наши усилия, уровень кортизола продолжает расти. В подобных ситуациях оказываются люди, например, ощутившие себя мишенями злостного предубеждения – как те две женщины, на которых ополчилось руководство. Отношения, сопровождающиеся беспрестанными упреками, неприятием или травлей, держат ГГНС в постоянном перенапряжении.

Если же источник стресса безличный – как, например, чужая надоедливая автосигнализация, которую мы не можем выключить, – то удовлетворению нашей базовой потребности в принадлежности к группе и принятии ею ничто не угрожает. Кемени обнаружила, что в подобных случаях организм способен справиться с кортизольным бунтом где-то за 40 минут. Но если стресс вызван оценочными суждениями людей, то действие повышенных концентраций кортизола продлевается на 50 % – до часа и даже больше.

Нейровизуализация позволяет выявить, какие области мозга так сильно реагируют на восприятие чужой злобы. Вспомните описанную в главе 5 симуляцию, проведенную Джонатаном Коэном, когда добровольцы прямо в МР-томографе играли в “Ультиматум”. Правила игры предусматривают дележку денег, причем один участник предлагает ее условия, а второй может их принять или отвергнуть.

Если участники № 2 понимали, что предложения участников № 1 нечестные, в их мозге активировалась передняя часть островка – а это признак переживания гнева или отвращения. Мало того, они выказывали МР-признаки обиды и были склонны отвергать не только это предложение партнера, но и следующее, каким бы оно ни было. Но если участники № 2 считали, что их партнер – компьютерная программа, то их островок оставался спокойным, невзирая на вопиющую несправедливость предложения. Социальный мозг безошибочно различает случайный и умышленный вред и реагирует сильнее всего, если распознает злонамеренность.

Эта находка может помочь клиницистам в разрешении загадки посттравматического стрессового расстройства: почему из травм сравнимой интенсивности чаще к болезни приводят те, которые жертва относит на счет злого умысла других людей, а не слепых сил природы. Ураганы, землетрясения и другие природные катастрофы оставляют после себя меньше жертв ПТСР, чем, например, изнасилования или рукоприкладство. Последствия травмы, как и всякий стресс, тем тяжелее, чем больше жертве кажется, что удар был нацелен именно на нее.

Класс-57

В 1957 году Элвис Пресли ворвался в американское национальное сознание, появившись в воскресном “Шоу Эда Салливана”, самой популярной тогда телепередаче подобного рода. Американская экономика переживала послевоенный бум, президентом был Дуайт Эйзенхауэр, у машин были гротескные хвостовые плавники, а подростки общались под неусыпным надзором взрослых на школьных танцах, прозванных “танцами в носках”[574].

В том же году группа ученых из Висконсинского университета начала грандиозное исследование, в которое вовлекла примерно 10 тысяч старшеклассников, то есть почти треть всех выпускников штата. Их впоследствии интервьюировали в возрасте 40 лет, а затем примерно в 55. Ближе к 65 они снова посетили Висконсинский университет, где с ними поработал Ричард Дэвидсон, после чего отправились в его же лабораторию, которая специализировалась на изучении поведения с помощью функциональной нейровизуализации (W. M. Keck Laboratory for Functional Brain Imaging and Behavior). Используя методы, куда более изощренные, чем доступные в 1957-м, Дэвидсон решил нащупать связи между социальной биографией этих людей, активностью мозга и функцией иммунной системы.

Качество личных отношений выпускников 57-го оценивали в ранних опросах. Во время последнего визита эти данные сопоставили со степенью “изношенности” их организмов. У них оценили рутинную активность физиологических систем, которая обычно меняется при переживании стресса: измерили, например, артериальное давление, а также содержание в крови холестерина и гормонов стресса, включая кортизол. Сумма баллов, рассчитанная по ряду подобных показателей, позволяет предсказать не только вероятность скорого развития сердечно-сосудистых заболеваний, но и старческое снижение умственной и физической активности. А очень высокие баллы прогнозируют раннюю смерть[575]. Просчитав всевозможные корреляции, ученые сумели обнаружить тесную связь между состоянием здоровья и качеством отношений человека, в частности между физиологическим профилем высокого риска и преимущественно неблагополучной эмоциональной окраской важнейших отношений[576].

Возьмем для примера одну из выпускниц условного “класса-57”, которую назовем Джейн. Отношения с близкими у нее не ладились, и вся ее жизнь была длинной чередой разочарований. Родители Джейн были алкоголиками; в детстве она почти не видела отца, а в подростковом возрасте он начал ее домогаться. Став взрослой, Джейн ужасно боялась людей, испытывая поочередно то гнев, то тревогу при общении с самыми близкими из них. Джейн смогла выйти замуж, но вскоре брак распался, и скудная социальная жизнь приносила ей мало утешения. На обследовании, организованном Дэвидсоном, у Джейн нашли 9 из 22 самых распространенных отклонений в показателях здоровья.

А вот Джилл, одноклассница Джейн, наоборот, прожила жизнь, на редкость насыщенную разнообразным общением. Несмотря на то, что отец Джилл умер, когда ей было всего девять, она постоянно ощущала безграничную заботу матери. Джилл была очень близка со своим мужем и четырьмя сыновьями, и семейная жизнь ее полностью удовлетворяла. Кроме того, Джилл вела активную социальную жизнь: у нее было множество друзей и хороших знакомых, с которыми она могла делиться радостями и горестями. На седьмом десятке у Джилл проявились только 3 из 22 типичных отклонений от медицинских норм.

Надо, конечно, помнить, что корреляция не всегда подразумевает каузацию. Чтобы показать причинно-следственную связь между качеством отношений и состоянием здоровья, необходимо установить конкретные биологические механизмы, обеспечивающие такую связь. И в этом Дэвидсону сильно помогла встреча “класса-57” с современной техникой для исследования мозговой активности.

Джилл, женщина, у которой были заботливая мать и замечательные семейные отношения, но практически не было жалоб на здоровье в ее 60 с небольшим, выделялась из всего “класса-57” самым выраженным преобладанием активности левой префронтальной коры над правой. Такое соотношение, как показал Дэвидсон, может говорить о том, что бо́льшую часть жизни Джилл проводила в хорошем настроении.

У Джейн, которая провела детство с родителями-алкоголиками, рассталась с мужем и приобрела к 60 годам множество медицинских проблем, правая ПФК, наоборот, была гораздо активнее левой, и эта разница у Джейн была самой большой в “классе”. Такой шаблон мозговой активности может указывать на то, что Джейн чаще реагировала на жизненные обстоятельства интенсивным дистрессом и очень медленно выкарабкивалась из своих эмоциональных ям.

Левые области ПФК, как показал Дэвидсон в предыдущих исследованиях, регулируют активность нейронных каскадов в нижележащих отделах мозга, определяющих длительность восстановления после стресса, то есть нашу психологическую устойчивость[577]. Чем выше активность левой ПФК относительно правой, тем удачнее наш выбор когнитивных стратегий, регулирующих эмоции, и тем короче период восстановления после потрясений, а потому и период возвращения уровня кортизола в норму. Можно сказать, что стабильность нашего здоровья отчасти определяется тем, насколько хорошо наш верхний путь научился контролировать нижний.

В своей прежней работе Дэвидсон продвинулся еще дальше. Его команда обнаружила, что активность все той же левой ПФК четко коррелирует с силой реакции иммунной системы человека на прививку от гриппа. У людей с максимальной активностью левых областей ПФК специфических антител вырабатывалось в три раза больше, чем у всех остальных[578]. Дэвидсон считает эту разницу клинически значимой: судя по всему, у людей с высокой активностью левой ПФК меньше шансов заболеть гриппом при контакте с его вирусом.

Подобные находки, по мнению Дэвидсона, открывают окно в анатомию устойчивости. Опыт надежных, благополучных отношений дает людям внутренние ресурсы для успешного преодоления неудач и потерь. Именно так это было у Джилл, получившей задел устойчивости от любящей матери.

Те висконсинские выпускники, которые в детстве беспрестанно переживали сильный стресс, став взрослыми, плохо оправлялись от невзгод – переживания переполняли их слишком долго. И напротив, люди, которые в детстве получали посильные дозы стресса, позже с высокой вероятностью вырабатывали благоприятный шаблон активности префронтальной коры. Для такого исхода, видимо, критически важно присутствие в жизни ребенка хотя бы одного заботливого взрослого, который обеспечивал бы ему надежный тыл для эмоционального восстановления[579].

Социальная эпигенетика

Лаура Хилленбранд, автор бестселлера “Галета: американская легенда”[580], долгое время страдала синдромом хронической усталости, изматывающим заболеванием, которое проявлялось постоянной лихорадкой и изнеможением и делало ее месяцами зависимой от посторонней помощи[581]. Когда она писала “Галету”, за ней ухаживал ее преданный муж Борден. Упорно сражаясь тогда со своей диссертацией, он все же находил энергию на обслуживание жены: помогал ей пить и есть, поддерживал при ходьбе, читал ей книги и прессу.

Однажды ночью, вспоминает Хилленбранд, она услышала из своей спальни странные низкие звуки. Выглянув из комнаты, она увидела, как Борден ходит по прихожей и тихонько всхлипывает. Лаура хотела было окликнуть его, но остановилась, поняв, что он хочет побыть один. На следующее утро Борден уже был рядом с ней, как всегда бодрый, уравновешенный и готовый помогать во всем[582].

Борден делал все возможное, чтобы скрыть свои муки и не расстраивать и без того ослабленную жену. Но, подобно Бордену, всякий, кому приходится день и ночь ухаживать за близким человеком, переживает запредельный и притом неослабевающий стресс. Такое напряжение неизбежно вредит здоровью и психическому состоянию даже самого преданного опекуна.

Пожалуй, самые убедительные данные на этот счет удалось получить в замечательном междисциплинарном исследовании, выполненном в Университете штата Огайо под руководством психолога Дженис Кикольт-Глейзер и ее мужа, иммунолога Рональда Глейзера[583]. Серии изящных работ показали, что влияние хронического стресса простирается вплоть до уровня экспрессии генов в иммунокомпетентных клетках, которые необходимы для борьбы с инфекциями и заживления ран.

Группа Глейзер изучала 10 женщин в возрасте от 60 лет. Все они ухаживали за своими мужьями, страдавшими болезнью Альцгеймера[584]. Эти бесплатные сиделки были начеку 24 часа в сутки, находились в нескончаемом напряжении и чувствовали себя страшно одинокими и неухоженными. Более раннее исследование женщин, находившихся в подобной стрессовой ситуации, показало, что они не получали почти никакой пользы от противогриппозных прививок: их иммунная система утратила способность вырабатывать защитные антитела[585]. Теперь же ученые разработали более изощренный тест для оценки функций иммунной системы, и новое исследование выявило у женщин, обслуживавших мужей с болезнью Альцгеймера, тревожные отклонения во множестве биологических показателей.

Возглавляли этот тревожный список генетические нарушения. Ген гормона роста (соматотропина), регулирующего важнейшие иммунные механизмы, экспрессировался у этих женщин на 50 % слабее, чем у их ровесниц из общей популяции. То есть у них синтезировалось меньше мРНК соматотропина, который в норме стимулирует образование лимфоцитов и повышает активность естественных киллеров и макрофагов, уничтожающих проникшие в организм бактерии[586]. Это может объяснять и другую находку: у женщин, находившихся в состоянии стресса, мелкие колотые раны заживали на девять дней дольше, чем у контрольных, нестрессированных, женщин.

Ключевым фактором таких нарушений иммунитета может быть адренокортикотропный гормон (АКТГ), стимулирующий выработку кортизола и активно поступающий в кровь при возбуждении ГГНС. АКТГ блокирует продукцию важнейшего иммунного агента – интерферона – и подавляет активацию лимфоцитов – лейкоцитов, которые поднимают организм в атаку на вторгшихся в него микробов. В сухом остатке мы получаем вот что: непрекращающийся стресс от постоянной заботы, да еще в условиях социальной изоляции, нарушает способность мозга контролировать ГГНС, что, в свою очередь, мешает генам иммунной системы обеспечивать защиту от болезней.

Нагрузка нескончаемого стресса, похоже, ложится и на саму ДНК, что ускоряет старение клеток и добавляет лишние года к биологическому возрасту. Другая группа ученых, проводившая генетические исследования женщин, которые ухаживали за своими хронически больными детьми, выяснила, что чем дольше они тянули на себе эту тяжкую ношу, тем сильнее старели на клеточном уровне.

Скорость старения ученые определяли, измеряя длину теломер в хромосомах лейкоцитов. Теломеры – это особые фрагменты ДНК, находящиеся на концах хромосомы. Теломеры понемногу укорачиваются при каждом делении клетки, когда удваивается генетический материал. Клетки многократно воспроизводятся либо для поддержания структуры тканей, либо – в случае иммунокомпетентных клеток – для успешной борьбы с болезнями. После 10–50 делений (в зависимости от типа клеток) теломеры почти “съедаются” и ДНК теряет способность удваиваться – клетка “уходит на покой”.

Если судить по длине теломер, то матери, опекавшие хронически больных детей, были в среднем на 10 лет старше женщин одного с ними паспортного возраста. Исключение составляли женщины, которые, несмотря на постоянную перегруженность уходом за детьми-инвалидами, ощущали мощную поддержку: их клетки были моложе.

Коллективный социальный интеллект может предложить альтернативу чрезмерной нагрузке от ухода за больными. Представьте такую сцену. Городок Сэндвич, Нью-Гэмпшир. Погожий осенний день. Филип Симмонс сидит в инвалидной коляске в окружении своих друзей и соседей. В возрасте 34 лет у этого учителя английского языка, отца двоих детей врачи диагностировали тяжелое нейродегенеративное заболевание, синдром Лу Герига[587], и отвели ему от двух до пяти лет жизни. Филип прожил дольше, но паралич продолжал распространяться и поразил уже не только нижнюю часть тела, но и руки. Так мужчина утратил способность выполнять даже самые элементарные повседневные задачи. В этом состоянии он подарил своему другу книгу “Раздели заботу”[588], объясняющую, как создать группу непрерывной поддержки тяжелобольного человека.

Тридцать пять соседей вызвались помогать Симмонсу и его семье. Координируя действия по телефону и электронной почте, они выполняли обязанности поваров, водителей, нянек, помощников по хозяйству и – как в тот чудесный осенний день – садовников. Так продолжалось годами, пока Филип не умер в возрасте 45 лет. Эта, по сути, расширенная семья буквально преобразила жизнь Симмонса и его жены, Кэтрин Филд. Во многом именно эта помощь, облегчив среди прочего и их финансовое бремя, позволила Филд по-прежнему работать художником, а всей семье, как сказала Кэтрин, “ощутить себя окруженными любовью всего нашего сообщества”[589].

Что же касается тех, кто образовал группу FOPAK (Friends of Phil and Kathryn, “Друзья Фила и Кэтрин”), как они сами себя называли, то почти все сошлись во мнении, что это они получили неоценимый дар.

Глава 17

Биологические союзники

Выйдя на пенсию с должности преподавателя университетского колледжа, моя мать оказалась одна в большом пустом доме, который было некому заполнить. Все дети жили в других, неблизких городах, а муж давно умер. И моя мать, профессор социологии, сделала то, что ретроспективно можно назвать умным социальным ходом: она стала сдавать свободную комнату аспирантам из ее университета, предпочитая выходцев из Восточной Азии, где принято ценить и уважать старших.

С тех пор прошло больше 30 лет, и она продолжает сдавать комнату студентам. У нее были жильцы, например, из Японии, Тайваня, а теперь и из Пекина, и это, похоже, благотворно повлияло на ее самочувствие. Когда у одной семейной пары родилась дочь, она росла, относясь к моей матери как к родной бабушке. Двухлетняя девочка каждое утро приходила в спальню матери, посмотреть, не встала ли она, а днем частенько ее обнимала.

Этот ребенок родился, когда матери было почти 90, но с этим клубком восторга, катающимся по дому, она словно сбросила несколько лет – как физически, так и умственно. Мы никогда не узнаем, насколько долголетие мамы обусловлено ее домашними обстоятельствами, но их создание уж точно было блестящим социологическим маневром.

Сети социальных связей старых людей рвутся по мере того, как один за другим умирают или уезжают друзья. Но старики и сами избирательно прореживают эти связи, сохраняя лишь позитивные отношения[590]. Эта стратегия имеет разумный биологический смысл. Когда мы стареем, наше здоровье неизбежно становится все более и более хрупким: по мере старения и гибели клеток иммунная система и другие оплоты здоровья подводят нас всё чаще. Разрыв тягостных социальных связей может быть упреждающим ходом, который позволяет направить наше эмоциональное состояние в нужное русло. И действительно, одно знаменательное исследование американцев с благоприятным протеканием старения показало, что чем больше эмоциональной поддержки они ощущали, тем меньше производили кортизола и других индикаторов биологического стресса[591].

Конечно, самые значимые для нас отношения могут и не быть самыми приятными или даже просто позитивными: порой ближайшие родственники не то что не доставляют нам радости, а просто сводят с ума. К счастью, разрывая не столь значимые социальные связи, многие пожилые начинают лучше справляться с эмоциональными сложностями вроде смеси положительных и отрицательных эмоций, которые у них вызывает какая-то более важная связь[592].

Как показало одно исследование, если пожилые люди ведут увлекательную, полноценную социальную жизнь, хорошие когнитивные способности у них сохраняются в среднем на семь лет дольше, чем у людей со скудным общением[593]. Это может показаться странным, но одиночество не связано с количеством времени, которое человек проводит наедине с собой, или с количеством социальных контактов в течение дня. К одиночеству ведет дефицит только близких, дружеских контактов. То есть значение имеет исключительно качество наших взаимодействий – их теплота или эмоциональная отстраненность, их поддерживающая или разрушительная сила. Одиночество напрямую коррелирует не с абсолютным числом знакомых или актов взаимодействия, а с состоянием здоровья: чем более одиноким ощущает себя человек, тем хуже у него работают иммунная и сердечно-сосудистая системы[594].

Есть и другой биологический аргумент в пользу повышения требовательности к своей социальной жизни по мере старения. Нейрогенез, ежедневное образование в головном мозге новых нейронов, продолжается до старости, хотя и происходит медленнее, чем в первые десятилетия жизни. И даже это замедление многие нейробиологи считают не неизбежностью, а лишь побочным эффектом монотонности жизни. Внесение разнообразия и сложности в социальную среду человека способствует усвоению новых знаний, а следовательно, и ускорению образования новых клеток мозга. По этой причине некоторые нейробиологи совместно с архитекторами проектируют дома престарелых: необходимо, чтобы их обитатели днем могли как можно больше общаться с другими людьми. Именно такие условия и создала для себя моя мать[595].

Супружеское побоище

Однажды, выходя из продуктовой лавки в тихом провинциальном городке, я случайно услышал обрывок разговора двух пожилых мужчин, сидевших на скамейке у дверей. Один спросил, как дела у какой-то местной супружеской пары.

– Да сам знаешь, – последовал лаконичный ответ. – Как однажды начали ругаться, так до сих пор и не остановятся.

Такой эмоциональный износ, как мы видели, собирают свою биологическую дань. Почему разлаженный брак может серьезно вредить здоровью супругов, удалось обнаружить в исследовании выборки молодоженов, которые считали себя очень счастливыми в их новом статусе. Ради исследования пары добровольцев должны были устраивать 30-минутный спор о чем-то вызвавшем у них разногласия[596]. Во время размолвки у испытуемых брали кровь для определения количества нескольких надпочечниковых гормонов. Уровни почти всех их изменялись, к тому же росло и количество АКТГ, что говорило о стимуляции гипоталамо-гипофизарной оси. У спорщиков повышалось артериальное давление и, судя по снижению специфических показателей, на несколько часов подавлялись функции иммунной системы.

Спустя несколько часов происходили долговременные сдвиги в сторону ухудшения способности иммунной системы противодействовать инфекции. Чем больше враждебности выказывали стороны конфликта, тем сильнее нарушался иммунитет. Как заключили ученые, эндокринная система “служит важным звеном, соединяющим личные отношения со здоровьем”, поскольку запускает секрецию гормонов стресса, которые могут вредить сердечно-сосудистой и иммунной системам[597]. Когда пара воюет, у обоих партнеров страдают эндокринные и иммунные функции, и если ссоры становятся многолетней привычкой, их эффекты накапливаются.

К этому исследованию супружеских конфликтов ученые привлекли и пары, в которых супругам было за 60, а в браке они состояли в среднем 42 года. И снова ссора вызывала нездоровые изменения в работе эндокринной и иммунной систем – чем больше выливалось злобы, тем сильнее страдали их функции. Так как старение само по себе ослабляет иммунную и сердечно-сосудистую системы, враждебность между пожилыми партнерами может причинять больше ущерба их здоровью. Неудивительно, что негативные биологические изменения на фоне супружеских боев у пожилых людей были даже сильнее, чем у молодых, – но, правда, только у жен[598].

Вообще, этот неожиданный эффект наблюдали и у молодых, и у пожилых женщин. Вполне объяснимо, что молодые жены с самым сильным нарушением иммунитета на фоне экспериментальной ссоры спустя год испытывали максимальную неудовлетворенность браком.

Если мужчина во время спора в гневе покидал комнату, уровень гормонов стресса у женщины стремительно повышался. И наоборот, жены, чьи мужья во время разногласий проявляли доброту и эмпатию, страдали меньше, так как у них не происходило столь сильного выброса стрессовых гормонов.

Что касается мужей, то их эндокринная система реагировала вяло независимо от эмоциональной окраски дискуссии. Единственным исключением были запредельные по накалу домашние сражения, о которых сообщали участники исследования. В таких воинственных парах иммунитет страдал как у жен, так и у мужей, и со временем он всё больше уступал иммунитету супругов из более гармоничных пар.

Данные из многочисленных источников подтверждают, что жены расплачиваются здоровьем за перипетии брака куда сильнее, чем их мужья. Хотя, судя по всему, женская биология в целом не реактивнее мужской[599].

Один из ответов может заключаться в том, что женщины сильнее нагружают эмоциями близкие отношения[600]. Многочисленные наблюдения за американскими женщинами показывают, что позитивные взаимоотношения всю жизнь служат для них главным источником удовлетворения и физического благополучия. Для американских мужчин позитивные отношения по важности уступают ощущению личностного роста и чувству независимости.

Помимо этого, женщины, проявляя заботу, возлагают на себя больше личной ответственности за судьбу подопечных, чем мужчины, что заставляет их сильнее расстраиваться из-за проблем любимых людей[601]. Женщины лучше распознают взлеты и падения в отношениях, а значит, более чувствительны к колебаниям их эмоциональной окраски[602].

И еще одно наблюдение: жены тратят намного больше времени, чем их мужья, на раздумья о неприятных встречах и мысленно прокручивают их с большим числом живых подробностей. (Хорошие времена в женской памяти тоже сохраняются лучше, и на воспоминания о них женщины тратят больше времени, чем мужчины.) Поскольку плохие воспоминания могут быть навязчивыми и часто непрошено всплывают в памяти и поскольку припоминание конфликта может запускать те же биологические изменения, что и сам конфликт, склонность к мысленному пережевыванию неприятностей тоже может недешево обходиться здоровью[603].

По всем этим причинам проблемные близкие отношения вызывают у женщин более мощные биологические реакции, чем у мужчин[604]. Например, в висконсинском исследовании уровень холестерина у женщин “класса-57” прямо коррелировал с количеством стресса в их браке, причем намного сильнее, чем у мужчин.

Исследование пациентов с застойной сердечной недостаточностью показало, что неблагополучный, с бурными разборками брак приводил женщин к преждевременной смерти чаще, чем мужчин[605]. Инфаркт миокарда у женщин чаще развивается на фоне эмоционального стресса из-за развода или смерти супруга, в то время как у мужчин инфаркт чаще обусловлен физическими нагрузками. Пожилые женщины более чувствительны, чем мужчины, к опасным подъемам уровня гормонов стресса в ответ на внезапное эмоциональное потрясение вроде смерти любимого человека – врачи даже называют это синдромом разбитого сердца[606].

Повышенная биологическая реактивность женщин в ответ на превратности отношений, возможно, отчасти могла бы объяснить давно замеченную странность – почему мужчины, но не женщины, бывают здоровее в браке. Такие данные снова и снова всплывают в исследованиях – и всё же их нельзя считать непреложным фактом. Карты в этом вопросе спутал простой недостаток научного воображения.

Случилось это в 13-летнем исследовании с участием почти 500 замужних женщин старше 50 лет, которым задавали один простой вопрос: “Насколько вы удовлетворены своим браком?” Результаты были предельно ясны: чем довольнее была женщина, тем лучше было ее здоровье[607]. Если женщина наслаждалась временем, проведенным с супругом, если считала, что они прекрасно общались и соглашались в важнейших вопросах вроде финансового, если у них совпадали интересы и вкусы, да еще и секс доставлял удовольствие, то это заметно сказывалось на результатах ее медицинского обследования. В частности, уровни артериального давления, глюкозы и “плохого” холестерина[608] у удовлетворенных браком жен были ниже, чем у несчастливых.

Это и похожие исследования свели и сопоставили данные о несчастных и счастливых женах. Хотя женщины, похоже, биологически более уязвимы для перипетий супружеской жизни, эффект езды по этим эмоциональным ухабам зависит от преобладающего рельефа. Если провалов в браке было больше, чем взлетов, то здоровье женщины ухудшается. А если наоборот, то ее здоровье – как и здоровье мужа – оказывается в выигрыше.

Эмоциональные спасители

Представьте себе женщину, лежащую в узком чреве магнитно-резонансного томографа. В этой пещере тесно, вокруг тела остаются лишь сантиметры пространства. Женщина слушает несмолкаемое жужжание мощных электромагнитов, вращающихся вокруг нее, и смотрит на монитор, расположенный в нескольких сантиметрах от ее лица.

На экране каждые 12 секунд мелькают цветные геометрические фигуры – зеленые квадратики и красные треугольники. Женщине сказали, что, когда на экране появится определенная геометрическая фигура особого цвета, она получит удар током, не слишком болезненный, но все же неприятный.

Иногда женщина страдает в томографе одна. Иногда ее держит за руку незнакомец. А иногда ее рука чувствует успокаивающее прикосновение ладони мужа.

Это испытание проходили восемь женщин, согласившихся участвовать в эксперименте лаборатории Ричарда Дэвидсона. С их помощью ученые должны были выяснить, в какой степени любимые люди помогают нам переносить моменты стресса и тревоги. Результат был таков: когда женщина держала за руку мужа, она ощущала гораздо меньше тревоги, чем при переживании стресса в одиночестве[609].

Поддержка незнакомого человека помогала, но далеко не в той мере, как это было с мужем. Группа Дэвидсона выявила и другой интересный феномен: исследование оказалось просто невозможно провести “вслепую” – так, чтобы женщина не знала, чья рука ее касается; на пробном прогоне жены всегда отличали руку мужа от чужой.

Когда женщины проходили фМРТ в одиночестве, у них активировались прежде всего те отделы мозга, которые отвечают за приведение ГГНС в состояние чрезвычайного реагирования и накачивание организма гормонами стресса[610]. Если бы угроза заключалась не в безобидном ударе током, а в каком-то социальном потрясении – например, во враждебном отношении кадровика на собеседовании, – то эти области почти наверняка возбуждались бы еще сильнее.

Однако самым непостижимым образом эти нейронные области успокаивались, когда женщин брали за руку их мужья. Это исследование заполнило важный пробел в наших представлениях о том, как могут отношения воздействовать на биологию человека, на пользу ему и во вред. И теперь у нас есть снимки мозга в минуты его эмоционального спасения.

Не менее красноречивыми оказались и другие данные: чем удовлетвореннее женщина чувствовала себя в браке, тем больше она извлекала биологической выгоды от контакта с рукой мужа. Эта находка заключает в себе ответ на старую научную загадку о том, почему одни браки разрушают здоровье женщин, а другие – сохраняют его.

Кожные контакты особенно успокаивают, потому что стимулируют выработку окситоцина – так же, как вибрация и тепло (что во многом объясняет расслабляющий эффект массажа и нежных объятий). Окситоцин подавляет буйство гормонов стресса, снижая активность как самой ГГНС, так и СНС, которые при длительном возбуждении ставят наше здоровье под удар[611].

Высвобождение окситоцина вызывает массу благотворных изменений[612]. Когда организм благодаря нему переходит в щадящий режим парасимпатической активности, снижается артериальное давление. Это переводит метаболизм из состояния стрессового возбуждения, предполагающего подготовку мышц к бегству или борьбе, в режим восстановления, направляющий энергию на запасание питательных веществ, рост и заживление. В крови падает содержание кортизола, а значит, снижается активность ГГНС. Зато болевой порог повышается, и мы становимся менее чувствительными к физическому дискомфорту. Даже раны начинают заживать быстрее.

Период полужизни окситоцина в мозге довольно короток – он расходуется за считаные минуты. Но близкие и позитивные долговременные отношения способны служить практически постоянным источником окситоцина: каждое объятие, каждое дружеское прикосновение и каждый момент нежности могут выжимать толику этого целительного нейрохимического бальзама. Если окситоцин выделяется снова и снова – а это случается, когда мы приятно проводим время с людьми, которые нас любят, – мы, видимо, напитываемся долгосрочным благотворным влиянием человеческой привязанности на наше здоровье. То же вещество, которое сближает нас с любимыми, преобразует эти теплые связи в биологическое благополучие[613].

Вернемся, однако, к семье Толстых. Несмотря на всю злобу, разлитую в их дневниках, супруги сумели таки произвести на свет 13 детей. Это означает, что они жили в семье с массой возможностей для проявления нежности. Супругам не приходилось рассчитывать исключительно друг на друга – они были окружены множеством эмоциональных спасителей.

Полезное заражение

В возрасте всего 40 лет Энтони Радзивилл умирал в отделении интенсивной терапии Нью-Йоркского госпиталя от фибросаркомы. Как рассказывает его вдова Кэрол, в этом положении Радзивилла навестил его двоюродный брат Джон Кеннеди – младший, которому и самому было суждено всего через несколько месяцев погибнуть в авиакатастрофе у берегов острова Мартас-Винъярд[614].

Узнав, что врачи пророчат Энтони всего несколько часов жизни, Джон сбежал с какого-то торжественного мероприятия и прямо в смокинге явился в больницу.

Взяв брата за руку, Джон тихонько запел “Мишуткин пикник”, колыбельную, которую в детстве пела им обоим Жаклин Онассис. И лежавший при смерти Энтони слабым голосом начал подпевать ему. Как выразилась Кэрол, Джон “отвел его в самое спокойное и безопасное место, которое можно было сыскать в тот момент”[615].

Эта ласковая поддержка наверняка облегчила тяжелый уход из жизни Энтони Радзивилла. Оно представляет собой вид контакта, который даже интуитивно кажется нам лучшим способом помочь любимому человеку в жуткие минуты.

Теперь у этого интуитивного чувства появилось мощное объективное обоснование: физиологи показали, что когда люди становятся эмоционально взаимозависимыми, то они начинают участвовать и в регуляции физиологических процессов друг друга. Эта биологическая вовлеченность означает, что сигналы, которые каждый партнер получает от другого, способны влиять на отправление биологических функций – как позитивно, так и негативно.

В поддерживающих отношениях партнеры помогают друг другу справляться с травмирующими чувствами – так же, как это делают любящие родители. Когда мы расстроены или подавлены, партнеры могут помочь нам переосмыслить причину дистресса, эффективнее отреагировать на него или просто взглянуть на вещи по-другому – в любом случае они станут преградой нашему каскаду негативных нейроэндокринных реакций.

Длительная изоляция от любимых лишает нас этой помощи; тоска по людям, которых нам не хватает, отчасти выражает нашу тоску по этим полезным биологическим связям. И в какой-то мере ощущение жизненного краха, часто вызываемое смертью любимого человека, без сомнения, отражает потерю этой виртуальной части нас самих. Эта утрата могущественного биологического союзника может объяснить повышение риска развития болезней и даже смерти после потери супруга.

Здесь поразительным образом снова проявляются гендерные различия. В условиях стресса женский мозг секретирует больше окситоцина, чем мужской. Это оказывает на женщин успокаивающее воздействие, и они начинают искать контакты с другими – усиленно заботиться о детях, например, или много общаться с друзьями. А уход в дружеское общение, как выяснила психолог из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Шелли Тейлор, ведет к дополнительной секреции окситоцина, что еще больше успокаивает женщину[616]. Этот импульс к опеке и дружескому общению может быть свойством чисто женским. Андрогены – “мужские” половые гормоны – подавляют успокаивающее действие окситоцина. Эстрогены, “женские” половые гормоны, наоборот, усиливают его. Эта разница определяет различия между реакциями мужчин и женщин на столкновение с угрозой: чаще женщины ищут компанию, а мужчины предпочитают одиночество. Например, когда женщин предупреждают, что скоро их ударит током, они, как правило, хотят ждать этого в обществе других участников эксперимента; мужчины же предпочитают ожидать разряд без свидетелей. Мужчин в стрессовой ситуации, видимо, больше успокаивает простое отвлечение – кому-то хватает телевизора и кружки пива.

Чем больше у женщины близких друзей, тем у нее меньше шансов заполучить с возрастом серьезное заболевание и больше шансов сохранить жизнерадостность в пожилом возрасте. Это влияние так сильно, что одиночество действует на женское здоровье столь же разрушительно, как курение или ожирение. Даже после таких тяжких ударов судьбы, как смерть супруга, женщины, имеющие близких приятелей, меньше рискуют приобрести новые болезни или потерять жизнелюбие.

В любых близких отношениях наш инструментарий борьбы с отрицательными эмоциями – от поиска комфорта до переосмысления причин расстройства – пополняется другим человеком, который может нам что-то посоветовать, как-то ободрить, а еще лучше – напрямую заразить нас своими положительными эмоциями. Шаблон для формирования тесной биологической связи с самыми близкими людьми закладывается в младенчестве, в глубокой физиологичности самых ранних взаимодействий. Выстроенные межмозговые механизмы остаются с нами на всю жизнь, биологически связывая нас с людьми, к которым мы привязаны сильнее всего.

Психологи назвали такое объединение двух сущностей в одну неудачным термином “взаимно регулирующая психобиологическая единица”, который подразумевает кардинальное размытие психологической и физиологической границы между “Я” и “Ты”, между ощущением себя и другого[617]. Эта проницаемость границ между действительно близкими людьми допускает взаимную регуляцию, двустороннее влияние на биологические процессы друг друга. Короче говоря, мы помогаем (или вредим) друг другу не только эмоционально, но и биологически. Ваша враждебность повышает мое артериальное давление, а ваша заботливая любовь его снижает[618].

Если у нас есть надежный спутник жизни, близкий друг или добрый родственник, который может быть нашим надежным тылом, это означает, что у нас есть биологические союзники. Учитывая новое медицинское понимание значимости отношений для здоровья, больные с тяжелыми или хроническими заболеваниями могли бы извлечь большую пользу из тюнинга своих эмоциональных связей. Биологические союзники могли бы быть отличным дополнением к врачебным предписаниям.

Исцеляющее присутствие

Когда мне довелось жить в одном из сельских районов Индии, меня страшно заинтересовал тот факт, что в тех краях пациентов в больницах, как правило, не кормили. Еще более удивительной мне показалась причина: когда бы человека ни госпитализировали, семья следовала за ним и буквально разбивала лагерь в его палате. Родственники и еду готовили, и всячески помогали ухаживать за больным.

Как это чудесно, думал я, когда любящие люди находятся рядом с больными круглые сутки, снимая хотя бы эмоциональный груз с их физических страданий. Какой это был разительный контраст с социальной изоляцией, от которой так часто страдают пациенты на Западе!

Система здравоохранения, которая предусматривает социальную поддержку пациентов ради улучшения качества их жизни, может сильно способствовать и самому выздоровлению. Например, пациент, лежащий на больничной койке в ожидании серьезной операции, конечно же, не может совладать со своим беспокойством. В любой ситуации сильнейшие эмоции одного человека имеют тенденцию передаваться другим, и чем беспомощнее и уязвимее он себя чувствует, тем более восприимчивыми к его чувствам становятся окружающие[619]. Если обеспокоенный пациент находится в одной палате с другим ожидающим операцию, эти двое могут внушить друг другу еще больше тревоги и страха. Но если тот же пациент делит палату с больным, который недавно успешно перенес такую же операцию и потому испытывает относительное спокойствие и облегчение, эмоциональное влияние будет скорее успокаивающим[620].

Когда я спросил Шелдона Коэна, проводившего экспериментальное заражение риновирусами, что бы он порекомендовал больничным пациентам, он ответил, что им нужнее всего сознательно искать биологических союзников. Например, на его взгляд, может окупиться “включение в свою социальную сеть новых людей, особенно таких, с которыми можно без опаски откровенничать”. Когда у моего друга диагностировали потенциально смертельный вид рака, друг принял очень умное в медицинском отношении решение: он начал искать грамотного психотерапевта, с которым мог бы общаться, когда со всей семьей погрузится в омут тревоги и страха.

Коэн сказал мне: “Самое поразительное открытие, касающееся связи отношений с физическим здоровьем, заключается в том, что социально интегрированные люди – состоящие в браке, имеющие дружные семьи и приятелей, принадлежащие к общественным или религиозным группам и принимающие активное участие в функционировании всей этой сети отношений – быстрее восстанавливаются после болезней и живут дольше. Минимум 18 исследований показали четкую обратную зависимость между вовлеченностью в социум и смертностью”.

Как полагает Коэн, посвящая больше времени и энергии общению с людьми, которых мы считаем самыми приятными в нашей жизни, мы проявляем заботу о нашем физическом здоровье[621]. Кроме того, он призывает пациентов хотя бы во время болезни по возможности сокращать число токсичных контактов и повышать долю здорового, поддерживающего общения.

Коэн предлагает, чтобы вместо незнакомцев-медработников, которые сейчас обучают перенесших инфаркт пациентов профилактировать новый, этим занимались бы близкие люди, которым больничный персонал объяснял бы, как содействовать больному в изменении образа жизни.

Как бы ни была важна поддержка для старых и больных людей, есть факторы, которые противодействуют удовлетворению их потребности в теплом общении. Не последнюю роль в этом играют неловкость и тревога, часто ощущаемые друзьями и семьей рядом с пациентом. Особенно часто так происходит, если человек имеет стигматизируемый обществом диагноз или находится при смерти. В подобных случаях даже самые близкие люди могут впадать в такое волнение, что оказываются не в состоянии не то что помогать больным, а даже посещать их.

“Большинство людей отступилось от меня”, – вспоминает Лаура Хилленбранд, которая оказывалась месяцами прикованной к постели во время обострений синдрома хронической усталости. Друзья интересовались у других друзей, как она себя чувствует, но потом, после отправления по почте пожеланий скорейшего выздоровления, они пропадали. Когда Лаура взяла инициативу в свои руки и начала сама звонить старым друзьям, разговоры выходили такими неуклюжими, что она в итоге чувствовала себя глупо.

Но как и всякий человек, отрезанный от общения болезнью, Хилленбранд нуждалась в контактах, в подключении к так недостающим в это время биологическим союзникам. По словам Шелдона Коэна, научные данные однозначно указывают на то, что друзьям и родственникам не следует игнорировать больных и подвергать их мучительной изоляции: даже если вы не знаете, что сказать, достаточно будет просто прийти.

Это совет для всех, кто переживает за страдающих от болезни людей. Даже если рядом с ними мы теряем дар речи, мы можем подарить им наше любящее присутствие. Простое присутствие может значить неожиданно много, причем даже для пациентов в вегетативном состоянии, с тяжелейшим поражением мозга, которые вроде бы абсолютно не понимают, что им говорят. На медицинском языке это называют состоянием минимального сознания. Когда эмоционально близкий человек делится с пациентом общими воспоминаниями или слегка прикасается к нему, то в мозге больного активируются те же области, что и у людей с неповрежденным мозгом[622]. Однако при этом они выглядят совершенно оторванными от реальности и не могут откликаться ни взглядом, ни тем более словом.

Одна знакомая мне рассказывала, что как-то ей подвернулась статья о людях, вышедших из комы, и они сообщали, что часто слышали и понимали разговоры окружающих, хотя сами были не способны шевельнуть ни единым мускулом. Так случилось, что она прочла эту статью в автобусе по пути к матери, которая как раз находилась в состоянии минимального сознания после перенесения клинической смерти от сердечной недостаточности. Прочитанное изменило поведение женщины: она начала проводить много времени возле матери, хоть и казалось, что та пребывает в каком-то ином мире.

Эмоциональная близость помогает сильнее всего людям с крайне слабым здоровьем: с серьезными хроническими заболеваниями, с нарушениями иммунной системы или просто в глубокой старости. Хоть эмоциональная поддержка, конечно, не панацея, накапливающиеся данные говорят о том, что иногда она может давать клинически значимый эффект. В этом смысле любовь – нечто большее, чем способ улучшения эмоционального фона пациента: это биологически активная составляющая лечебного процесса.

По этой причине врач Марк Петтус призывает нас распознавать мельчайшие признаки сиюминутной потребности больного в контакте и отвечать на это “приглашение войти”, которое может принимать форму “плача, смеха, взгляда или даже молчания”.

Малолетний сын самого Петтуса как-то ожидал операции в больнице. Ребенок был ошеломлен, испуган и растерян – он вообще не понимал, что происходит: из-за отставания в развитии он еще не научился говорить[623]. После операции мальчик казался крошечным и беспомощным в этой паутине из трубок и проводов: в вену была вставлена капельница, в желудок через нос вел пищевой зонд, в ноздри входили кислородные катетеры, в спинномозговой канал – капельница для подачи анестетика, а в мочеиспускательный – катетер для отвода мочи.

У Петтуса и его жены разрывалось сердце от того ужаса, через который должен был проходить их любимый ребенок. Но они поняли по его глазам, что все же могут ему помочь, помочь маленькими проявлениями человеческой любви: успокаивающими прикосновениями, нежными взглядами и просто своим присутствием. Сам Петтус говорит: “Нашим языком была любовь”.

Глава 18

Рецепт для людей

Ординатор отделения позвоночной патологии одной из лучших клиник мира беседовал с женщиной, которая в свои 50 с небольшим жаловалась на сильные боли из-за дегенерации межпозвонковых дисков шейного отдела позвоночника. Проблемы с шеей появились давно, но до сих пор женщина не обращалась к врачам. Она обходилась помощью мануального терапевта, манипуляции которого приносили лишь временное облегчение. Боль постепенно усиливалась, и это наконец настолько напугало женщину, что она решила посетить специалиста.

На пару с дочерью она осыпала ординатора вопросами, сомнениями и страхами. Почти 20 минут он пытался решить проблему и развеять опасения пациентки, но не сильно в этом преуспел.

Тут в кабинет вошла штатный врач отделения и быстро объяснила больной, что ей показана вначале инъекция в межпозвонковый сустав, которая уменьшит воспаление и боль, а затем лечебная физкультура, которая укрепит мышцы, фиксирующие шейный отдел позвоночника. Дочь никак не могла уяснить, каким образом это лечение должно помочь, и обрушила град вопросов уже на врача, которая между тем уже встала и направилась к двери. Не обращая внимания на этот намек на окончание беседы, дочь продолжала задавать один вопрос за другим. После того как доктор покинула кабинет, ординатор еще 10 минут общался с этой любознательной семьей, пока пациентка наконец не согласилась на инъекцию.

Через некоторое время врач вернулась, отвела ординатора в сторону и сказала:

– Это было очень любезно с вашей стороны, но вы не можете позволить себе роскошь так долго беседовать с пациентами. На каждого больного расписание отводит нам 15 минут, включая время записи информации на диктофон. Вы излечитесь от этого, когда несколько ночей кряду вам придется надиктовывать свои наблюдения, а ранним утром отправляться на весь день в клинику.

– Но я ведь забочусь о налаживании контакта с пациентом, – возразил ординатор. – Я хочу установить доверительные отношения с больным, по-настоящему понять его, и на это я, если бы мог, не пожалел бы и получаса.

Выслушав ординатора, врач с некоторым раздражением закрыла дверь кабинета, чтобы их слова не смогли разобрать пациенты.

– Послушайте, – сказала она, – за этой дверью сидели еще восемь пациентов, и со стороны той женщины было чистым эгоизмом отнимать у вас и у них столько времени. Вы просто не можете проводить с каждым пациентом больше 10 минут. Это всё, чем мы располагаем.

После этого она объяснила ординатору всю нехитрую арифметику составления расписания в клинике и формирования чистого дохода врача – того, что остается после всех “налогов”: вычетов на случай страховой компенсации врачебных ошибок, на накладные расходы клиники, на мероприятия для привилегированных лиц, и так далее. Итог был таков: если за год пациенты заплатили врачу 300 тысяч долларов, то сам он из этой суммы получит не больше 70 тысяч. Единственный способ зарабатывать больше – втискивать больше пациентов в меньшее время.

Слишком долгое ожидание и слишком короткий прием, которые становятся бичами современной медицины, не устраивает обе стороны. От тихой оккупации медицины людьми с бухгалтерским менталитетом страдают не только пациенты. Врачи всё чаще и чаще жалуются, что не могут уделять больным столько времени, сколько считают необходимым. Эта проблема касается не только Соединенных Штатов. Невролог, работающий по национальному проекту здравоохранения одной европейской страны, как-то посетовал: “Они применяют машинную логику к людям. Мы докладываем, какие процедуры и когда мы выполняем, а они затем вычисляют, сколько времени мы должны уделять каждому пациенту. Однако они совершенно не учитывают время на беседу с больным, на рассказ пациента, на объяснения врача, на слова утешения. Многие врачи испытывают разочарование и досаду: им нужно время на лечение человека, а не болезни”.

Рецепт профессионального выгорания выписывается врачу еще во время изнурительного труда в медицинском вузе и клинической ординатуре. Добавьте к этой немыслимой рабочей нагрузке медицинскую экономику, которая требует от врача всё больших и больших жертв, и вы не будете удивляться тихому отчаянию, постепенно охватывающему медиков. Опросы выявляют хотя бы минимальную степень выгорания у 80–90 % практикующих врачей – а это уже масштаб эпидемии[624]. И симптомы здесь очевидны: эмоциональное истощение от работы, сильнейшее чувство неудовлетворенности и обезличивание больного, низведение его в общении до “Оно”.

Организованная нелюбовь

Женщина – отныне “пациент из палаты 4Д” – поступила в больницу с пневмонией, возбудитель которой оказался устойчив ко всем использованным антибиотикам. Учитывая ее преклонный возраст и множество сопутствующих заболеваний, прогноз был крайне пессимистичным.

За несколько недель пребывания в больнице между этой больной и одним из ночных медбратьев завязалось нечто вроде дружбы. Больную никто не навещал, и было неизвестно, кому, если что, сообщать о ее смерти. Медбрат заскакивал к пациентке во время своих дежурств. Посещения эти сводились к коротким разговорам, ибо она была не в состоянии долго общаться.

Показатели жизнедеятельности больной неуклонно ухудшались, и в какой-то момент медбрат понял, что “пациент из 4Д” скоро умрет. Он стал заходить к ней каждую свободную минуту, просто чтобы немного побыть рядом. И именно он держал женщину за руку в последние мгновенья ее жизни.

Как же отреагировала на этот жест человеческой доброты старшая сестра? Она сделала ему выговор за напрасную трату времени и позаботилась о том, чтобы ее жалобу занесли в его личное дело.

“Организованное отсутствие любви”[625] – такое довольно резкое определение дал современным учреждениям Олдос Хаксли в книге “Вечная философия”. Эту максиму можно приложить к любой системе, которая рассматривает попадающих в нее людей исключительно с позиции “Я – Оно”. Когда с людьми обращаются как с пронумерованными единицами, как с взаимозаменяемыми деталями, не представляющими никакого индивидуального интереса или ценности, эмпатию приносят в жертву эффективности и рентабельности.

Возьмем, например, такое распространенное назначение больничному пациенту, как рентгеновское исследование. Утром того самого дня ему скажут: “Вы идете в радиологическое отделение делать снимок”.

Но ему не скажут, что больнице (по крайней мере в США) выгоднее делать рентген амбулаторным пациентам, чем стационарным, потому что исследования последних страховая компания оплачивает лишь в составе “пакетной” выплаты. Больнице приходится исходить из общей суммы, которую она получает в виде этого единого пакета: в нее надо как-то втиснуть стоимость всех проводимых человеку исследований. Соответственно, каждое рентгеновское исследование стационарного пациента потенциально убыточно.

Потому такие пациенты отправляются в конец очереди и ждут – ждут долго, нередко заметно тревожась, – процедуру, которая, как они думали, будет через пять минут, а в реальности может не состояться и через пять часов. Хуже того, перед некоторыми исследованиями пациенты вынуждены голодать с полуночи, а значит, если исследование задержится до второй половины дня, пациент лишится не только завтрака, но и обеда.

“Работа всех служб направляется финансовой выгодой, – сказал мне как-то руководитель одной больницы. – Мы не задумываемся над тем, как себя чувствовали бы мы, если бы это нам пришлось столько ждать. Мы не обращаем должного внимания на чаяния пациентов, не говоря уже о том, чтобы работать с ними так, как мы могли бы. Наши действия и информационные потоки организованы так, чтобы было удобно медицинскому персоналу, а не пациентам”.

Но все наши знания о влиянии эмоций на здоровье буквально вопиют о том, что игнорирование человеческой сущности пациентов, пусть даже в интересах ее величества Эффективности, приводит к потере ими потенциального биологического союзника – ощущения, что о них заботятся. Я отнюдь не призываю к “мягкотелости”; в конце концов, даже самый милосердный хирург должен резать, а самая добрая медсестра – проводить болезненные процедуры. Однако и операционные раны, и неприятные манипуляции причиняют меньше боли, если пациент пребывает в атмосфере заботы и доброты. Ощущение того, что тебя замечают, что тебе сочувствуют и дарят свою заботу, значительно облегчает боль. И наоборот, дистресс и отвержение многократно ее усиливают.

Если мы действительно соберемся создавать более гуманные организации, то нам потребуются изменения на двух уровнях: в головах тех, кто обеспечивает уход и лечение, и в фундаментальных правилах – явных и скрытых, – по которым работают медучреждения. Ну а признаков потребности в таких переменах мы наблюдаем сегодня великое множество.

Увидеть в пациенте человека

Представьте себе врача, преуспевающего кардиохирурга, который эмоционально отчужден от своих пациентов. Он не только лишен сочувствия, но и пренебрежительно, даже презрительно относится к ним и к их чувствам. Несколько дней назад он оперировал человека, который в попытке самоубийства выпрыгнул из окна шестого этажа и получил серьезные травмы. Во время обхода со своими ординаторами хирург решил поупражняться в остроумии, сказав больному, что если уж ему так хотелось себя наказать, то лучше было бы заняться гольфом. Пока вся медицинская братия смеялась, лицо больного выражало тоску и отчаяние.

Через несколько дней пациентом становится и сам хирург. Он ощущает першение в горле и откашливает кровь. Больничный отоларинголог осматривает его, и по мере развития действия мимика и жесты нашего героя последовательно выражают его страх, растерянность, беспокойство и даже дезориентацию. Отоларинголог заканчивает осмотр и объявляет хирургу, что обнаружил у него новообразование на голосовой связке и должен назначить ему биопсию и еще несколько обследований.

Убегая к следующему больному, отоларинголог бормочет: “Безумный день! Просто безумный день!”

Эту притчу любил рассказывать Питер Фрост, профессор менеджмента, который, побывав в роли пациента онкологического отделения, организовал кампанию за сочувственное отношение медиков к больным[626]. Ключевым элементом, которого недоставало в этом вполне типичном сценарии, Фрост считал простое признание в пациенте человеческой сущности, личности, отстаивающей свое право на уважение и даже на жизнь.

Эта гуманность слишком часто теряется в бездушной машинерии современной медицины. Некоторые утверждают, что механистическое отношение добавляет пациентам лишние, ятрогенные[627] страдания, которых можно было бы избежать, если бы медицинский персонал не оставлял дома свое сердце. Даже умирающим бесчувственные высказывания врачей могут причинять бо́льшие эмоциональные страдания, чем сама болезнь[628].

Признание этого факта подстегнуло движение к “пациент-ориентированной” или “ориентированной на отношения” медицине. Такой подход в здравоохранении предполагает расширение фокуса медицинского внимания с отдельного диагноза до больного человека в целом, как и улучшение качества связи между пациентом и врачом.

Курс на увеличение доли общения и эмпатии в медицине уже сам по себе высвечивает разницу между декларируемым и реальным подходами. Первый принцип Кодекса медицинской этики Американской медицинской ассоциации призывает врачей сочетать компетентную профессиональную помощь с сочувствием. Большинство учебных программ медицинских вузов включает блок, посвященный отношениям врача и пациента; практикующим врачам и младшему медперсоналу регулярно предоставляют возможность на курсах совершенствовать навыки общения. Однако только несколько лет назад в экзамен для получения лицензии на право заниматься врачебной деятельностью в США включили оценку умения врача доносить информацию до пациента и устанавливать с ним взаимопонимание.

Внедрение более строгих стандартов оказания помощи отчасти носит защитный характер. Широко обсуждаемое исследование, описанное в 1997 году в “Журнале Американской медицинской ассоциации” (Journal of the American Medical Association), показало, что неполноценный контакт с пациентами куда лучше, чем фактическое число врачебных огрехов, прогнозировал привлечение данного врача к судебной ответственности за профессиональную недобросовестность[629].

Соответственно, врачей, умеющих устанавливать доверительные отношения с пациентами, судили за халатность реже. А ведь эти врачи делали очень простые вещи: говорили пациентам, чего следует ожидать от посещения доктора и назначенного лечения, перебрасывались с ними парой слов на отвлеченные темы, ободряюще прикасались к ним, садились рядом и смеялись вместе с ними – потому что юмор взращивает взаимопонимание с невероятной скоростью[630]. Более того, эти врачи внимательно выслушивали все вопросы и отвечали на них, побуждали пациентов к разговору, интересовались их мнением и убеждались в том, что люди поняли их слова. Короче говоря, они выказывали неподдельный интерес к личности больного, а не только к диагнозу.

Одной из ключевых составляющих этого подхода было время: такие амбулаторные приемы длились в среднем на три с половиной минуты дольше, чем приемы врачей, рискующих пойти под суд. Иными словами, чем короче прием, тем больше шансов получить обвинение в халатности. Установление взаимопонимания занимает несколько минут – и это тревожное наблюдение, учитывая растущий экономический прессинг на врачей, от которых требуют принимать больше больных за меньшее время.

Однако научные аргументы в пользу обязательного выстраивания взаимопонимания становятся всё убедительнее. Например, обзор проведенных на эту тему исследований выявил, что удовлетворенность больных была максимальной, если они чувствовали, что врач проявляет эмпатию и делится с ними полезной информацией[631]. При этом ощущение “информативности” слов врача у пациентов складывалось на основании не только того, что он сообщал, но и того, как он это делал. Если врач говорил с интонациями, выражающими озабоченность и эмоциональную вовлеченность, пациентам его слова казались более полезными. У такого подхода есть дополнительное преимущество: чем удовлетвореннее пациенты, тем лучше они припоминают инструкции врача и с большей готовностью их выполняют[632].

Помимо медицинской пользы взаимопонимание сулит и бизнес-преимущества. Это справедливо по крайней мере для Соединенных Штатов, где медицинский рынок становится все более конкурентным, а 25 % пациентов, решивших отказаться от медицинского обслуживания у предложенного страховой компанией врача, в “прощальной беседе” сообщают представителям компании, что делают это из-за недовольства тем, как врач с ними общался[633].

Преображение доктора Робина Янгсона началось в тот день, когда его дочь попала в больницу со сломанной шеей. Три месяца он и его жена переживали адские муки, в то время как их пятилетняя дочка лежала, привязанная к кровати и способная только смотреть в потолок.

Это несчастье сподвигло доктора Янгсона, анестезиолога из Окленда (Новая Зеландия), начать кампанию по изменению формулировок в законе о правах пациентов. Янгсон хочет добавить право на сочувствие к существующему праву на уважение человеческого достоинства пациента.

“Бо́льшую часть моей врачебной карьеры, – признается доктор Янгсон, – я мысленно приравнивал находившегося передо мной человека чему-то вроде физиологического препарата”. Но этот подход “Я – Оно”, как он теперь понимает, катастрофически уменьшает исцеляющий потенциал взаимодействия врача с пациентом. Госпитализация дочери, по словам Янгсона, вернула ему гуманность.

Конечно, в любом медицинском учреждении есть добросердечные люди. Но сама медицинская культура слишком часто душит проявления эмпатической заботы, принося участие в жертву не только экономическому и временно́му прессингу, но и тому, что доктор Янгсон называет “дисфункциональным типом мышления и убеждений врача: прямолинейным, редукционистским, чрезмерно критическим и пессимистичным, нетерпимым к сомнениям”. “Мы считаем так называемое клиническое отчуждение ключом к незамутненному восприятию – и заблуждаемся”, – говорит Янгсон.

Он диагностировал у своей профессии приобретенный инвалидизирующий недуг – полную утрату сочувствия. Главный враг, по мнению Янгсона, таится не в сердцах отдельных врачей и медсестер – многие его коллеги охотно проявляют доброту, – а в жесточайшем давлении, направленном на возведение в приоритет медицинских технологий. И еще добавим сюда так и не устраненную фрагментарность медицинской помощи с вечными перекидываниями пациента от одного специалиста к другому, а заодно и сокращение младшего медперсонала, из-за которого медсестрам приходится взваливать на себя всё больше больных. Часто пациенты становятся единственными людьми, контролирующими оказание им медпомощи, – и неважно, достаточно они подготовлены для этого или нет.

Термин “исцелять” происходит от слова “целый” и означает “восстанавливать целостность” или “чинить”. Исцеление предполагает гораздо большее, нежели просто лечение болезни: оно предусматривает помощь больному в восстановлении его чувства цельности и эмоционального благополучия. Наряду с чисто медицинской помощью пациенты нуждаются как раз в таком исцелении – а сочувствие исцеляет путями, недоступными ни лекарствам, ни технологиям.

Схема заботы

Нэнси Абернати вела у первокурсников медицинского вуза семинар по навыкам взаимодействия и принятия решений, когда в ее жизни случилось худшее: ее муж, которому только исполнилось 50, умер от инфаркта во время лыжной прогулки по лесу за их домом в Вермонте. Это произошло как раз перед вузовскими зимними каникулами.

Внезапно овдовевшая и вынужденная в одиночку растить двух детей-подростков, Абернати с трудом провела второй семестр. Она часто делилась со студентами своими чувствами, связанными с такой тяжелой утратой, представляя им реальность, с которой они будут постоянно сталкиваться в семьях умерших пациентов.

В какой-то момент Абернати осознала, что боится следующего учебного года, в особенности того занятия, где все должны показывать фотографии своих семей. Какие фотографии сможет показать она и какой долей своего горя сможет поделиться? Как сможет она сдержать слезы, рассказывая студентам о смерти мужа? Тем не менее она решилась преподавать в следующем году и попрощалась со своими студентами этого года.

Осенью, в день того самого, пугающего, занятия Абернати пришла на работу пораньше и обнаружила, что аудитория почти полна. К ее удивлению, места оказались заняты в основном ее прошлогодними студентами.

Теперь они были второкурсниками, но пришли просто ради того, чтобы своим присутствием поддержать ее. “Это и есть сочувствие, – говорит Абернати, – простая человеческая связь между тем, кто страдает, и тем, кто будет исцелять”[634].

Исполняя миссию оказания помощи, те, кто это делает, должны заботиться и друг о друге. В любой организации, оказывающей услуги людям, традиция проявлять внимание и участие к коллегам положительно влияет на качество их помощи клиентам.

Забота коллектива – это взрослая версия предоставления надежного тыла. Эту заботу можно видеть на любом рабочем месте, в любом обыденном, поднимающем настроение общении – от простой способности участливо слушать до умения остановиться, чтобы откликнуться на жалобы. Забота может выражаться в виде уважения, восхищения, комплимента или высокой оценки чьей-то работы.

Когда представители профессий, связанных с оказанием помощи, не ощущают надежного тыла в тех, с кем или на кого они работают, они становятся более подверженными истощению сочувствия[635]. Дружеское объятие, готовность выслушать, сочувствующий взгляд – все это так существенно, но так легко теряется в лихорадочной суете подобных учреждений!

Тщательное наблюдение позволяет составлять донорно-акцепторные схемы такой взаимопомощи. Подобную схему описал, например, антрополог Уильям Кан, три года наблюдавший за рутинными взаимодействиями сотрудников одной социальной службы[636]. Эта служба занималась подбором взрослых, которые могли бы стать бездомным детям компаньонами, наставниками и образцами для подражания. Как и многие некоммерческие организации, эта служба страдала от нехватки финансов и персонала.

Кан обнаружил, что во взаимных проявлениях участия нет ничего особенного – скорее, они органично вплетаются в повседневную жизнь любого коллектива. Например, когда новый соцработник представлял трудный случай на одном из еженедельных семинаров, более опытные сотрудники внимательно выслушивали его объяснение проблемы, задавали уточняющие вопросы, сглаживали самые негативные суждения, оправдывая их повышенной чувствительностью всякого новичка. Это было естественное выражение многочисленных форм заботы.

Однако на другом семинаре события развивались иначе. Свои трудные случаи тогда должна была представлять куратор проекта, но она беспечно проигнорировала цель встречи и вместо этого затянула монолог на административные темы, которые волновали ее куда больше.

Во время своего выступления она не отрывалась от бумажки, избегая зрительного контакта с коллегами. Она практически не давала им возможности задать вопрос, не то что вставить комментарий, и даже ни разу не поинтересовалась их мнением по “обсуждаемому” вопросу. Она так и не посочувствовала соцработникам по поводу их непомерной рабочей нагрузки, а когда ее все же спросили о расписании, она не смогла ответить ничего вразумительного. Ноль баллов по шкале заботы.

Посмотрим, как потоки заботы распределялись по этой организации, начиная с самой вершины ее иерархии. Исполнительному директору повезло с советом директоров, который постоянно и с энтузиазмом его поддерживал. Президент совета был образцовым тылом: он сочувственно слушал директора, распространяющегося о своих трудностях и невзгодах, предлагал помощь, обещал, что совет никогда не оставит его в беде, и при этом предоставлял ему полную свободу действий.

Однако сам исполнительный директор не проявлял ни заботы, ни сочувствия в отношении перегруженных сотрудников, на которых, собственно, и держалась вся эта соцслужба. Он никогда не спрашивал, как они себя чувствуют, не поощрял их и не выказывал ни капли уважения к их титаническому труду. Его отношения с подчиненными были эмоционально пусты: он говорил с ними, пользуясь самыми абстрактными выражениями, и оставался абсолютно глух к их проблемам и возмущению, когда людям все же удавалось их высказать. Результатом его деятельности стало полнейшее отчуждение между работниками и руководством.

Тем не менее исполнительный директор мог спустить немного участия вниз по служебной лестнице – специалисту по привлечению средств, который отвечал ему взаимностью. Эти двое образовали некое подобие общества взаимопомощи. Они поверяли друг другу свои беды, предлагали советы и утешения. Но ни один из них не обращал внимания на других сотрудников.

Парадоксально, но куратор соцработников, подчинявшаяся непосредственно исполнительному директору, поддерживала босса гораздо больше, чем он ее. Такой тип однонаправленной заботы – когда подчиненные оказывают безответную помощь своим руководителям – на удивление широко распространен. Этот направленный вверх ток заботы напоминает отношения в неблагополучной семье, где родитель отказывается от ответственности и обращает роли, требуя заботы от детей.

Куратор в свою очередь обратила поток заботы в отношениях со своими подопечными, практически не оказывая им помощи, но добиваясь ее от них. Например, на одном семинаре кто-то из работников спросил куратора, не узнала ли она в другой соцслужбе, как они подают заявление о жестоком обращении с ребенком. Куратор ответила, что пыталась, но безуспешно, и тогда другой работник взял эту миссию на себя. Социальные работники часто брали на себя и другие обязанности куратора, включая планирование, и защищали ее от эмоциональных ударов ее собственного стресса.

Самый мощный поток заботы циркулировал между соцработниками-исполнителями. Эмоционально покинутые куратором, испытывающие страшное давление и сражающиеся с выгоранием, они попытались создать себе эмоциональный кокон. На семинарах без куратора они делились успехами и неудачами, сочувственно выслушивали друг друга, предлагали эмоциональную и физическую поддержку и вообще, как могли, помогали друг другу.

Многие социальные работники говорили Кану, что на фоне ощущения заботы товарищей у них было больше желания и сил активно помогать своим подопечным. Один из них выразился так: “Когда я чувствую, что чего-то сто́ю здесь, я буквально бросаюсь в работу с детьми, за которых отвечаю”.

Но даже при такой взаимовыручке социальные работники имели отрицательный эмоциональный баланс: они отдавали намного больше, чем получали. Их энергия истощалась при работе с подопечными, несмотря на все попытки подпитать ею друг друга. С каждым месяцем они всё сильнее эмоционально отстранялись от изматывающей работы, выгорали и наконец увольнялись. Лишь за два с половиной года с шести предусмотренных штатным расписанием мест соцработников уволились 14 человек.

Без эмоциональной подпитки люди подобных профессий просто выдыхаются. Отдача от работников здравоохранения будет тем выше, чем больше необходимой им поддержки они сами будут ощущать. У выгоревших врачей, медицинских сестер или социальных работников просто нет эмоциональных ресурсов, которые они могли бы расходовать.

Исцеление целителей

Есть и еще один прагматический аргумент в пользу масштабного прививания сочувствия медицине: если мыслить категориями экономической эффективности, этого неоспоримого ориентира для принятия чуть ли не большинства организационных решений, сочувствие помогает сохранять ценные кадры. Об этом говорят результаты исследования “эмоциональной работы”, которую проделывают медицинские работники, преимущественно медсестры (и медбратья, конечно)[637].

Те медицинские сестры, которых расстраивала их работа, теряли ощущение своей высокой миссии, болели физически и очень хотели сменить род деятельности. Ученые пришли к выводу, что эти проблемы были обусловлены заражением дистрессом от проявляющих отчаяние, гнев и тревожность людей, с которыми они взаимодействовали. И конечно, весь этот негатив мог легко перетечь в отношения медсестер с другими людьми, будь то пациенты или коллеги.

Но если у медсестры складывались здоровые, теплые отношения с пациентами, она чаще ощущала подъем настроения и в итоге сама получала эмоциональное подкрепление. Такие вещи, как простой доброжелательный разговор и проявления симпатии, например, на небольших собраниях персонала, уменьшали у медсестер ощущение психологического стресса от работы. Такие эмоционально связанные с коллективом и больными медработники обладали лучшим здоровьем, ярче ощущали значимость своей работы и гораздо реже мечтали уволиться.

Вообще, чем больше медсестра конфликтует с пациентами, чем сильнее нервирует их, тем больший стресс она испытывает. И наоборот, чем позитивнее она влияет на больных и их родственников, тем лучше чувствует себя сама. Каждый день во время работы любая сестра, естественно, вступает в отношения обоих типов, но исследования показывают, что чем чаще она внушает пациентам добрые чувства, тем лучше ей самой. И это соотношение позитивных и негативных эмоциональных контактов с пациентами зависит по большей части от самой медсестры.

Одна из эмоциональных нагрузок, часто приводящих к заражению стрессом, – беспрестанное выслушивание людей, делящихся своими треволнениями. Тогда сам помощник начинает испытывать подавленность от мучений подопечных, и у него постепенно развивается так называемое истощение сочувствия. Одним из решений здесь может быть не отказ от выслушивания жалоб, а обретение эмоциональной поддержки. Люди вроде медсестер, работающие на переднем крае и принимающие на себя удар чужих боли и отчаяния, нуждаются в помощи, чтобы “переварить” это неизбежное страдание. Такую помощь они могут получить именно в сочувственной медицинской среде, способной наделять людей эмоциональной устойчивостью. Учреждения здравоохранения должны убедиться в том, что их сотрудникам хватает поддержки для проявления эмпатии без выгорания.

Людям, выполняющим напряженную эмоциональную работу, полезно делать перерывы, во время которых можно успокоиться и затем с новыми силами пуститься в бой. Но такие восстановительные перерывы никогда не станут нормой, если эмоциональная работа медиков не будет расцениваться администрацией как важный, а то и важнейший компонент их задачи, который надо выполнять наряду с другими обязанностями, а не вопреки им.

Как правило, эмоциональный компонент оказания медицинских услуг не считается “реальной” работой. Но если бы удовлетворение потребности пациентов в эмоциональной поддержке считалось неотъемлемой частью работы, медики могли бы работать лучше. Поэтому непосредственная задача сейчас сводится к внедрению этих норм в медицинскую практику. Ни в одном описании профессиональных обязанностей работников здравоохранения вы пока не найдете ни слова об эмоциональном труде.

Но еще хуже то, что медицина склонна к самой частой ошибке в выборе руководителей, которую один остроумный эксперт назвал “тенденцией повышать людей до уровня их некомпетентности”. Человека могут сделать главой крупного подразделения или исполнительным директором на основании его выдающегося технического мастерства – например, блестящих навыков хирурга, – но без учета такого необходимого для руководителя качества, как развитая способность к эмпатии.

“Когда людей выдвигают на руководящие должности, исходя из их медицинской квалификации, а не умения работать с людьми, им иногда требуется дополнительное обучение, – говорит Джоан Страусс, старший менеджер проектов по улучшению обслуживания в знаменитой Массачусетской больнице общего профиля, подразделении Гарвардской медицинской школы. – Например, они могут не знать, как в открытой и уважительной форме призывать людей работать ответственно, не выглядя при этом ни размазней, ни Аттилой-завоевателем”.

Исследования выявили, что компетенции, отличающие прекрасных руководителей в сфере здравоохранения от посредственных, как правило, не имеют ничего общего с медицинскими знаниями или техническими навыками, зато напрямую связаны с социальным и эмоциональным интеллектом[638]. Конечно, руководителям медицинских учреждений профильные знания необходимы – но это лишь пороговая компетенция, обязательная для любого специалиста системы здравоохранения. Руководителей же отличают навыки межличностного взаимодействия, включая эмпатию, умение разрешать конфликты и способствовать личностному и профессиональному росту персонала. По-настоящему гуманная медицина требует заботливых руководителей, способных дать медицинскому персоналу ощущение надежного тыла, эмоциональную опору для плодотворной работы.

Исцеление отношений

Кеннету Шварцу, преуспевающему бостонскому адвокату, было лишь 40, когда у него обнаружили рак легкого. За день до запланированной операции он пришел в предоперационное отделение госпиталя и долго сидел там в толпе других ожидающих, наблюдая от нечего делать за суетящимися, измученными медсестрами.

Наконец его вызвали, и он вошел в кабинет, где медсестра проводила предоперационный опрос. Сначала она вела себя резковато, и Кеннет ощутил себя в роли очередного безликого пациента, но когда он назвал свой диагноз, ее лицо смягчилось. Женщина взяла его за руку и спросила, как он себя чувствует.

Окончательно они вышли из ролей медсестры и пациента, когда Кеннет упомянул, что у него растет двухлетний сын, Бен. Она сказала, что ее племянника тоже назвали Беном. К концу разговора медсестра вытирала под глазами слезы. Обычно она не ходила по работе в хирургическое отделение, но обещала Шварцу, что непременно навестит его.

На следующий день, когда он сидел в инвалидной коляске, ожидая перемещения в операционную, пришла та сестра. Она взяла его за руку и со слезами на глазах пожелала удачи.

Это была лишь одна из череды его встреч с сострадательными людьми от медицины, лишь один из тех актов доброты, которые, по выражению самого Шварца, “делали невыносимое терпимым”[639].

Незадолго до своей смерти, всего через несколько месяцев после операции, Шварц позаботился о наследии, которое, как он надеялся, сделает доброжелательное отношение доступным для многих пациентов. Он учредил Центр Кеннета Шварца при Массачусетской больнице общего профиля – “для поддержки и развития сострадательной медицины”, дающей надежду больным, поддерживающей персонал и таким образом благоприятствующей исцелению[640].

Центр Шварца ежегодно присуждает Премию за сочувственную помощь больным тем медработникам, которые проявили необычайную доброту в уходе за пациентами и потому могут служить примерами для подражания. Другим многообещающим нововведением Центра стал модифицированный вариант регулярных образовательных семинаров для медицинского персонала. Если стандартная их программа, как правило, включает лишь ознакомление сотрудников больницы с новинками в их отрасли, то семинары Центра Шварца дают им возможность поделиться друг с другом своими соображениями и опасениями. Организаторы сделали ставку на то, что, получив представление о собственных реакциях и чувствах, медицинский персонал сможет эффективнее налаживать контакт с пациентами[641].

“Когда мы впервые организовали семинар в Центре Шварца, – говорит доктор Бет Лаун из больницы Маунт-Оберн в Кембридже (Массачусетс), – мы ожидали прихода не более 60–70 человек, и это было бы неплохим результатом. Но, к нашему удивлению, собралось около 160 человек. Эти встречи как нельзя лучше обнажают насущную потребность честно говорить друг с другом о том, каково это – делать нашу работу”.

Будучи одним из руководителей Американской академии отношений врача и пациента, доктор Лаун выражает свою личную позицию так: “Мотивация близкого общения с людьми, которая многих привлекает в медицину, постепенно вытесняется больничной культурой – биомедицинской ориентацией, замешанной на технологиях и заточенной под скорейший оборот пациентов. Вопрос не в том, можно ли обучить эмпатии, а в том, что мы делаем, чтобы выдавить ее из студентов-медиков”.

То, что в сертификационные экзамены теперь включили оценку мастерства общения, говорит о признании важности культивирования у врача способности строить взаимоотношения и взаимопонимание. И один из упоров здесь делается на беседу с пациентом, который средний врач проводит до 200 тысяч раз за свою профессиональную жизнь[642]. Эта беседа предоставляет врачу и больному лучшую возможность для образования эффективного рабочего союза.

Аналитическое медицинское мышление разбило общение с пациентом на семь частей, начиная от сбора и обсуждения информации до составления плана лечения. При этом современные методические руководства фокусируют внимание не на медицинской составляющей беседы – она принимается как должное – а на гуманистической.

Врачам рекомендуют, например, позволить пациенту свободно высказаться, а не брать на себя управление разговором с первых же секунд, и постараться выявить все сомнения и вопросы, мучающие больного. Врачу необходимо установить контакт с ним и понять, как он воспринимает свое заболевание и лечение. Другими словами, врач должен задействовать эмпатию и достичь взаимопонимания с больным.

Таким умениям, по мнению доктора Лаун, “можно обучиться, но их надо практиковать и культивировать, как и все прочие клинические навыки”. Она уверена, что это повысит не только эффективность работы врача, но и приверженность пациентов лечению, а также удовлетворенность им.

Кеннет Шварц всего за несколько месяцев до смерти выразился еще прямее: “Простые акты гуманизма казались мне более целебными, чем высокодозные лучевая и химиотерапия, потому что поддерживали во мне надежду на выздоровление. Я не верю, конечно, что надежда и душевное равновесие могут сами по себе победить рак, но они определенно имели для меня гигантское значение”.

Часть VI

Социальное значение

Глава 19

Отличное местечко для достижений

Вы едете на работу, планируя важную встречу с коллегой, и время от времени напоминаете себе, что на светофоре надо повернуть не направо, как обычно, а налево, чтобы забросить костюм в химчистку. Вдруг сзади вас взвывает сирена “скорой”, и вы спешите убраться с ее пути. Вы чувствуете, как учащается ваше сердцебиение. Вы стараетесь вернуться к планированию утренней встречи, но никак не можете сосредоточиться и постоянно отвлекаетесь. Приехав на работу, вы клянете себя за то, что забыли сдать костюм в химчистку.

Эта зарисовка не из пособия для начинающих бизнесменов, а из серьезного академического журнала Science. Так начинается статья, озаглавленная “Биология измотанности” (The Biology of Being Frazzled)[643] и обобщающая влияния, которые оказывает на мышление и работоспособность состояние измотанности от вызовов и неурядиц повседневной жизни.

Измотанность[644] – это такое состояние нервной системы, при котором эмоциональные всплески затрудняют работу исполнительных центров. Находясь в таком состоянии, мы не можем сосредоточиться и ясно мыслить. Эта нейронная реальность красноречиво свидетельствует о необходимости создания оптимальной психологической атмосферы в учебных аудиториях и офисных помещениях.

Достижение высоких показателей в учебе и работе требует комфортных условий для деятельности мозга, а биологические процессы, реализующие тревогу, выводят мозг из зоны комфорта.

“Долой страх!” – таков был девиз У. Эдвардса Деминга, признанного эксперта по контролю качества. Он понимал, что атмосфера страха в каком-то смысле парализует производственный процесс: сотрудники неохотно высказываются, не делятся идеями, плохо согласуют работу друг с другом и тем более не стремятся улучшить ее качество. Тот же девиз вполне подходит и учебным заведениям: страх приводит в смятение ум и нарушает процесс обучения.

Нейробиологическая основа измотанности представляет собой цепь реакций, которую организм запускает по умолчанию в экстренных ситуациях. Когда мы испытываем стресс, активируется гипоталамо-гипофизарная ось, готовящая организм к критической ситуации. Одна из ключевых особенностей его нового состояния – преобладание активности миндалины: она начинает диктовать свою волю префронтальной коре, исполнительному центру мозга. Эта передача руководящей роли нижнему пути благоприятствует автоматическому поведению, так как миндалина мобилизует рефлекторные защитные реакции. На некоторое время мыслящий мозг оказывается в стороне, ведь движение по верхнему пути происходит гораздо медленнее, чем по нижнему[645].

После того как мозг возлагает принятие решений на нижний путь, мы теряем способность адекватно мыслить. Чем интенсивнее давление, тем сильнее страдают мышление и производительность[646]. Разбушевавшаяся миндалина подавляет нашу способность к обучению, к удержанию информации в рабочей памяти, к гибкому и творческому реагированию, к произвольной концентрации внимания и к эффективному планированию и организации деятельности. Мы впадаем в состояние, которое нейробиологи именуют когнитивной дисфункцией[647].

“Самым худшим, через что я проходил на работе, – признается мне один приятель, – была реорганизация нашей компании, когда люди «исчезали» ежедневно, в заявлениях указывая, что уходят по личным причинам. Никто не мог сосредоточиться на работе, пока в воздухе висел страх. Рабочий процесс попросту остановился”.

В этом нет ничего удивительного. Чем больше мы тревожимся, тем сильнее снижается когнитивная продуктивность мозга. В ситуации ментального бедствия нашим вниманием овладевают посторонние мысли, истощая когнитивные ресурсы. Поскольку высокая тревожность сужает пространство, доступное вниманию, она подрывает даже способность усваивать информацию, не то что генерировать свежие идеи. Состояние, близкое к панике, – враг обучения и творчества.

Нейронный путь дисфории ведет от миндалины к правой префронтальной коре. Когда активируется эта нейронная сеть, наше внимание фиксируется на источнике дистресса. Если мы охвачены, например, беспокойством или негодованием, наш ум теряет ловкость. То же происходит и во время печали: уровень активности в префронтальной коре снижается, и нам труднее даются рассуждения[648]. Эти крайности – тревожность и ярость с одной стороны и глубокая печаль с другой – вытесняют мозговую активность из зоны высокой производительности.

Скука затуманивает мозг, порождая свою разновидность неэффективности. Когда ум блуждает, теряется фокус мышления и исчезает мотивация. На любом затянувшемся заседании (а чаще всего они такими и бывают) пустые глаза участников говорят о том, что их ум уже покинул аудиторию. Да и каждый из нас помнит те скучные школьные дни, когда приходилось тупо пялиться в окно.

Оптимальное состояние

Старшеклассники, разбившись на пары, выполняют задание по разгадыванию кроссворда. У партнеров один и тот же кроссворд, но один экземпляр уже заполнен словами там, где другой пуст, и наоборот. Задача – подсказывать друг другу ответы. А раз это урок испанского, то и подсказки надо формулировать по-испански, и угадывать слова тоже испанские. Ученики настолько увлечены заданием, что не обращают внимания на звонок с урока. Никто не собирается уходить – все хотят продолжать работу.

То, что на следующий день при написании сочинения на испанском они демонстрируют великолепное понимание слов из кроссворда, нельзя назвать случайным. Эти школьники веселились в процессе учебы, но материал усвоили отлично. И действительно, такие моменты полного погружения, подкрепляемого удовольствием, делают обучение максимально эффективным.

Теперь противопоставим этому уроку испанского языка урок английского. Его тема – использование запятых. Какая-то ученица, изнывая от скуки, шарит в своем рюкзаке, стараясь незаметно достать каталог одежды. Такое впечатление, что одному магазину она просто предпочла другой.

Педагог Сэм Интратор целый год наблюдал подобные уроки у старших классов[649]. Если Сэм видел погружение в предмет – как это было на том уроке испанского, – то после занятия спрашивал детей, о чем они думали и что чувствовали.

Если большинство учеников чувствовали себя предельно вовлеченными в изучение предмета, то такие эпизоды Интратор расценивал как “вдохновляющие”. Все вдохновляющие эпизоды обучения отличало невероятно действенное сочетание полного внимания, искреннего интереса и положительных эмоций. Как раз в такие моменты ученики испытывают радость от обучения.

Подобные радостные моменты, говорит нейробиолог Антонио Дамасио из Университета Южной Калифорнии, обеспечивают “оптимальную физиологическую координацию и плавное течение процессов жизнедеятельности”. Дамасио, один из ведущих специалистов в области нейронауки, первым связал данные науки о мозге с повседневным человеческим опытом. Дамасио утверждает, что радостные состояния помогают нам не только переносить изматывающую рутину, но и добиваться успехов и прекрасно себя чувствовать.

Приподнятое настроение, замечает Дамасио, “придает легкость нашим действиям”, привносит в них гармонию, которая питает свободой и энергией все наши дела. По его словам, когнитивная наука при изучении нейронных сетей умственной деятельности выявила сходные режимы их работы, названные “максимально гармоничные состояния”.

Когда ум работает в такой внутренней гармонии, в нашу деятельность привносится максимум энергии, легкости, эффективности и скорости. В эти моменты мы ощущаем легкий азарт. Нейровизуализации людей в таком бодром, приподнятом настроении показывают, что у них активнее всего работает префронтальная кора, важный узел верхнего пути.

Повышенная активность префронтальной коры способствует творческому мышлению, когнитивной гибкости и обработке информации[650]. Даже врачи, эти образцовые рационалисты, мыслят яснее, когда пребывают в хорошем настроении. Рентгенологи (специалисты, расшифровывающие рентгеновские снимки для других врачей) после получения символических, поднимающих настроение подарков описывают изображения быстрее и точнее, а в заключения вносят больше полезных рекомендаций по дальнейшему обследованию и ведению пациента[651].

О чем звонит колокол

Если выразить зависимость эффективности умственной работы (да и производительности в целом) от спектра настроений, то получится кривая, напоминающая колокол или перевернутую букву U с немного расставленными ножками. Максимумы когнитивной эффективности и производительности труда выражаются пиком кривой, который соответствует приподнятому, радостному настроению на оси абсцисс. Под восходящей частью кривой лежит область скуки, под нисходящей – область тревоги. Чем больше апатии или беспокойства мы испытываем, тем хуже нам дается любая деятельность.

Мы сбрасываем с себя оковы скуки, если какая-то задача возбуждает в нас интерес. Тогда начинает расти мотивация и концентрироваться внимание. Максимум когнитивной производительности приходится на пик мотивации и сосредоточенности, и в этой точке трудность задачи соответствует нашей способности справиться с ней. На переломе кривой после пика когнитивной эффективности вызовы начинают превосходить наши возможности, и продуктивность работы падает.

Мы чувствуем панику, когда осознаём, что катастрофически долго пишем какую-нибудь служебную записку или статью. Возникающая тревога еще сильнее снижает когнитивную эффективность[652]. По мере усложнения задачи попытки ее решения начинают тонуть в ощущении бессилия – возрастает активность нижнего пути. Верхний путь слишком изматывает нас, поскольку требования превышают наши возможности, и мозг передает бразды правления нижнему пути. Этот переход контроля отражает нисходящая часть колоколообразной кривой[653].

Колоколообразная кривая отражает влияние двух нейронных систем на приобретение знаний и умственную работоспособность в целом. Обе системы активны, когда повышение внимания и мотивации стимулирует секрецию глюкокортикоидов: кортизол, если только его уровень не чрезмерно высок, обеспечивает нас энергией для выполнения задач[654]. Хорошее настроение способствует умеренному повышению концентрации кортизола в крови, а значит, облегчает обучение.

Но если стресс усиливается и после достижения им оптимального для умственной деятельности уровня, вторая нейронная система стимулирует выброс норадреналина: в больших количествах его обнаруживают у людей, испытывающих страх[655]. С этого момента начинается падение кривой, и чем больше состояние человека напоминает панику, тем ниже эффективность его умственной деятельности.

Кривая, иллюстрирующая зависимость умственной работоспособности – в частности, способности к обучению и принятию решений – от уровня стресса. Уровень стресса изменяется в зависимости от сложности задания. Слишком низкий уровень возбуждения (начало оси абсцисс) порождает скуку. По мере усложнения задачи пробуждается интерес, концентрируется внимание и растет мотивация. Оптимальные уровни этих показателей обеспечивают максимальную когнитивную эффективность и максимум достижений. Если сложность продолжает расти и задача оказывается непосильной для человека, стресс усиливается, и при его экстремальном уровне об усвоении информации и продуктивности мышления не может быть и речи.

На фоне высокой тревожности мозг стимулирует высвобождение норадреналина и большого количества кортизола, что препятствует работе нейронных механизмов, отвечающих за обучение и память. Достигнув какого-то критического уровня, эти гормоны стресса стимулируют миндалину и угнетают префронтальную кору, нарушая ее способность сдерживать амигдалярные импульсы.

Как знает любой студент, которому приходилось налегать на учебу незадолго до экзаменов, небольшое давление повышает мотивацию и фокусирует внимание. До некоторого момента избирательное внимание усиливается по мере повышения давления – например, из-за нависающих как дамоклов меч сроков или преподавателя либо из-за слишком трудного задания. Полноценная концентрация внимания на чем-либо означает, что эффективность рабочей памяти максимальна, а затраты усилий на выполнение задания минимальны.

Но стоит только миновать это оптимальное состояние, наступает поворотный момент, когда сложность задачи превосходит возможности человека и нарастающая тревога подавляет его когнитивную эффективность. Например, в этой зоне катастрофического падения когнитивной производительности ученики, страдающие математической тревожностью[656], приступают к решению математической задачи, располагая лишь минимумом доступного внимания. Его место занимают беспокойство и страх, ухудшающие способность решать проблемы и усваивать новые представления[657].

Все это напрямую влияет на то, как мы справляемся с заданиями в школе или на работе. Под действием дистресса мы не можем мыслить ясно и склонны терять интерес к достижению даже важных для нас целей[658]. Психологи, изучавшие влияние настроения на обучение, пришли к выводу, что когда ученики в классе невеселы и невнимательны, то впитывают лишь небольшую долю сообщаемой им информации[659].

Эти недостатки в полной мере присущи также учителям и руководителям. Неприятные чувства ослабляют эмпатию и заботливость. Например, менеджеры в дурном настроении чаще отрицательно оценивают работу подчиненных, сосредоточиваясь на недочетах, а их суждения чаще неодобрительны[660]. Несомненно, то же самое относится и к учителям.

Лучше всего мы работаем и учимся в условиях умеренного и даже граничащего с сильным стресса, но наш разум выматывается, когда стресс становится чрезмерным[661].

Нейронный ключ к обучению

В старшем классе школы идет урок химии; напряжение в аудитории настолько велико, что кажется осязаемым. Ученики предельно взволнованы, потому что в любой момент учитель может вызвать кого-то из них к доске и заставить составлять уравнения сложных химических реакций. Никто, кроме парочки будущих химиков, с этой задачей не справится. Для химических талантов выход к доске будет минутой гордости, для всех остальных – минутой позора.

Класс испытывал то самое напряжение, которое сильнее всего провоцирует выброс гормонов стресса, включая кортизол. Источником этого стресса стали социальные угрозы: ученики боялись вызвать учительское осуждение и показаться одноклассникам тупыми. Такие социальные страхи очень сильно расстраивают мозговые механизмы обучения[662].

Люди отличаются друг от друга положением изгибов колоколообразной кривой. Ученики, способные сохранять стабильный уровень когнитивной деятельности в условиях стресса, будут хладнокровно вести себя у доски независимо от того, знают они ответ или нет. (Став взрослыми, они, вероятно, пополнят ряды процветающих дельцов с Уолл-стрит, способных по велению рынка в мгновение ока приобрести или потерять состояние.) Однако обладатели легко возбудимой ГГНС окажутся ментально парализованными и при низком уровне стресса, и если они не готовы к подобной проверке или медленно обучаются новому, то выход к доске будет означать для них подлинное несчастье.

За обучение в первую очередь отвечает расположенный недалеко от миндалины гиппокамп. Он обеспечивает перевод содержимого рабочей памяти – новой информации, краткосрочно удерживаемой нейронами префронтальной коры, – в память долговременную. Вот это действие гиппокампальных нейронов и есть ядро обучения. Когда наш разум связывает эту информацию с прежними знаниями, мы обретаем способность по-новому понять информацию, усвоенную неделями или даже годами ранее.

Все, что ученик слышит в классе или видит в учебнике, проходит этим путем, и в конце концов он усваивает еще одну порцию информации. На самом деле всё происходящее с нами в жизни, все детали, которые мы когда-нибудь вспомним, остаются в нашей памяти исключительно благодаря гиппокампу. Сохранение информации в долговременной памяти требует высочайшей нейронной активности. И действительно, основной объем нейрогенеза – образования новых нервных клеток и их включения в нейронные сети – приходится именно на гиппокамп.

Из-за высокой чувствительности к повреждающему действию кортизола гиппокамп особенно уязвим перед длительным эмоциональным дистрессом. В таких условиях кортизол атакует нейроны гиппокампа, замедляя встраивание новых клеток и даже сокращая число уже существующих, что катастрофически влияет на обучаемость. Настоящее истребление нейронов гиппокампа происходит при запуске постоянного тока кортизола, например, тяжелой депрессией или сильной травмой. (Однако после выздоровления гиппокамп восстанавливает потерю нейронов и свой объем[663].) Но даже если стресс не экстремален, продолжительные периоды повышения уровня кортизола, судя по всему, подавляют нейронную систему гиппокампа.

Кортизол стимулирует миндалевидное тело, но угнетает гиппокамп, заставляя нас направлять внимание на переживаемые эмоции и ограничивая при этом нашу способность усваивать информацию. В итоге мы надолго запечатлеваем в памяти как раз то, что нас расстраивает. После паники, вызванной выборочной проверкой усвоенного материала, ученик запомнит детали своего панического переживания намного лучше, чем этот материал.

Для подтверждения влияния кортизола на обучаемость ученые провели имитационный эксперимент. Добровольцы – молодые мужчины – принимали препарат, повышающий уровень кортизола в крови[664], а затем запоминали предложенные им последовательности слов или изображений. Результат эксперимента вполне можно было описать колоколообразной кривой. Если уровень кортизола в крови соответствовал характерному для слабого или умеренного стресса, гормон помогал вспоминать последовательности даже спустя два дня. Однако в очень больших количествах, характерных для сильного стресса, кортизол ухудшал способность к воспроизведению материала – видимо, нарушая ключевую функцию гиппокампа[665].

Эти выводы подсказывают нам, какой должна быть атмосфера в классе, чтобы обучение проходило легко. Условия социальной среды, напомним, влияют на количество и судьбу новых нервных клеток. На их созревание уходит месяц и еще четыре месяца – на образование полноценных связей с другими нейронами. Все это время среда отчасти отвечает за развитие и функционирование новой клетки. Новые клетки, способствующие запоминанию материала в течение семестра, закодируют полученную за это время информацию в своих связях – и чем благоприятнее учебная атмосфера, тем надежнее и детальнее будет кодирование.

Дистресс убивает обучение. Классические данные на этот счет были получены еще полвека назад, в 1960 году. Ричард Альперт, работавший тогда в Стэнфорде, экспериментально показал то, что и так знает каждый студент: высокая тревожность мешает показывать хорошие результаты на экзаменах[666]. В другом исследовании, поновее, студенты колледжа проходили математическое тестирование. Если им говорили, что тест тренировочный, их результаты на 10 % превосходили те, которые они показывали, когда считали себя представителями команды, обремененными ответственностью за выигрыш общего денежного приза. Социальный стресс подавлял их рабочую память. Интересно, что эта базовая когнитивная функция страдала сильнее всего у самых умных студентов[667].

Возьмем группу 16-летних школьников, показавших 5 % лучших результатов в национальном тесте по математике[668]. Некоторые из них прекрасно успевали по этому предмету, а другие испытывали затруднения, несмотря на несомненные способности к математике. Ученым удалось выявить ключевое различие между этими учениками. Первые испытывали специфическое удовольствие 40 % времени, отведенного на постижение математики, а тревожились не больше 30 %. Вторые, напротив, испытывали сильную тревогу 55 % времени, а получали удовольствие, то есть находились в оптимальном состоянии, всего 16 %.

Характер влияния эмоций на нашу продуктивность ставит перед учителями и руководителями одну и ту же задачу – помочь ученикам и подчиненным достичь пика колоколообразной кривой и закрепиться на нем.

Власть и ток эмоций

Всякий раз, когда совещание грозило увязнуть в трясине скуки, президент компании вдруг пускался критиковать кого-то из присутствующих – того, кто мог снести все без обиды (обычно это был директор по маркетингу, его лучший друг). Взбодрив таким образом аудиторию и приковав к себе ее внимание, президент быстро следовал по повестке дня дальше. Эта тактика неизменно себя оправдывала: живой интерес концентрировал ослабевшее внимание аудитории. Президент умело гнал подопечных вверх по колоколообразной кривой – от скуки к активному сотрудничеству.

Бурно проявляя недовольство, лидеры эксплуатируют феномен эмоционального заражения. При умелом дозировании даже вспышкой раздражения можно всколыхнуть аудиторию настолько, чтобы снова завладеть ее вниманием и мотивировать на выполнение задачи. Многие успешные лидеры понимают, что наряду с похвалой заряжать людей энергией способны правильно отмеренные дозы раздражения. Верно ли руководитель подобрал дозу недовольства, можно судить по тому, куда он отправил своих подопечных – к пику их производительности либо за него, в зону, где эта производительность подавляется слишком сильным стрессом.

Не все эмоциональные партнеры одинаковы. Эмоциональное заражение определяется соотношением сил: от него зависит, чей мозг будет сильнее втягивать другие мозги в орбиту своей власти. Орудие управления здесь – зеркальные нейроны, причем эмоции с особой силой текут от более доминантных личностей к менее.

Так происходит отчасти потому, что в любой группе люди уделяют больше внимания и придают больше значимости словам и действиям самой сильной личности среди них. Это многократно увеличивает мощь эмоционального послания лидера, делая его эмоции наиболее заразными. Однажды я услышал, как глава одной небольшой компании с сожалением говорила: “Когда я переполняюсь гневом, другие подхватывают его словно грипп”.

Эмоциональное состояние руководителя может обладать поразительной силой. Если он в доброжелательной манере сообщает неприятную информацию (например, выражает разочарование по поводу невыполнения задачи сотрудником), подчиненные расценивают такое взаимодействие как позитивное. Если же он с угрюмой гримасой сообщает хорошую новость (например, об успешном достижении цели), такое взаимодействие парадоксальным образом оставляет у сотрудников неприятный осадок[669].

Эту эмоциональную влиятельность исследовали на примере 56 лидеров искусственно созданных рабочих групп. Ученые фиксировали, как погружение лидеров в хорошее или дурное настроение эмоционально воздействует на их подопечных[670]. Когда руководитель находился в приподнятом расположении духа, члены группы тоже отмечали у себя повышение настроения. Но еще важнее было то, что они начинали лучше координировать свою работу и успевали делать больше при меньшей затрате усилий. И наоборот, у сердитых и угрюмых руководителей группа рассинхронизировалась и работала менее эффективно. Что еще хуже, панические попытки угодить такому боссу вели к принятию плохих решений и выбору неудачных стратегий.

Если искусно выраженное недовольство может быть эффективным стимулом, то откровенная брань – всегда проигрышная тактика руководства. Когда боссы регулярно вымещают на подчиненных плохое настроение, ругая их, чтобы мотивировать, это может увеличивать количество произведенной работы, но вряд ли повышает ее качество. Отвратительное настроение сотрудников портит эмоциональный климат и мешает их мозгу выдавать максимум производительности.

Если смотреть с этой позиции, любое управление можно свести к последовательности социальных взаимодействий, в которых лидер приводит других людей в лучшее или худшее эмоциональное состояние. При качественных, стимулирующих контактах подчиненный чувствует внимание, эмпатию, поддержку и в целом позитивное отношение руководителя. В неполноценных, отрицательно заряженных взаимодействиях подчиненный чувствует лишь отчуждение и угрозу.

Передача настроения от ведущих ведомым характерна для всех отношений, в которых один человек обладает властью над другим: отношений родителя и ребенка, учителя и ученика, врача и больного. Несмотря на неравное распределение полномочий в этих отношениях, во всех них заложен созидательный потенциал: они призваны способствовать развитию, образованию и исцелению менее могущественного человека.

Руководителю важно цензурировать свое поведение с подчиненными еще и потому, что люди вспоминают неприятные взаимодействия с боссом чаще, в более ярких красках и мелких подробностях, чем взаимодействия позитивные. Та легкость, с какой начальник способен сеять в коллективе демотивацию, еще настоятельнее требует от него такого обращения с подчиненными, за которым тянулся бы шлейф сугубо положительных эмоций[671].

Бессердечие начальника чревато не только физической потерей хороших специалистов, но и подрывом их когнитивной эффективности. Умный, с развитым социальным интеллектом лидер помогает своим подопечным переживать дистресс и восстанавливаться после него. Даже с чисто деловой точки зрения руководителю выгодно быть неравнодушным и общаться с подчиненными так, как диктует ему эмпатия.

Начальники: хорошие, плохие и чудовищные

Любой коллектив может живо вспомнить начальников по крайней мере двух типов, знакомых ему не понаслышке: одного, с которым люди любили работать, и другого, от которого не чаяли избавиться. Я опрашивал на эту тему десятки рабочих групп, которые находил и на совещаниях менеджеров компаний, и на симпозиумах учителей, да еще в таких разных городах, как Сан-Паулу, Брюссель и Сент-Луис. Списки качеств начальников, составленные столь разными группами, оказались удивительно похожими вот на этот:

Благодаря лучшим начальникам – внушающим доверие, эмпатичным и идущим на контакт – мы ощущаем себя умиротворенными, оцененными и вдохновленными. Худшие же начальники – отстраненные, склочные и высокомерные – в лучшем случае заставляют нас чувствовать неуверенность, в худшем – обиду и возмущение.

Эти контрастные наборы признаков отлично сочетаются в том типе родителя, который, с одной стороны, вселяет ощущение безопасности, а с другой – тревогу. Действительно, эмоциональная динамика управления коллективом во многом совпадает с динамикой детско-родительских отношений. Родители формируют фундамент нашего надежного тыла, а затем другие понемногу достраивают его. В школе, например, эту функцию берут на себя учителя, на работе – начальники.

“Надежный тыл – это источник защиты, энергии и комфорта, позволяющий нам высвобождать собственную энергию”, – сказал мне Джордж Кольризер. Кольризер – психолог и преподаватель методологии управления в Международном институте управленческого развития (Швейцария). Основываясь на многочисленных наблюдениях, он пришел к выводу, что надежный тыл на работе – это залог высокой производительности труда.

Питаемая чувством защищенности уверенность в себе, утверждает Кольризер, позволяет человеку сильнее сосредоточиваться на работе, достигать целей и рассматривать препятствия как вызовы, а не как угрозы. Если же человек охвачен тревогой, его преследует призрак неудачи, он постоянно боится, что некачественное выполнение работы обернется отвержением или изоляцией (в данном контексте – увольнением), и потому всегда идет путем наименьшего сопротивления.

По наблюдениям Кольризера, люди, чувствующие, что шеф обеспечивает им надежный тыл, легче пускаются в исследования и эксперименты, проявляют изобретательность и склонность к здоровой состязательности, риску и принятию новых вызовов. Такая политика руководителя дает еще одно бизнес-преимущество: если он создает атмосферу доверия и безопасности и затем в случае необходимости нелестно отзывается о работе подчиненных, последние не только сохраняют позитивный настрой, но даже видят пользу в такой обратной связи.

И всё же, подобно родителю, начальник не должен оберегать подчиненных от всех трудностей и стрессов: устойчивость только растет от легкого дискомфорта, порождаемого неизбежным для любой работы давлением. Но поскольку слишком сильный стресс перегружает людей, проницательный руководитель исполняет роль надежного тыла, по возможности снижая чрезмерное давление – или хотя бы не повышая его еще.

Например, один руководитель среднего звена говорил мне: “Мой шеф – первоклассный буфер. Каких бы показателей финансовой эффективности ни требовало высшее руководство – а его запросы всегда высоки, – шеф не перекладывает эту проблему на нас. А вот глава другого подразделения нашей корпорации поступает именно так: там ежеквартально подсчитывают персональные прибыли и убытки всех сотрудников – и это несмотря на то, что их разработки попадают на рынок не раньше, чем через два или три года”.

С другой стороны, если работники проявляют стрессоустойчивость, отлично мотивированы и справляются со своими обязанностями – иными словами, находятся в верхней части колоколообразной кривой, – руководитель может требовать большего и все еще добиваться хороших результатов. Беда может случиться тогда, когда такой требовательный шеф попадает на неподготовленную почву – в не столь фанатичный коллектив. Один инвестиционный банкир рассказывал мне о “жестком, повернутом на контроле и требующем результатов круглосуточно семь дней в неделю” руководителе, который выражал недовольство исключительно ором. После слияния его компании с другой “тот стиль управления, который служил ему добрую службу прежде, разогнал всех менеджеров поглощенной компании, которые сочли такое обращение невыносимым; стоимость акций компании за два года после слияния так и не выросла”.

Ни один ребенок не может избежать эмоциональной боли в процессе роста. Так и с эмоциональной токсичностью на работе – это, видимо, нормальный побочный продукт жизнедеятельности организаций: людей увольняют, сверху навязывают несправедливую политику, недовольные сотрудники вымещают свой гнев на других. Причин легион: жестокие начальники или неприятные коллеги, гнетущая рутина или хаотичные перемены. Реакции варьируют от боли и ярости до потери уверенности в себе или даже до чувства полной безнадежности.

Возможно, к счастью, мы не зависим исключительно от начальника. Коллеги, товарищи по работе и даже сама организация могут давать нам ощущение надежного тыла. Каждый человек на своем рабочем месте вносит лепту в ту эмоциональную мозаику, ту сумму настроений, которая складывается из взаимодействий в течение рабочего дня. И неважно, какая предписана нам роль – то, как мы выполняем работу, взаимодействуем и влияем на самочувствие других, вносит вклад в общую эмоциональную атмосферу организации.

Будь то бригадир, куратор или просто товарищ по работе, к которым мы можем обратиться в трудную минуту, – уже само их существование оказывает тонизирующее действие. Для многих коллеги становятся чем-то вроде семьи, которую объединяет сильная эмоциональная привязанность, выливающаяся в высокую командную лояльность. И чем крепче эти эмоциональные узы, тем выше у сотрудников мотивация, производительность труда и удовлетворенность.

Ощущения вовлеченности в трудовой процесс и удовлетворенности работой возникают у нас по большей части от сотен и сотен рутинных взаимодействий с кураторами, коллегами или клиентами. Соотношение частоты позитивных и негативных моментов во многом определяет нашу удовлетворенность деятельностью и ее продуктивность; мелкие штрихи – похвала за отлично выполненное задание, слово поддержки в случае неудачи – все это падает в копилку нашего благополучия на работе[672].

Мы совершенно иначе чувствуем себя на рабочем месте, если там есть хоть один человек, на которого можем рассчитывать. Как показал опрос, охвативший более пяти миллионов человек почти из 500 организаций, по согласию с утверждением “На работе у меня есть близкий друг” можно с высокой точностью предсказывать, что человек на работе чувствует себя счастливым[673].

Чем больше рядом с нами таких источников эмоциональной поддержки, тем лучше мы себя чувствуем. Сплоченная группа с уверенным – и сеющим уверенность – лидером создает столь заразную эмоциональную среду, что даже люди с высокой тревожностью расслабляются, приходя на работу.

Руководитель одного успешного научного коллектива сказал мне: “Я никогда не беру в штат людей, прежде чем они не поработают у нас какое-то время. А потом принимаю решение, полагаясь исключительно на мнение сотрудников лаборатории. Если с новым человеком отношения не складываются, я не хочу рисковать и не принимаю его, каким бы чудесным он ни был в остальных отношениях”.

Руководитель, не обделенный социальным интеллектом

Отдел по работе с персоналом крупной корпорации устроил однодневный семинар с приглашенным отраслевым экспертом. Людей собралось больше, чем ожидали, и в последний момент мероприятие перенесли в помещение покрупнее: оно могло вместить всех желающих, но для подобных встреч было оборудовано плоховато.

В результате люди, сидевшие на задних рядах, практически не видели и не слышали выступавшего. Во время первого перерыва к начальнику отдела, организовавшего встречу, подошла женщина, буквально трясущаяся от негодования, и заявила, что не только не видит экран с презентацией лектора, но и не может разобрать его слова.

“Я понимал, что могу только сочувственно слушать, признавать ее правоту и уверять в том, что сделаю все возможное для исправления ситуации, – поделился со мной начальник отдела. – Во время перерыва эта женщина видела, что я пошел к людям, обслуживающим видео– и аудиоаппаратуру, и мы хотя бы приподняли экран. Но я совсем ничего не мог поделать с плохой акустикой. В конце дня я снова встретился с той женщиной, и она сказала, что на самом деле ни видеть, ни слышать лучше не стала, но уже не переживала по этому поводу. Она действительно оценила то, что я выслушал ее и постарался помочь”.

Если сотрудники организации разгневаны или расстроены, руководители могут, как этот начальник, хотя бы сочувственно выслушать их, проявить заботу и приложить усилия для изменения их положения к лучшему. Решит ли это проблему, не так важно, зато эмоциональная польза будет в любом случае. Уделяя внимание чувствам подопечного, руководитель помогает ему переварить их, чтобы двигаться дальше, а не пережевывать их раздраженно снова и снова.

Руководитель не обязан соглашаться с позицией или реакцией подчиненного. Но простое признание его точки зрения, затем извинение при необходимости или поиск другого решения помогают снизить токсичность, перевести разрушительную эмоцию в менее вредную форму. Опрос сотрудников примерно 700 компаний выявил, что для большинства людей заботливый начальник важнее высокого заработка[674]. В отношении бизнес-интересов это открытие может принести больше, чем простой комфорт для сотрудников. То же исследование показало, что симпатия к начальнику была главной движущей силой повышения производительности труда и главным фактором, удерживающим людей от смены работы. Если у них есть выбор, люди не хотят работать на токсичного шефа ни за какие деньги – ну, за исключением тех случаев, когда можно немного потерпеть ради внушительного выходного пособия и спокойно уволиться.

Разумное в социальном отношении управление начинается с полноценного, физического и ментального, присутствия руководителя на работе и его синхронизации с персоналом. Как только руководитель вовлекается в производственный процесс, он может задействовать весь арсенал своего социального интеллекта – от понимания психологического состояния подчиненных и его причин до умения взаимодействовать с людьми так, чтобы приводить их в приподнятое расположение духа. Нет никаких магических рецептов, как конкретно поступать в тех или иных ситуациях, нет пособий типа “пошагового приложения социального интеллекта на рабочем месте”. Но что бы мы ни делали во взаимоотношениях с людьми, единственной мерой успеха будет то место на колоколообразной кривой, где нашими стараниями окажется каждый сотрудник.

Бизнес всегда находится на переднем крае применения социального интеллекта. Когда люди очень долго работают вместе, организация становится для них второй семьей, деревней и социальной сетью – и все же почти каждого могут выбросить из этого мирка по воле руководства. Эта изначально заложенная в работе по найму амбивалентность означает, что на большинстве предприятий надежда и страх идут рука об руку.

Если руководитель хочет достичь совершенства в управлении организацией, он не должен игнорировать эти подводные эмоциональные течения: они имеют реальные гуманитарные последствия и во многом определяют способность людей проявлять себя наилучшим образом. И поскольку эмоции так заразны, руководитель любого уровня должен помнить, что в его власти как улучшить, так и ухудшить рабочую ситуацию.

Особая связь

Школа Маэвы находилась в одном из беднейших районов Нью-Йорка. В 13 лет девочка училась только в шестом классе, на два года отставая от сверстников, потому что дважды оставалась на второй год.

Маэва пользовалась репутацией нарушителя спокойствия. Среди учителей она была известна тем, что убегала из класса, отказывалась возвращаться и проводила почти весь учебный день, бесцельно слоняясь по коридорам.

Памелу, новую учительницу английского в классе Маэвы, еще до первого занятия предупредили, что у девочки определенно большие проблемы с поведением. На первом же уроке, после того как Памела задала ученикам самостоятельную работу – определить главную мысль прочитанного отрывка, она подошла к Маэве, чтобы помочь ей. Всего через пару минут ей стало ясно, в чем заключалась проблема девочки: по уровню грамотности Маэва не превосходила детсадовца.

“Очень часто поведенческие проблемы обусловлены неуверенностью ученика в том, что он справится с работой, – сказала мне Памела. – Маэва не смогла даже прочесть слова. Я была просто поражена тем, что она добралась до шестого класса, не умея читать”.

Тогда Памела помогла Маэве справиться с заданием, просто прочитав его вслух. В тот же день она нашла учителя, который занимался с детьми, имевшими подобные проблемы. Оба педагога понимали, что это последний шанс помочь Маэве избежать отчисления из школы. Коррекционный учитель согласился ежедневно заниматься с девочкой, потому что начинать нужно было с самых азов.

И все равно Маэва представляла собой сплошную проблему, как и предупреждали другие учителя. Она постоянно болтала на уроке, грубила одноклассникам и всячески донимала их – короче, делала все, чтобы не читать. Если же этого было недостаточно, она выкрикивала “Я не хочу!”, вскакивала с места и убегала в коридор.

Несмотря на сопротивление, Памела упорно помогала Маэве работать на уроках. Когда же та начинала задирать кого-то из одноклассников, Памела выводила ее в коридор и продумывала с ней лучший способ разрешения конфликта.

Но самое главное, Памела давала девочке понять, что та ей не безразлична. “Мы много шутили и общались во внеурочное время. Она приходила ко мне в аудиторию поболтать после обеда. Я даже познакомилась с ее мамой”, – рассказывала учительница.

Мать была удивлена не меньше Памелы, узнав, что дочь не умеет читать. Но у нее на руках было еще семеро детей, так что проблемы Маэвы незамеченными тонули в шумной суете и точно так же не решались в школе. Памела, заручившись согласием матери Маэвы, стала помогать девочке выполнять домашние задания и корректировать поведение.

Оценочная ведомость Маэвы за предыдущий семестр, когда английский вел другой учитель, пестрила плохими отметками почти по всем предметам, и так было почти восемь лет. Однако всего за четыре месяца занятий с Памелой ее успеваемость и поведение значительно улучшились.

К концу семестра она перестала прятать свою растерянность за блужданиями по коридорам, и теперь уроки проводила в классе. Самое важное, однако, заключалось в том, что Маэва сдала в этом году все предметы – большинство еле-еле, зато математику – с поразительно высоким результатом.

Программу первых двух лет обучения чтению Маэва одолела за несколько месяцев. А затем наступил момент, когда она вдруг поняла, что может читать даже лучше, чем некоторые другие, включая одного мальчика, который совсем недавно приехал из Западной Африки. Девочка взяла над ним шефство, бросившись раскрывать ему секреты чтения.

Такая особенная, как у Памелы с Маэвой, связь между учителем и учеником представляет собой мощный инструмент, помогающий детям учиться. Накапливается все больше данных о том, что ученики, ощущающие прочную связь со школой – с учителями, с другими учениками, да даже со школьным зданием, – показывают лучшие результаты в учебе[675]. Кроме того, они успешнее противостоят опасностям, подстерегающим современных подростков: эмоционально привязанные к школе дети менее склонны к насилию, третированию одноклассников, вандализму, прогулам занятий, тревожности, депрессии, приему наркотиков и суициду; таких учеников реже исключают из школы.

Под “ощущением связи” здесь подразумевается не какая-то абстрактная благодать, а вполне конкретная эмоциональная связь между учениками и людьми в их школе – другими детьми, учителями, вспомогательным персоналом. Один из самых действенных методов взращивания этих связей – построение столь же гармоничных, как у Памелы с Маэвой, отношений между учеником и взрослым. Предложив девочке такие отношения, учительница стала для нее надежным тылом.

Подумайте, что это могло бы означать для 10 % самых отстающих учеников, для тех, кто, подобно Маэве, находится на грани провала. В одном исследовании изучили 910 первоклассников – выборку, вполне отражающую типичную для всех Соединенных Штатов картину. Специально обученные наблюдатели анализировали работу их учителей и оценивали влияние стиля преподавания на успехи детей из зоны риска[676]. Выяснилось, что лучшие результаты школьники демонстрировали, если учителя:

• настраивались на ребенка, учитывали его потребности, настроение, интересы и способности, предоставляли ему возможность направлять общение;

• создавали в классе приподнятое настроение, увлекая детей добрыми, интересными темами и шутками и не позволяя им скучать;

• с теплотой относились к ученикам и показывали им свое расположение;

• умело управляли работой класса, формулируя понятные и при этом гибкие требования и правила, так что ученики по большей части следовали этим правилам самостоятельно.

Худшие результаты были у подопечных тех учителей, которые придерживались авторитарного стиля руководства, не настраивались на учеников и относились к ним как к “Оно” или же были эмоционально отчужденными и незаинтересованными. Такие учителя чаще злились на детей и прибегали к репрессивным мерам для восстановления порядка.

Дети с высокой успеваемостью продолжали учиться хорошо, невзирая на обстоятельства. А вот ученики из зоны риска, сталкиваясь с холодными или авторитарными педагогами, еще сильнее “плавали” в учебе – даже если учителя неукоснительно следовали стандартным педагогическим рекомендациям. Однако исследование выявило у таких проблемных учеников интересную особенность: если с ними работал добросердечный, отзывчивый учитель, то их успеваемость была не ниже, чем у остальных детей.

Влияние эмоционально связанного с учениками учителя не заканчивается в первом классе. Шестиклассники, которым посчастливилось заниматься с такими педагогами, получали более высокие оценки не только в этом году, но и в следующем[677]. Хорошие учителя похожи на хороших родителей. Предлагая ученику надежный тыл, учитель создает оптимальную среду для работы мозга. И эти условия становятся безопасной гаванью, “местом силы”, из которого ученик может без опаски пускаться в освоение неизведанного, устремляться к новым достижениям.

Надежный тыл может “усвоиться” учеником, стать его постоянным внутренним регулятором, если ребенка учат справляться с тревожностью и, соответственно, качественнее фокусировать внимание, что способствует достижению благоприятного состояния для обучения. Уже существуют десятки программ “социального (эмоционального) обучения”, ориентированные именно на это. Лучшие из них органично встраиваются в стандартные школьные программы для детей любого возраста и включают отработку таких навыков, как самоосмысление, управление удручающими эмоциями, эмпатия и гладкое выстраивание отношений. Добротный метаанализ более 100 исследований таких программ показал, что благодаря им ученики не только обретали умения успокаиваться и лучше ладить друг с другом, но и начинали успешнее учиться: их оценки повышались, и в тестах на успеваемость они набирали в среднем на 12 % больше баллов, чем ученики, не прошедшие подобного тренинга[678].

Эти программы работают лучше всего, если ученики чувствуют искреннюю заботу учителя. Однако независимо от того, предлагает школа такую программу или нет, всегда, когда учитель создает в классе атмосферу эмпатии и отзывчивости, ученики не только показывают более высокие результаты, но и хотят учиться[679]. Даже один такой взрослый в школе может изменить для ученика очень многое[680].

Каждой Маэве нужна своя Памела.

Глава 20

Логика исправления, исправление логики

Вот неполный список шрамов, которые жизнь оставила на теле и в душе Мартина к 15-му году его жизни. В 11 и 12 лет он перенес переломы стоп. Его кисти и запястья были покрыты ссадинами от бесчисленных драк и отметинами от наркотических инъекций, одно предплечье он обжег во время курения марихуаны, на другом остался след от ножевого ранения, а за его плечами было воровство и “негативные половые отношения”.

А еще Мартина с 11 лет мучила бессонница; первую эмоциональную травму он пережил в двухлетнем возрасте и с тех пор подвергался избиениям и сексуальному насилию (в том числе со стороны собственного отца, когда Мартину было семь); в 11 лет он получил черепно-мозговую травму в результате попытки самоубийства. А уже с восьми, как выразился он сам, его мозг “изжаривался” от злоупотребления “колесами, травкой, метамфетамином, алкоголем, грибами и опиумом”.

Ужасающий перечень физических и психических ран Мартина типичен для слишком многих подростков, отбывающих наказание в тюрьмах для несовершеннолетних. Такие тюрьмы становятся, казалось бы, неизбежной остановкой на жизненном пути тех, у кого переживание жестокого обращения в детстве плавно перетекает в наркотическую зависимость и социальное хищничество.

Во многих странах с более гуманными социальными системами таких детей реально исправляют, а не наказывают, в США же они слишком часто попадают под тюремную “опеку” – в самое неподходящее место для исцеления из всех, которые только можно представить. Большинство тюрем для малолетних выдают путевку как раз в криминальную жизнь, а не из нее.

Однако Мартину повезло: он живет в Миссури, в штате, где малолетним правонарушителям назначают в основном не наказание, а реабилитацию. Население Миссури проделало в этом отношении долгий путь. Главное молодежное исправительное заведение штата федеральный суд некогда назвал местом с “армейско-карательной” атмосферой и привлек к ответственности за частые помещения непослушных заключенных в темный одиночный карцер, прозванный ямой. Бывший начальник этого заведения признался, что “видел у мальчиков черные глазницы, разбитые лица и сломанные носы. Обычная исправительная процедура, практикуемая надзирателями, состояла в том, чтобы сначала сбить мальчика с ног кулаками, а потом пинать его в пах. Многие из тех мужиков были откровенными садистами”[681].

Это описание, сделанное несколько десятилетий назад, не утратило актуальности для очень многих современных тюрем. Но исправительная система Миссури теперь предлагает Мартину обнадеживающую альтернативу. Он живет в одном из домов для трудных, нарушивших закон подростков. Организованные в 1983 году, эти спецзаведения располагаются, например, в старых школьных зданиях или особняках, а одно из них и вовсе в заброшенном монастыре.

Каждое из этих заведений служит домом для 30–40 подростков и небольшого штата взрослых сотрудников. Эти подростки не безликие шестеренки в стандартной исправительной махине, и каждый обитатель дома знает по именам всех остальных. Они живут “семьей”, где каждый подросток может выстраивать длительные, глубоко личные отношения с опекающими их взрослыми.

В этих домах нет железных решеток и камер, в них мало запертых дверей и других средств обеспечения безопасности, однако постоянно ведется видеонаблюдение. Атмосферой эти заведения напоминают скорее обычные семейные дома, чем тюрьмы. Подростки организованы в группы примерно по 10 человек, где каждый отвечает за соблюдение установленных правил всей группой. Они вместе едят, учатся и принимают душ – всегда под наблюдением двух специальных сотрудников.

Если кто-то из подростков все же ведет себя плохо, взрослые не прибегают к карцерам, веревкам или наручникам – типичному инструментарию молодежных исправительных учреждений. Вместо этого членов группы учат, как безопасно фиксировать нарушителя, угрожающего безопасности остальных. Такого нарушителя хватают за руки и за ноги, кладут на пол и просто держат до тех пор, пока он не успокоится и не возьмет себя в руки. Руководитель исправительной программы утверждает, что от такой фиксации ни разу не было серьезных травм и драки в таких учреждениях практически исключены.

Раз шесть в день члены группы встают в круг и осведомляются друг у друга о самочувствии. Любой из них может созвать и дополнительный “круг”, если ему нужно обсудить какие-то проблемы или претензии – чаще всего по вопросам безопасности, вежливости и уважения. Так фокус коллективного внимания смещается с уроков, упражнений или уборки на непреодолимые глубинные эмоциональные течения, которые, если их игнорировать, могут привести к взрыву. Ежедневно после обеда ребята занимаются какими-то общими делами, которые укрепляют дух товарищества и сотрудничества, воспитывают эмпатию, доверие и верное восприятие друг друга, прививают навыки общения.

Все это создает надежный тыл и снабжает подростков теми социальными навыками, в которых они так отчаянно нуждаются. Эта аура защищенности особенно важна для того, чтобы дети могли открыто делиться своими прежними бедами. И ключ к успеху здесь – доверие: один за другим подростки рассказывают товарищам истории своей жизни, где красной нитью проходят домашняя жестокость, сексуальное насилие, третирование и небрежение. А еще они говорят о собственных проступках и преступлениях, которые привели их в это место.

Опека не прекращается в день, когда подростки покидают учреждение. Вместо того чтобы прикреплять их к какому-то перегруженному надзорному офицеру, как это делается в большинстве штатов, в Миссури подростков знакомят с будущими координаторами в первые же дни пребывания в исправительном учреждении. В итоге к моменту освобождения у них складываются прочные, устойчивые отношения с людьми, которые будут помогать им возвращаться к жизни в обществе.

Эта продленная опека – ключевой элемент разработанной в Миссури формулы. Каждый вышедший из исправительного дома часто встречается со своим координатором, а еще чаще – с так называемым трекером, которым обычно становится какой-нибудь студент или другой местный житель. Трекер следит за успехами освобожденного и помогает ему искать работу.

Но есть ли прок от такой сложной системы реабилитации? Исследований судьбы подростков, вышедших из ювенальных исправительных учреждений, крайне мало. Одно из них, проведенное в 1999-м, обнаружило, что за три года после освобождения новое уголовное наказание в Миссури получили 8 % таких подростков, а в Мэриленде – 30 %. В другом исследовании сравнивали частоту, с которой освобожденные подростки в течение года вновь попадали в ювенальные или взрослые тюрьмы либо получали условные сроки[682]. В Миссури этот показатель составил 9 %, а во Флориде – 29 %.

А ведь у заточения детей в ужасающие тюрьмы есть еще и человеческая цена. За последние четыре года в США в ювенальных исправительных учреждениях покончили с собой 110 подростков. За 20 лет работы программы штата Миссури так не поступил ни один малолетний осужденный.

Модель Каламазу

Маленький городок Каламазу в штате Мичиган был охвачен всеобщим волнением: там объявили референдум по поводу выделения 140 миллионов долларов на строительство новой молодежной тюрьмы. С тем, что старая тюрьма переполнена и условия в ней почти скотские, были согласны все. Однако люди не могли договориться, подо что приспособить старое здание.

Некоторые требовали отремонтировать его, снабдить колючей проволокой и замками более высокого качества и сделать камеры посовременнее и попросторнее. Оппоненты же настаивали на том, что городу нужно найти лучшие способы удерживать молодых людей, во-первых, от совершения преступлений, а во-вторых, от рецидивов, если они все же нарушат закон.

Один из местных судей предложил обеим сторонам собраться в Институте Фетцера и обсудить ситуацию. На дебаты явились все неравнодушные к этой теме: церковные лидеры, адвокаты по защите прав заключенных, шериф, судьи, директора школ, психиатры и психологи, некоторые из самых либеральных демократов и самых консервативных республиканцев.

Эта встреча в Каламазу стала апофеозом движения, охватившего всю страну. Обеспокоенные граждане наконец осознали неспособность тюремной системы защитить их от криминальных элементов, которые раз за разом повторяют то, что они умеют делать лучше всего, – совершать преступления. Неравнодушные граждане столкнулись с необходимостью переосмысления самого понятия “исправление”.

Одно из господствующих убеждений в системе исполнения наказаний заключается в том, что осужденные совершили поступки, выходящие за рамки дозволенного в человеческом обществе, а значит, должны за это страдать. Справедливости ради надо отметить, что внутри всего спектра преступлений существует разграничение, и заключенных, соответственно, распределяют по группам, которые будут терпеть изо дня в день разную степень безобразия. Для многих тюрьма – это ад земной, где они зубами и ногтями сражаются за выживание. Абсолютно все сражаются за уважение, и здесь побеждает ударопрочность. Тюремный двор превращается в джунгли, где торжествует сильнейший и правит страх. Это рай для психопатов, и правила здесь диктует хладнокровная жестокость.

Нейронные уроки, выученные во время заточения в мире “Я – Оно”, определенно худшие. Выживание там требует и недюжинной активности миндалины, этого генератора параноидальной настороженности, и защитного эмоционального дистанцирования (если не откровенного недоверия), и постоянной готовности к бою. Так что едва ли нам удастся найти лучшие условия для пестования криминальных инстинктов.

Действительно ли это лучшие “школы”, куда общество готово отправлять людей, да еще по большей части молодых, у которых вся жизнь впереди? Если они напитываются такой средой месяцы и годы, то стоит ли удивляться, что многие из них совершают преступления вновь и возвращаются в те же смрадные ямы.

Вместо того чтобы уповать на подходы, которые плодят преступность, мы могли бы воспользоваться преимуществами того, что означает “исправление” с точки зрения социальной нейропластичности: формирования правильных нейронных сетей благоприятными взаимодействиями. Видимо, великое множество людей оказывается в тюрьме из-за нейронных нарушений в социальном мозге – в частности, из-за дефицита эмпатии и ослабленного контроля импульсов.

Один из главных нейронных инструментов самоконтроля – группа нейронов орбитофронтальной коры (ОФК), способная подавлять гневные импульсы, исходящие из миндалины. Люди с нарушениями в работе ОФК склонны проявлять жестокость, когда агрессивные побуждения превозмогают попытки ОФК подавить их. Наши тюрьмы – просто дом родной для подобных преступников. Такая неконтролируемая тяга к насилию может быть частично обусловлена недостаточной активацией лобных долей. А это часто происходит из-за тяжелых травм, полученных в детстве[683].

При таком нарушении страдает путь, ведущий от ОФК к миндалине, – нейронная цепочка, сдерживающая деструктивные побуждения[684]. Люди с повреждениями лобных долей плохо справляются с тем, что психологи называют когнитивным контролем: они не могут усилием воли направлять ход своих мыслей, особенно если охвачены негативными эмоциями[685]. Эта неспособность делает их беспомощными перед наплывом разрушительных чувств: раз их нейронные тормоза сломаны, импульсы жестокости ничем не обуздать.

Этот ключевой нейронный механизм формируется до середины третьего десятилетия жизни[686]. С точки зрения нейронной активности, отправляя человека в тюрьму, общество становится перед выбором между укреплением его нейронных сетей враждебности, импульсивности и жестокости и укреплением его сетей самоконтроля, способности действовать обдуманно и в принципе повиноваться законам. Вероятно, самым серьезным просчетом нашей системы правосудия стало неумение работать с молодыми заключенными, социальный мозг которых еще сохраняет высокую пластичность. Уроки, которые эти люди учат изо дня в день на тюремном дворе, оставляют глубокий и долговременный след в их нейронной судьбе – и это может идти как на пользу, так и во вред.

Сейчас такой след воспитывает в человеке только худшее. И эта трагедия двойная: мы не только не помогаем перестраивать нейронные сети так, чтобы они возвращали молодого человека на правильный путь, но еще и заведомо отправляем его мозг в школу преступности. На всей территории США рецидивизм у заключенных из возрастной категории до 25 лет – то есть у только начинающих преступную карьеру – от подсчета к подсчету остается наивысшим среди всех возрастных групп.

В любой произвольно взятый день в США отбывают наказание в тюрьме больше двух миллионов человек, что составляет 482 заключенных на 100 тысяч населения. Это один из самых высоких показателей в мире; за США следуют Великобритания, Китай, Франция и Япония[687]. В настоящее время заключенных у нас в семь раз больше, чем 30 лет назад. Стоимость их содержания выросла еще сильнее – с 9 миллиардов в 1980-х до 60 с лишним миллиардов в 2005-м; расходы на тюрьмы растут быстрее всех прочих, за исключением разве что расходов на здравоохранение. Неумолимый рост числа заключенных привел к опасному переполнению американских тюрем. Потому штаты и города вроде Каламазу изо всех сил ищут способы тратить деньги рациональнее.

Но куда существеннее финансовых издержки человеческие: если кто-то попадает в гравитационное поле тюрьмы, шансов вырваться у него практически нет. Не проходит и трех лет, как две трети людей, покинувших американские тюрьмы, попадают под арест снова[688].

Такова была суровая реальность, с которой столкнулись обитатели Каламазу. К концу переговорного дня им удалось сформулировать общую цель – “сделать сообщество Каламазу самым безопасным и справедливым в США”. Для достижения этой цели им пришлось прочесать всю страну, чтобы выяснить, какие подходы реально эффективны – снижают частоту рецидивов или хороши чем-то еще, – и добыть этому надежные доказательства.

Результат оказался на редкость удачным: родился серьезно обоснованный план преобразования городской жизни – по большей части за счет восстановления нитей, связующих попавших в беду с теми, кому это небезразлично[689]. Общество Каламазу в соответствии с планом направило усилия, во-первых, на профилактику преступлений, во-вторых, на плодотворное использование тюремного срока и, в-третьих, на реинтеграцию бывших заключенных в социальную ткань города, которая должна удерживать их от возвращения в тюрьму.

Все мы должны руководствоваться в первую очередь тем, что дающие опору связи предотвращают преступления – и эти связи должны зарождаться в кварталах и районах, где молодые люди сильнее всего рискуют угодить в криминальные сети.

Сплоченные сообщества

В бедном квартале бостонского Саут-Сайда заброшенный земельный участок превратился в общественный огород. Соседи регулярно встречались там весной и летом, копаясь в грядках с листовой зеленью, капустой и помидорами. На заборе красовалась надпись, сделанная от руки: “Пожалуйста, уважайте наш труд”.

Это краткое, таящее надежду послание на самом деле взывает к нашему желанию помогать ближним. Будет ли позволено слоняющейся по улице шайке подростков запугивать ребенка, идущего мимо? Или какой-нибудь взрослый велит им разойтись, а то и позвонит их родителям? Уважение и забота делают жизнь другой, и перемены бывают такими же разительными, как различия между захламленным пустырем, облюбованным наркоторговцами, и ухоженным коллективным огородом[690].

В середине 1990-х темнокожие священники, объединившись в инициативную группу, начали обходить неблагополучные районы Бостона, чтобы привлечь болтавшихся без дела детей к внешкольным занятиям, которые проводили местные добровольцы. За 10 лет, прошедших с 1991 года, в Бостоне годовое количество убийств снизилось со 151 до 35. Примерно то же произошло и в других крупных городах страны.

В 1990-е это повсеместное снижение преступности объясняли экономическим бумом. Но если вынести за скобки столь масштабные факторы, останется вопрос, могут ли люди, сплотившись так, как это сделали священники, своими силами снизить преступность в отдельно взятом районе или квартале. Ответить на него помог крупнейший анализ влияния сплоченности общины на преступность – 10-летнее исследование, которым руководил психиатр Фелтон Эрлз из Гарвардского университета. И этот ответ – определенно да.

Вместе со своей группой Эрлз сделал видеозаписи 1408 эпизодов уличной жизни в 196 чикагских кварталах, в том числе самых бедных и самых криминальных. Они засняли всё – от продажи церковной выпечки до покупки наркотиков. Видеозаписи затем сопоставили с полицейскими отчетами о преступности в тех кварталах, а также с результатами опроса 8782 их жителей[691].

Команда Эрлза выявила два главных фактора, влияющих на уровень локальной преступности. Первый – это общий уровень бедности в квартале: нищета, как давно известно, способствует росту преступности (так же влияет и неграмотность). Второй – это степень сплоченности местного сообщества. Сочетание общеквартальной бедности и разобщенности, как выяснилось, влияет на уровень преступности сильнее, чем стандартные, постоянно озвучиваемые факторы вроде расы, этнического происхождения и состава семьи.

Как выяснил Эрлз, если даже в беднейших кварталах люди поддерживали друг с другом позитивные связи, там были ниже уровни преступности и потребления наркотиков молодежью, выше школьная успеваемость и меньше подростковых беременностей. Во многих бедных афроамериканских общинах до сих пор сильны традиции взаимопомощи: люди поддерживают друг друга в больших семьях или при посредничестве церкви. Эрлз видит в распространении этого духа добрососедства весьма плодотворную стратегию борьбы с преступностью[692].

Если бы граффити регулярно смывали со стен местные жители, вероятность появления новых изображений была бы ниже, чем в ситуации, когда этим занимаются пришлые муниципальные рабочие. Внутриквартальный, соседский надзор за правонарушениями дает местным детям ощущение защищенности: они знают, что находятся под присмотром заботливых глаз. В беднейших районах мира такие отношения играют неоценимую роль во взаимной защите, особенно если речь идет о детях.

“Нет” негативному мышлению

Сын одного моего старого друга – назову его Брэдом – в подростковом возрасте пристрастился к алкоголю, а будучи пьяным становился воинственным и даже жестоким. Такое поведение не раз ставило его на грань нарушения закона и в конце концов довело до реального тюремного срока за серьезное избиение однокурсника в студенческом общежитии.

Когда я навестил Брэда в тюрьме, он сказал: “Это не важно, по какому обвинению – большинство парней попадает сюда по сути из-за дурного нрава”. Брэду повезло: он отбывал наказание по специальной пилотной программе для заключенных с перспективой исправления. Такие заключенные живут в отдельном шестикамерном отсеке и ежедневно посещают семинары необычной направленности вроде определения разницы между поступками, продиктованными “творческим мышлением, негативным мышлением или игнорированием мышления”.

В других отсеках тюрьмы драки и унижения в порядке вещей. Брэд понимал, что главным вызовом для него будет научиться справляться с гневом в мире, где насилие и жестокость определяют место человека в тюремной иерархии. Этот мир, говорил он мне, основан на паранойяльном убеждении “они против нас”. В этой реальности все люди в униформе – “враги”, так же как и те, кто с ними сотрудничает.

“Все эти ребята легко слетают с катушек, раздражаются по любому пустяку. Все разногласия они разрешают дракой. Однако обитатели нашего отсека такой образ жизни не жалуют”.

Впрочем, Брэд рассказывал, что и у него случались стычки. “Тут был один парень приблизительно моего возраста, тоже попавший в нашу программу. Он постоянно надо мной насмехался, постоянно донимал меня. Он просто бесил меня – но я не давал гневу овладеть собой. Сначала я просто уходил от этого типа, но он меня преследовал, всегда болтался передо мной. Тогда я сказал ему, что он просто придурок и меня не волнует его бред. Но он не унимался и продолжал издеваться.

Наконец я разозлился настолько, что просто заорал на него. Я стоял и кричал ему в лицо, популярно объясняя, насколько же он туп. А потом мы просто смотрели друг на друга. Дело шло к драке.

Чтобы подраться, здесь принято заходить в камеру и закрывать за собой дверь, чтобы надзиратели ничего не видели. Дерутся до тех пор, пока один из участников не сдается, после чего оба выходят в коридор. Итак, мы вошли в мою камеру и закрыли дверь. Но драться у меня не было желания. Я сказал ему: «Если хочешь ударить меня – давай. Меня били уже столько, что это не проблема. Но драться с тобой я не собираюсь».

Он меня не ударил. Мы проговорили с ним час или два. Он рассказал мне, кто он такой, а я рассказал ему о себе. На следующий день его перевели из нашего блока, но когда мы встречаемся во дворе, он больше не достает меня”.

Программа, в которой участвовал Брэд, – типичный пример проектов, признанных активистами Каламазу лучшими для юных правонарушителей. Подростки, арестованные за агрессивные поступки и прошедшие курсы, где их учили сохранять хладнокровие, останавливаться и думать, прежде чем действовать, взвешивать разные варианты решений и их последствия, – реже вовлекаются в драки, становятся менее импульсивными и упертыми[693].

Но в отличие от моего молодого друга, большинству заключенных не суждено исправить привычки и изменить обстоятельства так, чтобы разорвать порочный круг “освобождение – рецидив – тюрьма”. Поскольку лишь меньшинство освободившихся из тюрем не попадает туда снова, сам термин “исправительная” по отношению к этой системе кажется дико неуместным: она никого не исправляет.

Наоборот, для большинства заключенных тюрьма – это школа преступности, которая лишь укрепляет предрасположенность к совершению преступлений и оттачивает криминальные навыки. Молодые заключенные завязывают там самые худшие из всех возможных знакомств. Поскольку обычно их наставниками становятся матерые уголовники, на свободу они выходят более ожесточенными, закаленными и квалифицированными преступниками[694].

Сети социального мозга, отвечающие, возможно, за самые дефицитные способности в уголовном мире – за эмпатию и контроль эмоциональных импульсов, – анатомически созревают в последнюю очередь. Судя по ведомостям тюрем местного и федерального подчинения, возраст почти четверти их заключенных не превышает 25 лет – то есть их нейронным сетям еще не поздно придать более законопослушную форму[695]. Тщательный анализ современных тюремных реабилитационных программ обнаруживает, что как раз проекты для юных правонарушителей лучше всего профилактируют возврат к преступной жизни[696].

Эти программы можно усовершенствовать, внедрив в них методы проверенных временем школьных курсов социального и эмоционального обучения[697]. На этих курсах обучают эмпатии, умению справляться с гневом, разрешать конфликты и вообще управлять собой. В школах эти программы сократили количество драк на 69 %, запугиваний на 75 %, а издевательств на 67 %[698]. Но вопрос здесь в том, удастся ли должным образом приспособить эти методы к специфике обучения подростков и заключенных старше 20 лет[699].

Перспектива фундаментальной реорганизации тюрьмы в место, пригодное для исцеляющей коррекции нейронных путей, весьма заманчива для общества и может быть отличной точкой приложения коллективных усилий. С годами, по мере распространения таких программ для впервые осужденных и молодых преступников, число заключенных в стране непременно будет снижаться. Удержание начинающих преступников от поглощения криминальным миром поможет осушить человеческие реки, так щедро питающие сейчас наши тюрьмы.

Исчерпывающий анализ послужных списков 272 111 человек, освобожденных из исправительных учреждений США в 1994 году, показал, что за всю свою криминальную карьеру они в общей сложности совершили 4 877 000 преступлений – то есть каждому из них было предъявлено в среднем более 17 уголовных обвинений. И это только те преступления, по которым им таки предъявили обвинение[700].

При правильном коррекционном подходе этот печальный отсчет можно было бы пресечь уже на старте. Но пока очень высока вероятность того, что впервые нарушивший закон продолжит криминальную карьеру, неустанно пополняя копилку своих преступлений.

Во времена моей молодости ювенальные тюрьмы называли исправительными школами. Они действительно могли бы стать таковыми, если бы задумывались и проектировались как обучающие пространства, которые дают людям навыки, позволяющие избегать тюрьмы: не только грамотность и профессиональные умения (иногда даже с возможностью трудоустройства), но и навыки самоосмысления, самоконтроля и эмпатии. Только в таком случае мы могли бы превратить тюрьму в место реального исправления нейронных привычек – то есть в исправительную школу в самом глубинном смысле этого словосочетания.

Что касается Брэда, то когда я встретился с ним два года спустя, он уже вернулся в колледж и подрабатывал помощником официанта в модном ресторане.

Раньше он жил в одном доме с некоторыми из своих старых школьных приятелей. Но, как он сказал мне, те “несерьезно относились к колледжу и посвящали себя лишь дракам да попойкам – так что я переехал оттуда”. Брэд перебрался к отцу и сосредоточился на учебе. Хоть это и обернулось потерей парочки друзей, он признался мне, что ни о чем не жалеет, и очень счастлив.

Укрепление связей

Однажды ранним июньским утром 2004 года в округе Бакс (Пенсильвания) загорелся уникальный деревянный мост[701]. Когда два месяца спустя нашли и задержали поджигателей, местные жители испытали настоящее потрясение.

Поджигателями оказались шесть студентов местного колледжа, все из уважаемых, “приличных” семей. Люди были озадачены и возмущены: все ощущали себя пострадавшими, утратившими бесценную связь с идиллическим прошлым.

На встрече жителей города с этой шестеркой отец одного из поджигателей выразил свой гнев в отношении незнакомцев, костерящих его вместе с сыном в прессе. Но помимо этого он признался, что постоянно думает о преступлении сына, лишился сна и внутри у него все сжимается. Затем, не в силах больше терпеть, он расплакался.

Ощущая потоки боли, которые невольно лились из их родных и соседей, молодые поджигатели приходили в отчаяние и раскаивались. Они просили прощения и уверяли, что хотели бы отмотать время назад и всё исправить[702].

Эта встреча была актом реституционного (восстановительного) правосудия, которое предполагает, что помимо назначения наказания преступникам надо предъявлять эмоциональные последствия их деяний и заставлять по возможности искупать вину[703]. Кстати, уже знакомый нам план Каламазу рассматривает реституционное правосудие как один из важнейших инструментов борьбы с преступностью.

В подобных программах арбитры часто добиваются того, чтобы преступники могли каким-то образом возместить причиненный ими ущерб – либо выплатив деньги, либо выслушав мнения пострадавших от преступления, либо искренне извинившись и раскаявшись. По словам руководителя такой программы, реализуемой в калифорнийской тюрьме, “встречи с пострадавшими очень эмоциональны, и многие преступники именно тогда впервые проводят связь между их злодеянием и жертвой”.

Одним из участников этой калифорнийской программы стал Эмарко Вашингтон. Подростком пристрастившись к крэк-кокаину, он не гнушался нападениями и грабежами, лишь бы разжиться деньгами. Особенно агрессивно он вел себя с матерью, когда та отказывалась оплачивать его пристрастие. До 30-летнего возраста Эмарко практически каждый год проводил какое-то время в тюрьме.

Пройдя в тюрьме Сан-Франциско реституционную программу вкупе с курсом управления гневом, Вашингтон после освобождения сделал неслыханную для него вещь: он позвонил матери и извинился. “Я сказал ей, что страшно злился, когда она не давала мне денег, но последнее, чего я хотел – это причинить ей боль. И меня словно дождем омыло. Это подсказало мне, что если я смогу изменить свои поведение и речь, то докажу себе и другим, что я не был дурным семенем”.

Эмоциональный подтекст реституционного правосудия заставляет преступников изменить свое восприятие пострадавших: жертва превращается из безликого “Оно” в полноценное, осязаемое “Ты”, и это пробуждает сочувствие. Молодые люди часто совершают преступления в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, и в каком-то смысле жертвы для них просто не существуют. Молодые преступники, как правило, не ощущают ответственности за травмы, которые они наносят людям. Устанавливая эмпатическую связь между преступником и жертвой, этот вид правосудия расширяет социальную сеть молодого правонарушителя, способную радикально изменить его жизнь.

Инициативная группа из Каламазу взяла под особый контроль еще один поворотный момент – возвращение молодых людей из тюрьмы домой. Без своевременного вмешательства они с легкостью попадают в старую компанию и возвращаются к прежним привычкам – и с высокой вероятностью снова отправляются в тюрьму.

Среди множества способов направить бывших заключенных на праведный путь один оказался особенно эффективным: мультисистемная психотерапия[704]. Слово “психотерапия” здесь кажется не вполне уместным: этот подход не предполагает 50-минутных сеансов один на один в кабинете психотерапевта. Лечение протекает прямо в гуще реальных событий: до́ма, на улице, в школе – в любом месте и с любыми людьми, с которыми бывший заключенный проводит время.

Специально подготовленный консультант всюду, как тень, сопровождает освобожденного из тюрьмы, стараясь изучить его персональный мир, ближний круг его общения. Он ищет в этом круге прежде всего тех, кто мог бы придать его подопечному сил для преодоления прошлого. Это может быть хороший парень, с которым он подружится; дядя, который возьмет на себя роль наставника; церковь, которая станет ему виртуальной семьей. А затем консультант следит, чтобы бывший заключенный проводил время именно с этими людьми и держался подальше от тех, чье влияние может привести его старой дорогой в тюрьму.

Никаких чудес эта терапия не предлагает. Подход весьма прагматичен: он полагается на укрепление дисциплины и эмоциональных привязанностей дома, на сокращение времени общения с проблемными сверстниками, на увлеченность работой (в том числе учебной) и на занятия спортом. Самое важное здесь – развивать сеть здоровых связей, сеть отношений с людьми, которым бывший заключенный небезразличен и которые могут служить для него моделями ответственного подхода к жизни. Соответственно, такой подход требует участия семьи, соседей и друзей[705].

Несмотря на то, что мультисистемная психотерапия длится всего четыре месяца, она довольно неплохо работает. Среди прошедших ее молодых правонарушителей число рецидивов за трехлетний период после освобождения снизилось повсеместно на 25–75 %. Но еще сильнее впечатляет то, что таких результатов добиваются от самых несгибаемых и проблемных осужденных – тех, чьи преступления были серьезными и жестокими.

Возрастная статистика говорит о том, что быстрее всего разрастается группа заключенных среднего возраста. Практически все они имеют за плечами многие годы преступной жизни[706], а большинство уже достигло неизбежного конечного пункта своей криминальной жизни, которая началась когда-то в молодости первым преступлением и арестом.

Этот первый арест – лучшая возможность для вмешательства с целью перенаправления вектора их жизни от преступного пути. Это поворотный, решающий момент, который отправляет молодого человека либо в знакомые двери тюрьмы, либо прочь от нее.

Если мы будем применять реально работающие программы, которые, например, способны переучивать социальный мозг, выиграют все. Конечно, такой всеобъемлющий план, как разработанный в Каламазу, содержит множество пунктов, которые “работают”: например, грамотность, занятость, приносящая достаточный для жизни доход, и готовность принимать ответственность за свои действия. Однако все эти пункты преследуют общую цель – помочь правонарушителям стать лучшими людьми, а не лучшими преступниками.

Глава 21

Они становятся Нами

Это произошло на закате южноафриканского апартеида, системы тотальной сегрегации между стоящими у власти африканерами – потомками европейских колонистов – и группами населения с другими оттенками кожи. В течение четырех дней тайно встречались 30 человек. Половину подпольщиков составляли белые управленцы, остальные были лидерами темнокожих общин. Они отрабатывали методику проведения “управленческих” семинаров, которые должны были способствовать развитию навыков эффективного руководства в темнокожих сообществах.

В последний день занятий они, словно прикованные, сидели перед телевизором, когда президент Фредерик Виллем де Клерк произносил свою знаменитую речь, возвещавшую конец апартеида. Де Клерк легализовал длинный список запрещенных до этого организаций и распорядился выпустить из тюрем многих политзаключенных.

Энн Лурсебе, одна из общинных лидеров, просто сияла: когда звучало название очередной легализованной организации, она тут же представляла себе лицо одного из ее знакомых, который больше не должен будет скрываться.

После завершения речи подпольщики устроили ритуальное прощание, в ходе которого каждый мог сказать что-то важное для него. Многие ограничивались замечаниями, насколько ценным был этот тренинг и приятной компания. Однако пятый выступающий, высокий, сдержанный африканер, встал и посмотрел в глаза Энн.

– Я хочу, чтобы вы это знали, – сказал он ей. – Меня воспитывали в убеждении, что вы – животное.

Сказав это, он заплакал[707].

Подход “Мы – Они” воспроизводит “Я – Оно”, только во множественном числе: суть здесь та же. Поясняя противопоставление “Мы – Они”, Вальтер Кауфман, переводивший на английский сочинения Мартина Бубера, выразился так: “Мир разделен надвое: на детей света и детей тьмы, агнцев и козлищ, избранных и проклятых”[708].

Взаимоотношения между одним из “Нас” и одним из “Них” уже по определению лишены эмпатии, не то что сонастроенности. Если один из “Них” осмелится заговорить с одним из “Нас”, его голос не должен звучать так же громко и литься столь же свободно, как наш, а еще лучше, если его не будет слышно вовсе.

Пропасть, разделяющая “Нас” и “Их”, образуется и растет, когда эмпатия помалкивает. И через эту пропасть мы можем проецировать на “Них” всё что угодно. Как добавляет по этому поводу Кауфман, “добродетельность, интеллект, честность, человечность и победа – это прерогативы «Нас», а злокозненность, глупость, притворство и в итоге поражение – удел «Их»”.

Если мы относимся к кому-то как к одному из “Них”, мы подавляем в себе альтруистические побуждения. Возьмем для примера серию экспериментов, в которых добровольцев спрашивали, согласятся ли они вместо кого-то другого вытерпеть удар электрическим током. Хитрость заключалась в следующем: они не могли видеть потенциальную жертву, они просто прослушивали словесное описание этого человека. Чем меньше описание указывало на сходство того человека с добровольцем, то есть сильнее сближало его с представителями категории “Они”, тем с меньшей охотой доброволец шел ему на выручку[709].

“Ненависть, – говорил Эли Визель, лауреат Нобелевской премии мира, человек, переживший холокост, – это раковая опухоль, передающаяся от одного человека к другому, от одного народа к другому”[710]. История человечества – бесконечный поток отвратительных жестокостей, которые одни группы творили в отношении других – даже если общих черт у них было намного больше, чем различий. Североирландские протестанты и католики, сербы и хорваты воевали годами, хотя генетически они отличаются друг от друга не больше, чем один член их группы от другого.

Сейчас мы сталкиваемся с вызовами жизни в глобальной цивилизации, располагая мозгом, который так и норовит привязать нас к родному племени. Как выразился один психиатр, которому довелось расти среди этнических беспорядков на Кипре, столь схожие группы разделяются на “Мы” и “Они”, поддаваясь “нарциссизму мелких различий” – цепляясь за несущественные черты, различающие группы, и игнорируя глобальное человеческое сходство. Когда “других” психологически дистанцируют, они могут стать мишенями враждебности.

Этот процесс – извращение нормальной когнитивной функции под названием “категоризация”. Человеческий ум зависим от категорий: они придают упорядоченность и смысл миру вокруг нас. Предполагая, что повстречавшаяся нам сущность из той же категории обладает теми же основными признаками, что и предыдущая, мы ориентируемся в непрерывно меняющейся среде.

Но если у нас складываются негативные предубеждения, наше восприятие замутняется. Мы склонны хвататься за все, что, как нам кажется, подтверждает предубеждение, и игнорировать все остальное. В определенном смысле предубеждение – это гипотеза, которая отчаянно старается доказать себя нам. И потому, когда мы сталкиваемся с человеком, к которому можно ее применить, предвзятость искажает наше восприятие, делая невозможной проверку стереотипа на истинность. Откровенно враждебные стереотипы в отношении какой-то группы – это когнитивные категории, перекошенные ровно настолько, насколько они опираются на непроверенные допущения.

Смутное ощущение тревоги, тень страха или просто неловкость из-за непонимания культурных сигналов от “Них” – уже этого может хватить, чтобы когнитивная категория начала искажаться. Ум собирает “факты” против “других”, пользуясь каждым новым тревожным сигналом, каждым нелестным упоминанием в СМИ, каждым ощущением несправедливого отношения к себе. По мере накопления подобных “доказательств” опасения превращаются в антипатию, а антипатия – в антагонизм.

Неприкрытый гнев праймирует предубежденность даже у тех, кто мало склонен к необъективности суждений. Подобно спичке, поднесенной к фитилю, антагонизм катализирует переход от сочетания “Мы и Они” (простой констатации различий) к форме “Мы против Них”, то есть к активной враждебности.

Гнев и страх – плоды трудов миндалевидного тела – умножают разрушительную силу зарождающейся предвзятости. Поток этих эмоций захлестывает префронтальную кору, выводя ее из строя, так что нижний путь отбирает бразды правления у верхнего. Это подрывает способность ясно мыслить, то есть лишает возможности правильно ответить на главный вопрос: а действительно ли этот человек обладает всеми теми отрицательными качествами, которыми я наделяю “Их”? Если же враждебный стереотип уже усвоен, то даже без гнева и страха сомнений уже не возникает.

Скрытое предубеждение

Позиция “Мы и Они” выражается в разных формах – от бешеной ненависти до нелицеприятных стереотипов, иногда столь затаенных, что их не замечает даже обладатель. Такие скрытые, имплицитные предубеждения гнездятся в сетях нижнего пути, принимая форму автоматических и бессознательных стереотипов. Эти скромные предубеждения, судя по всему, умеют управлять нашими реакциями – например, влиять на расположение к одному из претендентов на рабочее место, даже если квалификация у всех одинакова и этот выбор не соответствует нашим сознательным убеждениям[711].

У людей, которые ни в малейшей степени не выказывают признаков предвзятости и положительно относятся к какой-то группе, могут быть скрытые убеждения, которые выявляются с помощью остроумных когнитивных тестов. Например, при прохождении “Имплицитного ассоциативного теста” (IAT) вас могут попросить как можно быстрее соотнести какое-то слово с одной из предложенных категорий[712]. В разделе теста, посвященном выявлению скрытых социальных установок относительно способности женщин конкурировать с мужчинами в точных науках, испытуемых просят соотнести слова “физика” и “гуманитарные науки” с категориями “женщины” или “мужчины”.

Мы можем делать это очень быстро, если какое-то предположение совпадает с уже сложившимся у нас мнением о чем-то. Считающие, что мужчины лучше проявляют себя в точных науках, чем женщины, должны быстрее соотносить категорию “мужчины” со словами, связанными с точными науками. Различия в скорости категоризации исчисляются десятыми долями секунды и выявляются только с помощью компьютерного анализа.

Имплицитные предубеждения, какими бы неотчетливыми они ни были, искажают наши суждения о людях из какой-то группы или о вине подсудимого, а также вмешиваются в наш выбор – например, напарников или подрядчиков[713]. Когда нужно следовать жестким правилам, имплицитные предубеждения сказываются на результате меньше. И наоборот, чем расплывчатее стандарты и требования, тем больше неосознанные установки управляют нашими решениями.

Одна женщина, когнитивист по профессии, была потрясена, когда с помощью IAT выявила у себя бессознательное предубеждение относительно женщин-ученых – вроде нее самой. И тогда она изменила убранство своего кабинета, окружив себя фотографиями знаменитых женщин-ученых, таких как Мария Кюри. Повлияет ли это на ее социальные установки? Возможно…

Одно время психологи считали бессознательные ментальные категории вроде имплицитных установок фиксированными, а поскольку они действуют автоматически и бессознательно, их эффекты неотвратимы. Скрытые предубеждения (как, впрочем, и откровенные предрассудки) во многом обусловлены работой миндалины[714], а всем же известно, как трудно совладать с нижним путем.

Однако недавнее исследование показало, что автоматические стереотипы и склонности непостоянны: имплицитная предвзятость не отражает “истинных” чувств человека и может изменяться[715]. На нейронном уровне эта изменчивость, видимо, отражает тот факт, что даже нижний путь остается активным учеником на протяжении всей жизни.

Обратимся к простому эксперименту по изживанию стереотипа[716]. Людям, которые на бессознательном уровне предвзято относились к темнокожим, показывали фотографии таких достойных восхищения представителей этой расы, как Билл Косби[717] или Мартин Лютер Кинг – младший, и таких отвратительных белых, как серийный убийца Джеффри Дамер[718]. Время демонстрации было минимальным: за 15 минут участнику эксперимента надо было просмотреть 40 фотографий.

Этот краткий инструктаж для миндалины привел к драматическим изменениям в результатах теста на скрытые социальные установки: бессознательное предубеждение против темнокожих у участников исчезло. Положительные изменения сохранялись, когда они снова проходили тест через сутки. Вполне вероятно, что если фото достойных людей из групп – мишеней предрассудков периодически демонстрировать на “усиливающих” сеансах (или делать этих людей главными героями популярных телесериалов), то такие изменения закрепятся. Миндалина обучается непрерывно, и потому ей нет нужды застревать в какой-то предвзятости.

Довольно много методов показали эффективность в стирании стереотипов, по крайней мере на какое-то время[719]. Если людям говорили, что они при тестировании продемонстрировали высокий IQ, то скрытое негативное предубеждение исчезало, но если им сообщали, что тест выявил у них низкий интеллект, то оно усиливалось. А еще имплицитное предубеждение против темнокожих угасало после получения похвалы от такого руководителя.

К тому же результату могут привести социальные требования: у людей, помещенных в социальные условия, где предрассудки не приветствуются, регистрируют меньше скрытых предубеждений. Даже осознанное решение игнорировать чью-то принадлежность к группе-мишени может снизить скрытую предвзятость[720].

Это снова отсылает нас к своеобразному нейронному дзюдо: когда люди думают или говорят о своих толерантных убеждениях, префронтальная кора активируется, а миндалина, вместилище скрытых предрассудков, успокаивается[721]. Когда в процесс вовлекается верхний путь, нижний теряет свою способность пробуждать предвзятость. Такие нейронные изменения могут происходить у людей, участвующих в программах сознательного повышения толерантности.

Совершенно иной, пока еще довольно новый способ частичной нейтрализации предрассудков открыли в Израиле. В серии экспериментов у людей подспудно пробуждали чувство безопасности, прося их вспоминать, например, своих любимых. Это чувство – пусть даже мимолетное – вызывало у нагруженного предрассудками человека положительный сдвиг в отношении сразу к нескольким мишеням предубеждений – арабам и ультраортодоксальным евреям, например. Когда с участником затем заводили речь о перспективе провести время с теми или другими, его готовность была намного выше, чем буквально за минуты до этого.

Никто не утверждает, что мимолетное чувство безопасности может разрешить столь длительный исторический и политический конфликт. Однако демонстрация этого принципа в очередной раз указывает на то, что бороться можно даже со скрытыми предубеждениями[722].

“Нет” враждебному разделению

Психологи, занимающиеся межгрупповыми отношениями, многие годы спорят о том, что же может нивелировать разделение на “Мы” и “Они”. Однако значительную часть дискуссионных вопросов разрешила работа Томаса Петтигрю – социального психолога, который начал изучать предрассудки вскоре после того, как в США движение за гражданские права разрушило юридические межрасовые барьеры. Петтигрю, уроженец Вирджинии, стал одним из первых психологов, посвятивших себя изучению расовой ненависти. Свою карьеру он начал учеником Гордона Олпорта, социального психолога, который утверждал, что дружеские и устойчивые контакты разрушают предрассудки.

Недавно Петтигрю провел беспрецедентный по масштабу анализ исследований, посвященных тому, как разные виды контактов изменяют мнение враждующих групп друг о друге. В анализ включили 515 работ, выполненных за период с 1940-х по 2000-й, и подвергли их тщательной статистической обработке. Группе Петтигрю пришлось обработать ответы 250 493 человек из 38 стран мира. Деление на “Нас” и “Их” прослеживали в диапазоне от отношений белых и афроамериканцев в США до многочисленных этнических, расовых и религиозных противоречий по всему миру, а также предубеждений в отношении стариков, инвалидов и психически больных[723].

Вывод оказался однозначным: эмоциональная связь – дружба или любовь, например – между представителями враждующих сторон делает людей терпимее к группе партнера. Например, если в детстве вместе играли представители разных групп, то, как правило, это делало людей иммунными к предрассудкам в дальнейшей жизни. Это показали в одном исследовании с участием афроамериканцев, у которых в детстве товарищами по играм были белые (несмотря на то, что тогда они учились в разных школах из-за официальной расовой сегрегации). То же самое происходило при апартеиде у сельских жительниц африканерского происхождения, завязывавших дружеские отношения с прислугой другого цвета кожи.

Важно, что исследования временных характеристик дружбы, разрушающей межгрупповые барьеры, показали решающую роль близости в нейтрализации предрассудков. Однако чисто случайные контакты на улице или работе малоэффективны, если вообще существенны, в деле изгнания враждебных стереотипов[724]. Петтигрю убежден, что главный фактор здесь – сильная эмоциональная привязанность. Со временем теплые чувства, которые один человек испытывает по отношению к другому, распространяются на всех “Них”. Например, если дружат представители европейских сообществ с напряженными межгрупповыми отношениями – скажем, немцы с турками, французы с североафриканцами, британцы с выходцами из Вест-Индии, – то такие друзья менее предвзято судят и о другом сообществе в целом[725].

“Вы можете по-прежнему придерживаться общепринятого стереотипа в отношении той группы, но он больше не будет связан с сильными негативными чувствами”, – сказал мне Петтигрю.

Важнейшую роль непосредственных контактов в предупреждении формирования предрассудков подтвердили исследования, проведенные в Германии Петтигрю и его немецкими коллегами. “Восточные немцы в среднем питают больше предубеждений против всех групп – от поляков до турок, – чем жители бывшей Западной Германии, – утверждает Петтигрю. – Например, акты насилия против меньшинств чаще совершаются на территории бывшей Восточной Германии. Когда мы изучали лиц, арестованных за подобные деяния, мы обнаружили две вещи: они были в высшей степени заражены предрассудками и практически никогда не контактировали с группами, к которым питали такую безграничную ненависть”.

“В Восточной Германии, даже когда коммунистическое правительство принимало в страну большие группы кубинцев или африканцев, их старались держать подальше от местного населения, – отмечает Петтигрю. – А в Западной Германии представители разных групп дружили десятилетиями”. Соответственно, команда Петтигрю обнаружила такую закономерность: чем больше немцы контактировали с представителями меньшинств, тем более дружелюбно они относились к этим меньшинствам в целом[726]. Когда “Оно” становится “Ты”, “Они” превращаются в “Нас”.

Но как же быть с имплицитными предубеждениями – скрытыми стереотипами, ускользающими от радаров даже тех, кто искренне считает себя свободным от такого груза? Разве они не имеют значения? Петтигрю относится к ним скептически.

“Группы часто даже по отношению к себе придерживаются каких-то стереотипов, широко распространенных в их культуре, – замечает он. – Я, например, шотландец, мои родители были иммигрантами. Стереотип утверждает, что шотландцы – скупердяи. Но мы просто оборачиваем его, называя себя бережливыми. Стереотип остается, а его эмоциональная валентность меняется”.

В тестах на скрытые предубеждения выявляют когнитивные категории человека, которые представляют собой голые абстракции, не окрашенные чувствами. В стереотипе же, как утверждает Петтигрю, важна именно его чувственная тональность: само по себе содержание стереотипа значит гораздо меньше, чем связанные с ним эмоции.

Учитывая высокую напряженность и даже насильственный характер некоторых межгрупповых отношений, беспокойство по поводу скрытой предвзятости может показаться роскошью, пригодной лишь для мест, где грубые предрассудки уже затерлись и больше не проявляются откровенной ненавистью. Когда группы конфликтуют открыто, в расчет принимаются только эмоции. Если же группы как-то уживаются, ментальные остатки неприкрытых предрассудков имеют значение лишь в той мере, в какой они потворствуют малозаметным проявлениям предвзятости.

Исследования Петтигрю показывают, что поддержание негативных чувств по отношению к группе предсказывает враждебные действия намного достовернее, чем муссирование нелестных стереотипов о “Них”[727]. Даже после того, как люди из враждующих групп завязывают дружеские отношения, некоторые стереотипные представления у них остаются. Но дружеские чувства согревают – и это все меняет. “Теперь они мне нравятся, хоть я и придерживаюсь привычного стереотипа, – рассуждает Петтигрю. – Скрытые предубеждения могут оставаться, но если мои эмоции изменятся, поменяется и поведение”.

Мозаичное решение

Чтобы защититься от бурных межгрупповых конфликтов в большой манхэттенской школе, старшеклассницы из Пуэрто-Рико и Доминиканской Республики объединились в собственную клику. Но в этой тесно спаянной группе время от времени вспыхивали ссоры между двумя фракциями – доминиканской и пуэрториканской.

Однажды случилась драка между двумя девочками, когда пуэрториканка поставила на место доминиканку, указав ей, что она слишком задается для такой недавней иммигрантки. Эти девочки стали смертельными врагами, расколов внутригрупповое единство.

В школах по всей Америке ученики все чаще оказываются в этнически разнородных коллективах, которые становятся все пестрее и пестрее. В этом новом глобальном микрокосме стандартные категории дискриминации – то есть принципы разбиения на “Мы” и “Они” – постоянно меняются[728]. Старые категории вроде белых и темнокожих уступили место более дробным и тяжелее различимым. Например, в упомянутой манхэттенской школе разграничение проходит не только между афроамериканцами и латинос, но и между азиатами – например, между “китайцами, рожденными в Америке” и “китайцами, только сошедшими с корабля”. Учитывая перспективы иммиграции в США в ближайшие десятилетия, в этой многослойной этнической смеси с умножением числа внутренних и внешних групп многообразие “Нас” и “Их” будет только расти.

Одним из отрезвляющих уроков, показавших цену социально расколотой атмосферы, стала стрельба в школе “Колумбайн” 20 апреля 1999 года: тогда два мальчика-аутсайдера совершили акт возмездия, убив нескольких учеников, учителя и заодно себя. Эта трагедия побудила социального психолога Эллиота Аронсона изучить проблему, которая, как он понял, уходила корнями в школьную атмосферу – “конкурентную, раздробленную и в высшей степени дискриминационную”.

В таких условиях, считает Аронсон, “подростки мучаются из-за того, что сверстники создают общую атмосферу издевательства и отторжения, которая делает пребывание в школе по меньшей мере неприятным. Для многих оно не просто неприятно: дети описывают школу как сущий ад, где они чувствуют себя незащищенными и нелюбимыми, где их постоянно унижают и задирают”[729].

Не только Соединенные Штаты, но и другие страны, от Норвегии до Японии, сталкиваются с проблемой, как удержать детей от третирования сверстников. Везде есть полноправные, “включенные” ученики и есть аутсайдеры, которых другие сторонятся и не принимают в свои группы. Эта проблема отлучения от коллектива отравляет социальную жизнь школьника.

Некоторым это может показаться тривиальным побочным эффектом нормальных социальных процессов, которые кого-то из учеников возносят до уровня звезд, а других отправляют на обочину общественной жизни. Но исследования с участием тех, кого заставляют чувствовать себя изгоями или кому регулярно напоминают об их аутсайдерском уделе, показывают, что такое отторжение может ввергнуть человека в состояние полной растерянности, непрестанной тревоги и апатии, а то и довести до ощущения, что его жизнь бессмысленна[730]. Огромная доля беспокойства подростков связана именно со страхом изгнания.

Вспомним, что боль от остракизма регистрируется в тех же центрах социального мозга, что и боль физическая. Социальное отторжение в ученической среде может заметно снижать успеваемость[731]. Емкость рабочей памяти – главного когнитивного приспособления для усвоения нового материала – уменьшается у аутсайдера достаточно, чтобы он хуже справлялся с математикой, например[732]. Помимо трудностей с учебой, для изгоев характерна склонность к насилию и деструктивному поведению на уроках, они часто прогуливают занятия и с высокой вероятностью вообще бросают школу.

Социальная вселенная школы – центр бытия подростков. Этот факт, как показывают данные по отчужденности, довольно опасен; правда, он же внушает и некоторую надежду: все дело в том, что школа предлагает каждому подростку живую лабораторию, где можно практиковаться в создании позитивных связей.

Аронсон взялся помочь ученикам научиться строить здоровые отношения. Из данных социальной психологии он знал один путь перехода от “Них” к “Нам”: когда люди из враждебных группировок вместе работают над достижением общей цели, они в конце концов начинают нравиться друг другу.

Аронсон предложил применять метод, который он назвал “мозаичный класс”. Ученики должны работать группами, чтобы выполнить задание, по которому их затем будут тестировать. Как и в паззле, каждый ученик в группе должен обладать какой-то частью знания, необходимой для понимания картины в целом. Например, при изучении Второй мировой войны каждый член группы должен стать специалистом по какому-то узкому вопросу – скажем, по военной кампании в Италии. Будущие специалисты из разных групп изучают соответствующую тему вместе, а затем расходятся по своим группам и преподают этот материал товарищам.

Чтобы овладеть предметом, все члены группы должны очень внимательно слушать друг друга. Если другие будут высмеивать оратора или отвлекаться, только потому что тот им не нравится, то они рискуют провалить грядущее тестирование. Само обучение становится тренировочным пространством, взращивающим умение слушать, выказывать уважение и сотрудничать.

Ученики, работающие в таких мозаичных группах, быстро прощаются со своими негативными стереотипами. Аналогично, исследования мультикультурных школ показывают, что чем больше дружеских контактов устанавливается между членами разных групп, тем меньше у школьников предрассудков[733].

Возьмем для примера Карлоса, пятиклассника, которому пришлось спешно покинуть школу, где учились в основном дети мексиканского происхождения – такие же, как он. Теперь ему нужно было каждый день ездить на автобусе через весь город в другую школу, расположенную в богатом районе. Дети в новой школе были лучше Карлоса подкованы во всех предметах, а кроме того, они принялись насмехаться над его акцентом. И Карлос моментально превратился в аутсайдера, застенчивого и неуверенного в себе.

Однако в “мозаичном классе” те же ученики, которые насмехались над ним, теперь зависели от его части знаний. Сначала они цеплялись к нему за то, что он часто “тормозил”, и это повергало его в оцепенение. Результат оказался плачевным для всех, и тогда они стали помогать Карлосу и всячески ободрять его. Чем больше они помогали, тем спокойнее и красноречивее он становился. Его результаты заметно улучшилась, когда одноклассники сумели увидеть его в более выгодном свете.

Несколько лет спустя Аронсон неожиданно получил письмо от Карлоса, который тогда уже заканчивал университет. Карлос в нем вспоминал, как он был испуган, как ненавидел школу, как искренне считал себя тупым – и какими жестокими были по отношению к нему другие дети. Но с началом мозаичных занятий все изменилось, и его мучители стали его друзьями[734].

“Я полюбил учиться, – писал Карлос, – и теперь собираюсь поступать в Гарвардскую юридическую школу”.

Прощенье и забвенье

Стоял холодный декабрьский день. Преподобный Джеймс Паркс Мортон, бывший настоятель кафедрального собора Епископальной церкви США, а ныне директор Нью-йоркского межконфессионального центра, сообщал своему коллективу дурную новость. Их крупнейшие спонсоры решили урезать финансирование, и Центру нечем было платить за аренду помещения. Организация лишалась крова.

А буквально за несколько дней до Рождества пришло неожиданное спасение. Шейх Мусса Драммех, иммигрант из Гамбии, услышав о бедственном положении Центра, предложил ему помещение в здании, где собирался открыть дневной стационар своей клиники.

В спасении мусульманином организации, где собирались и решали общие проблемы буддисты, индуисты, христиане, иудеи, мусульмане и люди других исповеданий, преподобный Мортон увидел своего рода притчу, достойную проверку жизнеспособности самой миссии их Центра. Драммех так объяснил свой поступок: “Чем больше мы знаем друг о друге и чем больше нам хочется сидеть вместе за одним столом, выпивать и смеяться, тем менее мы склонны к кровопролитию”[735].

Но что можно сделать для излечения ненависти у людей, уже успевших пролить кровь? Ведь после совершения межгруппового насилия предрассудки и враждебность неизбежно метастазируют.

После прекращения насильственных действий, помимо установления гармоничных отношений есть и веские личные причины ускорить примирение. Одна из них чисто биологическая: взращивание в себе ненависти и обиды губительно для здоровья. Физиологические исследования людей в такой постнасильственный период показали, что каждый раз, когда они лишь думают о ненавистной им группе, их организм отвечает сдерживаемым гневом – переполняется гормонами стресса, которые повышают артериальное давление и подавляют иммунитет. Можно предположить, что чем чаще и интенсивнее такие вспышки подавленной ярости, тем выше риск долгосрочных биологических последствий.

Одно из противоядий – прощение[736]. Прощая человека, на которого затаили обиду, мы обращаем биологические реакции: прощение снижает давление, частоту сердечных сокращений, уровни гормонов стресса, болевые ощущения и тяжесть депрессии[737].

У прощения могут быть далеко идущие социальные последствия – например, дружба с бывшими врагами. Но это совсем необязательно. Особенно если раны еще кровоточат, прощение не требует оправдания актов агрессии, забвения случившегося или примирения с преступниками. Простить означает отыскать способ освобождения от оков одержимости обидой и болью.

В течение недели психологи обучали прощению 17 мужчин и женщин из Северной Ирландии – и католиков, и протестантов. Каждый из них потерял в жестоких религиозных столкновениях кого-то из близких. Всю неделю пострадавшие выплескивали горе и обиду, а им помогали учиться думать о трагедии по-новому. Большинство из них решили не зацикливаться на своих страданиях, а в память о любимых людях посвятить себя созданию более оптимистичного будущего. Многие выразили готовность помочь другим пройти такой же ритуал прощения. Впоследствии участники тренинга сообщали не только о притуплении эмоциональной боли, но и об облегчении таких физических симптомов травмы, как потеря аппетита и бессонница[738].

Можно прощать, но не забывать – во всяком случае не всё. Есть особенные уроки, которые человечеству нужно извлечь из чудовищных актов угнетения и жестокости. Эти события должны храниться в памяти в виде нравственных историй и веками напоминать о произошедшем. Как говорит раввин Лоуренс Кушнер о холокосте, “я хочу помнить этот ужас только ради того, чтобы такое больше никогда не случилось ни со мной, ни с кем-то другим”[739].

Кушнер как человек, лично познавший, “что значит быть жертвой молоха взбесившегося технократического государства”, считает лучшей реакцией на такие воспоминания помощь другим людям, которым геноцид угрожает прямо сейчас.

Этот мотив красной нитью проходит в еженедельном радиосериале “Новая заря”, очень популярном в Руанде, где с 1990 по 1994 года озверевшие хуту вырезали 700 тысяч своих соседей тутси, а заодно и умеренных хуту, которые могли бы воспротивиться убийствам. Действие радиоспектакля происходит в наши дни. Сюжет вращается вокруг тлеющей вражды между двумя нищими деревнями, которые никак не могут разобраться с принадлежностью расположенного между ними плодородного поля.

В лихо закрученной версии истории о Ромео и Джульетте, девушка Батамуриза проявляет любовный интерес к Шеме, молодому человеку из соседней деревни. Но сюжет не был бы столь драматичен, если бы ее старший брат Рутаганира не пытался насильно выдать ее замуж за одного из своих дружков и не возглавлял бы клику, которая сеет ненависть к жителям соседней деревни и подстрекает напасть на них. Однако Батамуриза принадлежит к той группе жителей, у которых друзья есть в обеих деревнях. Эти молодые люди придумывают способы противостоять возмутителям спокойствия – например, предупреждают соседей о планируемом нападении и открыто выступают против зачинщиков.

Как раз такого активного сопротивления ненависти и недоставало во время геноцида первой половины 1990-х. Воспитание способности к борьбе с ненавистью – это подтекст “Новой зари”, совместного детища голландских филантропов и американских психологов[740]. “Мы помогаем людям понять, какие факторы довели их до геноцида и что они могут сделать, чтобы такое никогда не повторилось”, – говорит Эрвин Штауб, психолог из Массачусетского университета в Амхерсте и один из авторов радиоспектакля.

Штауб может судить о движущих силах геноцида, исходя из собственного детского опыта, а не только из своих исследований: он был в числе десятков тысяч венгерских евреев, которых спас от нацистов шведский дипломат Рауль Валленберг[741].

Книга Штауба “Корни зла” (The Roots of Evil) обобщает его исследования психологических сил, порождающих подобные массовые убийства[742]. Основы таких преступлений закладываются во время тяжелых социальных потрясений – вроде экономических кризисов или политического хаоса – в регионах с исторически сложившимся разделением населения на две группы, доминирующую и менее влиятельную. Всеобщее смятение толкает представителей большинства в объятия идеологий, которые назначают козлами отпущения представителей второй группы, обвиняя их во всех проблемах и рисуя картины лучезарного будущего, наступлению которого препятствуют “Они”. Ненависть распространяется быстрее и легче, если само большинство в недалеком прошлом тоже приносили в жертву и оно до сих пор ощущает себя уязвленным или униженным. Уже сформировав представление о мире как источнике опасности, во время растущей внутренней напряженности люди чувствуют необходимость прибегнуть к насилию, чтобы защитить себя от “Них”, даже если эта “самозащита” равняется геноциду.

Вероятность перехода к такому насилию повышается в обстоятельствах, когда намеченные жертвы неспособны выступить в свою защиту, а свидетели – те, кто мог бы возразить, или жители соседних стран – ничего не говорят и не делают. “Если другие пассивны, когда преступник в первый раз причиняет вред жертвам, то он толкует это молчание как поощрение, – говорит Штауб. – И с того момента как люди прибегают к насилию, они шаг за шагом исключают жертву из области морали. Тогда их уже ничто не может удержать”.

Штауб вместе с психологом Лори Энн Перлман рассказывал об этих механизмах ненависти и противоядиях против них, включая публичное возражение, группам руандийских политиков, журналистов и лидеров общин[743]. “Мы просили их приложить полученные знания к опыту, который получили они. Это очень мощное оружие. Мы пытались ускорить исцеление общин и помочь им создать инструменты для противодействия силам жестокости”, – пояснил Штауб.

Эти ученые установили, что хуту и тутси, прошедшие их учебный курс, чувствовали себя менее травмированными тем, что с ними произошло, и более толерантными к другой группе. Но потребуется нечто помимо крепких эмоциональных связей и дружбы, чтобы преодолеть разделение на “Нас” и “Них”. Штауб обнаружил, что прощение может и не помочь, если группы продолжают жить бок о бок и при этом преступники не осознают того, что сделали, не выказывают сожаления и не выражают сочувствия выжившим. И этот дисбаланс лишь усугубляется, если прощение одностороннее.

Штауб отличает прощение от примирения, которое предполагает честный разбор притеснений и усилий, приложенных для исправления положения, – вроде того, что провела Комиссия правды и примирения в Южной Африке после падения режима апартеида. В программах, разработанных Штаубом для Руанды, примирение означало, что сторона-агрессор признает свои действия преступными и обе стороны начнут смотреть друг на друга реалистичнее. Это подготовит почву для того, чтобы два народа строили соседские отношения по-новому.

Как замечает Штауб, “тутси скажут вам: некоторые хуту пытались спасти нам жизнь, и я готов сотрудничать с ними ради наших детей; если они принесут свои извинения, я, пожалуй, мог бы их простить”.

Эпилог

Что же для нас действительно важно?

Однажды я познакомился с человеком, которого как-то пригласили в недельное путешествие на частной яхте по греческим островам в Эгейском море. Это была не просто яхта, а “супер-яхта”, мини-теплоход, включенный в реестр самых больших прогулочных судов мира. Экземпляр этого реестра лежал на столе в салоне судна – толстенный, шикарно иллюстрированный том, где роскошному убранству каждой супер-яхты отводилось по две страницы.

Гости – а их было чуть больше дюжины – были в полном восторге от удобств и непомерной величины этого элегантного судна. Восторг продолжался до тех пор, пока рядом не бросила якорь яхта еще огромнее. Заглянув в реестр, гости обнаружили, что их новым плавучим соседом стала одна из пяти крупнейших яхт мира, принадлежащая саудовскому принцу. Мало того, у нее было сопровождающее судно, плавучая база с припасами и снаряжением вроде гигантского водного батута, висевшего у носа. Это вспомогательное судно чуть ли не превышало размерами яхту, на которой находился мой знакомый.

Может ли существовать такое чувство, как яхтенная зависть? Безусловно, считает Даниэль Канеман, психолог из Принстонского университета. Эта присущая высшему классу зависть проистекает из феномена, названного Канеманом гедонистической беговой дорожкой. Канеман, лауреат Нобелевской премии по экономике, использует образ беговой дорожки, чтобы объяснить, почему улучшающаяся жизненная ситуация – например, приобретение еще большего состояния – плохо коррелирует с удовлетворенностью жизнью.

Так почему же богатейшие люди не самые счастливые? Канеман объясняет это тем, что по мере роста дохода мы все выше и выше поднимаем планку наших ожиданий и потому постоянно стремимся ко все более элитным и дорогим удовольствиям – бежим по беговой дорожке, которая никогда не заканчивается, даже у миллиардеров. Как выразился Канеман, “богатые могут испытывать больше удовольствия, чем бедные, но для равной удовлетворенности им и требуется больше удовольствия”[744].

Однако исследования Канемана выявили способ соскочить с гедонистической дорожки: обогащать жизнь вознаграждающими отношениями. Вместе с коллегами он опросил более 1000 американок, которые должны были анализировать всю свою деятельность в ходе обычного дня, фиксируя, что они делали, кто в это время был рядом и какие чувства они тогда испытывали. Оказалось, что сильнее всего на интенсивность ощущения счастья у этих женщин влияли люди, с которыми они проводили время, а не доход, профессиональное напряжение или семейное положение[745].

Самыми приятными видами деятельности вполне ожидаемо были занятия любовью и общение. Меньше всего удовольствия приносили дорога на работу и сама работа. А что до ранжирования людей по их способности заряжать нас счастьем, то список получился вот таким (в порядке убывания удовольствия от общения):

Друзья

Родственники

Супруг или партнер

Дети

Клиенты или покупатели

Сослуживцы

Шеф

Одиночество

Канеман предлагает каждому из нас в каком-то смысле “инвентаризировать” людей, которые окружают нас, и удовольствие, которое мы получаем от общения с ними, а затем попытаться “оптимизировать” свой день, проводя с ними больше времени за удовлетворяющими всех занятиями (конечно, насколько это позволяют обстоятельства и кошелек). Однако помимо этого очевидного технического решения есть и другое, более плодотворное – обновить, перестроить наши отношения, придав им больше взаимообогащающего потенциала.

Естественно, многое из того, что делает жизнь стоящей того, чтобы жить, сводится к ощущению благополучия – счастья и реализованности. И хорошие отношения – один из самых мощных источников этих чувств. Феномен эмоционального заражения предполагает, что то или иное настроение мы часто приобретаем в ходе взаимодействий с другими людьми. Резонирующие отношения в определенном смысле подобны эмоциональным витаминам: они поддерживают нас в трудные времена и питают ежедневно.

Именно теплые, поддерживающие отношения неизменно относят к характеристикам хорошей жизни люди по всему миру. Специфика жизни меняется от культуры к культуре, но всем и везде сердечные отношения с другими людьми представляются ядром “оптимального человеческого существования”[746].

Как мы узнали из главы 15, исследователь супружеских отношений Джон Готтман обнаружил, что в счастливых, устойчивых семьях на пять позитивных взаимодействий между супругами приходятся лишь одно негативное. Вероятно, соотношение 5:1 приближается к золотому стандарту для любых продолжительных связей в нашей жизни. Теоретически мы могли бы даже провести своеобразную ревизию и составить таблицу “питательной ценности” каждой из них.

Если, скажем, отношение обратное, и на каждое позитивное взаимодействие приходится пять негативных, то такие связи нуждаются в срочном ремонте. Перекос в сторону негативных взаимодействий, конечно, не означает, что мы обязательно должны прекратить эти отношения только потому, что они иногда (или даже слишком часто) тяжелы. Смысл в том, чтобы сделать все возможное для изменения проблемного поведения к лучшему, а не изгнать человека из своей жизни. В этой области работает армия экспертов, предлагающих разнообразные решения. Некоторые рекомендации эффективны только в тех случаях, когда вторая сторона тоже стремится улучшить ситуацию. Если же нет, то мы можем совершенствовать собственные устойчивость и социальный интеллект ради коррекции своих па в этом эмоциональном танце.

Конечно же, мы должны оценивать и собственное влияние на жизни близких нам людей. По этому показателю мы можем судить, насколько справляемся со своими важнейшими обязанностями – заботливых супругов, родственников, друзей и членов сообществ.

Подход “Я – Ты” дает возможность эмпатии перейти на следующий естественный этап – эмпатическое действие. Социальный мозг тогда начинает работать как встроенное руководство по благотворительности, совершению добрых дел и актов сострадания. С учетом суровых социальных и экономических реалий нашего времени эта заботливая чувствительность социального интеллекта может представлять еще большую ценность.

Социальная модернизация

Мартин Бубер считал, что растущий перевес отношений “Я – Оно” в современном мире угрожает человеческому благополучию. Он предостерегал от овеществления людей – обезличивания отношений, которое подтачивает качество нашей жизни и сам человеческий дух[747].

Один из пророческих голосов, прозвучавших еще до Бубера, принадлежал Джорджу Герберту Миду, американскому философу начала XX века. Мид сформулировал идею “социальной самости” – чувства идентичности, которое мы формируем по мере наблюдения себя в зеркале наших взаимоотношений. В качестве единственной цели общественного прогресса Мид предложил “усовершенствованный социальный интеллект”, характеризующийся куда более высоким уровнем взаимопонимания и согласия[748].

Такие утопические общественные идеалы, кажется, сильно диссонируют с трагедиями и распрями XXI века. Научное мышление – не только в психологии, а вообще – всегда проседало в сфере морали, постижение которой ученые чаще делегировали гуманитариям, философам и богословам. Однако исключительная социальная отзывчивость мозга требует, чтобы мы наконец осознали, что не только эмоции, но и наша биология куется и управляется, в горе или в радости, другими, – и наоборот, что на нас лежит ответственность за то, как мы влияем на людей, с которыми нас сводит жизнь.

Послание Бубера нам, сегодняшним, предостерегает от занятия жизненной позиции, предполагающей равнодушие к страданиям других и использование социальных навыков чисто в эгоистических интересах. И наоборот, оно ставит во главу угла эмпатию и заботу, приветствует созидательную позицию человека, берущего на себя ответственность как за себя, так и за других.

Эта дихотомия существенно влияет и на саму социальную нейронауку. Как водится, одно и то же научное знание можно применить и во благо, и во зло. Находки социальной нейронауки при использовании “по Оруэллу” могут стать инструментом злоупотреблений в рекламе или пропаганде: фМРТ-данные о реакциях целевой группы на определенное сообщение можно использовать для точной настройки и усиления эмоционального воздействия сообщения. При выборе такого сценария наука низводится до орудия, позволяющего медийным манипуляторам слать всё более эффективные эксплуататорские сообщения.

В этом нет ничего нового: непредвиденные последствия новых изобретений – оборотная сторона технического прогресса, от которой никуда не деться. Каждое новое поколение техники наводняет общество, прежде чем мы успеваем полностью осознать, что из этого может выйти. Каждая новая вещь – это всегда социальный эксперимент в режиме реального времени.

С другой стороны, социальные нейробиологи планируют гораздо более благие применения своих открытий. Один ученый рассчитывает использовать открытие логарифма эмпатии – совпадения физиологических состояний на пике взаимопонимания – для оттачивания эмпатии в отношении пациентов у ординаторов и психотерапевтов. Он же предложил миниатюрный беспроводной приборчик для мониторинга физиологических параметров. Пациенты могут носить его на поясе круглосуточно, и он будет автоматически посылать сигналы, если обнаружит признаки обострения депрессии, например. Иными словами, он может служить этаким виртуальным, всегда доступным психиатром[749].

Растущее понимание социального мозга и влияния персональных связей на биологию человека способствует выбору оптимальных способов изменить наши социальные институты к лучшему. Мы должны пересмотреть с учетом поддержки, которую оказывают здоровые отношения, существующие стандарты обращения с больными, престарелыми и заключенными.

Для хронически больных или умирающих, например, мы могли бы делать гораздо больше, чем призывать на помощь волонтеров из числа родственников и знакомых. В частности, мы могли бы оказывать поддержку и самим помощникам. Престарелым, которые сейчас так часто проводят дни в унынии и одиночестве, мы могли бы предложить жизнь в так называемых кохаузингах – домах, где обитают люди разных возрастов, которые регулярно встречаются хотя бы за принятием пищи: таким образом мы воссоздали бы расширенную семью, служившую старикам прибежищем бо́льшую часть человеческой истории. И, как уже говорилось, мы могли бы переориентировать нашу исправительную систему на обеспечение заключенных достойными, благотворными связями, вместо того чтобы отсекать их от тех самых отношений, которые могли бы помочь исправиться.

Теперь подумайте о тех, кто составляет штат наших главных социальных институтов – от школ и больниц до тюрем. Все эти секторы уязвимы перед “бухгалтерским заблуждением” – мнением, что в решении социальных задач можно руководствоваться одними только финансовыми показателями. Эта позиция игнорирует эмоциональные связи, которые управляют самой нашей способностью жить – и работать – наилучшим образом.

Лидеры должны понимать, что по большей части сами задают эмоциональную тональность, которая затем растекается по коридорам их организации, и что эта тональность, в свою очередь, сильно влияет на достижение коллективных целей, в чем бы оно ни измерялось – в экзаменационных баллах, числе продаж или текучести среднего медицинского персонала.

А чтобы такая социальная модернизация состоялась, как предложил Эдвард Торндайк еще в 1920-м, нам надо воспитывать социальную мудрость, то есть качества, позволяющие процветать людям, с которыми мы связаны.

Валовое национальное счастье

Маленькое гималайское королевство Бутан очень серьезно относится к валовому национальному счастью, которое там считают не менее важным показателем, чем валовой национальный продукт – стандартный индикатор состояния экономики[750]. Государственная политика, заявил король, должна быть направлена на формирование у народа ощущения благополучия, а не только на улучшение экономических показателей. Конечно, к столпам национального счастья в Бутане относят и финансовую самостоятельность, и неиспорченную окружающую среду, и здравоохранение, и образование, сберегающее местные культурные традиции, и демократию. Но сам по себе экономический рост – лишь одна из переменных в этом уравнении.

Концепция валового национального счастья пригодна не только для Бутана: идею придания человеческому счастью и удовлетворенности жизнью как минимум такого же значения, как экономическому росту, взяла на вооружение небольшая, но неуклонно растущая международная группа экономистов. Они считают ошибочным повсеместно распространенное в политических кругах убеждение, что чем больше люди потребляют товаров и услуг, тем лучше они себя чувствуют. Эти экономисты разрабатывают новые способы измерения благосостояния, учитывающие не только доход и занятость, но и удовлетворенность персональными взаимоотношениями и даже ощущение цели жизни[751].

Даниэль Канеман отмечал, что уже накоплено достаточно доказательств независимости ощущения счастья от финансовых достижений (если не считать рывка с самого дна, когда люди выбираются из полной нищеты и обретают возможность жить экономно, но терпимо)[752]. Недавно экономисты наконец осознали, что их чрезмерно рациональные модели игнорируют работу нижнего пути – да и вообще эмоции – и потому не могут с высокой точностью предсказывать, какой выбор сделают люди и уж тем более что сделает их счастливыми[753].

Термин “технологические решения”, означающий инженерно-технические вмешательства в человеческие дела, ввел Элвин Вайнберг, многолетний директор Ок-Риджской национальной лаборатории и учредитель Института энергетического анализа. Становление Вайнберга как ученого происходило в 1950–1960-х, в эпоху утопических представлений о грядущих технологиях как панацее от множества телесных и социальных недугов[754]. Одно такое ожидание касалось строительства грандиозной системы атомных электростанций, призванных радикально снизить стоимость энергии, а в случае их размещения на океаническом побережье еще и обеспечить целые страны питьевой водой, повысив тем самым их благосостояние. (В последнее время многие экологи видят в ядерной энергетике одно из решений проблемы глобального потепления).

Взгляды 90-летнего Вайнберга стали более философскими и осторожными. “Технологии все легче и легче удается отрывать людей друг от друга и от самих себя, – сказал он мне. – Цивилизация оказалась в уникальном положении. То, что когда-то считалось значительным, было сметено. Жизни проживают перед компьютерными экранами, контактируя с другими людьми дистанционно. Мы живем в метамире, и наше внимание поглощено последними технологиями. Но ведь самое важное – это семья, общество и социальная ответственность”.

Будучи советником президента по науке, Вайнберг в 1960-е опубликовал авторитетную статью о том, что он назвал “критерии научного выбора”. В статье он представил концепцию, которая обосновывала выбор направлений финансирования науки на основании их полезности, определяемой в рамках актуальной философии науки.

Почти полвека спустя Вайнберг продолжал размышлять над тем, что считать “полезным” или достойным внимания при выборе приоритетных государственных расходов, и как-то сказал мне: “По общепринятому мнению, капитализм – это единственный эффективный способ распределения ресурсов. Однако ему явно недостает сострадания. Меня интересует, не исчерпались ли возможности наших экономических моделей и не может ли высокий уровень безработицы, который мы наблюдаем сейчас по всему миру, быть глубокой структурной проблемой, а не преходящим феноменом. Возможно, людей, которые просто не могут найти хорошую работу, всегда будет немало, а вероятно, их станет еще больше. Но тогда меня интересует вот что: как модифицировать нашу систему, чтобы она была не только эффективной, но и гуманной?”

Пол Фармер, борец за справедливую систему здравоохранения, прославившийся своей работой на Гаити и в Африке, тоже порицает “структурное насилие” со стороны экономической системы, которая делает так много бедных во всем мире слишком слабыми и больными для того, чтобы они могли выбраться из своего бедственного положения[755]. Одно из решений, по мнению Фармера, заключается в том, чтобы отнести медицинскую помощь к правам человека и перевести ее доступность из второстепенных в главные задачи государства. В том же направлении мыслит и Вайнберг: “Сострадательный капитализм потребует от нас смены приоритетов и выделения большей части государственного бюджета на добрые дела. Модифицируя экономическую систему так, чтобы она стала в должной мере гуманной, мы сделаем ее к тому же гораздо более устойчивой политически”.

Однако экономические теории, направляющие сейчас государственную политику разных стран, почти не принимают в расчет человеческие страдания (хотя обычно учитывают экономические издержки от таких бедствий, как наводнения или голод). Одним из самых наглядных результатов стала политика, которая обременяет беднейшие страны такими огромными долгами, что у них практически не остается средств для обеспечения собственных детей едой и медицинской помощью.

Такие экономические отношения отличаются ментальной слепотой, они лишены способности учитывать чужие реалии. Эмпатия – необходимая составляющая гуманного капитализма – капитализма, небезразличного к человеческим страданиям и их облегчению.

Это говорит о необходимости построения общества, способного к сочувствию. Например, экономисты могли бы сделать благое дело, если бы изучили благотворное влияние на общество семейного воспитания, наращивающего социальный интеллект, или учебных курсов по развитию социальных и эмоциональных навыков – как в образовательных, так и в исправительных учреждениях[756]. Всеобщие усилия по оптимизации работы социального мозга могут бесконечно окупаться благоприобретениями как для детей, так и для целых сообществ, в которых они проживают. Как мне думается, эти преимущества будут варьировать от повышения школьной успеваемости и производительности труда до воспитания более счастливых и социально адаптированных детей, а также укрепления общественной безопасности и здоровья населения всех возрастов. А, как известно, образованные, здоровые и ощущающие себя в безопасности люди вносят максимальный вклад в экономику любой страны.

Однако оставив в стороне грандиозные гипотезы, скажем проще: от более теплых социальных отношений незамедлительно выиграли бы все.

Неистощимая энергия симпатии

Поэт Уолт Уитмен выразил все это в своем роскошном гимне “О теле электрическом я пою”:

Я понял, что быть с теми, кто нравится мне, – довольство,

Что вечером посидеть и с другими людьми, – довольство,

Что быть окруженным прекрасной, пытливой, смеющейся, дышащей плотью, – довольство,

Побыть средь других, коснуться кого-нибудь, обвить рукой слегка его иль ее шею на миг – иль этого мало?

Мне большего наслажденья не надо – я плаваю в нем как в море,

Есть что-то в общенье с людьми, в их виде, в касанье, в запахе их, что радует душу, —

Многое радует душу, но это – особенно сильно[757].

Мы черпаем жизненную силу в подлинных человеческих контактах, особенно с любимыми людьми. Те, кто нам особенно небезразличен, – своего рода эликсир, вечно возобновляемый источник энергии. Нейронный обмен между родителем и ребенком, бабушкой и младенцем, между любящими людьми или между добрыми друзьями ощутимо придает нам сил.

Теперь, когда нейронаука может в числах описать эту природную, неистощимую энергию симпатии, количественно оценив ее преимущества, нам не следует пренебрегать влиянием социальной жизни на нашу биологию. Незримые связи между нашими отношениями, работой мозга, здоровьем и благополучием поразительно влиятельны.

Мы должны пересмотреть страшно живучее допущение, что мы иммунны к токсичным социальным контактам. Если не брать в расчет преходящие моменты дурного настроения, мы склонны считать, что наши взаимодействия практически не влияют на нас, тем более на биологическом уровне. Но это лишь приятное заблуждение. Точно так же, как мы подхватываем от кого-нибудь вирус, мы можем подхватить и эмоциональную заразу, которая сделает нас более уязвимыми перед теми же вирусами или как-то иначе подорвет наше здоровье.

С этой точки зрения мощные стрессирующие состояния вроде отвращения, презрения и неконтролируемого гнева можно рассматривать как эмоциональные эквиваленты пассивного курения, которое исподволь поражает легкие окружающих, вдыхающих дым чужих сигарет. А межличностным эквивалентом укрепления здоровья были бы вливания позитивных эмоций в наше окружение.

В этом смысле социальная ответственность наступает здесь и сейчас, когда мы своими действиями помогаем пребывать в лучшем расположении духа другим людям – и тем, с кем встретились случайно, и тем, кого мы любим и о ком искренне заботимся. В какой-то мере вторя Уитмену, один ученый, изучающий значимость общительности для выживания, говорит, что практический урок для всех нас сводится к одному: “лелейте свои социальные связи”[758].

Да, это, конечно, прекрасно для нашей личной жизни, но все мы неизбежно сталкиваемся с мощнейшими социальными и политическими течениями современности. Предыдущее столетие отчетливо показало, что нас разделяет, в грубой форме предъявив пределы нашей коллективной эмпатии и сострадания.

Бо́льшую часть человеческой истории жестокий антагонизм, сеявший ненависть между группами, сдерживался чисто технически: из-за качественных и количественных ограничений, свойственных прежним средствам уничтожения, ущерб был относительно невелик. Однако в XX веке технологии и организационная эффективность многократно повысили разрушительный потенциал такой ненависти. Поэт того времени, Уистен Хью Оден, весьма категорично пророчествовал: “Мы должны полюбить друг друга или умереть”.

В этом суровом взгляде отразилась неотложность проблемы, вызванной вышедшей из-под контроля ненавистью. Но ведь мы не обязаны расписываться в собственной беспомощности. Ощущение экстренной необходимости борьбы с угрозой может послужить коллективным “будильником”, напоминающим нам, что главной задачей наступившего столетия будет расширение круга тех, кого мы считаем “Нами”, и сокращение числа тех, кого называем “Они”.

Новая наука о социальном интеллекте предлагает нам инструменты, которые позволят нам шаг за шагом раздвинуть эти границы. Самое главное, мы не должны мириться с разделением, порождаемым ненавистью. Вместо этого нам нужно расширять зону действия нашей эмпатии, чтобы понимать друг друга, несмотря на различия, и преодолевать сложившееся разделение. Нейронные сети социального мозга объединяют всех нас на уровне общей человеческой сущности.

Приложение А

Верхний и нижний пути: примечание

Нижний путь работает автоматически, независимо от нашего сознания и очень быстро. Верхний путь управляется произвольно, сознательными усилиями и работает медленнее. Эта дихотомия в том виде, в каком я ее применяю, помогает понять разницу, сказывающуюся на нашем поведении, однако такой подход чрезмерно упрощает невероятно сложную систему переплетенных нейронных путей головного мозга[759].

Нейронная специфика обеих систем до сих пор не выяснена и оживленно обсуждается. Полезный промежуточный итог этих дебатов подвел Мэттью Либерман из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Он назвал систему автоматических действий X-системой (наряду с другими нейронными областями в ее состав входит миндалина), а систему контролируемых сознанием действий C-системой (в нее входят, в частности, передняя поясная кора и участки префронтальной коры)[760].

Эти обширные системы работают параллельно, смешивая автоматические и контролируемые функции в разных соотношениях. Например, читая, мы осознанно решаем, на что смотреть, и намеренно задумываемся о смысле прочитанного – так мы обращаемся к компетенциям верхнего пути, – а в то же самое время множество автоматических механизмов выполняют бесчисленные вспомогательные действия, включая распознавание образов букв, их значений и расшифровку синтаксиса. На самом деле, вероятно, и нет психических функций, определяемых исключительно верхним путем, но вот тех, что контролируются нижним, несомненно, неисчислимое множество. В действительности то, что я описываю здесь как дихотомию – верхнего и нижнего путей – представляет собой непрерывный спектр.

Типология этих двух путей сводит два измерения – когнитивных/аффективных и автоматических/контролируемых процессов – в одно, порождая категории “автоматические аффективные” и “контролируемые когнитивные” процессы. Случаи намеренного переживания эмоций (такое бывает, например, у актеров, умеющих по желанию вызывать у себя ту или иную эмоцию) выходят за рамки нашего обсуждения[761].

Автоматические процессы нижнего пути, похоже, представляют собой пассивный режим работы мозга и не затухают ни днем, ни ночью. Верхний путь обычно вступает в игру, когда прерываются эти автоматические процессы – из-за непредвиденного события, ошибки или целенаправленного перехода к напряженным размышлениям, если нам надо, например, принять трудное решение. Если все это действительно так, то получается, что поток наших мыслей по большей части течет автоматически, решая рутинные задачи, а когда нам надо что-то хорошенько обдумать, выучить или исправить, за дело берется верхний путь.

Но если мы таким образом заставим верхний путь действовать, он сможет в определенных пределах подавить нижний путь. И вот эта самая способность дает нам право на выбор.

Приложение Б

Социальный мозг

Для того чтобы в головном мозге возникла и закрепилась какая-то новая нейронная система, она должна обладать несомненной ценностью для своего носителя, то есть повышать его шансы дожить до передачи этого нейронного нововведения потомству, и так – из поколения в поколение. Одним из подобных приспособительных признаков на заре становления приматов была жизнь в коллективе. Все приматы живут среди себе подобных, которые могут помогать удовлетворять жизненные потребности, умножая тем самым ресурсы, доступные каждому отдельному члену группы – и наделяя высочайшей ценностью гладкие социальные взаимодействия. Социальный мозг, по-видимому, относится к адаптивным природным механизмам для решения проблемы выживания в коллективе.

Что имеют в виду нейробиологи, говоря о “социальном мозге”? Идея о том, что мозг состоит из дискретных частей, каждая из которых независимо от других отвечает за решение какой-то задачи, представляется столь же архаичной, как френологические карты XIX века, наделявшие разнообразными значениями шишки на черепе. На самом же деле узлы нейронных сетей, ответственных за решение той или иной задачи, не сконцентрированы в каком-то одном месте, а широко распределены по мозгу, и чем сложнее задача, тем бо́льшую часть мозга охватывает такая сеть.

Зоны мозга соединяются друг с другом в системы головокружительной сложности, поэтому термины типа “социальный мозг” всегда по сути будут фикцией, правда, фикцией полезной. Исключительно ради удобства ученые рассматривают сыгранные нейронные ансамбли, которые взаимодействуют при выполнении определенной функции. Так, центры, отвечающие за движения, концептуально объединяют под названием “двигательный мозг”, а центры, обеспечивающие ощущения, – под названием “чувствительный мозг”. Некоторые “мозги” соответствуют более компактным анатомическим областям. Таков, например, “рептильный мозг”, который представлен нижними структурами головного мозга, управляющими автоматическими функциями и столь древними эволюционно, что мы делим их с рептилиями. Эти эвристические[762] ярлыки особенно полезны, когда нейробиологи хотят сфокусировать внимание на высоких уровнях организации головного мозга – на модулях и сетях нейронов, которые согласованно трудятся над обеспечением специфической функции.

Таким образом, социальный мозг – это обширные нейронные модули, управляющие нашими действиями во время общения с другими людьми. В мозге нет какого-то одного места, контролирующего наши социальные взаимодействия. Скорее, социальный мозг можно представить как совокупность различимых, но пластичных распростертых нейронных сетей, которые синхронизируются, когда дело доходит до отношений с людьми. Эти сети слаженно работают на системном уровне ради достижения единой цели.

До сих пор нейронаука не располагает общепринятой картой социального мозга, однако уже начаты исследования, концентрирующиеся на областях, которые чаще всего активируются в ходе социальных взаимодействий. Ранние работы указывали на вовлеченность структур префронтальной, особенно орбитофронтальной и передней поясной, коры, тесно связанных с подкорковыми структурами, особенно миндалиной[763]. Более поздние исследования в основном подтвердили это и уточнили некоторые детали[764].

Какие именно нейронные сети из обширной проводки социального мозга задействуются в том или ином случае, сильно зависит от типа социальной активности, в которую мы вовлечены. Так, во время обычного разговора совокупная активность нескольких нейронных областей поддерживает синхронность общения, в то время как другая (хотя и перекрывающаяся с первой) система активируется для решения вопроса, нравится ли нам собеседник. Ниже я привожу некоторые современные данные о том, какие сети активируются на фоне той или иной деятельности.

Головной мозг буквально усеян зеркальными нейронами. Эти клетки в префронтальной коре или в теменных областях (не исключено, что и в других тоже) работают с общими репрезентациями – образами, приходящими на ум, когда мы говорим с кем-то о вещах, знакомых обоим. Другие зеркальные нейроны, связанные с движениями, активируются, когда мы просто наблюдаем действия другого человека, включая замысловатый танец жестов и телодвижений, сопровождающий любой разговор. Клетки правой теменной покрышки, которые кодируют кинестетическую[765] и сенсорную обратную связь, начинают работать, когда мы координируем собственные движения в зависимости от поведения собеседника.

Когда речь идет о чтении эмоциональных посланий по интонациям и о реакции на них, зеркальные нейроны активируют нейронные сети, которые связывают островок и премоторную кору с лимбической системой, в частности с миндалиной. По мере ведения разговора связи миндалины со стволом мозга контролируют вегетативные реакции, учащая сердечные сокращения, например, если собеседники переходят на повышенные тона.

Нейроны области распознавания лиц в веретеновидной извилине (в височных долях) отвечают за считывание и интерпретацию эмоций по выражению лица, а также за регистрацию перемещений взгляда собеседника. Когда мы чувствуем состояние другого человека и отмечаем свою реакцию на это чувство, в игру вступают соматосенсорные области. Когда же мы адресуем собеседнику свой эмоциональный ответ, благодаря импульсам из стволовых ядер лицевого нерва получается улыбка, хмурая гримаса или подъем бровей.

Когда мы настраиваемся на другого человека, мозг порождает два варианта эмпатии – быструю и более медленную. Первая реализуется по нижнему пути, через связи сенсорной коры с таламусом и миндалиной – и далее следует реакция. Вторая реализуется по верхнему пути, идущему от таламуса вверх к неокортексу, а оттуда спускающемуся к миндалине – и тогда следует уже более обдуманная реакция. Эмоциональное заражение происходит по первому пути, что позволяет нашим нейронным сетям автоматически имитировать чужие чувства. Однако второй путь, выпетливающийся в мыслящий мозг, предлагает нам более взвешенную эмпатию, позволяющую “отключиться” от чужого состояния, если мы сочтем это нужным.

В таких случаях активируются связи лимбической нейронной системы с орбитофронтальной и передней поясной корой. Эти области активны при восприятии чужих эмоций и при тонкой настройке собственных эмоциональных реакций. Префронтальная кора в целом призвана модулировать эмоции наиболее подходящими и эффективными способами; если то, что говорит другой человек, нам неприятно, префронтальная кора позволяет продолжать разговор и не рассредоточиваться, несмотря на расстройство.

Если нам приходится думать, как реагировать на эмоциональное послание собеседника, дорсолатеральные и вентромедиальные префронтальные области помогают нам понять, что все это значит и каковы возможные варианты ответа. Эти области активны, например, когда мы подбираем ответ, который сработает прямо сейчас и не навредит достижению долгосрочных целей.

Расположенный у основания мозга мозжечок позволяет нам удерживать направленное внимание, чтобы мы могли следить за собеседником, улавливая даже слабые сигналы мимолетных выражений лица. Невербальная бессознательная синхронность, выражаемая, скажем, в затейливой хореографии разговора, требует от нас улавливания всех непрерывно поступающих социальных сигналов. А эта способность, в свою очередь, зависит от древних структур ствола мозга, в частности от мозжечка и базальных ганглиев. Благодаря такой роли в обеспечении бесперебойных взаимодействий эти нижние структуры можно считать дополнительными элементами социального мозга[766].

Все перечисленные области объединяются для координации социальных взаимодействий (даже воображаемых), и повреждение любой из них ухудшает нашу способность сонастраиваться. Чем сложнее социальное взаимодействие, тем сложнее и вычурнее схема активируемых нейронных сетей. Резюмируя, можно сказать, что многочисленные сети и области играют свои роли в работе социального мозга – нейронной территории, подробную карту которой мы только-только начали создавать.

Подступиться к идентификации главных нейронных систем, ядра социального мозга можно, например, выявив минимальный набор сетей, активных в ходе определенного социального действия[767]. Например, для описания простого акта восприятия и имитации эмоций другого человека, нейробиологи из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе предложили следующую схему активности взаимосвязанных нейронных сетей. Верхняя височная кора обеспечивает первичное зрительное восприятие другого человека и посылает его описание нейронам теменных областей, которые могут сопоставлять наблюдаемое действие с механизмом его выполнения. Эти сопоставляющие нейроны добавляют дополнительную сенсорную и соматическую информацию к описанию. Укрупненный массив данных далее направляется в нижнюю лобную кору, которая кодирует цель имитируемого действия. После этого сенсорные копии действий поступают в исходную точку пути, верхнюю височную кору, которая контролирует последующее действие.

Когда дело доходит до эмпатии, “горячие” аффективные сети должны подключаться к этим “холодным” чувствительным и двигательным сетям, то есть бесстрастные сенсомоторные области должны сообщаться с эмоциональным центром в лимбической системе. Упомянутая выше группа ученых считает главным претендентом на роль анатомического соединителя островковую область, которая связывает лимбические структуры с участками лобной коры[768].

Ученые из Национального института психического здоровья (США) заявляют, что пытаясь создавать карту социального мозга, мы говорим не о какой-то единой, унитарной нейронной системе, а скорее о взаимосвязанных сетях, которые для решения одних задач могут работать совместно, а для решения других – порознь[769]. Например, в первичной эмпатии – прямой передаче эмоций от человека к человеку – могут быть задействованы пути, соединяющие сенсорные зоны коры с таламусом и миндалиной, а далее ведущие к тем системам, которые необходимы для адекватного ответа. При когнитивной эмпатии – когда мы “читаем” мысли другого человека – нейронные пути, судя по всему, ведут от таламуса к коре, оттуда к миндалине и потом к системам для подходящего ответа.

Когда же речь заходит об эмпатии в отношении отдельных эмоций, сотрудники Национального института психического здоровья считают возможным дальнейшее различение. Некоторые результаты фМРТ указывают на то, что считывание чужого страха, например, может происходить одним путем, а гнева – другим. Выражение страха активирует миндалину и очень редко орбитофронтальную кору, гнев же активирует как раз орбитофронтальную кору, но не миндалину. Эта разница может отражать функциональные различия этих эмоций: на фоне страха наше внимание направляется на причину страха, а на фоне гнева – на поиск способов устранения этой реакции у разъяренного человека. При отвращении миндалина вообще оказывается вне игры, зато активируются зоны мозга в базальных ганглиях и передней части островка[770]. Все эти специфичные для отдельных эмоций нейронные системы активируются и когда мы сами испытываем какую-то эмоцию, и когда наблюдаем, как ее испытывают другие.

Ученые из Национального института психического здоровья выявили еще одну нейронную систему, обслуживающую особую разновидность когнитивной эмпатии, которая предполагает понимание не только чужого образа мыслей, но и того, что надо делать в ответ. Здесь основные сети охватывают срединную лобную кору, верхнюю височную борозду и височную долю.

Связь между эмпатией и ощущением добра или зла поддерживается на нейронном уровне. Исследования пациентов, которые из-за поражений головного мозга перестали придерживаться прежних моральных установок или начали теряться при решении вопроса, что правильно, а что нет, указывают на зависимость морального поведения от сохранности областей мозга, которые вызывают и интерпретируют висцеральные ощущения[771][772]. Эти активные во время моральных суждений области мозга – целый нейронный тракт, протянувшийся от структур мозгового ствола (в частности, мозжечка) к коре – включают в себя миндалину, таламус, островок и верхние отделы ствола. Все эти области участвуют в восприятии как собственных, так и чужих чувств. Предположительно, критически важна для эмпатии разветвленная сеть, растянувшаяся между лобной долей и передними областями височной доли (эта система также охватывает и миндалину с островковой корой).

Функции головного мозга можно картировать и с помощью иного подхода – изучая, какие способности страдают у неврологических пациентов с повреждениями разных эмоционально значимых сетей социального мозга в сравнении с больными, у которых мозг поражен в других местах[773]. В исследованиях обе группы одинаково справлялись с когнитивными заданиями, например, проходя тест на определение коэффициента интеллекта (IQ), но только люди с поражением эмоционально значимых областей имели серьезные проблемы с межличностными отношениями: они принимали неудачные решения, ошибались в оценке чужих чувств и не справлялись с вызовами социальной жизни.

У всех пациентов с подобными социальными дефицитами выявили поражения в нейронных областях, которые изучавший этих людей невролог Антонио Дамасио, назвал системой соматических маркеров[774]. Связанные с работой вентромедиальной префронтальной, теменной и поясной коры, правой миндалины и островка, соматические маркеры активируются всякий раз, когда мы принимаем решение, особенно если решение имеет отношение к нашей личной или социальной жизни[775]. Социальные навыки, формирующиеся под влиянием этих ключевых элементов социального мозга, необходимы для поддержания гладких отношений с другими людьми. Например, неврологические больные с поражениями сетей соматических маркеров просто отвратительно считывают и производят эмоциональные сигналы и потому часто принимают катастрофические решения в своих отношениях.

Сети соматических маркеров Дамасио в значительной степени перекрываются с нейронными системами, которые рассматривают Стефани Престон и Франс де Вааль в своей модели эмпатии – модели восприятия-действия. Обе модели предполагают, что при восприятии чужой эмоции наши зеркальные нейроны активируют у нас нейронные сети той же самой эмоции, а также сети, генерирующие соответствующие ментальные образы и физические действия (или побуждения к действию). Независимые фМРТ-исследования указывают на то, что островок связывает системы зеркальных нейронов с лимбической областью, порождая тем самым эмоциональный компонент нейронной петли обратной связи[776].

Конечно, специфика каждого взаимодействия определяет, какие области мозга активируются в ходе нашей реакции – об этом говорят результаты фМРТ, выполненных в разных социальных обстоятельствах. Например, нейровизуализация добровольцев, слушающих рассказы о неловких ситуациях (вроде той, когда кто-то выплевывает еду на тарелку во время официального обеда), выявила повышенную активность в медиальной префронтальной коре и в височных областях (обе структуры активируются, когда благодаря эмпатии мы представляем чье-то психическое состояние), а также в латеральной орбитофронтальной и медиальной префронтальной коре (они активируются также в ответ на проявление злости или других негативных эмоций)[777]. Те же области, но в чуть меньшей степени, активируются и тогда, когда в истории еда выплевывается непроизвольно (человек просто подавился). Эта нейронная сеть, похоже, управляет вынесением любых решений относительно социальной приемлемости действий, то есть бесчисленным множеством мелких решений, которые нам приходится принимать в повседневной жизни.

Клинические исследования неврологических пациентов, не справляющихся с подобными задачами – и потому постоянно создающих неловкие ситуации в общении, – показывают, что эти отклонения обусловлены поражением вентромедиальной области префронтальной коры. Антуан Бешара, коллега Дамасио, пришел к выводу, что эта область играет решающую роль в интеграции работы мозговых систем, отвечающих за память, эмоции и чувства. Соответственно, ее повреждения подрывают способность к принятию верных социальных решений. При изучении поведения мозга в моменты конфуза удалось обнаружить и альтернативную активную сеть в дорсальной части медиальной префронтальной коры, в области, включающей переднюю поясную извилину[778]. Эта область, как выяснил Дамасио, представляет собой критическое место, где соединяются сети, управляющие планированием движений, движениями, эмоциями, вниманием и рабочей памятью.

Для нейробиолога все это – очень заманчивые зацепки, и нужно еще очень многое узнать, чтобы распутать неврологическую сеть нашей социальной жизни.

Приложение В

Переосмысление социального интеллекта

Социальный интеллект развился в высшей степени у тех видов млекопитающих, которые ведут групповой образ жизни, а эволюционировал он как механизм выживания[779]. Системы головного мозга, определяющие отличия человека от других млекопитающих, развивались прямо пропорционально количеству социальных связей первобытного человека[780]. Некоторые ученые полагают, что именно блестящие социальные навыки – а не когнитивное превосходство или физические преимущества – позволили виду Homo sapiens затмить других гоминид[781].

Эволюционная психология утверждает, что социальный мозг – а отсюда и социальный интеллект – развился для того, чтобы успешно ориентироваться в социальных течениях внутри групп приматов: он вооружает умением определять, кто здесь альфа-самец, на чью защиту можно положиться, кому угождать и как (обычно грумингом). У людей потребность в социальном мышлении – необходимом, в частности, для согласования действий, сотрудничества и соперничества – стимулировала эволюционное увеличение размеров мозга и повышение общего интеллекта[782].

Основные плоды деятельности социального мозга – навыки и синхронность взаимодействия, эмпатия разных типов, социальное познание и забота о других – предполагают существование нейронных путей социального интеллекта. Эволюционная перспектива заставляет нас снова задуматься о месте социального интеллекта в системе человеческих способностей – и признать наконец, что “интеллект” может включать в себя не только когнитивные способности. (Говард Гарднер, например, отлично справился с этим в своей революционной работе о множественном интеллекте.)

Последние нейробиологические находки, касающиеся социальной жизни, могут придать новый импульс социальным и поведенческим наукам. Фундаментальные положения экономической теории, например, уже поставила под сомнение зарождающаяся наука нейроэкономика, которая изучает мозг во время принятия решений[783]. Ее находки потрясли основы стандартного экономического мышления, в частности, дискредитировав идею о том, что люди принимают рациональные финансовые решения, которые можно моделировать с помощью анализов типа дерева принятия решений. Экономисты теперь понимают, что нейронные системы нижнего пути играют гораздо большую роль в принятии таких решений, чем это могут предсказать чисто рациональные модели. Кроме того, настало время и для пересмотра основ теории и системы оценки интеллекта.

В последние годы изучение социального интеллекта было вытеснено на научные задворки: это направление игнорировали и социальные психологи, и исследователи интеллекта. Исключением стал лишь некоторый всплеск интереса к эмоциональному интеллекту благодаря фундаментальной работе Джона Мейера и Питера Саловея, опубликованной в 1990 году[784].

Как рассказывал мне Мейер, исходная модель Торндайка предусматривала три типа интеллекта – механический, абстрактный и социальный, – но впоследствии Торндайк так и не смог найти способ измерения социального интеллекта. В 1990-е, когда стала понятнее локализация эмоций в мозге, “эмоциональный интеллект взялись пестовать как замену интеллекта социального, не прижившегося в этом триумвирате”.

Однако недавний выход на сцену социальной нейронауки провозгласил возрождение социального интеллекта, который достоин такого же внимания, как и его родной брат, интеллект эмоциональный. Результат переосмысления социального интеллекта должен полнее отразить работу социального мозга, поскольку предполагает расширение понятия этого интеллекта за счет способностей, часто игнорируемых, но безмерно важных для наших взаимоотношений.

В этой книге я предлагаю модель социального интеллекта гипотетическую, открытую для коррекции, а не окончательную, каковой она может показаться из-за многословного изложения. Все желающие могут перегруппировывать ее составляющие и предлагать собственные: мой способ категоризации – лишь один из многих возможных. По мере накопления данных непременно будут появляться все более прочные и достоверные модели социального интеллекта. Я же просто хотел стимулировать свежее, творческое мышление в этом направлении.

Как составляющие социального интеллекта вписываются в модель эмоционального интеллекта

Некоторые психологи могут упрекнуть меня в том, что в перечень основных составляющих социального интеллекта я предлагаю включать помимо стандартных интеллектуальных способностей и те, что не относятся к разряду когнитивных. Но именно в этом и заключается смысл, который я хочу донести: когда дело касается применения интеллекта в социальной жизни, мозг сам смешивает разные способности. Такие некогнитивные способности, как умение сопереживать, синхронизироваться и проявлять участие, относятся к истинно адаптивным инструментам из арсенала социальных приспособлений для выживания. И эти способности уж точно позволяют прилежнее следовать завету Торндайка “действовать мудро” в наших взаимоотношениях.

Старая концепция социального интеллекта как чисто когнитивного феномена допускает – и об этом говорили ранние теоретики интеллекта, – что социальный интеллект может вообще не отличаться от общего. Некоторые когнитивисты, без сомнения, скажут, что эти человеческие свойства идентичны. Но чему тут удивляться, если они строят модели психической жизни на компьютерах, а их модули обработки информации следуют чисто рациональной, вычислительной логике.

Однако фокусируя внимание исключительно на рациональных аспектах социального интеллекта, мы игнорируем бесценную роль эмоций и нижнего пути. Я предлагаю изменить ракурс так, чтобы он охватывал не только знания о социальной жизни, но и столь важные для нее автоматические способности – мы ведь пользуемся во взаимоотношениях как верхним, так и нижним путем. Популярные сейчас теории социального интеллекта прорабатывают хитросплетения этих способностей лишь точечно и с удивительно разной степенью детализации.

Мнение теоретиков интеллекта о месте социальных навыков в нашей жизни можно лучше понять, если вкратце вспомнить историю этой области. В 1920 году, когда Эдвард Торндайк первым предложил концепцию социального интеллекта, умами владела другая концепция, концепция IQ, как раз формировавшая тогда новую дисциплину психометрию, нацеленную на поиск путей измерения человеческих способностей. Те дни пьянили воодушевлением от недавних успехов психологии, когда во время Первой мировой войны удалось провести сортировку американских солдат по их IQ и, соответственно, эффективнее распределить задания и должности между ними.

Ранние теоретики социального интеллекта пытались найти аналог IQ, который позволил бы количественно оценивать таланты к общественной жизни. Вооружившись свеженькой путеводной нитью психометрии, они пытались отыскать способы оценки разницы в социальных навыках, которая была бы эквивалентна, скажем, разнице между людьми в пространственном и вербальном мышлении, измеряемой с помощью IQ.

Те первые попытки потерпели фиаско – и главным образом потому, что предусматривали измерение лишь разумного постижения людьми социальных ситуаций. Например, в одном из ранних тестов на уровень развития социального интеллекта оценивали такие когнитивные способности, как, например, умение назвать социальную ситуацию, для которой больше подходила бы определенная фраза. В конце 1950-х Дэвид Векслер, разработавший один из самых популярных вариантов теста на IQ, по сути, отверг важность социального интеллекта, отведя ему роль простого “приложения общего интеллекта к социальным ситуациям”[785]. Это суждение пропитало всю психологию, и социальный интеллект исчез с популярных карт человеческих умственных способностей.

Исключением стала лишь предложенная в конце 1960-х комплексная модель интеллекта. Ее автор, Джой Пол Гилфорд, насчитал 120 отдельных интеллектуальных способностей, 30 из которых имели отношение к сфере социального интеллекта[786]. Но несмотря на титанические усилия Гилфорда, его подход не позволял точно предсказывать способность людей адекватно вести себя в реальных социальных ситуациях. Более поздние модели, касающиеся социального интеллекта, – модели “практического интеллекта” Роберта Стернберга и “межличностного интеллекта” Говарда Гарднера – получили большее распространение[787]. Однако целостной теории социального интеллекта, которая четко отделила бы его от IQ и могла применяться на практике, психология создать так и не смогла.

Былое видение социального интеллекта как приложения общего интеллекта к социальным ситуациям превращало его в чисто когнитивную способность. Такой подход представляет социальный интеллект как капитал знаний о социальном мире. Но это делает его неотличимым от общего интеллекта, или фактора g[788].

Но что же все-таки отличает социальный интеллект от g? На этот вопрос однозначного ответа нет до сих пор. Одна из причин заключается в том, что психология как профессия представляет собой научную субкультуру, в которую люди приходят, социализируясь в соответствующих вузах и совершенствуя профессиональные навыки в рамках той же системы. В результате психологи склонны смотреть на мир сквозь ментальную призму своей дисциплины. Однако эта профессиональная деформация может подрывать их способность к постижению истинной природы социального интеллекта.

Когда по просьбе исследователей люди, далекие от психологической науки, составляли список качеств, которые делают индивида умным, они неизменно, как само собой разумеющееся, на первых позициях включали в него социальную компетентность. Однако если такую же задачу ставили перед психологами, специалистами по интеллекту, они ставили во главу угла когнитивные способности вроде вербальных навыков и умения решать проблемы[789]. Пренебрежительный взгляд Векслера на социальный интеллект, похоже, продолжает жить в неосознаваемых предубеждениях психологической отрасли.

Психологи, пытавшиеся измерить социальный интеллект, оказывались в тупике из-за поразительно высокой корреляции между их результатами и результатами тестов на IQ: она заставляла думать, будто нет никакой фактической разницы между когнитивной и социальной одаренностью[790]. Это и послужило главной причиной того, что социальный интеллект остался за бортом научного исследования. Но думается, глобально проблема уходит корнями в неверное определение социального интеллекта как набора рядовых когнитивных способностей, приложенных к общественной жизни.

Этот подход оценивает мастерство в межличностном взаимодействии лишь на основании того, что люди сообщают о своих знаниях. Например, тестируемых спрашивают, согласны ли они с утверждениями типа “Я могу понять поведение других людей” или “Я знаю, как мои действия сказываются на чувствах других людей”.

Эти примеры взяты из недавно разработанной шкалы оценки социального интеллекта[791]. Создавшие ее психологи просили 14 профессоров из своей отрасли – так называемый экспертный комитет – дать определение социальному интеллекту. Итоговое определение гласило, что это “способность понимать других людей и предсказывать их реакции на различные социальные ситуации”. Другими словами, по мнению экспертов, социальный интеллект представлен исключительно социальным познанием[792]. Тем не менее психологи понимали, что это далеко не полное определение. Поэтому они ввели в тест несколько вопросов, призванных понять, как люди на самом деле ведут себя в социальном мире: например, нужно согласиться или не согласиться с утверждением “У меня уходит много времени на то, чтобы хорошенько разобраться в других людях”.

Но этот тест, как и любой другой, только выиграет, если его составители пойдут дальше и предусмотрят оценку талантов нижнего пути, так много значащих для насыщенной жизни. Социальная нейронаука подробно описывает, как многообразные пути познания и действия вовлекаются в наши отношения с другими. Конечно, никто и не сомневается, что навыки верхнего пути – вроде социального познания – играют в них важную роль. Но социальный интеллект не обходится и без плодов работы нижнего пути: синхронности и сонастройки, социальной интуиции и эмпатической заботы, а также – что, правда, спорно – позывов к состраданию. Наши представления о том, что делает человека умным в общественной жизни, несомненно, будут полнее, если мы включим в фокус нашего внимания и эти способности.

Такие невербальные способности реализуются в течение микросекунд, то есть быстрее, чем разум успевает сформулировать какие-либо мысли. Несмотря на то, что способности нижнего пути могут показаться кому-то ничтожными, именно они образуют платформу для гладкого протекания социальной жизни. Поскольку эти способности невербальные, они не поддаются оценке с помощью карандаша и бумаги, а большинство современных тестов на социальный интеллект как раз таковы[793]. На самом деле получается, что они расспрашивают верхний путь о деятельности нижнего, а это весьма сомнительная тактика.

Колвин Тревартен, специалист по психологии развития из Эдинбургского университета, убедительно доказывает, что общепринятые представления о социальном познании порождают глубокое непонимание человеческих отношений и места эмоций в социальной жизни[794]. Да, когнитивная наука сослужила отличную службу лингвистике и сфере создания искусственного интеллекта, но она лишь ограниченно применима к человеческим отношениям. Такой подход пренебрегает некогнитивными аспектами интеллекта – например, теми же способностями к сопереживанию и синхронизации, которые привязывают нас к другим людям. Аффективная революция (не говоря уже о социальной) в когнитивной нейронауке все еще не докатилась до теории интеллекта.

Более надежная система измерения социального интеллекта должна включать оценку работы не только высших, когнитивных структур (для этого опросники подходят превосходно), но и сетей нижнего пути, для чего может подойти, например, тест PONS или метод распознавания микровыражений лица, разработанный Экманом[795]. А еще можно прибегать к имитации социальных ситуаций (возможно, в виртуальной реальности) или уж хотя бы учитывать мнения других людей о социальных способностях тестируемого. Только так мы сможем строить более адекватные индивидуальные профили социального интеллекта[796].

Но есть и другое научное затруднение, не слишком широко обсуждаемое: сами IQ-тесты лишены какого-либо теоретического обоснования. Их создавали, скорее, с единственной целью – для предсказания успехов в учебе. Как обнаружили Джон Килстром и Нэнси Кантор, тест на IQ почти не подкреплен теорией: он разработан “для моделирования вещей, которыми дети занимаются в школе”[797].

Однако эти самые школы – очень недавний продукт цивилизации. И потребность ориентироваться в социальном мире, пожалуй, более мощная движущая сила построения человеческого мозга, нежели потребность получать пятерки. Эволюционные биологи полагают, что социальный интеллект был первичным талантом человеческого мозга – и это нашло отражение в нашей гипертрофированной коре, – а то, что мы считаем интеллектом, – лишь дополнительный продукт работы нейронных систем, развившихся, чтобы мы могли уживаться в сложно организованной группе. Тем, кто говорит, будто социальный интеллект сводится к приложению общего интеллекта к социальной жизни, стоило бы рассуждать наоборот: общий интеллект может быть производным – пусть даже столь ценимым в нашей культуре – от интеллекта социального.

Благодарности

Многие люди питали мои размышления при подготовке этой книги, но выводы, к которым я пришел, – зона исключительно моей ответственности. Я в величайшем долгу перед профильными экспертами, которые рецензировали главы моей книги. Среди них: Кэри Чернисс из Ратгерского университета; Джонатан Коэн из Принстонского университета; Джон Крэбб из Орегонского центра науки и здоровья, а также Портлендского госпиталя для ветеранов; Джон Качоппо из Чикагского университета; Ричард Дэвидсон из Висконсинского университета; Оуэн Фланаган из Университета Дьюка; Дениз Готтфредсон из Мэрилендского университета; Джозеф Леду из Нью-Йоркского университета; Мэттью Либерман из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе; Кевин Окснер из Колумбийского университета; Филлип Шейвер из Калифорнийского университета в Дейвисе; Ариана Вора из Гарвардской медицинской школы; Джеффри Уокер из JPMorgan Partners. Если читатели обнаружат в тексте фактические ошибки, то прошу известить меня о них на моем сайте (www.danielgoleman.info), чтобы я мог их исправить в следующих изданиях.

Среди других людей, пробудивших мое мышление, хочу поблагодарить: Эллиота Аронсона из Стэнфордского университета; Нила Ашканази из Квинслендского университета в Брисбене (Австралия); Уоррена Бенниса из Университета Южной Каролины; Ричарда Бояциса из Западного резервного университета Кейса; Шелдона Коэна из Университета Карнеги – Меллона; Джонатана Котта из Нью-Йорка; Франса де Вааля из Университета Эмори; Жоржа Дрейфуса из Колледжа Уильямса; Марка Эпштейна из Нью-Йорка; Говарда Гарднера из Гарвардского университета; Пола Экмана из Калифорнийского университета в Сан-Франциско; Джона Готтмана из Вашингтонского университета; Сэма Харриса из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе; Фреда Гейджа из Института Солка; Лейн Хабиб из Шокана, Нью-Йорк; Джудит Холл из Северо-Восточного университета; Кэти Холл из Американского международного колледжа; Джудит Джордан из Колледжа Уэллсли; Джона Колодина из Хэдли, Массачусетс; Джерома Кагана из Гарвардского университета; Даниэля Канемана из Принстонского университета; Маргарет Кемени из Калифорнийского университета в Сан-Франциско; Джона Килстрома из Калифорнийского университета в Беркли; Джорджа Кольризера из Международного института управленческого развития в Лозанне (Швейцария); Роберта Левенсона из Калифорнийского университета в Беркли; Кэри Лоуэлл из Нью-Йорка; Бет Лаун из Гарвардской медицинской школы; Пему Латшан из департамента образования города Нью-Йорк; Энни Макки из Института лидерства Телеос; Карла Марси из Гарвардской медицинской школы; Джона Мейера из Университета Нью-Гэмпшира; Майкла Мини из Университета Макгилла; Марио Микулинцера из Университета имени Бар-Илана в Рамат-Гане (Израиль); Мудиту Нискер и Дэна Клермана из Communication Options; Стивена Новицки из Университета Эмори; Стефани Престон из Университета Айовы; Герша Шефрина из Университета Санта-Клары, Калифорния; Томаса Петтигрю из Калифорнийского университета в Санта-Крузе; Штефана Рехштаффена из Института Омега, Нью-Йорк; Рональда Риджио из Колледжа Маккенна в Клермонте; Роберта Розенталя из Калифорнийского университета в Риверсайде; Сьюзен Розенблум из Университета Дрю; Джона Ф. Шеридана из Университета штата Огайо; Джоан Страусс из Массачусетской больницы общего профиля; Дэниела Сигела из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе; Дэвида Шпигеля из Стэнфордской медицинской школы; Эрвина Штауба из Массачусетского университета; Дэниела Стерна из Женевского университета; Эрику Вора из Государственного университета Сент-Клауда, Миннесота; Дэвида Слейтера из Института Фетцера, Каламазу, Мичиган; Леонарда Вольфа из Нью-Йорка; Элвина Вайнберга, бывшего сотрудника Института энергетического анализа, Ок-Ридж, Теннесси; Робина Янгсона из Ассоциации руководителей клиник Новой Зеландии.

Рейчел Брод, мой главный научный сотрудник, обеспечивала мне доступ к самым разным по доступности научным источникам. Огромное спасибо Роуэн Фостер, которая всегда была готова прийти на помощь и обеспечивала бесперебойную работу над книгой. Тони Бербэнк был и остается превосходным редактором, работать с которым истинное удовольствие. И, как всегда, я бесконечно благодарен Таре Беннетт-Гоулман, удивительно проницательному партнеру в жизни и литературном творчестве и настоящему проводнику в мир социального интеллекта.

Примечания

1

Командир Второго батальона 101-й воздушно-десантной дивизии армии США Кристофер Хьюз 3 апреля 2003 года намеревался обсудить судьбоносные для Ирака вопросы с аятоллой Систани в священном для шиитов городе Эн-Наджаф и взять под охрану мечеть имама Али. После того как Хьюз без единого выстрела разрешил ситуацию, грозившую перерасти в массовую резню, аятолла Систани призвал горожан сотрудничать с американцами (https://edition.cnn.com/SPECIALS/2003/iraq/heroes/chrishughes.html). – Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.

2

Случай с солдатами у мечети описан в программе All Things Considered, National Public Radio, April 4, 2003.

3

О минимальном применении силы в случае необходимости см. списки качеств и умений, необходимых для сотрудников правоохранительных органов: MOSAIC Competencies: Professional & Administrative Occupations. U. S. Office of Personnel Management. 1996; Brondolo E., Jellife T., Quinn C. et al. Correlates of Risk for Conflict Among New York City Traffic Agents // Violence on the Job. Washington, D. C.: American Psychological Association Press, 1996.

4

Понять, как это расширяет сферу нашего внимания, поможет сравнение таких понятий, как эмпатия и взаимопонимание. Эмпатия – это индивидуальное свойство, способность, которой обладает отдельный человек. А взаимопонимание может возникнуть только между людьми, это характеристика, порождаемая их общением.

5

Здесь, как и в случае “Эмоционального интеллекта”, я хочу предложить свое видение новой парадигмы в психологии и нейробиологии, с которой психология неразрывно связана. Хотя концепция эмоционального интеллекта встретила определенное сопротивление в психологических кругах, многие ученые всячески приветствовали ее. Особенно она пришлась по душе поколению студентов, которые начали выстраивать вокруг нее собственные исследования. Любой науке идет на пользу разработка провокационных и плодотворных идей взамен упрямого, словно по разнарядке, ковыряния в безопасных, но бесплодных темах. Я надеюсь, что представленное в этой книге новое понимание человеческих отношений и социального мозга вызовет такой же всплеск исследований. В психологии уже давно было нужно сместить фокус научного внимания на происходящее между людьми, а не внутри отдельной личности, то есть избрать в качестве элементарной изучаемой единицы человеческие взаимодействия. Однако эта идея оставалась скорее маргинальной: Bernieri F. J., Reznick J. S., Rosenthal R. Synchrony, Pseudosynchrony, and Dissynchrony: Measuring the Entrainment Prosody in Mother-Infant Interactions. Journal of Personality and Social Psychology. 1988; 2: 243–253.

6

О детских вспышках гнева см. Garza C. L. Young Students Seen as Increasingly Hostile. Fort Worth Star-Telegram. 2004.

7

Американская педиатрическая академия рекомендует вообще не давать смотреть телевизор детям до двух лет, а детям постарше ограничивать просмотр двумя часами. Доклад о телевидении и маленьких детях представила Лаура Сертейн на ежегодной встрече академических педиатрических обществ (Балтимор, 30 апреля 2003 года).

8

Социальный капитал (СК) – понятие, характеризующее развитость и качество связей между людьми в том или ином обществе. Патмэн считает СК своеобразным мерилом общественного здоровья и видит в его основе такие компоненты, как сети социальных взаимодействий и социальные нормы реципрокности (это ожидаемая взаимность действий, отношения типа “ты – мне, я – тебе”) и доверия. Судя по всему, размер СК положительно коррелирует с качеством жизни в регионе или государстве. Считается, что если СК высок, то общество меньше нуждается во внешнем регулировании – нормативных документах, бюрократическом аппарате и т. п. Общепринятых критериев оценки СК нет, однако чаще всего учитывают развитость сети контактов людей, уровень их доверия к другим членам общества и к органам власти, избирательную и иную гражданскую активность, уровень самоорганизации населения во всевозможные общества, клубы, профсоюзы.

9

Putnam R. Bowling Alone. New York: Simon & Schuster, 2000.

10

Цитируется по: The Glue of Society. Economist. 2005; 13–17.

11

О том, как технологии исподволь захватывают социальную и даже биологическую сферы человеческой жизни, рассказывает книга Томаса П. Кинэна “Техноинвазия: отказ от конфиденциальности и капитализация интимности” (Technocreep: The Surrender of Privacy and the Capitalization of Intimacy, http://www.tcw.org/lefty/Short%20Stories/technocreep.pdf). В ней профессор Университета Калгари, один из ведущих мировых экспертов по кибербезопасности разбирает, кому выгодна атомизация общества, какими цифровыми инструментами правительства, корпорации и даже просто соседи или прохожие лишают нас права на частную жизнь и в какие социальные сценарии это может вылиться в будущем. В конце книги приведены способы, которыми обычный человек может хотя бы отчасти защитить себя от электронного шпионажа и мошенничества.

12

О пекарне Hot & Crusty см. Warren St. J. The World at Ears’ Length. New York Times. 2004; sec. 9: 1.

13

Данные по проверке электронной почты приведены в статье Fisher A. Does Your Employer Help You Stay Healthy? Fortune. 2005; 60.

14

Результаты глобального исследования среднего времени, проводимого перед телевизором, представлены в докладе Eurodata TV Worldwide, One Television Year in the World: 2004 Issue. Paris: Médiamétrie, 2004.

15

Статистику по использованию интернета см. в Nie N. H. What Do Americans Do on the Internet? Stanford Institute for the Quantitative Study of Society (www.stanford.edu/group/siqss); изложено в статье: Markoff J. Internet Use Said to Cut into TV Viewing and Socializing. New York Times. 2004.

16

Самое раннее упоминание термина “социальная нейронаука”, которое мне удалось найти, относится к далекому 1992 году, когда Джон Качоппо и Гэри Бернтсон опубликовали свою статью: Cacioppo J. T., Berntson G. Social Psychological Contributions to the Decade of the Brain: Doctrine of Multilevel Analysis. American Psychologist. 1992; 47: 1019–1028. В 2001 году вышла статья, приветствующая появление этой новой науки, но под несколько измененным названием – “социальная когнитивная нейронаука”. Ее написали Мэттью Либерман (сейчас сотрудник Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе) и Кевин Окснер (теперь работает в Колумбийском университете): Lieberman M. D., Ochsner K. N. The Emergence of Social Cognitive Neuroscience. American Psychologist. 2001; 56: 717–734. Дэниел Сигел применил словосочетание “межличностная нейробиология”, чтобы связать межличностные и нейробиологические аспекты человеческой психики и восстановить тем самым более полную картину становления психического здоровья. Так возник еще один исток нейронауки: Siegel D. The Developing Mind: How Relationships and the Brain Interact to Shape Who We Are. New York: Guilford Press, 1999. (Эту книгу можно прочитать и на русском языке: Сигел Д. Растущий мозг. Как нейронаука и навыки майндсайт помогают преодолеть проблемы подросткового возраста. М.: Эксмо, 2016.)

17

Джон Качоппо скончался в 2018 году в возрасте 66 лет. Его исследования сильно углубили понимание механизмов принятия решений и формирования мнения о мире. Однако прославило Качоппо изучение истоков и последствий социальной изоляции, за что он и получил шутливое прозвище “Доктор Одиночество”. По аналогии с метафорой “мозг как компьютер”, популярной в когнитивной нейронауке, Качоппо сформулировал метафору для нейронауки социальной: “мозг как портативное устройство обработки информации, созданное для дистанционного подключения к подобным устройствам и взаимодействия с ними”.

18

Социальной нейронауке понадобилось 10 лет, чтобы набрать критическую массу и стать полноправной дисциплиной, но сегодня исследованиями такого рода занимаются уже десятки научных лабораторий. Первая конференция по социальной когнитивной нейронауке состоялась в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе 28–30 апреля 2001 года. В ней приняли участие более 300 человек, включая 30 докладчиков, из разных стран. В 2004 году Томас Инсел, директор Национального института психического здоровья (США), заявил, что за прошедшие 10 лет было опубликовано вполне достаточно исследований, чтобы считать социальную нейронауку сложившейся дисциплиной. По его прогнозу, результаты исследования социального мозга принесут большую пользу обществу: Insel T., Fernald R. How the Brain Processes Social Information: Searching for the Social Brain. Annual Review of Neuroscience. 2004; 27: 697–722. В 2007 году издательство Oxford University Press планирует начать выпуск первого научного журнала этого направления – “Социальная нейронаука” (Social Neuroscience). (В итоге к выпуску журнала Social Neuroscience в 2006 году приступило издательство Psychology Press (Taylor & Francis Group), а Oxford University Press в том же году учредило журнал “Социальная когнитивная и аффективная нейронаука” (Social Cognitive and Affective Neuroscience).)

19

Метод фМРТ основан на регистрации изменений кровотока, связанных с уровнем активности разных зон мозга в разных ситуациях. Определенным цветом на фМРТ-сканах подсвечиваются активные области мозга, то есть те, к которым притекло больше крови. И хотя так можно фиксировать нейронную активность в объеме мозга, ограниченном всего несколькими миллиметрами, метод пока не лишен недостатков в плане статистической обработки и интерпретации данных.

20

Термин “социальный мозг” стал в нейронауке общепринятым лишь в последние годы. Первая международная конференция, посвященная социальному мозгу, состоялась в ноябре 2000 года в Рурском университете в Бохуме (Германия). А 25–27 марта 2003 года в шведском Гётеборге прошла международная научная конференция прямо под таким названием – The Social Brain. В том же году увидел свет первый сборник обзоров по этой теме: BrÜne M., Ribbert H., SchiefenhÖvel W. The Social Brain: Evolution and Pathology. Sussex, U. K.: John Wiley, 2003.

21

Оригинальное определение социального интеллекта см. в Thorndike E. Intelligence and Its Use. Harper’s Magazine. 1920; 140: 227–235, 228.

22

Предупреждаю: эталонного обзора психологической концепции социального интеллекта в этой книге вы не найдете. Интересующимся этой концепцией я рекомендую обратиться к прекрасной работе Джона Килстрома и Нэнси Кантор: Kihlstrom J., Cantor N. Social Intelligence // Handbook of Intelligence (2nd ed.). Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 2000. Я же намеревался вдохновить новое поколение психологов выйти за рамки существующих концепций и строить свои представления с учетом открытий социальной нейронауки, а не ограничиваться стандартным пониманием того, что зовется социальным интеллектом в психологии.

23

Thorndike E. Intelligence and Its Use (см. пункт 16).

24

Атриум (совр. арх.) – просторное помещение вроде холла, обычно с потолком или стенами из стекла, чаще всего расположенное в центральной части офисного или торгового здания.

25

Сокращенно – миндалина (но не путать со скоплениями лимфоидной ткани в носоглотке). Название происходит от латинского слова amygdala, поэтому всё, что относится к этой мозговой структуре, называют амигдалярным. К слову, структура эта многоядерная и парная: по одной миндалине на каждую височную долю мозга.

26

Говоря о миндалине или другой мозговой структуре, я обычно имею в виду не только конкретную зону, но и совокупность ее связей с другими участками мозга. Исключение составляет обсуждение того или иного аспекта самой структуры.

27

Gump B., Kulik J. Stress, Affiliation, and Emotional Contagion. Journal of Personality and Social Psychology. 1997; 2: 305–319.

28

Эта исследовательская функция осуществляется посредством связи миндалины с корой мозга, которая управляет нашим вниманием с целью разрешить неопределенность. Интенсивно испуская импульсы в ответ на потенциальную опасность, миндалина заставляет корковые центры зафиксировать наше внимание на возможной угрозе. В такие моменты мы ощущаем неуверенность, беспокойство или даже легкий испуг. Поэтому для людей с легко возбудимой миндалиной мир ненадежен и всегда полон угроз. Психологическая травма – например, ограбление – может усилить бдительность миндалины и, следовательно, поднять уровень нейромедиаторов, которые будут все время заставлять искать угрозы. Большинство симптомов посттравматического расстройства, в том числе неоправданно острая реакция на нейтральные события, смутно напоминающие пережитую травму, обусловлено гиперактивностью миндалевидного тела: Charney D., Deutch A. Y., Krystal J. H. et al. Psychobiologic Mechanisms of Posttraumatic Stress Disorder. Archives of General Psychiatry. 1993; 50: 294–305.

29

de Gelder B., Snyder J., Greve D. et al. Fear Fosters Flight: A Mechanism for Fear Contagion When Perceiving Emotion Expressed by a Whole Body. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2004; 47: 16701–16706.

30

Это лишь один из способов распознавания эмоций. Тот факт, что для этого существуют и другие нейронные маршруты, может означать, например, что нам не обязательно чувствовать себя счастливыми, чтобы понять это о другом человеке.

31

Аффективное слепозрение – частичная способность различать эмоциональное наполнение зрительного стимула, попадающего в “слепые зоны” поля зрения у людей с повреждениями первичной зрительной коры (области V1). Эмоциональная информация при этом воспринимается и обрабатывается неосознанно.

32

Феномен аффективного слепозрения (когда человек с функциональной слепотой, вызванной специфическим повреждением мозга, может с помощью миндалины различать эмоции людей по выражению их лиц) обнаруживали и у других пациентов: Morris J. S., de Gelder B., Weiskrantz L., Dolan R. J. Differential Extrageniculostriate and Amygdala Responses to Presentation of Emotional Faces in a Cortically Blind Field. Brain. 2001; 6: 1241–1252.

33

Классический научный труд, посвященный эмоциональному заражению: Hatfield E., Cacioppo J. T., Rapson R. L. Emotional Contagion. Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 1994.

34

Немецкий термин, прижившийся в психологии в исходном виде. Буквально означает “времязадаватели”; может подразумевать как природные, так и социальные факторы, влияющие на параметры ритмических процессов организма. – Прим. перев.

35

Термин “нижний путь” (в некоторых переводах – “низший”, то есть эволюционно более древний, не достигающий высших корковых центров обработки информации) ввел в середине 1990-х Джозеф Леду, противопоставив его “верхнему пути” (“высшему”). Сейчас нижний путь чаще называют прямым, а верхний – непрямым. В случае обработки некоторых эмоций (страха, например) первый путь будет подкорковым (субкортикальным), второй – корковым (кортикальным).

36

Однако с помощью верхнего пути можно сознательно вызывать у себя эмоции. Актеры делают это постоянно. Другой пример – систематическое возбуждение сострадания, характерное для религиозных практик. При такой целенаправленной выработке положительных эмоций верхний путь рекрутируется для управления нижним.

37

Конечно, разум и эмоции обычно пребывают в согласии. Бо́льшую часть времени нейронные системы верхнего и нижнего путей действуют слаженно или, по меньшей мере, параллельно, приходя к одной и той же цели. Мышление и эмоции, как правило, работают сообща, мотивируя и направляя нас на достижение целей. Но в некоторых обстоятельствах они противоречат друг другу. Такое расхождение провоцирует реакции гиперчувствительности и на первый взгляд иррациональные действия, которые ставят в тупик исследователей поведения (включая психологов и экономистов). А еще оно помогает разобраться в особенностях каждой из этих взаимодополняющих систем: когда системы работают вместе, роль каждой из них неясна, а когда они конкурируют, индивидуальный вклад вычленяется лучше.

38

Исполнительные функции (нейропсихол.) – совокупность когнитивных процессов, контролирующих поведение, то есть увязывающих сиюминутные мысли и движения человека с его внутренними целями и общественными нормами. Благодаря этим процессам мы можем фильтровать стимулы и изменять реакции в зависимости от поставленной цели и обстоятельств.

39

Миндалина, расположенная в среднем мозге, ниже коры, отвечает за автоматические эмоциональные процессы. Префронтальная кора, управляя исполнительными функциями, собирает и интегрирует данные из многих других областей мозга и составляет планы на основе получившейся картины: Shallice T., Burgess P. The Domain of Supervisory Processes and emporal Organization of Behaviour. Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences. 1996; 351: 1405–1412.

40

Однако на работу верхнего пути могут влиять усвоенные стереотипы и искажения восприятия. О различиях верхнего и нижнего путей см. Williams M. A., Morris A. P., McGlone F. et al. Amygdala Responses to Fearful and Happy Facial Expressions Under Conditions of Binocular Suppression. Journal of Neuroscience. 2004; 12: 2898–2904.

41

Джон Дьюи об этих двух режимах обработки информации: Dewey J. Experience and Nature. LaSalle: Open Court, 1925.

42

Хайнлайн Р. Туннель в небе (пер. А. Корженевского). М.: Эксмо-Пресс, 2015. – Прим. перев.

43

Neumann R., Strack F. Mood Contagion: The Automatic Transfer of Mood Between Persons. Journal of Personality and Social Psychology. 2000; 2: 3022–3514.

44

Авторы эксперимента применили тест ловкости пальцев О'Коннора.

45

Об “отзеркаливании” эмоций, выраженных на лице собеседника, см. Dimberg U., Thunberg M. Rapid Facial Reactions to Emotional Facial Expression. Scandinavian Journal of Psychology. 2000; 39; 39–46; Dimberg U. Facial EMG and Emotional Reactions. Psychophysiology. 1990; 27: 481–494.

46

Dimberg U., Thunberg M., Elmehed K. Unconscious Facial Reactions to Emotional Facial Expressions. Psychological Science. 2000; 11: 86–89.

47

По Э. А. Украденное письмо // Полное собрание рассказов. М.: Наука, 1970.

48

Эдгар Аллан По цитируется по статье Levenson R., Ekman P., Friesen W. V. Voluntary Facial Action Generates Emotion-Specific Autonomic Nervous System Activity. Psychophysiology. 1990; 27: 363–384.

49

Denby D. The Quick and the Dead. New Yorker. 2004; 80: 103–105.

50

Спагетти-вестернами называют вестерны по большей части итальянского производства, появившиеся в 1960-х и особенно популярные до конца 1970-х. Многие из них отличаются эпичностью, идущей в ущерб реалистичности.

51

О том, как кинофильмы манипулируют мозгом, см. Hasson U., Nir Y., Levy I. et al. Intersubject Synchronization of Cortical Activity During Natural Vision. Science. 2004; 5664: 1634–1640.

52

О яркости событий и уделяемом им внимании см. Preston S. D., de Waal F. B. M. Empathy: Its Ultimate and Proximate Bases. Behavioral and Brain Sciences. 2002; 25: 1–20.

53

Наш мозг изначально запрограммирован уделять максимум внимания всему “из ряда вон” предположительно потому, что в дикой природе эмоционально насыщенные сигналы могут сообщать о приближении опасности. А в современном мире они иногда говорят лишь о том, что сегодня идет в кинотеатре.

54

Butler E., Egloff B., Wilhelm F. H. et al. The Social Consequences of Expressive Suppression. Emotion. 2003; 1: 48–67.

55

Сама попытка подавления эмоций порождает навязчивые мысли, которые вторгаются в наш разум, когда мы пытаемся сосредоточиться на чем-то другом или просто расслабиться. Как бы мы ни стремились полностью себя контролировать и подавлять импульсы, это не всегда удается на 100 %. Если мы намеренно пытаемся подавить подлинные чувства – например, скрыть тревогу под маской безмятежности, – они все равно прорываются наружу. Взаимопонимание становится тем глубже, чем свободнее мы выражаем свои чувства. Справедливо и обратное: чем упорнее мы их подавляем и чем эти скрытые чувства сильнее, тем больше воздух пропитывается напряжением – это ощущение знакомо каждому, чей партнер имеет обыкновение скрывать сильные эмоции. О цене, которую приходится платить за сдерживание эмоций, см. Kennedy-Moore E., Watson J. C. How and When Does Emotional Expression Help? Review of General Psychology. 2001; 5: 187–212.

56

Под нейровизуализацией понимают получение изображений мозга с помощью особой группы методов. Часть этих методов позволяет визуализировать лишь структуру мозга (например, МРТ и компьютерная томография, КТ), а часть способна наглядно показать и его работу (например, фМРТ и позитронно-эмиссионная томография, ПЭТ). В обсуждаемом Гоулманом исследовании использовали ПЭТ.

57

Нейронный радар подключается к вентромедиальной области префронтальной коры: Decety J., Chaminade T. Neural Correlates of Feeling Sympathy. Neuropsychologia. 2003; 41: 127–138.

58

Об оценке того, насколько человеку можно доверять, см. Adolphs R., Tranel D., Damasio A. R. The Human Amygdala in Social Judgment. Nature. 1998; 393: 410–474.

59

О нейронной системе доверия см. Winston J. S., Strange B. A., O’Doherty J., Dolan R. J. Automatic and Intentional Brain Responses During Evaluation of Trustworthiness of Faces. Nature Neuroscience. 2002; 3: 277–283. В двух словах она такова: миндалина сканирует каждого встречного и автоматически определяет, насколько он достоин доверия. Если она считает кого-то подозрительным, активизируется правая островковая доля (правый островок), которая посылает импульсы внутренним органам, и в игру вступает область распознавания лиц в веретеновидной извилине. Орбитофронтальная кора реагирует сильнее, если миндалина определяет человека как заслуживающего доверия. Правая верхняя височная борозда, выполняя функции ассоциативной корковой зоны, выносит вердикт, который затем категоризируют эмоциональные системы, включая миндалину и орбитофронтальную кору.

60

О связи лжи и направления взгляда см. Ekman P. Telling Lies: Clues to Deceit in the Marketplace, Politics, and Marriage. New York: W. W. Norton & Company, 1985.

61

О признаках лжи – см. пункт 26.

62

О когнитивном контроле и лжи см. Spence S. The Deceptive Brain. Journal of the Royal Society of Medicine. 2004; 97: 6–9. Ложь создает дополнительную нагрузку на когнитивную и эмоциональную нейронные системы, поэтому не исключено, что когда-нибудь мы научимся использовать томографы в качестве детекторов лжи. Но для этого надо решить ряд проблем этой технологии визуализации – в частности, избавиться от помех, производимых речью.

63

О том, что более слабый партнер приспосабливается сильнее, см. Anderson C., Keltner D., John O. P. Emotional Convergence Between People over Time. Journal of Personality and Social Psychology. 2003; 5: 1054–1068.

64

La Barre F. On Moving and Being Moved: Nonverbal Behavior in Clinical Practice. Hillsdale, N. J.: Analytic Press, 2001.

65

В 1950–1960 годах психофизиологические исследования взаимодействий в парах были очень популярны, однако методы того времени были недостаточно точны или мощны, и поток исследований постепенно сошел на нет. Вторая волна началась уже в 1990-е.

66

Об эмпатии и физиологическом подражании см. Levinson R., Ruef A. Empathy: A Physiological Substrate. Journal of Personality and Social Psychology. 1992; 63: 234–246.

67

Такой анализ сеансов психотерапии приведен в Ablon S., Marci C. Psychotherapy Process: The Missing Link. Psychological Bulletin. 2004; 130: 664–668; Marci C., Moran E. K., Orr S. P. Physiologic Evidence for the Interpersonal Role of Laughter During Psychotherapy. Journal of Nervous and Mental Disease. 2004; 192: 689–695.

68

Обратная разработка (обратная инженерия, обратное проектирование) – изучение какой-то системы или готового продукта, о которых очень мало исходных данных, с целью понять принципы их работы. Оружие, электронику, программное обеспечение и многое другое разбирают по косточкам для копирования и (иногда) улучшения. В биологии принцип обратной разработки применяют, например, для воссоздания архитектуры нейронных сетей и определения функций разных участков мозга. Это позволит совершенствовать системы искусственного интеллекта и симулировать работу мозга для изучения и устранения сбоев в его работе.

69

О составляющих взаимопонимания см. Tickle-Degnan L., Rosenthal R. The Nature of Rapport and Its Nonverbal Correlates. Psychological Inquiry. 1990; 4: 285–293.

70

Bernieri F. J., Gillis J. S. Judging Rapport // Interpersonal Sensitivity: Theory and Measurement. Mahwah, N. J.: Erlbaum, 2001.

71

Для достижения глубокого взаимопонимания необходимо сочетание всех трех составляющих: взаимной концентрации внимания, положительных эмоций и синхронности. В боксе есть физическая координация, но нет позитива. Нет его и в супружеской ссоре, где хватает взаимного внимания и есть немного координации. Сочетание взаимного внимания и координации без приятных чувств характерно для незнакомцев, идущих навстречу друг другу по забитому людьми тротуару: избегая столкновения в толпе, они могут обойти друг друга и при этом не проявить друг к другу ни малейшего интереса

72

О гримасах и зрительном контакте см. Bavelas J. B., Black A., Lemery C. R. Mullett J. I Show How You Feel: Motor Mimicry as a Communicative Act. Journal of Social and Personality Psychology. 1986; 50: 322–329. Аналогично, чем сильнее двое концентрируются друг на друге – например, увлекшись разговором, – тем более вероятно, что вмешательство третьего участника разрушит чары общения.

73

О критике с доброжелательным выражением лица см. Newcombe M. J., Ashkanasy N. M. The Code of Affect and Affective Congruence in Perceptions of Leaders: An Experimental Study. Leadership Quarterly. 2002; 13: 601–604.

74

Синхронность, а проще говоря, согласованность общения – социальный навык, который подразумевает соответствующие ситуации невербальные взаимодействия от обмена улыбками до принятия похожих поз. Сигналы при таких взаимодействиях идут в мозге по прямому (нижнему) пути.

75

Систематические исследования показывают, что больше всего чаевых за удовлетворившее клиентов обслуживание дают по вечерам. В одном исследовании самая успешная официантка собирала чаевыми в среднем 17 % от суммы чека, тогда как самая неудачливая – всего 12 %. В пересчете на год набирается существенная разница в доходах: Lynn M., Simons T. Predictors of Male and Female Servers’ Average Tip Earnings. Journal of Applied Social Psychology. 2000; 30: 241–252.

76

О копировании поведения и взаимопонимании см. Chartrand T., Bargh J. The Chameleon Effect: The Perception-Behavior Link and Social Behavior. Journal of Personality and Social Psychology. 1999; 76: 893–910.

77

Исследование фальшивого подражания было проведено студентом Фрэнком Берньери и описано в статье Greer M. The Science of Savoir Faire. Monitor on Psychology. 2005.

78

О синхронности движений см. Bernieri F., Rosenthal R. Interpersonal Coordination: Behavior Matching and Interactional Synchrony // Fundamentals of Nonverbal Behavior. New York: Cambridge University Press, 1991.

79

Хотя даже незнакомцы при первой встрече могут достичь определенной невербальной скоординированности, способность к синхронизации растет по мере сближения людей. Старые друзья легче сливаются в невербальном танце. Так происходит отчасти потому, что их не могут обескуражить какие-то причуды собеседника – они давно привыкли друг к другу.

80

Комплементарный ритм здесь означает дыхательное взаимодополнение, то есть совпадение вдоха одного человека с выдохом другого.

81

О дыхании во время разговора см. McFarland D. Respiratory Markers of Conversational Interaction. Journal of Speech, Language, and Hearing Research. 2001; 44: 128–145.

82

О взаимопонимании студентов и преподавателей см. LaFrance M. Nonverbal Synchrony and Rapport: Analysis by Cross-lag Panel Technique. Social Psychology Quarterly. 1979; 42: 66–70; LaFrance M., Broadbent M. Group Rapport: Posture Sharing as a Nonverbal Behavior // Interaction Rhythms. New York: Human Sciences Press, 1982. Результаты исследований подобной невербальной хореографии порой неожиданны. Оказывается, глубочайшее взаимопонимание при личном общении сопровождается зеркальной жестикуляцией: если собеседник А, например, поднимает правую руку, собеседник Б в ответ поднимает левую.

83

О межмозговой синхронизации музыкантов мне рассказал Э. Рой Джон.

84

Об адаптивных осцилляторах см. Port R., Van Gelder T. Mind as Motion: Explorations in the Dynamics of Cognition. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1995.

85

О моделях координации см. Lee D. N. Guiding Movements by Coupling Taus. Ecological Psychology. 1998; 10: 221–250.

86

Обзор этого исследования: Bernieri F., Rosenthal R. Interpersonal Coordination: Behavior Matching and Interactional Synchrony (см. пункт 10).

87

Эту синхронизацию движений с речью бывает крайне трудно уловить. Например, ее чаще замечают в начале фонетических отрезков (фраз/тактов), то есть движения увязываются с тем, как говорящие люди разбивают речь на последовательности слогов, объединяемые общими тоном, ритмом и громкостью произнесения. (Звучащая речь состоит из цепочек таких отрезков, каждый из которых завершается еле заметным замедлением, пока не начнется следующий.) Об этом – см. пункт 17.

88

О синхронизации движений конечностей см. Schmidt R. Effects of Visual and Verbal Interaction on Unintended Interpersonal Coordination. Journal of Experimental Psychology: Human Perception and Performance. 2005; 31: 62–79.

89

Jaffe J., Beebe B., Feldstein S. et al. Rhythms of Dialogue in Infancy. Monographs of the Society for Research in Child Development. 2001; 2. Примерно в возрасте четырех месяцев у младенцев снижается интерес к действиям окружающих, идеально согласованным по времени с их собственными, зато их внимание начинают привлекать действия, хоть и скоординированные с их, но не совпадающие в точности по времени. Это признак того, что их клетки-осцилляторы научились лучше рассчитывать время. Gergely G., Watson J. S. Early Socio-Emotional Development: Contingency Perception and the Social Feedback Model // Early Social Cognition. Hillsdale, N. J.: Erlbaum, 1999.

90

О взаимодействии матерей и младенцев см. Beebe B., Lachmann F. M. Representation and Internalization in Infancy: Three Principles of Salience. Psychoanalytic Psychology. 1994; 11: 127–166.

91

“Мамин язык” – язык, на котором многие родители общаются с маленькими детьми. Он отличается упрощенной грамматикой, гипертрофированными интонациями, обилием повторов, уменьшительных форм (“ножки”, “мишка”), а иногда и откровенных коверканий. Противовесом “маминому” выступает “папин язык”, более содержательный, лексически богатый и требовательный к ответам. Разумеется, использование какого-то из этих “языков” не привязано к полу родителя и даже родству, а вот возраст ребенка обычно имеет значение.

92

Trevarthen C. The Self Born in Intersubjectivity: The Psychology of Infant Communicating // The Perceived Self: Ecological and Interpersonal Sources of Self-knowledge. New York: Cambridge University Press, 1993.

93

О страхе, подражании и заражении см. Gump B., Kulik J. Stress, Affiliation, and Emotional Contagion. Journal of Personality and Social Psychology. 1997; 72: 305–319.

94

Whalen P. J., Shin L. M., McInerney S. C. et al. A Functional MRI Study of Human Amygdala Responses to Facial Expressions of Fear Versus Anger. Emotion. 2001; 1: 70–83; Morris J. S., Ohman A., Dolan R. J. Conscious and Unconscious Emotional Learning in the Human Amygdala. Nature. 1998; 393: 467–470.

95

Когда человек видит ужас на чьем-то лице, он испытывает те же ощущения, но с меньшей интенсивностью. Главное отличие – в уровне активности вегетативной нервной системы: у по-настоящему напуганного человека он крайне высок, а у того, кто видит его лицо, он гораздо ниже. При этом чем активнее реагирует островковая доля у свидетеля, тем сильнее его эмоциональный отклик.

96

О подражании см. Bargh J. A., Chen M., Burrows L. Automaticity of Social Behavior: Direct Effects of Trait Construct and Stereotype Activation on Action. Journal of Personality and Social Psychology. 1996; 71: 230–244.

97

О скорости восприятия страха см. Pessoa L., Japee S., Ungerleider L. G. Visual Awareness and the Detection of Fearful Faces. Emotion. 2005; 5: 243–247.

98

Сенсомоторный – чувствительно-двигательный.

99

Об открытии зеркальных нейронов см. di Pelligrino G., Fadiga L., Fogassi L. et al. Understanding Motor Events: A Neurophysiological Study. Experimental Brain Research. 1992; 91: 176–180.

100

Под первичной (некогнитивной) эмпатией подразумевается переживание одним человеком тех же эмоций, что испытывает другой, то есть попросту сопереживание. – Прим. перев.

101

О нейроне, реагирующем на укол булавкой, см. Hutchinson W. D., Davis K. D., Lozano A. M. et al. Pain-related Neurons in the Human Cingulate Cortex. Nature Neuroscience. 1999; 2: 403–405. Другие фМРТ-исследования показали, что одни и те же зоны мозга активируются, когда человек видит движение пальца и когда сам его совершает. В одном исследовании реакция была максимальной, когда человек повторял движение за кем-то, то есть подражал: Iacoboni M., Woods R. P., Brass M. et al. Cortical Mechanisms of Human Imitation. Science. 1999; 286: 2526–2528. С другой стороны, в некоторых нейровизуализациях возбуждались разные участки мозга, когда человек видел движение и когда представлял, как сам его совершает. Это объясняли тем, что за распознавание движений и за саму двигательную активность – в данном случае требовалось взять в руку предмет – отвечают разные нейронные сети: Grafton S. T., Arbib M. A., Fadiga L., Rizzolatti G. Localization of Grasp Representations in Humans by PET: Observation Compared with Imagination. Experimental Brain Research. 1996; 112: 103–111.

102

Об “отзеркаливании” у людей см. Fadiga L., Fogassi L., Pavesi G., Rizzolatti G. Motor Facilitation During Action Observation: A Magnetic Stimulation Study. Journal of Neurophysiology. 1995; 73: 2608–2626.

103

Блокировка происходит благодаря тормозящим нейронам префронтальной коры. Пациенты, у которых эта зона повреждена, отличаются расторможенностью: говорят либо делают всё, что приходит им в голову. Префронтальные зоны могут обеспечивать торможение напрямую либо могут задействовать задние отделы коры, имеющие локальные тормозящие системы нейронов.

104

На сегодняшний день зеркальные нейроны у людей обнаружены не только в премоторной коре, но и в нескольких других отделах мозга, в том числе в задней части теменной доли, верхней височной борозде и островке.

105

О зеркальных нейронах у людей см. Iacoboni M., Woods R. P., Brass M. et al. Cortical Mechanisms of Human Imitation. Science. 1999; 286: 2526–2528.

106

Nakahara K., Miyashita Y. Understanding Intentions: Through the Looking Glass. Science. 2005; 308: 644–645; Fogassi L. Parietal Lobe: From Action Organization to Intention Understanding. Science. 2005; 308: 662–666.

107

Preston S. D., de Waal F. The Communication of Emotions and the Possibility of Empathy in Animals // Altruism and Altruistic Love: Science, Philosophy, and Religion in Dialogue. New York: Oxford University Press, 2002.

108

Если действия другого человека вызывают у нас сильный эмоционально окрашенный интерес, мы автоматически, еле заметным жестом или мимически выражаем сходные чувства. Такое “превью” чувства или движения, как предполагают некоторые нейробиологи, играло важную роль в развитии языка и вообще средств человеческого общения. Согласно одной теории, в доисторические времена язык зародился именно благодаря активности зеркальных нейронов – сначала появился язык жестов, а потом и устная речь: Rizzolatti G., Arbib M. A. Language Within Our Grasp. Trends in Neuroscience. 1998; 21: 188–194.

109

Слова Джакомо Риццолатти цитируются по Blakelee S. Cells That Read Minds. New York Times. 2006.

110

Stern D. The Present Moment in Psychotherapy and Everyday Life. New York: W. W. Norton, 2004.

111

Ekman P. Telling Lies: Clues to Deceit in the Marketplace, Politics, and Marriage. New York: W. W. Norton, 1985.

112

Provine R. Laughter: A Scientific Investigation. New York: Viking Press, 2000.

113

О том, что мозг предпочитает счастливые лица, см. Leppanen J., Hietanen J. Affect and Face Perception. Emotion. 2003; 3: 315–326.

114

Fraley B., Aron A. The Effect of a Shared Humorous Experience on Closeness in Initial Encounters. Personal Relationships. 2004; 11: 61–78.

115

Нейронная сеть, отвечающая за смех, расположена в самом примитивном отделе мозга – стволе: Sivvy S., Panksepp J. Juvenile Play in the Rat. Physiology and Behavior. 1987; 41: 103–114.

116

О близких друзьях см. Lundy B., Field T., McBride C., Field T., Largie S. Same-sex and Opposite-sex Best Friend Interactions Among High School Juniors and Seniors. Adolescence. 1998; 33: 279–288.

117

Дэррил Макдэниелс цитируется по Tyrangiel J. Why You Can’t Ignore Kanye. Time. 2005.

118

Джон Ледженд цитируется по статье Bling Is Not Their Thing: Hip-hop Takes a Relentlessly Positive Turn. Daily News of Los Angeles. 2005.

119

О мемах см. Blakemore S. The Meme Machine. Oxford, U. K.: Oxford University Press, 1999.

120

Подробнее об этом см. Higgins E. T. Knowledge Activation: Accessibility, Applicability, and Salience, Social Psychology: Handbook of Basic Principles. New York: Guilford Press, 1996.

121

Об установке на вежливость см. Bargh J. A., Chen M., Burrows L. Automaticity of Social Behavior: Direct Effects of Trait Construct and Stereotype Activation on Action. Journal of Personality and Social Psychology. 1996; 71: 230–244.

122

Прайминг (психол.) – преднастройка. Обычно она заключается в формировании какой-то установки, предъявлении мозгу “затравки”, которая на бессознательном уровне может повлиять на решение определенной задачи, поведение человека. Затравкой может быть любой объект, текст и даже их отдельные признаки типа формы, цвета, структуры фразы.

123

Об автоматических “паровозах мыслей” см. Bargh J. A. The Automaticity of Everyday Life // Advances in Social Cognition. Hillsdale, N. J.: Erlbaum, 1997.

124

На самом деле Чехов в письме к Александру Лазареву-Грузинскому 1 ноября 1889 года выразился немного иначе: “Нельзя ставить на сцене заряженное ружье, если никто не имеет в виду выстрелить из него. Нельзя обещать”. – Прим. перев.

125

О точности чтения мыслей см. Geoff T., Fletcher G. Mind-reading Accuracy in Intimate Relationships: Assessing the Roles of the Relationship, the Target, and the Judge. Journal of Personality and Social Psychology. 2003; 85: 1079–1094.

126

О “слиянии” разумов см. Trevarthen C. The Self Born in Intersubjectivity: The Psychology of Infant Communicating // The Perceived Self: Ecological and Interpersonal Sources of Self-knowledge. New York: Cambridge University Press, 1993.

127

Эмоциональное сближение происходило независимо от того, начали ли соседи считать себя близкими друзьями: Anderson C., Keltner D., John O. P. Emotional Convergence Between People over Time. Journal of Personality and Social Psychology. 2003; 5: 1054–1068.

128

Широко известна драма, разыгравшаяся в 1985 году на бельгийском стадионе “Эйзель”. Тогда британские фанаты атаковали итальянских, отчего трибуна стадиона обрушилась, и погибли 39 человек. С тех пор в Европе произошло немало массовых драк, в которых погибли или были жестоко покалечены люди.

129

Canetti E. Crowds and Power. New York: Continuum, 1973.

130

О быстроте смены группового настроения см. Levenson R., Reuf A. Emotional Knowledge and Rapport // Empathic Accuracy. New York: Guilford Press, 1997.

131

Эффект поля (в физике полупроводников) – изменение электропроводности материала под воздействием внешнего электрического поля.

132

О перенятии эмоций см. Hatfield E., Cacioppo J. T., Rapson R. L. Emotional Contagion. Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 1994.

133

Об эмоциональном заражении в коллективах см. Barsade S. The Ripple Effect: Emotional Contagion and Its Influence on Group Behavior. Administrative Science Quarterly. 2002; 47: 644–675.

134

Образование коллективной петли обратной связи помогает всем оставаться на одной волне. В группах, задача которых – выработать решение, это позволяет открыто обсуждать несовпадающие мнения без опасений рассориться. Гармоничные отношения в группе способствуют всестороннему обсуждению проблемы и выработке лучших решений, поскольку люди не боятся высказывать нестандартные взгляды. А вот в ходе жарких споров участникам трудно даже услышать оппонентов, не говоря уже о том, чтобы настроиться на них.

135

Конвергенция – схождение, слияние.

136

Классический для социальной психологии эксперимент “Добрый самаритянин” описан в Darley J. M., Batson C. D. From Jerusalem to Jericho. Journal of Personality and Social Psychology. 1973; 27: 100–108. Я ссылался на него в своей книге Vital Lies, Simple Truths, вышедшей в свет в 1985 году.

137

Как и в случае со спешащими студентами, степень обратной связи всегда зависит от обстоятельств. В некоторых случаях связь не устанавливается вовсе. Например, вы, скорее всего, не ощутите особого желания бежать на помощь стонущему человеку, если заметите, что к нему уже подходят медики. И поскольку мы охотнее всего устанавливаем обратную связь с людьми, похожими на нас, то обычно стремление помочь обратно пропорционально количеству различий, которое мы замечаем между нами и человеком в беде. Соответственно, мы с большей вероятностью предложим помощь другу, чем незнакомцу.

138

О “Добром самаритянине” и готовности прийти на помощь см. Batson C. D., Dyck J. L., Brandt J. R. et al. Five Studies Testing Two New Egoistic Alternatives to the Empathy-Altruism Hypothesis. Journal of Personality and Social Psychology. 1988; 55: 52–57.

139

Элевация – это эмоциональная реакция на чужую добродетель. Иногда ее рассматривают как отдельную социальную и очень “заразную” эмоцию, родственную трепету и восхищению и противоположную отвращению. Во время ее переживания обычно ощущается тепло в груди, а иногда и “ком” в горле. Профессор Джонатан Хайдт, самый известный исследователь элевации, полагает, что это очень влиятельное переживание, способное разом и надолго изменять моральный статус человека: мощные моменты элевации, вероятно, могут “перезагружать” психику, подменяя цинизм и пессимизм чувствами надежды, воодушевления и любви.

140

В английском языке, похоже, нет термина, которым можно было бы перевести слово “канду”, а вот в азиатских языках подходящие слова есть. Так, санскритское “мудита” означает “получение удовольствия от собственного доброго поступка или от того, что кто-то проявил доброту к вам”. Зато в английском легко прижилось немецкое слово Schadenfreude (“злорадство”), имеющее строго противоположный смысл. См. также Singer T., Seymour B., O’Doherty J. et al. Empathy for Pain Involves the Affective but Not Sensory Components of Pain. Science. 2004; 303: 1157–1162.

141

Haidt J. H., Keyes C. L. M. Flourishing: Positive Psychology and the Life Well Lived. Washington, D. C.: American Psychological Association Press, 2003.

142

Гринго в Южной Америке чаще всего называют англоязычных иностранцев. – Прим. перев.

143

О мозге рыб см. Sisneros J., Forlano P. M., Deitcher D. L., Bass A. H. Steroid-Dependent Auditory Plasticity Leads to Adaptive Coupling of Sender and Receiver. Science. 2004; 305: 404–407.

144

Если младенец устал или расстроен, он делает ровно противоположное: старается двигаться так, чтобы заглушить все каналы восприятия, сворачивается калачиком и ждет, что его возьмут на руки или успокаивающе погладят: Trevarthen C. The Self Born in Intersubjectivity: The Psychology of Infant Communicating // The Perceived Self: Ecological and Interpersonal Sources of Self-knowledge. New York: Cambridge University Press, 1993.

145

Об эмпатии в процессе эволюции и эмпатии у разных биологических видов см. Darwin C. The Descent of Man. Princeton: Princeton University Press, 1998. (Издание на русском языке: Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор. М.: Изд-во АН СССР, 1953.)

146

Shelton S. E., Berard J. D., Kalin N. H. Aggression, Fear and Cortisol in Young Rhesus Monkeys. Psychoneuroendocrinology. 1997; 22, supp. 2: S198.

147

Об общительных бабуинах см. Silk J. B, Alberts S. C, Altmann J. Social Bonds of Female Baboons Enhance Infant Survival. Science. 2003; 302: 1231–1234.

148

Сначала ученые связывали появление у человека большого и “умного” мозга с развитием в ходе эволюции способности держать и создавать орудия труда. В последние десятилетия все больше сторонников набирает другое объяснение: такой мозг мог развиться благодаря преимуществам высокой социализированности, которая способствует выживанию взрослых и сохранению потомства до его репродуктивного возраста.

149

Hill S. Storyteller, Recovering from Head-on Crash, Cites ‘Miracle of Mother’s Day’. Daily Hampshire Gazette, 2005.

150

Мысль о том, что эмпатия заставляет нас разделять чьи-то эмоции, зародилась в психологии очень давно. Один из первых теоретиков этой науки Уильям Мак-Дугалл еще в 1908 году предположил, что сочувствие приводит одного человека в физическое состояние другого. Спустя 80 лет Лесли Бразерс высказала идею, что для понимания эмоции собеседника необходимо в какой-то мере испытать ту же самую эмоцию. А в 1992 году Роберт Левенсон и Анна Руф, сообщая о согласованности сердцебиений у партнеров в ходе бурного обсуждения, предположили, что такое физиологическое созвучие может лежать в основе эмпатии.

151

Этого нейробиолога зовут Кристиан Кейзерс, он работает в Гронингенском университете в Нидерландах. Его слова приведены в статье Miller G. New Neurons Strive to Fit In. Science. 2005; 311: 938–940.

152

У Станиславского есть, например, такие строки: “Когда мы впервые знакомимся с произведением драматурга, то внутри нас, за редким исключением, рождается лишь сочувствие к действующему лицу пьесы. В процессе подготовительной работы над пьесой это сочувствие нам надлежит превратить в собственное подлинное чувство человека-артиста” (Станиславский К. С. Часть 1. Работа над собой в творческом процессе переживания: Дневник ученика // Работа актера над собой (т. 2 собрания сочинений). М.: Искусство, 1989).

153

Константин Станиславский цитируется по Cott J. On the Sea of Memory. New York: Random House, 2005.

154

О нейронных сетях, отвечающих за обработку наших собственных и чужих чувств, см. Ochsner K., Knierim K., Ludlow D. H. et al. Reflecting upon Feelings: An fMRI Study of Neural Systems Supporting the Attribution of Emotion to Self and Others. Journal of Cognitive Neuroscience. 2004; 16: 1746–1772.

155

О нейронной сети, активной в ходе наблюдения или имитации эмоций, см. Carr L., Iacoboni M., Dubeau M.-C. et al. Neural Mechanisms of Empathy in Humans: A Relay from Neural Systems for Imitation to Limbic Areas. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2003; 9: 5497–5502. В обоих случаях активизируются премоторная кора, нижняя часть лобной доли, передняя часть островков и правая миндалина, но их активность значительно выше при подражании, чем при простом наблюдении.

156

Слова Теодора Липпса о Einfühlung приведены в Gallese V. The ‘Shared Manifold’ Hypothesis: From Mirror Neurons to Empathy. Journal of Consciousness Studies. 2001; 5–7: 33–50.

157

Об эмпатии и мозге см. Preston S. D., de Waal F. B. M. Empathy: Its Ultimate and Proximate Bases. Behavioral and Brain Sciences. 2002; 25: 1–20.

158

Репрезентация внешнего мира – это собственная, внутренняя реальность, конструируемая каждым мозгом на основе поступающих ощущений, эмоций и прошлого опыта; мы оперируем именно этой реальностью, и именно она определяет наши мысли и действия. Эволюция позаботилась о сходстве репрезентаций у разных людей.

159

Тем не менее такое сходство не обязательно указывает на эмпатию. Возможно, сегодняшние методы исследования не позволяют заметить разницу между счастьем, порожденным разными нейронными процессами.

160

О нейронной сети, ответственной за эмпатию, см. Preston S. D., Bechara A., Grabowski T. J. et al. Functional Neuroanatomy of Emotional Imagery: Positron Emission Tomography of Personal and Hypothetical Experiences. Journal of Cognitive Neuroscience. 2002; April Supplement: 126.

161

С технической точки зрения такая нейронная стенография технологически эффективна: она упрощает обработку информации и экономит место для ее хранения: Preston S. D., de Waal F. B. M. Empathy: Its Ultimate and Proximate Bases (см. пункт 19).

162

Об ощущении чужих чувств см. Damasio A. The Feeling of What Happens. New York: Harcourt, 2000.

163

О Гоббсе см. Aubrey J. Brief Live: Chiefly of Contemporaries, set down by John Aubrey, Between the years 1669 and 1696 (vol. 1). London: Clarendon Press, 1898.

164

Смягченную версию идеи “каждый за себя” выдвинул британский философ XVIII века Адам Смит, который отстаивал принцип накопления богатства в экономической системе, управляемой исключительно свободной конкуренцией. Смит доказывал, что человеческий эгоизм породит справедливые рынки – одно из экономических допущений, лежащих в основе свободной рыночной системы. Гоббса и Смита в наше время часто цитируют, пытаясь анализировать движущие силы человеческого поведения. К этому особенно склонны те, кто видит главной силой чистейший эгоизм – звериный по Гоббсу, разумный по Смиту.

165

Preston S. D., de Waal F. The Communication of Emotions and the Possibility of Empathy in Animals // Altruism and Altruistic Love: Science, Philosophy, and Religion in Dialogue. New York: Oxford University Press, 2002. В этой статье говорится, что с точки зрения эволюции не имеет значения, эгоизм или альтруизм руководит поведением, поскольку для нее многие варианты поведения технически эгоистичны.

166

Мэн-цзы цитируется по de Waal F. The Ape and the Sushi Master: Cultural Reflections by a Primatologist. New York: Basic Books-Perseus, 2001. Мэн-цзы считал, что если ребенок вот-вот упадет в колодец, то каждый свидетель этого испытает позыв броситься на помощь.

167

Decety J., Chaminade T. Neural Correlates of Feeling Sympathy. Neuropsychologia. 2003; 41: 127–138.

168

В том числе поведению подражательному (автор ссылается на исследование, акцентирующее внимание прежде всего на социальном копировании). – Прим. перев.

169

Dijksterhuis A., Bargh J. A. The Perception-Behavior Expressway: Automatic Effects of Social Perception on Social Behavior. Advances in Experimental Social Psychology. 2001; 33: 1–40.

170

Darwin C. The Expression of the Emotions in Man and Animals, with commentary by Paul Ekman. New York: Oxford University Press, 1998.

171

Из поэмы Альфреда Теннисона “Памяти А. Г. Х.” – Прим. перев.

172

de Gelder B., Snyder J., Greve D. et al. Fear Fosters Flight: A Mechanism for Fear Contagion When Perceiving Emotion Expressed by a Whole Body. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2004; 101: 16701–16706. Нейронная сеть, охватывающая медиальную префронтальную и переднюю поясную кору, реагирует на социальные стимулы, такие как фотографии стрессированных людей, и в зависимости от обстоятельств приводит в действие другие отделы мозга.

173

О роли подобия см. Krebs D. Empathy and Altruism: An Examination of the Concept and a Review of the Literature. Psychological Bulletin. 1970; 73: 258–302; Batson C. D. The Altruism Question: Toward a Scientific Answer. Mahwah, N. J.: Erlbaum, 1991. Традиционные экспериментальные инструменты социальной психологии могут и не запустить нейронные системы эмпатических действий, поскольку редко изображают человеческие нужды с достаточной степенью остроты. Анкета с вопросами типа “Пожертвуете ли вы деньги на благотворительность?” обращается не только к эмоциональной системе, но и к мыслительной. Подобие “теста Мэн-цзы” – демонстрация ребенка, готового упасть в колодец, – активировало бы совсем другие нейронные цепи, а значит, и результаты эксперимента были бы другими.

174

Престон и де Вааль в работе “Коммуникация эмоций” (Communication of Emotions) предположили существование градиента эмоционального отклика на чужую беду. Эмоциональное заражение заставляет наблюдателя в полной мере перенять эмоциональное состояние человека, попавшего в беду, размывая границы между своим и чужим. Первичная эмпатия тоже заставляет наблюдателя испытывать те же чувства, но не столь ярко и с сохранением четкой границы. При когнитивной эмпатии наблюдатель погружается в сопереживание, задумавшись о чьей-то беде, и при этом сохраняет дистанцию. Сочувствие – это ощущение, что кому-то плохо, почти либо совсем не связанное с общностью эмоционального состояния. Чем сильнее мы разделяем эмоции человека, попавшего в беду, тем с большей вероятностью придем ему на помощь.

175

О людской доброте Джером Каган рассуждает в сборнике Harrington A., Zajonc A. The Dalai Lama at MIT. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2006.

176

Есть в философии подход, который позволяет примирить эти точки зрения: Flanagan O. Ethical Expressions: Why Moralists Scowl, Frown, and Smile // The Cambridge Companion to Darwin. New York: Cambridge University Press, 2003.

177

Орбитофронтальную кору называют основной зоной нейронной конвергенции и интеграции. С ОФК тесно связаны такие структуры, как: дорсолатеральная префронтальная кора, управляющая вниманием; сенсорная кора, отвечающая за восприятие; соматосенсорная кора и ствол, которым мы обязаны телесными ощущениями; гипоталамус, нейроэндокринный центр мозга, регулирующий гормональный статус организма; вегетативная нервная система, контролирующая физиологические функции, включая сердцебиение и пищеварение; медиальная часть височной доли, отвечающая за память; ассоциативная кора, без которой невозможно абстрактное мышление; стволовые центры, включая ретикулярную формацию, регулирующую уровень возбуждения в мозге. О функциях ОФК и связанных с ней мозговых структур см. Schore A. Affect Regulation and the Origin of the Self: The Neurobiology of Emotional Development: Hillsdale, N. J.: Erlbaum, 1994; Baron-Cohen S. Mindblindness: An Essay on Autism and Theory of Mind. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1995; Damasio A. Descartes’ Error: Emotion, Reason and the Human Brain. New York: Grosset/Putnam, 1994.

178

Орбитофронтальная область (поля Бродмана № 11, 12, 14 и 47) регулирует много видов социального поведения. Она образует обширную сеть связей с миндалиной, переднепоясной и соматосенсорной корой, а также с височной долей, играющей важнейшую роль в идентификации объектов и определении их значимости. Все эти области помогают нам нормально общаться с другими людьми. ОФК имеет обширную сеть проекций по всем эмоциональным центрам, что позволяет ей регулировать эмоциональный ответ. Похоже, одна из основных функций этих сетей при социальном взаимодействии – тормозить эмоциональные реакции, соотнося их с данными о текущей ситуации, чтобы наш ответ был адекватным: Schore A. Affect Regulation and the Origin of the Self: The Neurobiology of Emotional Development: Hillsdale, N. J.: Erlbaum, 1994, а также: Beer J. B., Heerey E. A., Keltner D. et al. The Regulatory Function of Selfconscious Emotion: Insights from Patients with Orbitofrontal Damage. Journal of Personality and Social Psychology. 2003; 85: 594–604; Beer J. B. Orbitofrontal Cortex and Social Behavior: Integrating Self-monitoring and Emotion-Cognition Interactions. Journal of Cognitive Neuroscience. 2006; 18: 871–880. (Поля Бродмана – это 52 области коры головного мозга приматов, различающиеся клеточной архитектурой (то есть гистологически).)

179

ОФК напрямую связана с вегетативной нервной системой, что делает эту область мозга центром, контролирующим поддержание тела в активном либо расслабленном состоянии. Проекции вегетативной нервной системы есть также в переднепоясной и медиальной префронтальной коре.

180

В моменты прилива материнской любви ОФК заметно подавляет другие зоны мозга, предположительно запуская поток приятных мыслей: Nitschke J. B., Nelson E. E., Rusch B. D. et al. Orbitofrontal Cortex Tracks Positive Mood in Mothers Viewing Pictures of Their Newborn Infants. NeuroImage. 2004; 21: 583–592.

181

О первом впечатлении см. Sunnafrank M., Ramirez Jr. A. At First Sight: Persistent Relationship Effects of Get-Acquainted Conversations. Journal of Social and Personal Relationships. 2004; 3: 361–379. Не удивительно, что развитие дружеских отношений зависит в основном от партнера, который меньше в этом заинтересован. Если один человек хочет поддерживать контакт, а другой – нет, то у второго есть право вето. Иными словами, насильно мил не будешь. При этом два фактора, интуитивно кажущиеся решающими, – изначальная привлекательность и ощущение “мы так похожи” – на самом деле никакого значения не имеют.

182

Их еще называют нейронами фон Экономо (в честь австрийского психиатра и невролога Константина фон Экономо, который одним из первых обнаружил их в коре человеческого мозга и совместно с Георгом Коскинасом охарактеризовал).

183

У ППК много функций: она участвует в управлении вниманием, формировании чувства боли, обнаружении ошибок и регуляции работы внутренних органов (например, дыхания и сердечных сокращений). Эта часть мозга тесно связана с эмоциональными центрами, включая расположенную ниже миндалину. Некоторые нейроанатомы предполагают, что ППК развивалась в ходе эволюции как интерфейс для взаимодействия наших мыслей и чувств. Их стыковка в ППК наделяет эту зону первостепенной ролью в социальной осведомленности.

184

О веретенообразных нейронах см. Allman J. M., Hakeem A., Erwin J. M. et al. The Anterior Cingulate Cortex: The Evolution of an Interface Between Emotion and Cognition. Annals of the New York Academy of Sciences. 2001; 935: 107–117.

185

Веретенообразные нейроны позже все же нашли у китообразных, слонов и некоторых других животных.

186

В человеческом мозге сотни типов нейронов, и почти все они есть и у других млекопитающих. Веретенообразные нейроны – редкое исключение. Кроме нас, людей, они есть только у наших ближайших родственников – человекообразных обезьян. Из них у орангутанов, генетически самых удаленных от нас, таких нейронов всего несколько сотен, а у самых близких нам – горилл, шимпанзе и бонобо – намного больше. Однако больше всего их у людей – почти сотня тысяч.

187

Craig A. D. Human Feelings: Why Are Some More Aware Than Others. Trends in Cognitive Sciences. 2004; 8: 239–241.

188

О ППК и социальной интуиции см. Lane R. D., Reiman E. M., Axelrod B. et al. Neural Correlates of Levels of Emotional Awareness: Evidence of an Interaction Between Emotion and Attention in the Anterior Cingulate Cortex. Journal of Cognitive Neuroscience. 1998; 10: 525–535. У людей с хронической депрессией, настолько серьезной, что не помогают даже лекарства, активность ППК, как правило, исключительно низка.

189

О социальных эмоциях см. Bartels A., Zeki S. The Neural Basis of Romantic Love. NeuroReport. 2000; 17: 3829–3834. В зоне F1 ОФК и зоне Z4 ППК очень много веретенообразных нейронов.

190

О роли ППК и ОФК в социальных суждениях см. Tucker D. M., Luu P., Desmond R. E. Jr. et al. Corticolimbic Mechanisms in Emotional Decisions. Emotion. 2003; 2: 127–149.

191

Chartrand T., Bargh J. The Chameleon Effect: The Perception-Behavior Link and Social Interaction. Journal of Personality and Social Psychology. 1999; 76: 893–910.

192

Возможно, ППК – лишь один из множества участков мозга, составляющих обширную сеть, где формируются решения типа “нравится – не нравится”. Среди других кандидатов – островковая доля.

193

James H. The Golden Bowl. New York: Penguin, 1987.

194

О нейронной сети суждения о людях см. Mitchell J. P., Heatherton T. F., Macrae C. N. Distinct Neural Systems Subserve Person and Object Knowledge. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2002; 23: 15238–15243. В состав нейронной сети, формирующей суждения о людях, входят: дорсальная и вентральная части медиальной префронтальной коры, правая внутритеменная борозда, правая веретеновидная извилина, левая верхняя височная и медиальная височная кора, моторная кора левого полушария и отдельные участки затылочной коры. Три зоны, которые остаются активными, когда мозг отдыхает: дорсальная и вентральная части медиальной префронтальной коры и отдельные участки внутритеменной борозды.

195

Мэттью Либерман – директор Нейробиологической лаборатории социально-когнитивных исследований в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. В 2001 году они с Кевином Окснером добились неслыханного профессионального успеха: будучи скромными гарвардскими аспирантами, они написали статью, которую опубликовали в престижнейшем психологическом журнале The American Psychologist, куда нелегко пробиться даже заслуженным профессорам. В этой статье они провозглашали слияние социальной психологии, когнитивистики и нейробиологии в новую дисциплину – социальную нейронауку. В 2006 году Либерман стал редактором первого научного журнала, посвященного этому направлению, – Social, Cognitive, and Affective Neuroscience.

196

О пассивном режиме работы мозга см. Iacoboni M., Lieberman M. D., Knowlton B. J. et al. Watching Social Interactions Produces Dorsomedial Prefrontal and Medial Parietal BOLD fMRI Signal Increases Compared to a Resting Baseline. NeuroImage. 2004; 21: 1167–1173.

197

Эту нейронную систему называют сетью пассивного режима работы мозга (СПРРМ, default mode network) или сетью оперативного покоя – в противовес сети оперативного решения задач (executive control network), контролирующей исполнительные функции и активной при решении внешних задач. СПРРМ активнее работает тогда, когда человек не фокусируется на внешнем мире, а занят, например, самонаблюдением, воспоминаниями, фантазированием и размышлениями о будущем. Иными словами, мозг в это время не мобилизован на решение конкретной внешней задачи, а в спокойном, фоновом режиме занимается собственными, внутренними делами.

198

Об эмоциях как оценочной системе мозга см. Siegel D. J. The Developing Mind: How Relationships and the Brain Interact to Shape Who We Are. New York: Guilford Press, 1999.

199

Такая бинарная оценка выносится благодаря тому, что нейроны активируются либо по шаблону “да”, либо по шаблону “нет”, выдавая на своем языке подобие лайка или дизлайка. Эти нейроны активируются всего на одну двадцатую секунды, то есть сообщают о своем решении ровно столько, сколько нужно для его прочтения другими отделами мозга. Для окончательной фиксации этих “да” или “нет” в ОФК требуется примерно в 10 раз больше времени – около 500 миллисекунд. Таким образом, на первоначальное решение “нравится – не нравится” уходит примерно полминуты.

200

Дорожная ярость (англ. road rage) в широком смысле – это агрессивное поведение водителя во время управления транспортным средством (агрессивное вождение) или вследствие сложной дорожной ситуации либо ДТП (вербальное или физическое насилие в отношении другого водителя или пешехода). – Прим. перев.

201

Если игра состоит из нескольких раундов, то есть можно торговаться снова и снова, отказ удовольствоваться малым становится рациональным (и частым) решением, поскольку способствует отстаиванию своей позиции в последующих раундах. Отказ нерационален только в случае “одноразового” торга без свидетелей, когда в перспективе уже не придется договариваться с тем же партнером.

202

Чем активнее префронтальная кора, тем лучше результаты в “Ультиматуме”: Sanfey A. G., Rilling J. K., Aronson J. A. et al. The Neural Basis of Economic Decision-making in the Ultimatum Game. Science. 2003; 300: 1755–1757.

203

В дорсолатеральной префронтальной коре находятся системы торможения, которые запускаются, когда мы сознательно противостоим порыву. Другой тормозящий путь пролегает через медиальную область префронтальной коры: там находятся возбуждающие нейроны, которые активируют тормозящие нейроны миндалины. См. Quirk G. J., Gehlert D. R. Inhibition of the Amygdala: Key to Pathological States? Annals of the New York Academy of Sciences. 2003; 985: 263–272. Однако относительно особенностей тормозных путей ученые расходятся во мнениях.

204

О сожалении см. Camille N., Coricelli G., Sallet J. et al. The Involvement of the Orbitofrontal Cortex in the Experience of Regret. Science. 2004; 304: 1167–1170.

205

ОФК – не единственный инструмент, с помощью которого верхний путь регулирует активность миндалины. Для этого подходит и другая область префронтальной коры – вентромедиальная. Регуляция эта двусторонняя, поскольку миндалина тоже влияет на работу префронтальной коры. Факторы, определяющие, будут ли ОФК и миндалина тормозить друг друга или станут действовать заодно, еще предстоит уточнить.

206

Эту своеобразную безалаберность, при которой человек не осознает неуместности собственных действий, называют социальной анозогнозией. О повреждениях ОФК и неадекватном поведении в обществе см. Beer J. B. Orbitofrontal Cortex and Social Behavior: Integrating Self-monitoring and Emotion-Cognition Interactions. Journal of Cognitive Neuroscience. 2006; 18: 871–880.

207

ОФК, похоже, играет важную роль в бессознательной регуляции поведения, а дорсолатеральная префронтальная кора – в сознательной. Если дорсолатеральная префронтальная кора не повреждена, пациенты могут намеренно скорректировать свое поведение, если осознают, что поступают неприемлемо. Так что самое важное для них – ухитриться заметить свою промашку.

208

Речь идет об импульсах, идущих от лимбической системы – крупного функционального комплекса корковых и подкорковых структур, регулирующего множество важных функций организма, от обоняния и эмоциональных реакций до формирования памяти и работы внутренних органов в разных условиях. В эту систему включают и миндалину, и ОФК.

209

Об эксперименте в кабинках см. Niederhoffer K. G., Pennebaker J. W. Linguistic Style Matching in Social Interaction. Journal of Language and Social Psychology. 2002; 21: 337–360.

210

Типичное проявление интернет-расторможенности у девочек-подростков – кибертравля, в арсенале которой грубые подкалывания, распускание слухов и жестокие издевательства, доводящие жертву до слез: Palpini K. Computer Harassment: Meanness Bottled in a Message. Daily Hampshire Gazette. 2005. Еще более аморальное и отвратительное проявление киберраспущенности – когда взрослые подбивают подростков за деньги заниматься сексом перед веб-камерами: Eichenwald K. Through His Webcam, a Boy Joins a Sordid Online World. New York Times. 2005.

211

Ochsner K. N., Bunge S. A., Gross J. J. et al. Rethinking Feelings: An FMRI Study of the Cognitive Regulation of Emotion. Journal of Cognitive Neuroscience. 2002; 14: 1215–1229. Мысли женщины реконструированы по описанию эксперимента.

212

В некоторых МРТ-исследованиях на участников надевают специальные очки для демонстрации изображений.

213

Видимо, дорсолатеральная префронтальная кора (ПФК) подключается, когда мы задействуем речь и рабочую память, чтобы найти новое решение эмоциональной проблемы. Эта зона ПФК поставляет нам четкую, сознательную аргументацию рекомендательного характера. А вот ОФК, судя по всему, регулирует эмоции с помощью репрезентаций социальных контекстов и правил, которые трудно сформулировать осознанно. По мнению Кевина Окснера, механика этого процесса заключается в том, что ассоциативные репрезентации привязывают к действиям эмоциональную значимость. Дорсолатеральная ПФК может хранить в памяти описания таких ассоциаций и в соответствии с ними руководить нашими поступками: Ochsner K., Gross J. The Cognitive Control of Emotion. Trends in Neuroscience. 2005; 9: 242–249.

214

Об альтернативных путях см. Ochsner K. N., Ray R. D., Cooper J. C. et al. For Better or for Worse: Neural Systems Supporting the Cognitive Down– and Up-regulation of Negative Emotion. NeuroImage. 2004; 23: 483–499.

215

Более образно это высказывание римского императора Марка Аврелия (121–180 гг.) перевел Чехов в “Палате № 6”: “Боль есть живое представление о боли: сделай усилие воли, чтоб изменить это представление, откинь его, перестань жаловаться, и боль исчезнет”. – Прим. перев.

216

Ochsner K. How Thinking Controls Feeling: A Social Cognitive Neuroscience Approach // Social Neuroscience. New York: Oxford University Press, 2006.

217

О наделении испытываемых эмоций названиями см. Hariri A. R., Bookheimer S. Y., Mazziotta J. C. Modulating Emotional Response: Effects of a Neocortical Network on the Limbic System. NeuroReport. 2000; 8: 11–43; Lieberman M. D., Eisenberger N. I., Crockett M. J. et al. Putting feelings into words: affect labeling disrupts amygdala activity in response to affective stimuli. Psychological Science. 2007; 5: 421–428.

218

Хотя в первый момент попадания в петлю обратной связи мозг заставляет нас испытывать чувства собеседника, верхний путь затем предоставляет нам на выбор два типа реагирования. В одном случае мы продолжаем разделять чувства визави, радоваться или печалиться вместе с ним. А в другом мы, например, завидуем его радости или злорадствуем по поводу его горя.

219

О страхе публичных выступлений см. Guy D. Trying to Speak: A Personal History. Tricycle. 2003; Summer.

220

Относительно миндалины и социофобии см. Stein M. B., Goldin P. R., Sareen J. et al. Increased Amygdala Activation to Angry and Contemptuous Faces in Generalized Social Phobia. Archives of General Psychiatry. 2002; 59: 1027–1034.

221

В латеральной части миндалины находится место первичной регистрации всей информации, поступающей от органов чувств. Согласно Леду, в непосредственной близости от этого места, в центральной части миндалины, расположены клетки, отвечающие за страх.

222

О реконсолидации памяти см. работу Карима Надера из Университета Макгилла, которую цитировал Джозеф Леду в докладе на встрече Консорциума по исследованиям эмоционального интеллекта в организациях (Кембридж, штат Массачусетс, 14 декабря 2004 года).

223

Эта стратегия работает как в когнитивной терапии, так и в медикаментозной – например, лечении пропранололом. По мнению Леду, когда нужно побороть страх, вызванный психологической травмой, необходима реконсолидация воспоминания с меньшей “дозой” страха – процесс, который непосредственно воздействовал бы на нейроны. Нейроны, хранящие связанный с воспоминанием страх, располагаются в той части миндалины, которая напрямую не взаимодействует с зоной префронтальной коры, извлекающей сознательный компонент воспоминания – информацию о том, что, где и с кем произошло. Но умышленное расслабление – как при терапии контр-обусловливанием (замещением) – задействует зону префронтальной коры, напрямую связанную с амигдалярным центром страха, и это дает возможность перекроить пугающее воспоминание путем реконсолидации. Леду предполагает, что каждый раз, когда мы вновь испытываем тот самый, связанный с травмой страх, у нас появляются два часа, чтобы реконсолидировать пугающее воспоминание. Если в этот промежуток времени удастся принять пропранолол, блокирующий активность клеток миндалины (но, видимо, можно и просто посильнее расслабиться, как в ходе замещающей терапии), воспоминание изменится настолько, что позже миндалина уже не будет реагировать на него таким всплеском страха.

224

Согласно другой теории, терапия укрепляет префронтальную сеть, которая проецируется на тормозящий путь миндалины: Quirk G. J., Gehlert D. R. Inhibition of the Amygdala: Key to Pathological States? (см. пункт 23).

225

О борьбе с гневом см. Brondolo E., DiGiuseppe R., Tafrate R. C. Exposure-based Treatment for Anger Problems: Focus on the Feeling. Cognitive and Behavioral Practice. 1997; 4: 75–98. В последнее время объекты гнева все чаще демонстрируют виртуально, как при симуляции пилотирования.

226

О терапии социофобии см. Barlow D. Anxiety and Its Disorders. New York: Guilford Press, 1988.

227

Леду использует здесь термины “нижний путь” и “верхний путь” в чисто техническом смысле, подразумевая сенсорные нервные пути, ведущие к миндалине из сенсорной зоны таламуса и из сенсорной коры соответственно. Нижний путь предоставляет нам быстрые, но весьма приблизительные сенсорные впечатления, в то время как верхний – более четкую и подробную сенсорную информацию. Нижний путь не в состоянии отличить палку от змеи, это задача верхнего пути. Нижний путь предпочитает перестраховаться: лучше лишний раз испугаться, чем потом жалеть. В трактовке, которой придерживаюсь я, верхний путь – это управляемая обработка информации, нижний – автоматическая. С этой точки зрения оба пути, о которых говорит Леду, “нижние” – автоматические и высокоскоростные.

228

Словосочетание “социальный мозг” известнейший нейробиолог Майкл Газзанига использовал в другом смысле: не в качестве общего названия всех участков мозга, активных в процессе общения, а как метафору мозга в целом, его структуры и работы. По его словам, мозг похож на небольшое сообщество, вполне самостоятельные члены которого – модули – кооперируются друг с другом для выполнения конкретных задач, в точности как люди работают вместе над отдельными проектами. Я же использую термин “социальный мозг” для обозначения модуля, управляющего межличностными взаимодействиями.

229

Каждая область мозга принимает участие в исполнении множества функций, поэтому ни одну область нельзя назвать исключительно социальной, кроме разве что специализированных структур вроде систем зеркальных нейронов. Если какая-то область активизируется в ходе какого-то процесса взаимодействия, это еще не значит, что она вызывает этот процесс: участие ведь никак нельзя приравнять к причине. Подробнее о проблемах соотнесения нейронной активности с социальными процессами см. Willingham D., Dunn E. What Neuroimaging and Brain Localization Can Do, Cannot Do, and Should Not Do for Social Psychology. Journal of Personality and Social Psychology. 2003; 85: 662–671.

230

О серотонине см. Gershon M. The Second Brain. New York: Harper, 1999; Gershon M. Plasticity in Serotonin Control Mechanisms in the Gut. Current Opinion in Pharmacology. 1999; 3: 600.

231

Какие именно нейронные сети задействуются, зависит от рода деятельности. Все эти сети в совокупности образуют социальный мозг. О нейронной магистрали взаимодействий см. Preston S. D., de Waal F. B. M. Empathy: Its Ultimate and Proximate Bases. Behavioral and Brain Sciences. 2005; 25: 1–20.

232

Этот разговор состоялся в присутствии Ди Спис-Линехена, директора департамента социального развития в Нью-Хейвенском управлении государственного школьного образования.

233

Автор здесь намекает на основной принцип этой японской борьбы: не идти на прямое, тупое столкновение, а добиваться победы, временно уступая грубой агрессии и искусно направляя действия атакующего, пока не появится возможность обратить его силу против него же. Иными словами, грубую физическую силу (вербальную агрессию) можно победить изворотливым умом и мастерством ведения боя (разговора).

234

Thorndike E. L. Intelligence and Its Use. Harper’s Monthly Magazine. 1920; 140: 227–235. Способности, составляющие социальный интеллект, в моей модели эмоционального интеллекта относятся к категориям “социальная осведомленность” и “управление отношениями”.

235

Это наблюдение к настоящему времени подтверждено сотнями независимых исследований. Их проводили в разных организациях с целью выявить компетенции, отличающие выдающихся работников, особенно самых талантливых руководителей, от посредственных: Spencer L., Spencer S. Competence at Work. New York: John Wiley, 1993; Goleman D. Working with Emotional Intelligence. New York: Bantam Books, 1998; Goleman D., Boyatzis R., McKee A. Primal Leadership. Boston: Harvard Business School Press, 2002.

236

Wechsler D. The Measurement and Appraisal of Adult Intelligence (4th ed.). Baltimore: Williams and Wilkins, 1958.

237

Parkinson B. Emotions Are Social. British Journal of Psychology. 1996; 87: 663–683; Norris C. J., Chen E. E., Zhu D. C. et al. The Interaction of Social and Emotional Processes in the Brain. Journal of Cognitive Neuroscience. 2004; 10: 1819–1829.

238

Модель эмоционального интеллекта, разработанная Джоном Мейером и Питером Саловеем, включала в себя и аспекты социального интеллекта. Рувен Бар-Он разобрался с этим затруднением еще проще: переименовал свою модель эмоционального интеллекта в модель эмоционально-социального интеллекта: Bar-On R. The Bar-On Model of Emotional-Social Intelligence (ESI). Psicothema. 2005; 17. В приложении “В” объясняется, как охватывает социальный интеллект моя собственная модель эмоционального интеллекта.

239

Необходимость такого разграничения персональных и социальных характеристик признал Говард Гарднер (Howard Gardner) в своей новаторской работе Gardner H. Frames of Mind: The Theory of Multiple Intelligences. New York: Basic Books, 1983.

240

Названия этих функциональных блоков социального интеллекта иногда переводят как “социальная осознанность” и “социальные навыки”. В любом случае первый блок подразумевает работу “на вход” (пополнение копилки знаний о личности и обществе), а второй – “на выход” (отдача от накопленных знаний).

241

Тем или иным способом самопрезентации, или попросту самоподачи, человек пытается контролировать свой образ в чужих головах.

242

О первичной эмпатии (сопереживании) и зеркальных нейронах см. Miller G. New Neurons Strive to Fit In. Science. 2005; 311: 938–940.

243

Hall J. A. The PONS Test and the Psychometric Approach to Measuring Interpersonal Sensitivity // Interpersonal Sensitivity: Theory and Measurement. Mahwah, N. J.: Erlbaum, 2001. В тесте “Профиль невербальной чувствительности” оценивается чувствительность к каждому из каналов невербального проявления эмоций. Респондентов просят догадаться, какую социальную ситуацию им показывают на экране. Соответственно, этот тест нельзя считать специализированным инструментом для оценки первичной эмпатии (но для этого он и не был предназначен). Однако задания теста этот параметр в какой-то мере учитывают.

244

О тесте “Понимание психического состояния по глазам” см. Baron-Cohen S. The Essential Difference: Men, Women, and the Extreme Male Brain. London: Allen Lane, 2003.

245

О теории, исследованиях и тренировке умения слушать см. Wolvin A. D., Coakley C. G. Perspectives on Listening. Norwood, N. J.: Ablex, 1993; Witkin B. R. Listening Theory and Research: The State of the Art. Journal of the International Listening Association. 1990; 4: 7–32.

246

Это справедливо не только в тех случаях, когда продавец работает с постоянными клиентами компании. О выдающихся специалистах по продажам см. Spencer L., Spencer S. Competence at Work. New York: John Wiley, 1993.

247

Bechler C., Johnson S. D. Leading and Listening: A Study of Member Perception. Small Group Research. 1995; 26: 77–85; Johnson S. D., Bechler C. Examining the Relationship Between Listening Effectiveness and Leadership Emergence: Perceptions, Behaviors, and Recall. Small Group Research. 1998; 29: 452–471; Wilmington S. C. Oral Communication Skills Necessary for Successful Teaching. Educational Research Quarterly. 1992; 16: 5–17.

248

О выдающихся представителях профессий, связанных с оказанием помощи, см. Spencer L., Spencer S. Competence at Work. New York: John Wiley, 1993.

249

Hollowell E. The Human Moment at Work. Harvard Business Review. 1999; 59.

250

О физиологической синхронности и умении слушать см. Levenson R., Ruef A. Emotional Knowledge and Rapport // Empathic Accuracy. New York: Guilford Press, 1997.

251

Об эмпатической точности см. Ickes W. Empathic Accuracy. New York: Guilford Press, 1997.

252

Неокортекс, или новая кора, объединяет эволюционно поздние области коры головного мозга млекопитающих, ответственные за высшие нервные функции, включая мышление и речь.

253

К первичной эмпатии мы приходим, похоже, по нейронным путям, соединяющим сенсорные зоны коры с таламусом и миндалиной, а эту парочку – с зонами, необходимыми для формирования подходящей реакции. Но что касается когнитивной эмпатии – в частности, эмпатической точности и умения представлять чужое психическое состояние, – то ответственная за нее сеть, похоже, протягивается от таламуса к коре, а уже оттуда – к миндалине и далее к цепям, ответственным за реакцию: Blair J., Perschardt K. Empathy: A Unitary Circuit or a Set of Dissociable Neuro-cognitive Systems? // Preston S. D., de Waal F. B. M. Empathy: Its Ultimate and Proximate Bases. Behavioral and Brain Sciences. 2002; 25: 1–72. (Это умение по-английски обозначается как theory of mind, что в зависимости от контекста переводится как “теория разума” или “теория психики” (иногда – “модель психического состояния”). Все эти термины подразумевают понимание психического состояния и содержания сознания других людей, приписывание людям каких-то чувств, убеждений и желаний.)

254

Разные люди с разным успехом замечают, а тем более понимают, эти непрерывно поступающие сигналы. Но широкий разброс в уровнях эмпатической точности в любой выборке людей означает, что этот параметр можно использовать для популярной в психометрии оценки индивидуальных различий: Ickes W. Measuring Empathic Accuracy // Interpersonal Sensitivity: Theory and Measurement. Mahwah, N. J.: Erlbaum, 2001.

255

Bissonnette V. L., Rusbult C. E., Kilpatrick S. D. (1997). Empathic accuracy and marital conflict resolution // Empathic Accuracy. New York: Guilford Press, 1997.

256

Levenson R., Ruef A. Emotional Knowledge and Rapport (см. пункт 16).

257

Я использую здесь термин “социальное познание” в менее широком смысле, чем это принято в социальной психологии: Kunda Z. Social Cognition. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1999.

258

Люди, которые слишком возбуждены или растеряны, чтобы адекватно воспринимать или рассуждать, а также люди, слишком импульсивные в выборе или применении средств исправления ситуации, не достигают больших успехов. Соответственно, люди с психическими отклонениями с трудом решают проблемы в общении: Chang E., D’Zurilla T. J., Sanna L. J. Social Problem Solving: Theory, Research, and Training. Washington, D. C.: American Psychological Association Press, 2004.

259

Об измерении уровня социального интеллекта см. Jones K., Day J. D. Discrimination of Two Aspects of Cognitive-Social Intelligence from Academic Intelligence. Journal of Educational Psychology. 997; 89: 486–497.

260

То, что разные аспекты социальной осведомленности дополняют и усиливают друг друга, – всего лишь гипотеза, требующая серьезной проверки.

261

Чуть ли не бо́льшую часть исследований синхронности в общении выполнили в 1970–1980 годы, а затем тема вышла из моды, и ее игнорировали как социологи, так и социальные психологи вплоть до последних лет, когда наконец предприняли попытки вернуться к ее рассмотрению. Если раньше подобным исследованиям препятствовала невероятная трудоемкость ручных подсчетов, то теперь на помощь пришел компьютерный анализ данных. И тем не менее некоторые ученые утверждают, что компьютер не сравнится с человеком в точности распознавания схем невербальной сигнализации: Bernieri F., Reznick J. S., Rosenthal R. Synchrony, Pseudosynchrony, and Dissynchrony: Measuring the Entrainment Prosody in Mother-Infant Interactions. Journal of Personality and Social Psychology. 1988; 2: 243–253. Ну и по-прежнему корреляция не равняется каузации: связь может работать и в обратную сторону. Так, достигнутое с собеседником взаимопонимание может заставлять нас двигаться слаженно. О невербальных катализаторах взаимопонимания см. мета-анализ 18 исследований в статье Tickle-Degnan L., Rosenthal R. The Nature of Rapport and Its Nonverbal Correlates. Psychological Inquiry. 1990; 4: 285–293.

262

Ученые из Университета Эмори в Атланте разработали модификацию теста PONS для диагностики этой дисфункции у детей. Детям показывают изображения детских и взрослых лиц, выражающих одну из четырех базовых эмоций: радость, грусть, гнев или страх. Им также дают прослушать эмоционально нейтральные фразы вроде “Я сейчас выйду из комнаты, а потом вернусь”, произнесенные с одним из четырех перечисленных выражений. К 10 годам большинство детей хорошо различает эти эмоции, но страдающим диссемией такая задача не по плечу: Nowicki S., Duke M. P. Nonverbal Receptivity: The Diagnostic Analysis of Nonverbal Accuracy (DANVA) // Interpersonal Sensitivity. Lawrence Erlbaum Associates Publishers, 2001.

263

Поскольку эти социальные навыки критически важны для формирования нормальных отношений на протяжении всей жизни, существуют обучающие программы, которые помогают детям с диссемией догнать в развитии сверстников: Nowicki S. The Diagnostic Analysis of Nonverbal Accuracy-2: Remediation, неопубликованная рукопись, Emory University; Duke M. P., Nowicki S. Jr., Martin E. A. Teaching Your Child the Language of Social Success. Atlanta: Peachtree Press, 1996. Кроме диссемии, неспособность к синхронизации характерна для расстройства, которое ученые называют нарушением обработки сенсорной информации (или дисфункцией сенсорной интеграции): Kranowitz C. S. The Outof-Synch Child: Recognizing and Coping with Sensory Processing Disorder. New York: Penguin, 2005.

264

Чек-лист для диагностики такого отклонения у детей можно найти в Nowicki S., Duke M. P. Nonverbal Receptivity: The Diagnostic Analysis of Nonverbal Accuracy (DANVA), см. пункт 27.

265

О диссемии у взрослых см. Nowicki S., Duke M. P. Will I Ever Fit In? New York: Free Press, 2002.

266

О причинах диссемии: Стивен Новицки, личное общение.

267

О коррекционных программах для взрослых, страдающих диссемией, см. Nowicki S., Duke M. P. Will I Ever Fit In? (см. пункт 30). О подобных программах для детей см. Duke M. P., Nowicki S. Jr., Martin E. A. Teaching Your Child the Language of Social Success. Atlanta: Peachtree Press, 1996. Новицки – ученый, который первым описал диссемию и разработал программы для ее коррекции, – сказал мне, что, независимо от причины этого расстройства, тренинги пойдут на пользу всем страдающим диссемией, просто пациентам с неврологическими или эмоциональными нарушениями придется заниматься дольше.

268

В экспериментах, где сравнивали естественную синхронность с целенаправленными попытками воздействовать на собеседника с помощью мимики, искусственная манипуляция давала низкие результаты: Gump B. B., Kulik J. A. Stress, Affiliation, and Emotional Contagion. Journal of Personality and Social Psychology. 1997; 72: 305–319.

269

Речь идет о теледебатах накануне праймериз Республиканской партии в штате Нью-Гэмпшир, оплаченных штабом Рейгана. Вторым выдвиженцем на президентские выборы от республиканцев, который участвовал в этих дебатах, был Джордж Буш – старший. – Прим. перев.

270

Riggio R. E. Charisma // Encyclopedia of Mental Health. San Diego: Academic Press, 1998.

271

С другой стороны, правильная режиссура может усилить ауру мощи вокруг выступающего. Всем политическим имиджмейкерам известно, что значимые символы и бутафория – море флагов, внушительная сцена, одобрительный рев толпы – придают харизматичности даже недостаточно выразительным или слабохарактерным фигурам.

272

О синхронности толпы см. слова Фрэнка Берньери в статье Greer M. The Science of Savoir Faire. Monitor on Psychology. 2005; 1: 28.

273

О гендерных стереотипах в проявлении эмоций см. Hess U., Adams R. Jr., Kleck R. Who may frown and who should smile? Dominance, affiliation, and the display of happiness and anger. Cognition and Emotion. 2005; 19: 515–536.

274

Brondolo E., Jellife T., Quinn C., Tunick W., Melhado E. Correlates of Risk for Conflict Among New York City Traffic Agents // Violence on the Job. Washington, D. C.: American Psychological Association Press, 1996.

275

Riggio R., Friedman H. Impression Formation: The Role of Expressive Behavior. Journal of Personality and Social Psychology. 1986; 50: 421–427.

276

Представьте, что один из партнеров бестактно бросил в лицо другому голую правду, расстроившую его или причинившую ему боль. В подобной ситуации высокая эмпатическая точность может испортить отношения, вызвав излишние подозрения и спровоцировав ссору. В таких случаях Уильям Айкс рекомендует иной путь – “недопонимание во благо”: Simpson J. A., Orina M. M., Ickes W. When Accuracy Hurts, and When It Helps: A Test of the Empathic Accuracy Model in Marital Interactions. Journal of Personality and Social Psychology. 2003; 85: 881–893. О случаях, когда эмпатия не помогает, см. Ickes W., Simpson J. A. Managing Empathic Accuracy in Close Relationships // Empathic Accuracy. New York: Guilford Press, 1997.

277

Сравнительные исследования поведения американцев китайского и мексиканского происхождения показали, что они одинаково переживают одни и те же эмоции, но мексиканцы выражают их гораздо ярче: Soto J. A., Levenson R. W., Ebling R. Culture of Moderation and Expression. Emotion. 2005; 5: 154–165.

278

Рувен Бар-Он в своих первых шкалах измерения эмоционального и социального интеллекта оценивал эмпатию и социальную ответственность по отдельности. Но дальнейшие тестирования показали, что они невероятно близки и, в общем-то, отражают одни и те же свойства. Эволюцию шкалы Бар-Она можно проследить, сравнив раннюю модель, которая приводится в книге Bar-On R., Parker J. D. A., Goleman D. The Handbook of Emotional Intelligence. San Francisco: Jossey-Bass, 2000, с более поздней версией в статье Bar-On R. The Bar-On Model of Emotional-Social Intelligence (ESI). Psicothema. 2006; 18 Suppl. 1: 13–25.

279

Wiesenfeld A. R., Whitman P. B., Malatesta C. Z. Individual Differences Among Adult Women in Sensitivity to Infants: Evidence in Support of an Empathy Concept. Journal of Personality and Social Psychology. 1984; 46: 118–124.

280

О пожертвованиях см. Schuyt T., Smit J., Bekkers R. Constructing a Philanthropy Scale: Social Responsibility and Philanthropy. Этот доклад был представлен на 33-ей конференции Ассоциации исследователей некоммерческих организаций и волонтерской деятельности (ARNOVA), которая состоялась в Лос-Анджелесе в ноябре 2004 года.

281

Лонгитюдное исследование – длительное, чаще всего многолетнее, систематическое изучение одной и той же группы объектов (например, людей). – Прим. перев.

282

Об эмпатической заботе см. Hastings P. D., Zahn-Waxler C., Robinson J. et al. The Development of Concern for Others in Children with Behavior Problems. Developmental Psychology. 2000; 36: 531–546.

283

Относительно обучения распознаванию микровыражений см. MicroExpression Training Tool (METT) – приложение, которое можно приобрести на сайте www.PaulEkman.com. Пока не опубликовано исследований, подтверждающих эффективность этой программы, однако на сайте приводятся оптимистичные предварительные данные. Необходимы дальнейшие исследования, чтобы оценить, насколько устойчив достигнутый в ходе обучения результат и насколько на него можно полагаться в реальной жизни.

284

Джозеф Леду рассказывал о случае с врачом и кнопкой в интервью для сайта www.Edge.com в ноябре 1997 года.

285

Леду критиковал исследователей эмоций, игнорирующих нижний путь. “Широко признанный факт, – писал он, – что большинство когнитивных процессов протекает бессознательно, что в сознание попадают только конечные результаты этих процессов, да и то далеко не всегда. Однако исследователи эмоций проигнорировали этот концептуальный переход”. Игнорируют его и те теоретики, которые упорно заталкивают социальный интеллект в рамки социального познания. Критику Леду см. в статье LeDoux J. Emotion Circuits in the Brain. Annual Review of Neuroscience. 2000; 23: 156.

286

Jones K., Day J. Cognitive Similarities Between Academically and Socially Gifted Students. Roeper Review. 1996; 18: 270–274; Kihlstrom J., Cantor N. Social Intelligence // Handbook of Intelligence (2nd ed.). Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 2000.

287

Я нахожу обезоруживающими доводы Колвина Тревартена, специалиста по психологии развития из Эдинбургского университета, который утверждает, что распространенное представление о социальном познании порождает грубейшие заблуждения относительно человеческих отношений и места эмоций в социальной жизни: Trevarthen C. The Self Born in Intersubjectivity: The Psychology of Infant Communicating // The Perceived Self: Ecological and Interpersonal Sources of Self-knowledge. New York: Cambridge University Press, 1993.

288

Лоуренс Кольберг, предисловие к изданию Gibbs J., Widaman K. Social Intelligence. Englewood Cliffs, N. J.: Prentice-Hall, 1982.

289

С философскими взглядами Мартина Бубера можно познакомиться и на русском языке: Бубер М. Два образа веры. М.: АСТ, 2014.

290

О субъектности и общности см. Bakan D. The Duality of Human Existence. Boston: Beacon Press, 1966. С начала 1950-х теории межличностных отношений рассматривали субъектность и общность как две основных оси, по которым строится человеческое поведение. Это повелось еще с популярной в свое время “круговой модели” Тимоти Лири: Leary T. Interpersonal Diagnosis of Personality. New York: Roland, 1957. Позднее эта традиция пережила ренессанс: Horowitz L. M. Interpersonal Foundations of Psychopathology. Washington, D. C.: American Psychological Association Press, 2004.

291

О вопросах со словом “ты” см. Fischler M. S. Vows: Allison Charney and Adam Epstein. New York Times. 2004; 9: 11. О том, что она даже не успела запустить секундомер, Эллисон Чарни-Эпштейн сообщила мне по электронной почте.

292

Об интерсубъект(ив)ности в психоанализе см. Stern D. The Present Moment in Psychotherapy and Everyday Life. New York: W. W. Norton, 2004.

293

О “Я – Ты” см. Buber M. I and Thou, trans. Walter Kaufmann 1937. New York: Simon & Schuster, 1990. В этом полном афоризмов труде Бубер делает акцент на подходе, превращающем повседневное общение в возвышенное, и на связи человека с духовной составляющей бытия. Немецкое местоимение Du формально следовало бы переводить как фамильярное английское Thou. Однако в наши дни оно устарело и ассоциируется уже не с дружеским обращением, а напротив, с официально-церемониальным, поэтому я использую современное соответствие – местоимение you.

294

Гоулман подчеркивает это, потому что в английском языке, как известно, есть лишь местоимение you, означающее и “вы”, и “ты”. – Прим. перев.

295

Бубер заметил, что первый шаг навстречу может сделать любая из сторон. Не обязательно, чтобы это движение было сразу взаимным: даже если один человек настраивается на собеседника, возрастает вероятность, что между ними таки возникнет взаимопонимание. Когда участники шведского исследования ощущали себя объектами эмпатии, им казалось, что собеседник разделяет их чувства, понимает их и проявляет искреннее участие: Hakansson J., Montgomery H. Empathy as an Interpersonal Phenomenon. Journal of Social and Personal Relationships. 2003; 20: 267–284.

296

Относительно амаэ см. Doi T. The Anatomy of Dependence. New York: Kodansha International, 1973.

297

LÉvinas E. Martin Buber and the Theory of Knowledge // The Lévinas Reader. Oxford, U. K.: Blackwell, 1989.

298

О ментальном подобии см. Baumeister R. F., Leary M. R. The Need to Belong: Desire for Interpersonal Attachments as a Fundamental Human Motivation. Psychological Bulletin. 1995; 117: 497–529.

299

Некоторые ученые объясняют именно этим чувством тождественности то, что многие люди готовы напрягаться ради помощи другим – например, подлежащим выселению. Исследования показывают, что готовность помочь в равной мере зависит от двух параметров: насколько близкими помогающему видятся его отношения с человеком в беде и насколько серьезными ему видятся проблемы этого человека. Для того чтобы мы ощутили внутреннюю связь с человеком в беде, он не обязан быть членом семьи или другом – достаточно, чтобы мы воспринимали его как близкого нам: Cialdini R. B., Brown S. L., Lewis B. P., Luce C., Neuberg S. L. Reinterpreting the Empathy-Altruism Relationship: When One into One Equals Oneness. Journal of Personality and Social Psychology. 1997; 73: 481–494.

300

Под валидацией психологи обычно подразумевают умение понимать и принимать чужие чувства, мысли и действия – грубо говоря, понимать и признавать “чужую правду”. Валидация может быть разного уровня (интенсивности), вплоть до глубочайшего понимания личности другого человека, чувства единения с ней. Вообще, это понятие может относиться и к собственной внутренней жизни человека, ведь далеко не все умеют верно распознавать свои эмоции и мотивы.

301

О высокоинтенсивной валидации см. Katz L. F., Woodin E. Hostility, Hostile Detachment, and Conflict Engagement in Marriages: Effects on Child and Family Functioning. Child Development. 2002; 73: 636–652.

302

Buber M. I and Thou, trans. Walter Kaufmann 1937 (см. пункт 4).

303

Kristof N. D. Leaving the Brothel Behind. New York Times. 2005; A19.

304

Preston S. D., de Waal F. The Communication of Emotions and the Possibility of Empathy in Animals // Altruism and Altruistic Love: Science, Philosophy, and Religion in Dialogue. New York: Oxford University Press, 2002.

305

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии (пер. В. И. Колядко). М.: Республика, 2000. – Прим. перев.

306

Sartre J.-P. Being and Nothingness. New York: Philosophical Library, 1959.

307

О взаимопонимании в работе представителей “помогающих” профессий см. Tickle-Degnan L., Rosenthal R. The Nature of Rapport and Its Nonverbal Coordinates. Psychological Inquiry. 1990; 4: 285–293.

308

История Мэри Даффи изложена в статье Carey B. In the Hospital, a Degrading Shift from Person to Patient. New York Times. 2005; A1.

309

О социальном отвержении и боли см. Eisenberger N., Lieberman M. Why Rejection Hurts: A Common Neural Alarm System for Physical and Social Pain. Science. 2004; 87: 294–300.

310

О нейронной сигнализации, оповещающей об угрозе отвержения, см. Lieberman M., Eisenberger N. I. A Pain by Any Other Name (Rejection, Exclusion, Ostracism) Still Hurts the Same: The Role of Dorsal Anterior Cingulate Cortex in Social and Physical Pain // Social Neuroscience: People Thinking About People. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2005.

311

О слезах и смехе см. Panksepp J. The Instinctual Basis of Human Affect. Consciousness and Emotion. 2003; 4: 197–206.

312

О количестве социальных контактов и одиночестве см. Hawkley L. C., Burleson M. H., Berntson G. G., Cacioppo J. T. Loneliness in Everyday Life: Cardiovascular Activity, Psychosocial Context, and Health Behaviors. Journal of Personality and Social Psychology. 2003; 85: 105–120.

313

Eddie Bauer – американская компания, производящая повседневную и спортивную одежду и аксессуары. В 2018 году претерпела слияние с Pacific Sunwear of California. – Прим. перев.

314

Чинос – свободные хлопчатобумажные брюки, нередко песочного цвета.

315

История этого психоаналитика приведена в статье Fishman G. G. Knowing Another from a Dynamic System Point of View: The Need for a Multimodal Concept of Empathy. Psychoanalytic Quarterly. 1999; 66: 1–25.

316

Юм Д. Трактат о человеческой природе (пер. С. И. Церетели) // Д. Юм. Сочинения в двух томах (т. 1). М.: Мысль, 1996. – Прим. перев.

317

Темной триадой иногда называют не совокупность трех человеческих типов, а совокупность трех личностных черт – нарциссизма, макиавеллизма и психопатии.

318

Paulhus D., Williams K. The Dark Triad of Personality: Narcissism, Machiavellianism, and Psychopathy. Journal of Research in Personality. 2002; 6: 556–563.

319

Wallace H., Baumeister R. The Performance of Narcissists Rises and Falls with Perceived Opportunity for Glory. Journal of Personality and Social Psychology. 2002; 82: 819–834.

320

О лидерах-нарциссах см. Maccoby M. Narcissistic Leaders. Harvard Business Review. 2000; 78: 68–77.

321

Рассказ профессора бизнес-школы приведен в Schwartz H. S. Narcissistic Process and Corporate Decay. New York: New York University Press, 1990.

322

Это драма, в основе которой реальные события из жизни Карен Силквуд, химика-техника завода Kerr-McGee plutonium. Карен погибла в автокатастрофе при невыясненных обстоятельствах как раз тогда, когда собиралась обнародовать компрометирующие ее работодателей материалы.

323

О мужчинах, которым в колледже отказали в сексуальной услуге, см. Bushman B. J., Bonacci A. M., van Dijk M., Baumeister R. F. Narcissism, Sexual Refusal, and Aggression: Testing a Narcissistic Reactance Model of Sexual Coercion. Journal of Personality and Social Psychology. 2003; 5: 1027–1040.

324

О нарциссах см. Sedikides C., Rudich E. A., Gregg A. P. et al. Are Normal Narcissists Psychologically Healthy? Self-esteem Matters. Journal of Personality and Social Psychology. 2004; 3: 400–416.

325

О завышенной самооценке см. Paulhus D., Williams K., Harms P. Shedding Light on the Dark Triad of Personality: Narcissism, Machiavellianism, and Psychopathy, доклад на конференции Общества психологии личности и социальной психологии (Сан-Антонио, штат Техас, 2001 год).

326

Raskin R., Hall C. Narcissistic Personality Inventory. Psychological Reports. 1979; 45: 450–457.

327

О душевном здоровье нарциссов см. Sedikides C., Rudich E. A., Gregg A. P. et al. Are Normal Narcissists Psychologically Healthy? Self-esteem Matters (см. пункт 6).

328

Kitayama S., Markus H. The Pursuit of Happiness and the Realization of Sympathy // Culture and Subjective Well-being. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2000.

329

Конечно же, Макиавелли призывал тиранов править так, чтобы граждане любили их – ну, хотя бы до той степени, чтобы не идти на бунт.

330

Paulhus D., Williams K., Harms P. Shedding Light on the Dark Triad of Personality: Narcissism, Machiavellianism, and Psychopathy (см. пункт 7).

331

Дефицит эмпатии у нарциссов и макиавеллистов особенно впечатляет, если сравнивать их с теми, кто считает окружающих достойными доверия: такие люди с поразительной точностью настраиваются на эмоциональное состояние собеседников. Davis M., Kraus L. Personality and Empathic Accuracy // Empathic Accuracy. New York: Guilford Press, 1997.

332

О путанице в трактовке эмоций см. Krystal H. Integration and Self-Healing. Hillsdale, N. J.: Analytic Press, 1988.

333

Даже в научных исследованиях, посвященных макиавеллистам, сквозит неодобрение. За такой неприязнью кроется допущение, будто макиавеллисты по собственной воле выбрали путь злодеев. Но недавние исследования психологических механизмов, побуждающих к корыстным манипуляциям, говорят о том, что деяния макиавеллистов не вполне преднамеренные. Эти люди просто обеспечивают себе лучшее существование, как умеют, пребывая в искреннем замешательстве относительно чувств окружающих: Wastell C., Booth A. Machiavellianism: An Alexithymic Perspective. Journal of Social and Clinical Psychology. 2003; 22: 730–744.

334

Случай Питера описан в Potts L. J. et al. Comprehensive Treatment of a Severely Antisocial Adolescent // Unmasking the Psychopath. New York: W. W. Norton, 1986.

335

McHoskey J. W., Worzel W., Szyarto C. Machiavellianism and Psychopathy. Journal of Clinical and Social Psychology. 1998; 74: 192–210.

336

Тест, разработанный Скоттом Лилиенфельдом и Брайаном Эндрюсом, называется “Перечень черт психопатической личности” (Psychopathic Personality Inventory, PPI-Revised).

337

Edens J. F., Poythress N. G., Watkins M. M. Further Validation of the Psychopathic Personality Inventory Among Offenders: Personality and Behavioral Correlates. Journal of Personality Disorders. 2001; 15: 403–415.

338

Patrick C. Emotion in the Criminal Psychopath: Fear Imaging Processing. Journal of Abnormal Psychology. 1994; 103: 523–534; Raine A., Venables P. H. Skin Conductance Responsivity in Psychopaths to Orienting, Defensive, and Consonant-Vowel Stimuli. Journal of Psychophysiology. 1988; 2: 221–225.

339

Paulhus D., Williams K., Harms P. Shedding Light on the Dark Triad of Personality: Narcissism, Machiavellianism, and Psychopathy (см. пункт 7).

340

О низком уровне тревожности у психопатов см. материал из пункта 7.

341

О нейровизуализациях психопатов см. Kiehl K. A., Smith A. M., Hare R. D. et al. Limbic Abnormalities in Affective Processing by Criminal Psychopaths as Revealed by fMRI. Biological Psychiatry. 2001; 50: 677–684; Raine A., Lencz T., Bihrle S. et al. Reduced Prefrontal Gray Matter Volume and Reduced Autonomic Activity in Antisocial Personality Disorder. Archives of General Psychiatry. 2000; 57: 119–127; Damasio A. A Neural Basis for Sociopathy. Archives of General Psychiatry. 2000; 57: 128–129.

342

О проблемах с эмоциональным резонансом у психопатов см. Mealey L., Kinner S. The Perception-Action Model of Empathy and the Psychopathic ‘Coldheartedness’. Behavioral and Brain Sciences. 2002; 25: 42–43.

343

Об отсутствии у психопатов импульсивного желания помочь см. Mealey L. The Sociobiology of Sociopathy. Behavioral and Brain Sciences. 1995; 18: 523–599.

344

Об успешных психопатах см. Ishikawa S. S., Raine A., Lencz T. et al. Autonomic Stress Reactivity and Executive Functions in Successful and Unsuccessful Criminal Psychopaths from the Community. Journal of Abnormal Psychology. 2001; 110: 423–432.

345

Об этом насильнике-социопате см. Hare R. D. Without Conscience: The Disturbing World of the Sociopaths Among Us. New York: Pocket Books, 1993.

346

О Джоне Чейни см. Vautour M. Temple Extends Chaney’s Suspension. Hampshire Daily Gazette. 2005.

347

О сокрушении пирамид товаров в супермаркете см. Semin G. R., Manstead A. The Social Implications of Embarrassment Displays and Restitution Behavior. European Journal of Social Psychology. 1982; 12: 367–377.

348

О пациентах с повреждениями орбитофронтальной коры см. Beer J. S., Heerey E. A., Keltner D. et al. The Regulatory Function of Self-conscious Emotion: Insights from Patients with Orbitofrontal Damage. Journal of Personality and Social Psychology. 2003; 85: 594–604.

349

О праведном гневе см. de Quervain D. J., Fischbacher U., Treyer V. et al. The Neural Basis of Altruistic Punishment. Science. 2004; 305: 1254–1258.

350

О синдроме Аспергера см. Baron-Cohen S. The Essential Difference: Men, Women, and the Extreme Male Brain. London: Allen Lane, 2003.

351

Иногда этот термин приводят в его англоязычном звучании – майндсайт (mindsight).

352

О тестировании развитости ментального зрения у детей см. Bjorklund D., Bering J. Big Brains, Slow Development and Social Complexity: The Developmental and Evolutionary Origins of Social Cognition // The Social Brain: Evolution and Pathology. Sussex, U. K.: John Wiley, 2003. Дэвид Сигел придумал термин “ментальное зрение” для обозначения способности “понимать ум” – как свой, так и чужой: Siegel D. The Developing Mind: How Relationships and the Brain Interact to Shape Who We Are. New York: Guilford Press, 1999.

353

Когда в аналогичную игру играют не с детьми, а с настоящими обезьянами (шимпанзе), они не усваивают, что чьи-то желания могут отличаться от их собственных. В обезьяньей версии игры шимпанзе должен выбирать одно из двух лакомств. Однако выбранное лакомство всегда отдают другому шимпанзе, партнеру по игре. Шимпанзе – в отличие от четырехлетних детей – ни разу не смогли извлечь из этого урок. Скорее всего, они просто не могут сдерживать желание сейчас же получить более лакомый кусочек, хотя нужно всего лишь указать на менее привлекательное лакомство и в итоге получить желаемое.

354

О стадиях развития эмпатии у детей см. Rochat P. Various Kinds of Empathy as Revealed by the Developing Child, not the Monkey’s Brain. Behavioral and Brain Science. 2002; 25: 45–46.

355

О зеркальных нейронах см. доклад Марко Якобони, представленный в феврале 2005 года на ежегодном собрании Американской академии развития науки и изложенный в статье Miller G. New Neurons Strive to Fit In. Science. 2005; 311: 938–940.

356

Sanderson C. A., Darley J. M., Messinger C. S. ‘I’m not as thin as you think I am’: The Development and Consequences of Feeling Discrepant from the Thinness Norm. Personality and Social Psychology Bulletin. 2001; 27: 172–183; Cherrington M. The Sin in Thin. Amherst. 2004; 28–31.

357

Grandin T., Johnson C. Animals in Translation: Using the Mysteries of Autism to Decode Animal Behavior. New York: Scribner, 2005.

358

Саванты – обладатели незаурядных способностей среди людей с нарушениями психического развития (реже – среди людей с травмами мозга).

359

Во всех этих тестах женщины с синдромом Аспергера или аутизмом набирают меньше баллов, чем большинство мужчин.

360

“Где Уолли?” (или “Где Уолдо?”) – популярная серия детских книжек-искалок, созданная художником Мартином Хэндфордом. На тематических картинках среди десятков мелких изображений людей и предметов нужно разыскивать главного персонажа, Уолли, и потерянные им вещи.

361

Разница между мозгами, которые Барон-Коэн называет “мужским” и “женским”, заметна только на концах колоколообразной кривой нормального распределения – графика соотношения эмпатии и системного мышления. То есть только у 2–3 % мужчин и женщин мозг демонстрирует столь выраженную типизацию. Кроме того, Барон-Коэн не подразумевает, что “мужским” мозгом обладают все мужчины, а “женским” – все женщины. Есть мужчины с “женским” мозгом и женщины с “мужским”: каждый пятый аутист все же женщина. И хотя не существует способов легко и быстро определить, сколько в мире мужчин с выдающимися способностями к сопереживанию, есть все основания ожидать, что мужчин, обладающих таким талантом настраиваться на других, столь же много, как и женщин, наделенных даром системного мышления.

362

Лейн Хабиб работает в центре “Круг друзей” в поселении Шокан, штат Нью-Йорк.

363

История Мэри, использованная в тесте для оценки теории разума, приведена в Channon S., Crawford S. The Effects of Anterior Lesions on Performance of a Story Comprehension Test: Left Anterior Impairment on a Theory of Mind-type Task. Neuropsychologia. 2000; 38: 1006–1017; цитируется по: Morris R. G., Bramham J., Rowe A. Social Cognition Following Prefrontal Cortical Lesions // The Social Brain: Evolution and Pathology. Sussex, U. K.: John Wiley, 2003.

364

Кстати говоря, такие, казалось бы, очевидные ситуации в общении ставят в тупик не только аутистов, но и людей с любыми повреждениями ключевых компонентов социальной нейронной сети – например, в результате травмы, полученной в ДТП. Подобные повреждения мозга резко снижают качество ментального зрения, поэтому таким людям трудно понять, что думают, чувствуют или намерены делать окружающие. О травмах мозга см. McDonald S., Flanagan S. Social Perception Deficits After Traumatic Brain Injury. Neuropsychology. 2004; 18: 572–579. Другое исследование показало, что область распознавания лиц в веретеновидной извилине работает согласованно с разветвленной сетью, куда входят миндалина, медиальная префронтальная кора и верхняя височная извилина. Вместе они позволяют нам понимать окружающих и адекватно реагировать в ходе общения. Эта сеть выполняет важнейшую задачу распознавания людей и их эмоций, а также расшифровки отношений между людьми. Парадоксально, но люди с нарушениями в этих нейронных цепях иногда отличаются выдающимися способностями в других областях. О нейронных сетях, обеспечивающих социальные взаимодействия, см. Schultz R. et al. fMRI Evidence for Differences in Social Affective Processing in Autism, доклад, представленный 29 октября 2003 года в Национальном институте здоровья и развития детей. Способствовать развитию аутизма может и еще одно нарушение: по данным МРТ и других видов исследований, размер веретеновидной извилины у аутистов меньше, чем у большинства людей. Это может вести к сложностям в обучении установлению нормальных связей между восприятием социальных обстоятельств и реакцией на них – возможно, проблемы возникают на самом базовом уровне, так что мозг оказывается не в состоянии даже обращать внимание на соответствующие стимулы. Неспособность координировать внимание с окружающими приводит к тому, что аутичные дети не считывают большинство социальных и эмоциональных сигналов и, как следствие, не могут разделять чужие чувства. О неспособности улавливать стимулы см. Preston S. D., de Waal F. B. M. Empathy: Its Ultimate and Proximate Bases. Behavioral and Brain Sciences. 2002; 25: 1–20.

365

Рэй Чарльз – легендарный американский пианист, автор и исполнитель песен, прославившийся преимущественно композициями в жанрах поп, соул и ритм-энд-блюз и уникальным талантом к голосовым импровизациям: он умел органично вплетать в музыкальное полотно рычание, шепот, визг, стон и прочие звуковые неожиданности.

366

Gougoux F. A Functional Neuroimaging Study of Sound Localization: Visual Cortex Activity Predicts Performance in Early-Blind Individuals. Public Library of Science: Biology. 2005; 3: e27 (электронная публикация).

367

Dalton K. M., Nacewicz B. M., Johnstone T. et al. Gaze-fixation and the Neural Circuitry of Face Processing in Autism. Nature Neuroscience. 2005; 8: 519–526.

368

Baron-Cohen S., Ring H. A., Wheelwright S. et al. Social Intelligence in the Normal and Autistic Brain: An fMRI Study. European Journal of Neuroscience. 1999; 11: 1891–1898. Кроме того, важную роль играют и нарушения работы зеркальных нейронов: Oberman L. M., Hubbard E. M., McCleery J. P. et al. EEG Evidence for Mirror Neuron Dysfunction in Autism Spectrum Disorders. Cognitive Brain Research. 2005; 24: 190–198.

369

Второе определение, которое Каган дал “заторможенным” детям – “высокореактивные”. Первое определение характеризует тип поведения (или темперамента, но никак не мышления!) детей, которые в младенчестве были высокореактивными: демонстрировали все признаки высокого уровня возбудимости миндалины и сопряженных структур. Таких детей обычно называют гиперчувствительными: порог их реакции на раздражитель очень низок. Противоположный тип темперамента в концепции Кагана – “расторможенный” (“незаторможенный”) и “низкореактивный”.

370

Еще больше шума наделал в 1970-х другой ученый из Гарварда, биолог Эдвин О. Уилсон, со своей социобиологической теорией, а также антрополог Ирвен Девор и его выдающийся студент Роберт Триверс, которые тогда начали разрабатывать теоретические основы эволюционной психологии – очень уважаемого в наши дни направления. В то время этим подходам яростно противостояли другие гарвардцы – палеонтолог Стивен Джей Гулд и генетик Ричард Левонтин.

371

Инбредные животные – особи, полученные в результате близкородственных скрещиваний (инбридинга).

372

Crabbe J. C., Wahlsten D., Dudek B. C. Genetics of Mouse Behavior: Interactions with Laboratory Environment. Science. 1999; 284: 1670–1672.

373

Некоторые специалисты по поведенческой генетике возражали против этой работы, видя в ней открытие из разряда “а король-то голый”, однако в такой точке зрения следует винить главным образом сопроводительный комментарий к публикации Крэбба. Более вдумчивое прочтение статьи приводило к заключению, что единственной проверки той или иной поведенческой особенности уже недостаточно. Этот эксперимент поднял методологическую планку для целого научного направления. Теперь, по словам Крэбба, “если какие-то ученые отключает ген тревожности, они выясняют эффекты этого в трех тестах, хотя раньше обходились одним”.

374

Экспрессия генов – процесс реализации наследственной информации; если гены – это инструкции, то экспрессия генов – считывание этих инструкций: “немой” ген как бы начинает говорить. Информация, записанная “алфавитом” ДНК, у человека сначала переписывается (транскрибируется) алфавитом матричной РНК, который отличается всего одной буквой, а затем после небольшого редактирования (процессинга) переводится (транслируется) в аминокислотную последовательность белков. Конечными продуктами экспрессии могут быть не только белки, но и так называемые некодирующие РНК, которые выполняют множество важных функций.

375

Здесь и далее подразумевается “вариант гена”, поскольку у всех людей набор генов один и тот же (если вынести за скобки крупные мутации и половые хромосомы). “Какой-то ген” есть у всех, но некоторые нуклеотиды в нем у разных людей и на гомологичных хромосомах одного человека могут различаться.

376

Информация скорректирована в соответствии с данными 2018 года.

377

Обстоятельства делают это посредством эпигенетических модификаций, к которым относят метилирование и другие химические модификации хроматина (ДНК и белков-гистонов, на которые она намотана), изменения укладки хроматина и деятельность некодирующих РНК. Такие модификации разными путями изменяют активность генов. Эпигеном – совокупность всех эпигенетических меток клетки – довольно пластичен, то есть изменяется под действием факторов внешней и внутренней среды, однако он может наследоваться потомством клетки после ее деления и даже потомством человека, если изменения произошли в половых клетках. Получается, приобретенные состояния хроматина, а следовательно, специфические схемы активности генов, могут оставаться с нами надолго и даже путешествовать в череде человеческих поколений. Кроме того, на экспрессию генов могут влиять изменения белков, осуществляющих, регулирующих и интерпретирующих эпигенетические модификации. Важно, что всё это не затрагивает нуклеотидную последовательность ДНК, изменения которой – генетические полиморфизмы или мутации – тоже могут сказываться на работе генов.

378

Молекула метила состоит всего из четырех атомов: одного атома углерода и трех атомов водорода. От того, в каком месте и количестве она присоединится к гену, и зависит, что произойдет. В одном положении метильные группы заставляют спираль ДНК сжиматься так, что экспрессия гена становится невозможной, то есть ген “выключается”. Другая схема метилирования гена “расслабляет” спираль ДНК, позволяя гену производить свои РНК (а значит, и белок).

379

О генах и влиянии факторов среды см. Plomin R., Crabbe J. DNA. Psychological Bulletin. 2000; 126: 806–828.

380

Meaney M. J. Nature, Nurture, and the Disunity of Knowledge. Annals of the New York Academy of Sciences. 2001; 935: 50–61.

381

О пластичности генетических механизмов, регулирующих поведение, см. Hammock E., Young L. Microsatellite Instability Generates Diversity in Brain and Sociobehavioral Traits. Science. 2005; 308: 1630–1634.

382

О детях в неблагополучных родных семьях и детях в приемных семьях с “хорошей” или “плохой” атмосферой см. Cadoret R. J., Yates W. R., Ed T. et al. Genetic-Environmental Interaction in the Genesis of Aggressivity and Conduct Disorders. Archives of General Psychiatry. 1995; 52: 916–924.

383

Meaney M. Maternal Care, Gene Expression, and the Transmission of Individual Differences in Stress Reactivity Across Generations. Annual Review of Neuroscience. 2001; 24: 1161–1192.

384

Этот процесс затрагивает промотор гена глюкокортикоидного рецептора Nr3c1 в гиппокампе: увеличение количества метильных меток на ДНК и сопутствующее снижение уровня ацетилирования гистонов мешает транскрипционному фактору NGFI-A связаться с этим промотором и активировать “считывание” гена Nr3c1.

385

О генетике поведения см. McGuire S., Dunn J. Nonshared Environment in Middle Childhood // Nature and Nurture During Middle Childhood. Oxford, U. K.: Blackwell, 1994.

386

О генетическом сходстве см. Reiss D., Neiderhiser J. M., Hetherington E. M., Plomin R. The Relationship Code. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2000.

387

В генетике поведения уникальный опыт каждого из детей в одной и той же семье называется “неразделенной средой”: Dunn J., Plomin R. Unshared Lives: Why Siblings Are So Different. New York: Basic Books, 2000.

388

Все усложняется еще и “расписанием” работы генов. Например, одно исследование показало, что около трети генов, способствующих антисоциальному поведению в раннем подростковом возрасте, всего несколькими годами позже этого уже не делают: их влияние замещается работой других социальных и генетических факторов, ранее не действовавших.

389

С другой стороны, общительного младенца, который старается понравиться и любит обниматься, чаще обнимают. С возрастом такой ребенок продолжит провоцировать окружающих на проявление теплых чувств и участия и тем самым укреплять собственную общительность. Так или иначе, то, как родители обращаются с ребенком, вероятно, накладывается на действие генов, многократно усиливая тот или иной тип поведения.

390

Нейронные сети обычно оптимизируются за счет синаптического прунинга – избавления от неиспользуемых синапсов (контактов между нервными клетками) путем “обрезки” нейронных отростков, образующих эти синапсы. Так ненужные нейроны как бы отстраняются от общения с собратьями. Второй способ оптимизации – апоптоз нейронов, одна из форм программируемой клеточной смерти – более радикален: мертвые нейроны, в отличие от “подстриженных”, уже не смогут установить новые, потенциально ценные контакты. В этом случае нейроны не просто умолкают навсегда, но, как правило, и освобождают пространство для других клеток и связей.

391

О нейрогенезе: Фред Гейдж, Институт Солка, личное общение.

392

Принцип “если клетки вместе разряжаются, значит, они связаны” на клеточном уровне, например, в процессе обучения проявляется так: глутаматная активация одного нейрона заставляет кальциевые каналы на поверхности другого открываться, в результате чего в теле этой второй клетки синтезируются белки, которые укрепляют взаимосвязи между рецепторами на ее принимающей поверхности (“входе”) и между ее “входом” и “выходом” предыдущей клетки, испускающей импульсы. Такая связь обеспечивает усиление ответа от клетки к клетке. На клеточном уровне обучение означает, что возбуждение, передаваемое от одной клетки к другой, многократно усиливается на “выходе” этой другой клетки: Джозеф Леду, доклад на встрече Консорциума по исследованиям эмоционального интеллекта в организациях (Кембридж, штат Массачусетс, 14 декабря 2004 года). (Чтобы понять, о чем идет речь, можно почитать статьи о долговременной потенциации, постсинаптическом уплотнении и ремоделировании актина в нейронах.)

393

Об опыте и развитии нервной системы см. Casey B. J. Imaging the Developing Brain: What Have We Learned About Cognitive Development? Trends in Cognitive Science. 2005; 9: 104–110.

394

Подобный стресс нарушает нейрогенез, сокращает объем гиппокампа, изменяет работу гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой системы и в итоге выливается в эмоциональную гиперактивность: Coe C. L., Kramer M., CzÉh B. et al. Prenatal Stress Diminishes Neurogenesis in the Dentate Gyrus of Juvenile Rhesus Monkeys. Biological Psychiatry. 2003; 54: 1025–1034.

395

О пассивной (фоновой) работе нервной системы см. Edelman G. Neural Darwinism. New York: Basic Books, 1987.

396

О веретенообразных нейронах и стрессе во время их миграции к конечному местоположению см. Allman J. M., Hakeem A., Erwin J. M. et al. The Anterior Cingulate Cortex: The Evolution of an Interface Between Emotion and Cognition. Annals of the New York Academy of Science. 2001; 935: 107–117.

397

Дэвидсон добавляет, что нам еще предстоит точнее установить, какие нейронные сети остаются пластичными всю жизнь, а какие очень податливы в ее начале, но позже становятся относительно стабильными.

398

Kagan J., Snidman N. The Long Shadow of Temperament. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2004.

399

Schwartz C. E., Wright C. I., Shin L. M. et al. Inhibited and Uninhibited Infants ‘Grown Up’: Adult Amygdalar Response to Novel Versus Newly Familiar Faces. Science. 2003; 399: 1952–53.

400

Видимо, речь идет о верхнем двухолмии (superior colliculus) – верхней части четверохолмия среднего мозга млекопитающих, которая обеспечивает правильную пространственную ориентацию реакции на зрительные стимулы: движения глаз и головы в направлении стимула, переключение внимания. Совместно с миндалиной верхнее двухолмие реагирует на потенциально опасные визуальные стимулы и даже способно через таламус модулировать активность соматосенсорной коры, а не только получать команды из коры.

401

О прежде пугливом мальчике см. пункт 22.

402

Историю пациента с суицидальными наклонностями см. в книге Bowlby J. A Secure Base: Parent-Child Attachment and Healthy Human Development. New York: Basic Books, 1988.

403

О детях с надежной привязанностью см. Ainsworth M. D. S., Bell S. M., Stayton D. F. Infant-Mother Attachment and Social Development: Socialization as a Product of Reciprocal Responsiveness to Signals // The Integration of a Child into a Social World. London: Cambridge University Press, 1974.

404

О протодиалоге и мышлении см. Trevarthen C. The Self Born in Intersubjectivity: The Psychology of Infant Communicating // The Perceived Self: Ecological and Interpersonal Sources of Self-knowledge. New York: Cambridge University Press, 1993.

405

О нейронных сетях привязанности см. Panksepp J. Affective Neuroscience: The Foundations of Human and Animal Emotions. New York: Oxford University Press, 1998.

406

В сеть привязанности входят “передняя поясная кора, область перегородки, опорное ядро терминального тяжа, преоптическая и медиальная области гипоталамуса и их проекции в среднем мозге”: Panksepp J. Affective Neuroscience: The Foundations of Human and Animal Emotions (см. пункт 4). Повреждения опорного ядра, изобилующего окситоциновыми рецепторами, серьезно нарушают материнское поведение.

407

О детях с надежной привязанностью и их матерях см. Isabella R., Belsky J. Interactional Synchrony and the Origins of Infant-Mother Attachments: A Replication Study. Child Development. 1991; 62: 373–394.

408

Bakermans-Kranenburg M. J., van IJzendoorn M. H., Bokhorst C. L., Schuengel C. The Importance of Shared Environment in Infant-Father Attachment: A Behavioral Genetic Study of the Attachment Q-Sort. Journal of Family Psychology. 2004; 18: 545–549; Bokhorst C. L., Bakermans-Kranenburg M. J., Fearon R. M. et al. The Importance of Shared Environment in Mother-Infant Attachment Security: A Behavioral Genetic Study. Child Development. 2003; 74: 1769–1782.

409

О типах привязанности см. Hesse E. The Adult Attachment Interview: Historical and Current Perspectives // Handbook of Attachment: Theory, Research and Clinical Applications. New York: Guilford Press, 1999.

410

Признаками синхронности между матерью и младенцем считали одновременность движений, сходный темп действий, скоординированность взаимодействий. Bernieri F., Reznick J., Rosenthal R. Synchrony, Pseudosynchrony, and Dissynchrony: Measuring the Entrainment Prosody in Mother-Infant Interactions. Journal of Personality and Social Psychology. 1988; 2: 243–253.

411

На итальянском песенка звучит так: “Batti, batti, le manine, / Che tra poco vie-ne papa. / Ti porta le cara-mel-line / Fabiana le man-ge-ra”.

412

О депрессивной матери и ребенке см. Trevarthen C. Development of Intersubjective Motor Control in Infants // Motor Development in Children. Dordrecht, the Netherlands: Martinus Nijhoff, 1986.

413

О депрессивной петле обратной связи см. Tronick E. Z. Emotions and Emotional Communication in Infants. American Psychologist. 1989; 44: 112–119.

414

Мини утверждает, что было бы разумнее выявлять не только гены, связанные с развитием депрессии, но и стиль родительского воспитания вместе с прочими факторами, способными менять экспрессию этих генов. Иными словами, науке нужно ответить на вопрос, какой жизненный опыт мог бы привить ребенка от депрессии. Если ей это удастся, у нас могут появиться инструменты для снижения риска развития депрессии: Meaney M. Maternal Care, Gene Expression, and the Transmission of Individual Differences in Stress Reactivity Across Generations. Annual Review of Neuroscience. 2001; 24: 1161–1192.

415

О депрессивных матерях и выработке кортизола у младенцев см. Field T. Maternal Depression Effects on Infants and Early Interventions. Preventive Medicine. 1998; 27: 200–203.

416

О предотвращении передачи детям проблем с настроением см. Cumberland-Li A., Eisenberg N., Champion C. et al. The Relation of Parental Emotionality and Related Dispositional Traits to Parental Expression of Emotion and Children’s Social Functioning. Motivation and Emotion. 2003; 1: 27–56.

417

О детях депрессивных матерей см. Tronick E. Z. Emotions and Emotional Communication in Infants (см. пункт 12).

418

О распознавании эмоций детьми, лишенными нормальной родительской заботы, см. Pollak S. D., Cicchetti D., Hornung K., Reed A. Recognizing Emotion in Faces: Developmental Effects of Child Abuse and Neglect. Developmental Psychology. 2000; 36: 679–688.

419

Яркий пример последствий детской “заброшенности” продемонстрировали тысячи младенцев, попавших в румынские детские дома во время тяжелого экономического кризиса 1980-х. Они проводили в кроватках до 20 часов в день, и никому не было дела до их нужд. У тех из них, кого потом усыновили американские семьи, в возрасте восьми лет все еще проявлялись тревожные симптомы. Они никогда не плакали, стоически переносили боль, не выказывали интереса к играм, делали тайные запасы еды. Многие проблемы сглаживались по мере привыкания детей к жизни в новых семьях. Однако нейровизуализации выявляли сниженную активность областей, составляющих социальный мозг, в том числе и орбитофронтальной коры: Chugani H. T., Behen M. E., Muzik O. et al. Local Brain Functional Activity Following Early Deprivation: A Study of Postinstitutionalized Romanian Orphans. NeuroImage. 2001; 14: 1290–1301.

420

О детях, пострадавших от жестокого обращения, и злобных лицах см. Pollak S. D., Klorman R., Thatcher J. E., Cicchetti D.P3b Reflects Maltreated Children’s Reactions to Facial Displays of Emotion. Psychophysiology. 2001; 38: 267–274.

421

О высматривании признаков гнева см. Pollak S., Tolley-Schell S. Selective Attention to Facial Emotion in Physically Abused Children. Journal of Abnormal Psychology. 2003; 112: 323–338.

422

О том, как родители влияют на формирование орбитофронтальной коры, см. Schore A. Affect Regulation and the Origin of the Self: The Neurobiology of Emotional Development. Hillsdale, N. J.: Erlbaum, 1994.

423

О преодолении последствий детской психотравмы см. Siegel D. J. The Developing Mind: How Relationships and the Brain Interact to Shape Who We Are. New York: Guilford Press, 1999.

424

Tronick E. Z., Cohn J. F. Infant-Mother Face-to-Face Interaction: Age and Gender Differences in Coordination and the Occurrence of Miscoordination. Child Development. 1989; 60: 85–92.

425

О дошкольниках, чьи родители часто ссорятся, см. Katz L. F., Woodin E. Hostility, Hostile Detachment, and Conflict Engagement in Marriages: Effect on Child and Family Functioning. Child Development. 2002; 73: 636–652.

426

О том, как родители и учителя оценивают эмоциональные профили детей, см. Gottman J., Katz L. F. Parental Meta-emotion Philosophy and the Emotional Life of Families: The Theoretical Models and Preliminary Data. Journal of Family Psychology. 1996; 10: 243–268.

427

О позитивном аффективном ядре личности см. Emde R. The Pre-presentational Self and Its Affective Core. Psychoanalytic Study of the Child. 1983; 38: 165–192.

428

Эти три сценария описаны в книге Siegel D. J. The Developing Mind: How Relationships and the Brain Interact to Shape Who We Are. New York: Guilford Press, 1999.

429

Об орбитофронтальной коре см. Schore A. Affect Regulation and the Origin of the Self: The Neurobiology of Emotional Development. Hillsdale, N. J.: Erlbaum, 1994.

430

Ребенок учится сонастройке уже на первом году жизни, когда включается в работу его симпатическая нервная система, простирающаяся за пределы мозга и управляющая физиологическими процессами возбуждения – например, частотой сердечных сокращений. Симпатическая часть нервной системы как бы придает энергии организму, производя такие живые положительные эмоции, как восторг и интерес, удовольствие и радость – словом, бурлящее младенческое счастье. Если родители встречают эти проявления столь же энергично – например, настраиваясь в петле обратной связи на детскую радость, – они тем самым показывают ребенку, что хорошими эмоциями можно делиться и что это совершенно безопасно. В здоровых семьях большинство актов общения между родителем и ребенком на протяжении его первого года жизни сводится к обмену положительными эмоциями по принципу обратной связи. На второй год развивается парасимпатическая нервная система, которая действует как тормоз, модифицируя или подавляя импульсы. Ей мы обязаны способностью успокаиваться и расслабляться. Обратите внимание, как вовремя это происходит: парасимпатическая нервная система созревает как раз к тому времени, когда дети становятся более подвижными и независимыми – способными залезать на те самые столы с лампами: Schore A. Affect Regulation and the Origin of the Self: The Neurobiology of Emotional Development (см. пункт 6).

431

О стилях воспитания см. Siegel D. J. The Developing Mind: How Relationships and the Brain Interact to Shape Who We Are (см. пункт 5).

432

Гораздо реже встречаются родители, которые в приступе ярости швыряют лампу на пол. Они реагируют на ребенка как на “Оно”, а не “Ты”. В такие моменты они не ощущают эмпатии, ими всецело руководят худшие побуждения. Всякий раз, когда в ответ на проказы ребенка родитель полностью теряет контроль над собственными эмоциями, ребенка переполняет ужас, и он начинает бояться, что ему тоже грозит опасность. Если смотреть с позиции неврологии, то Дэниел Сигел считает, что в нервной системе такого ребенка одновременно действуют противонаправленные силы – как если бы кто-то жал на газ и тормоз сразу. Родитель – как правило, у него тоже было тяжелое детство, – невольно подает пример, дезориентирующий ребенка, и вместо надежного тыла становится для него постоянным источником опасности. Ребенок получает “двойной удар”, утопая в ужасе от поведения родителя и ощущая крах единственных отношений, под защитой которых он мог бы эмоционально восстановиться. Когда такие дети вырастают, их близкие отношения зачастую бывают бурными и хаотичными. История их романов, как правило, изобилует сильными эмоциями и катастрофическими разрывами.

433

Gordon E. F. In the Garden of Childish Delights. Time. 2005; A22.

434

В отличие от атмосферы массачусетского Уильямстауна 1950-х, семья Эмили Гордон не столь часто баловала ее поводами для радости. На это указывает ее юношеская попытка самоубийства, а главное – ее мемуары: Gordon E. F. Mockingbird Years: A Life in and out of Therapy (memoir). N. Y.: Basic Books, 2000; Gordon E. F. Are You Happy? A Childhood Remembered (memoir). N. Y.: Riverhead Books, 2006.

435

Ainsworth M., Blehar M. C., Waters E., Wall S. N. Patterns of Attachment. Hillsdale, N. J.: Erlbaum, 1978.

436

О нейронной сети, ответственной за игры, см. Panksepp J. Affective Neuroscience: The Foundations of Human and Animal Emotions. New York: Oxford University Press, 1998.

437

См. пункт 12.

438

Речь идет о мозговом нейротрофическом факторе (BDNF) – одном из ключевых регуляторов образования, развития, пластичности и выживания нейронов.

439

Об игре и эпигенетике см. Gordon N. S., Burke S., Akil H. et al. Socially Induced Brain ‘Fertilization’: Play Promotes Brain-Derived Neurotrophic Factor Transcription in the Amygdala and Dorsolateral Frontal Cortex in Juvenile Rats. Neuroscience Letters. 2003; 341: 17.

440

См. пункт 12.

441

О щекотке см. Panksepp J., Gordon N., Burgdorf J. Empathy and the Action-Perception Resonances of Basic Socio-emotional Systems of the Brain. Behavioral and Brain Sciences. 2002; 25: 43–44.

442

Как бы странно это ни звучало, но для купирования СДВГ широко применяют именно стимуляторы – если точнее, некоторые из них, так как это очень большая и пестрая группа веществ, от кофеина до кокаина, с разными механизмами действия.

443

О СДВГ и игре см. пункт 12. Идея о том, чтобы давать детям выплескивать энергию, вместо того чтобы пичкать их медикаментами, пишет Панксепп, пока не проверена экспериментально. Но поскольку длительный прием стандартно назначаемых при СДВГ препаратов может вызвать долговременные изменения в катехоламиновой системе ребенка, подобный немедикаментозный подход в случае подтверждения его эффективности мог бы быть более предпочтительным.

444

О харизме см. пункт 12.

445

О заданном (привычном, базовом) диапазоне эмоций см. Davidson R. J., Irwin W. The Functional Neuroanatomy of Emotion and Affective Style. Trends in Cognitive Neuroscience. 1999; 3: 11–21.

446

Дэвидсон первым подчеркнул, что, хотя эти данные и наводят на мысль о связи нашего детского опыта с уровнем счастья на протяжении всей дальнейшей жизни, они, тем не менее, никоим образом это не доказывают. Например, возможно, что довольные жизнью взрослые охотнее вспоминают приятные моменты из детства, чем плохие, и потому завышают оценку заботливости своих родителей. Нужны лонгитюдные исследования продолжительностью в несколько десятилетий и с участием множества детей, чтобы сделать обоснованный научный вывод о взаимоотношениях родительской заботы в детстве и нашей способности радоваться во взрослой жизни.

447

Психологи часто употребляют “кальку” с английского слова resilience – резильентность (резилентность). Мы будем использовать термин “устойчивость”, подразумевая высокую адаптацию к стрессу, которая характеризуется сохранением в неблагоприятных обстоятельствах функциональной (в том числе психической) стабильности и конструктивным, без тяжелых последствий, выходом из стресса. Иными словами, это психологическая упругость, но никак не черствость, не “пуленепробиваемость”.

448

Депривация – ограничение или лишение возможности удовлетворять важные потребности. – Прим. перев.

449

Тут важно, чтобы родители не отрицали страх или расстройство ребенка и не отмахивались от него, а проявляли сочувствие, но при этом не попадали вслед за ребенком в ловушку его дурного настроения, а вселяли в него уверенность и оптимизм, внушая, что со многим можно справиться. Рассматривая огорчения ребенка как возможность проявить эмпатию и ощутить близость, помочь ребенку расти и учиться, такие родители становятся хорошими наставниками в искусстве справляться с жизненными взлетами и падениями. Есть научные данные о том, что подобное воспитание меняет не только поведение ребенка, но и сам его мозг. Одним из признаков таких изменений в организме ребенка может быть совершенствование физиологических возможностей восстанавливаться после неблагоприятного возбуждения от стресса или напряжения: Siegel D. J. The Developing Mind: How Relationships and the Brain Interact to Shape Who We Are (см. пункт 5).

450

Об активности гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой системы у дошкольников см. Gunnar M. R., Tout K., de Haan M. et al. Temperament, Social Competence, and Adrenocortical Activity in Preschoolers. Developmental Psychobiology. 1997; 31: 65–85.

451

Для ребенка важнее всего научиться успокаиваться после огорчений. Если у детей не развито умение выходить из стресса, они порой обучаются непродуктивным способам хоть как-то улучшить свое состояние. Некоторые реагируют чрезмерно, подавляя огорчение жестким самоконтролем. Другие позволяют тревоге захлестнуть их с головой. Если подобные защитные стратегии входят в привычку, они могут закрепиться в мозге как пожизненные способы отражения атак дисфории во всех ее вариациях. (Дисфория – патологическая форма пониженного настроения, которая может сохраняться до нескольких дней и часто повторяться. Для обострений характерны ощущения неудовлетворенности, безысходности и тоски (но без заторможенности), раздражительность, вспышки гнева, обидчивость, плаксивость, антипатия к окружающим. Дисфория может быть как самостоятельным состоянием (в том числе связанным с приемом лекарств, менструальным циклом и т. д.), так и одним из симптомокомплексов множества психических и непсихических заболеваний.)

452

О беличьих обезьянах см. Parker K. J., Buckmaster C. L., Schatzberg A. F., Lyons D. M. Prospective Investigation of Stress Inoculation in Young Monkeys. Archives of General Psychiatry. 2004; 61: 933–941.

453

Три составляющих любви отчетливо различимы на биохимическом уровне. Половые гормоны – андрогены и эстрогены – в основном питают сексуальное желание. Влечение, без которого не может быть романтической привязанности, подстегивается повышением концентрации дофамина и норадреналина вместе с падением концентрации серотонина. Химия устойчивости отношений питает доброту и проявления заботы, которые нарастают или ослабевают в зависимости от уровней окситоцина и вазопрессина: Fisher H. Why We Love. New York: Henry Holt, 2004.

454

Bowlby J. Attachment and Love. Vol. 1. Attachment (2nd ed.). New York: Basic Books, 1982.

455

McClintock M. K. A Functional Approach to the Behavioral Endocrinology of Rodents // Psychobiology of Reproductive Behavior. Englewood Cliffs, N. J.: Prentice Hall, 1987.

456

О взглядах, которые бросают женщины, см. Blakemore S.-J., Frith U. How Does the Brain Deal with the Social World? NeuroReport. 2004; 15: 119–128. О четырех лицах см. Kampe K. K., Frith C. D., Dolan R. J., Frith U. Reward Value of Attractiveness and Gaze. Nature. 2001; 413: 589.

457

Классическое исследование флирта провел Иренеус Айбль-Айбесфельдт, исподтишка делая фотоснимки влюбленных пар в Самоа, Бразилии, Париже и Нью-Йорке: Eibl-Eibesfeldt I. Human Ethology. New York: Aline de Gruyter, 1989.

458

О параллелях между кокетством влюбленных и младенцев см. Panksepp J. Affective Neuroscience: The Foundations of Human and Animal Emotions. New York: Oxford University Press, 1998.

459

Этому показателю склонны придавать большее значение женщины, чем мужчины, что могло бы отчасти объяснять, почему мужчины влюбляются в среднем быстрее, чем женщины.

460

О любви как зависимости см. пункт 6.

461

О зависимости от психоактивных веществ см. Goldstein R. Z. Drug Addiction and Its Underlying Neurobiological Basis: Neuroimaging Evidence foe Involvement of the Frontal Cortex. American Journal of Psychiatry. 2002; 159: 1642–1652. В этом исследовании показано, что в дополнение к подкорковым структурам, которые, как давно известно, задействованы в развитии зависимостей, префронтальные области коры придают психоактивному средству завышенную значимость (сверхценность) и выключают нейронные сети, подавляющие побуждение к его приему.

462

Диалог Бренды и Боба приводится в качестве наглядного примера в книге Kennedy-Moore E., Watson J. C. Expressing Emotion: Myths, Realities and Therapeutic Strategies. New York: Guilford Press, 1999.

463

В русскоязычной психологической литературе распространен и другой вариант этого термина: “преследование – отстранение”. Соответственно, участников этого устойчивого эмоционального дуэта называют преследователем и отстраняющимся.

464

О типах привязанности см. Cassidy J., Shaver P. Handbook of Attachment: Theory, Research and Clinical Applications. New York: Guilford Press, 1999.

465

Feeney J. Adult Romantic Attachment and Couple Relationships // Handbook of Attachment: Theory, Research and Clinical Applications. New York: Guilford Press, 1999. Джудит Фини подчеркивает, что есть и другие классификации привязанности, в том числе четырех-, а не трехкомпонентные, при этом человек не обязан пожизненно “застревать” в одном типе привязанности: с изменением опыта взаимодействий он может приобретать новые типы. Между типами нет жестких, раз и навсегда установленных границ, и люди могут смешивать их или проявлять разные их варианты в отношении разных людей.

466

О партнере с надежной привязанностью см. Cohn D. A., Silver D. H., Cowan C. P. et al. Working Models of Childhood Attachments and Couple Relationships. Journal of Family Issues. 1992; 4: 432–449.

467

О типах привязанности и отвечающих за них мозговых механизмах см. Gillath O., Bunge S. A., Shaver P. R. et al. Attachment-style Differences and Ability to Suppress Negative Thoughts: Exploring the Neural Correlates. Neuroimage. 2005; 4: 835–847.

468

Главная нейронная сеть, реализующая привязанность, связывает важнейшие пункты верхнего и нижнего путей социального мозга: орбитофронтальную и переднюю поясную кору, миндалину, полюс височной доли и гиппокамп. Миндалина активирует нижний путь во время переживания страха, а височный полюс и поясная извилина – во время печали. Верхний путь открывается, когда задействуется орбитофронтальная кора – например, в моменты, когда мы стараемся осмыслить наши отношения и преодолеть сопутствующие им негативные эмоции.

469

Височный полюс – это передняя часть височной доли.

470

Все эти структуры активируются в правом полушарии мозга, которое, судя по всему, больше связано с неприятными эмоциями.

471

Эта актуализация былых тревог проявлялась повышенной активностью гиппокампа, участка мозга, который отвечает за извлечение из памяти любой информации.

472

Дорсальные участки передней поясной коры отслеживают ситуации, требующие усиленного контроля со стороны префронтальной коры, – например, возникновение негативных эмоций: Botvinick M. M., Cohen J. D., Carter C. S. Conflict Monitoring and Anterior Cingulate Cortex: An Update. Trends in Cognitive Sciences. 2004; 12: 539–546.

473

Об избегающем типе привязанности см. Mikulincer M., Shaver P. Attachment Behavioral System in Adulthood: Activation, Psychodynamics, and Interpersonal Processes. Advances in Experimental Social Psychology. 2003; 35: 53–152.

474

Визуализированные шаблоны мозговой активности, видимо, объясняют результаты прежних работ группы Шейвера. Например, когда люди, состоящие в длительных любовных отношениях, живо представляли себе, что их партнеры ушли к другим, то обладатели тревожной привязанности не могли перерубить цепь мучительных мыслей, в то время как обладатели надежной или избегающей делали это с легкостью. Об отключении беспокойства см. Fraley R. C., Shaver P. R. Adult Attachment and the Suppression of the Unwanted Thoughts. Journal of Personality and Social Psychology. 1997; 73: 1080–1091. Однако если уверенным в себе людям победа над тревожными мыслями дается легко, людям избегающим для подавления неприятных чувств, связанных с отношениями, нужно постоянно прикладывать умственные усилия: Mikulincer M., Dolev T., Shaver P. R. Attachment-Related Strategies During Thought-Suppression: Ironic Rebounds and Vulnerable Self-representation. Journal of Personality and Social Psychology. 2004; 87: 940–956.

475

О людях с избегающей привязанностью см. ссылку в пункте 12.

476

Халк – персонаж комиксов (первый из них, “Невероятный Халк”, выпустило издательство Marvel Comics еще в 1962 году), а затем и всевозможных фильмов. Это альтернативная сущность “мутировавшего” ученого, супергерой огромных размеров и силы: hulk – просто “громадина” по-английски.

477

О нейровизуализации во время просмотра фотографий любимых людей см. Fisher H. et al. Early Stage Intense Romantic Love Activates Cortical-basal Ganglia Reward/Motivation, Emotion, and Attention Systems. Annual Meeting of the Society for Neuroscience, New Orleans. 2003.

478

Эти два центра соответствуют хвостатому ядру и области перегородки.

479

О случайном сексе см. Fisher H. Why We Love. New York: Henry Holt, 2004.

480

О привлекательных чертах см. Buss D. Sex Differences in Human Mate Preference: Evolutionary Hypotheses Tested in 37 Cultures. Behavioral and Brain Sciences. 1989; 12: 1–49.

481

Об исследовании эффектов пота см. Wysocki C. Male Axillary Extracts Contain Pheromones that Affect Pulsatile Secretion of Luteinizing Hormone and Mood in Women Recipients. Biology of Reproduction. 2003; 68: 2107–2113.

482

О соотношении обхватов бедер, талии и груди см. пункт 4.

483

Singh D. Female Mate Value at a Glance: Relationship of Hip-to-Waist Ratio to Health, Fecundity, and Attractiveness. Neuroendocrinology Letters. 2002; 4: 81–91.

484

К основным областям, активирующимся во время романтической любви, относят медиальную часть островка, переднюю поясную кору, хвостатое ядро и скорлупу – и все они работают в обоих полушариях. На фМР-томограммах эти области светятся при сильном ощущении счастья. Не менее важно и то, что участки поясной извилины и миндалины, активные при дисфории, в это время инактивируются: Bartels A., Zeki S. The Neural Basis of Romantic Love. NeuroReport. 2000; 17: 3829–3834.

485

О половом возбуждении и активации соответствующих областей мозга у мужчин см. StolÉru S., GrÉgoire M. C., GÉrard D. et al. Neuroanatomical Correlates of Visually Evoked Sexual Arousal in Human Males. Archives of Sexual Behavior. 1999; 28: 1–21; Rauch S. L., Shin L. M., Dougherty D. D. et al. Neural Activation During Sexual and Competitive Arousal in Healthy Men. Psychiatry Research. 1999; 91: 1–10.

486

“Сексуальные” нервные сети включают структуры, расположенные в высших отделах лимбической системы: область перегородки, опорное ядро терминального тяжа и преоптические области, которые через переднюю часть гипоталамуса связаны с медиальным пучком переднего мозга на уровне латерального гипоталамуса: Panksepp J. Affective Neuroscience: The Foundations of Human and Animal Emotions. New York: Oxford University Press, 1998.

487

Нейронные цепи агрессии сосредоточены в височных долях, в покое более активных у мужчин; нейронные цепи нежной заботы сосредоточены в поясной коре, в покое более активной у женщин. Здесь, как и повсюду в мозге, эффекты зависят от деталей. Действие тестостерона на женское либидо определяется концентрацией этого гормона: в умеренном количестве он усиливает либидо, в очень большом – подавляет: Gur R. C., Mozley L. H., Mozley P. D. et al. Sex Differences in Regional Cerebral Glucose Metabolism During the Resting State. Science. 1995; 267: 528–531.

488

Дофамин повышает уровень тестостерона, поэтому антидепрессанты, повышающие уровень дофамина, часто усиливают либидо: Heaton J. P. Central Neuropharmacological Agents and Mechanisms in Erectile Dysfunction: The Role of Dopamine. Neuroscience and Biobehavioral Reviews. 2000; 24: 561–569.

489

Вазопрессин, однако, может провоцировать и агрессию. Вазопрессин и окситоцин работают в мозге и мужчин, и женщин: первый, вероятно, подпитывает напористость у матерей, а второй – нежность у отцов.

490

Аргинин-вазопрессином или просто аргипрессином называют вариант вазопрессина (антидиуретического гормона), свойственный человеку и большинству других млекопитающих: в этом пептиде восьмая из девяти образующих его аминокислот – аргинин. У свиньи, например, в этом положении находится лизин, и потому гормон называется лизин-вазопрессином.

491

Это упрощенное изображение нейрохимии любви базируется на масштабном труде Панксеппа “Аффективная нейронаука” (см. в пункте 10). Панксепп отмечает, что на самом деле человеческая сексуальность связана со множеством биологически активных веществ, но действие большинства из них до сих пор не вполне понятно.

492

О посткоитальном поведении см. Carter C. S. Oxytocin and Sexual Behavior. Neuroscience and Behavioral Reviews. 1992; 16: 131–144.

493

О молодом адвокате и ее женихе см. Epstein M. Open to Desire. New York: Gotham, 2005.

494

“Интервью с вампиром” – самый известный из них.

495

Рассказ Энн Райс о ее сексуальных фантазиях приведен в Ramsland K. Roquelaure Reader: A Companion to Anne Rice’s Erotica. New York: Plume, 1996.

496

О стандартных сюжетах фантазий см. Leitenberg H., Henning K. Sex Fantasy. Psychological Bulletin. 1995; 117: 469–496.

497

Не все сексуальные фантазии отличаются детальной проработкой и изощренностью, иногда это просто мимолетные романтические или порнографические картинки. О современном понимании этого феномена психологами см. пункт 18.

498

О фантазировании см. Freud S. Creative Writers and Daydreaming // The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud. London: Hogarth Press, 1962.

499

Шоу Джерри Спрингера – знаменитое американское ток-шоу из разряда “мусорных”, где с 1991 до 2018 года на радость непритязательной аудитории участники разбирали всевозможные скабрезные темы и “семейные драмы”, щедро аргументируя свои позиции нецензурными жестами, бранью и рукоприкладством. Клоны этого шоу отлично знакомы зрителям основных российских телеканалов.

500

О грезах при половых контактах см. Wilson G. D., Lang R. J. Sex Differences in Sexual Fantasy Patterns. Personality and Individual Differences. 1981; 2: 343–346.

501

Но если фантазийная реальность навязывается партнеру без его согласия, то сексуальность “Я – Ты” уступает место “Я – Оно”: “Оно меня возбуждает”, а не “Ты меня возбуждаешь”. Этикет балансирования на границе между согласием и навязыванием неплохо прописан в субкультуре связывания и наказания, где сама природа воплощаемых фантазий может легко довести отношения до катастрофы.

502

Bader M. J. The Secret Logic of Sexual Fantasies. New York: St. Martin’s Press, 2002.

503

О нарциссизме и половых отношениях см. Bushman B. J., Bonacci A. M., van Dijk M., Baumeister R. F. Narcissism, Sexual Refusal and Aggression: Testing a Narcissistic Reactance Model of Sexual Coercion. Journal of Personality and Social Psychology. 2003; 48: 1027–1040.

504

О женщинах, переживших секс по принуждению, см. Laumann E. O., Gagnon J. H., Michael R. T., Michaels S. The Social Organization of Sexuality: Sexual Practices in the United States. Chicago: University of Chicago Press, 1994.

505

Kanin E. J. Date Rapists: Differential Sexual Socialization and Relative Deprivation. Archives of Sexual Behavior. 1985; 14: 219–231.

506

О принуждении к сексу – когда оно возбуждает, а когда наоборот: Lohr B. A., Adams H. E., Davis J. M. Sexual Arousal to Erotic and Aggressive Stimuli in Sexually Coercive and Noncoercive Men. Journal of Abnormal Psychology. 1997; 106: 230–242.

507

Dean K. E., Malamuth N. M. Characteristic of Men Who Aggress Sexually and of Men Who Imagine Aggressing. Journal of Personality and Social Psychology. 1997; 72: 449–455.

508

О тестостероне и его эффектах см. Booth A., Dabbs J., Jr. Testosterone and Men’s Marriages. Social Forces. 1993; 2: 463–478.

509

О возбуждении от просмотра эпизодов изнасилования см. Hall G. C., Shondrick D. D., Hirschman R. The Role of Sexual Arousal in Sexually Aggressive Behavior: a Meta-analysis. Journal of Clinical and Consulting Psychology. 1993; 61: 1091–1095.

510

О дефиците эмпатии у осужденных за изнасилование см. Scully D. Understanding Sexual Violence. London: HarperCollins Academic, 1990.

511

О насильниках и их нечувствительности к негативным сигналам жертв см. McDonell E. C., McFall R. M. Construct Validity of Two Heterosocial Perception Skill Measures for Assessing Rape Proclivity. Violence and Victims. 1991; 6: 17–30.

512

Клинические данные указывают на то, что сексуальные преступники регулярно мастурбируют на фоне фантазий по их излюбленным сценариям. В некоторых тюрьмах, где отбывают наказание педофилы, насильники и эксгибиционисты, пытаются профилактировать рецидивы с помощью специальных программ. Многие десятилетия лечение концентрировалось на изменении фантазий преступника – например, формированием во время мастурбации ассоциации фантазийного сценария с тошнотворным запахом или гашением проблемного желания путем введения блокаторов половых гормонов. Однако сегодня эти подходы считают недостаточными, обязательно дополняя их методиками воспитания эмпатии в отношении жертв. Так, коррекционные программы могут включать знакомство с жертвами подобных преступлений, чтобы заключенные выслушивали их рассказы о пережитых страданиях и боли. Эти программы работают и с типичным для таких преступников искаженным представлением о том, как их видят жертвы. Эксгибиционистов, например, знакомят с тем фактом, что женщины, перед которыми они гордо обнажались, воспринимали их скорее как убожеств, чем как устрашающих секс-гигантов. Программа также призвана корректировать извращенное мышление преступника, позволяющее ему убедить себя в безвредности своих действий. С другой стороны, упорное избегание опасных фантазий может окончиться их парадоксальным усилением. В более эффективных программах преступников учат предупреждать рецидив улавливанием первых ростков опасных фантазий и пресечением привычного поведения, которое в прошлом доводило их до воплощения подобных сценариев в жизнь: Leitenberg H., Henning K. Sexual Phantasy (см. пункт 18).

513

Malamuth N. Predictors of Naturalistic Sexual Aggression. Journal of Personality and Social Psychology. 1985; 50: 953–962.

514

О желании в сочетании с эмпатией см. Jordan J. Clarity in Connection: Empathic Knowing, Desire, and Sexuality // Women’s Growth in Diversity. New York: Guilford Press, 1997. Об Эго-оргазме см. Khan M. Ego-Orgasm in Bisexual Love. International Review of Psycho-analysis. 1974; 1: 143–149.

515

Немного измененная цитата из книги Bowlby J. A Secure Base. New York: Basic Books, 1988.

516

О влюбленных см. Feeney B. A Secure Base: Responsive Support of Goal Strivings and Exploration in Adult Intimate Relationships. Journal of Personality and Social Psychology. 2004; 5: 631–648.

517

На самом деле бывает и так, что человек, не уверенный в своей способности справляться с вызовами окружающего мира, находит опору как раз в контролирующем партнере, приветствуя его вмешательство во всё и испытывая облегчение от возможности быть зависимым.

518

О влиянии типа привязанности на заботу см. Mikulincer M., Shaver P. R., Gillath O., Nitzberg R. A. Attachment, Caregiving and Altruism: Boosting Attachment Security Increases Compassion and Helping. Journal of Personality and Social Psychology. 2005; 89: 817–839.

519

Об эгоистичном альтруизме см. Cialdini R. B., Schaller M., Houlihan D. et al. Empathy-based Helping: Is It Selflessly or Selfishly Motivated? Journal of Personality and Social Psychology. 1987; 52 (4): 749–758.

520

Люди с надежной привязанностью предлагали женщине помощь даже тогда, когда ее проблемы выглядели еще ужаснее: например, когда участникам преподносили ее не только обездоленной, но и страдающей тяжелой депрессией с неутешительным прогнозом на ближайшее время. Иными словами, участники могли предположить, что даже если они окажут помощь, то лучше ей все равно не станет. И тем не менее уверенные в себе люди были готовы протянуть ей руку помощи. Это идет в разрез с теориями, утверждающими, что люди помогают кому-то ради получения удовольствия от собственной способности делать других счастливыми. Вот в этом-то удовольствии такие теории и видят эгоистичный мотив для сострадания.

521

Nitschke J. B., Nelson E. E., Rusch B. D. et al. Orbitofrontal Cortex Tracks Positive Mood in Mothers Viewing Pictures of Their Newborn Infants. Neuroimage. 2004; 21: 583–592.

522

Окситоцин производится в ядрах гипоталамуса и поступает в гипофиз, откуда высвобождается в кровеносное русло. Поступая по другим путям, исходящим из гипоталамуса, окситоцин воздействует на многие мозговые структуры, в числе которых миндалина, ядра шва и голубое пятно. Кроме того, окситоцин поступает в спинномозговую жидкость.

523

Прерийные (желтобрюхие) полевки хранят партнерам относительную верность, а горные неразборчивы в связях в том числе и из-за видовых особенностей работы вазопрессина. Если точнее, то разницу в брачном поведении этих полевок во многом определяют межвидовые различия в распределении и работе рецепторов окситоцина и вазопрессина.

524

О действии окситоцина на полевок см. Carter C. S. Neuroendocrine Perspectives on Social Attachment and Love. Psychoneuroimmunology. 1998; 8: 779–818.

525

“Уловка-22” – логическая ловушка, парадоксальная ситуация, формируемая взаимоисключающими правилами. Иногда это бич, но чаще палочка-выручалочка бюрократических систем: внутренние кодексы учреждений и даже государственные своды законов умеют создать так, что будешь следовать одному предписанию, нарушишь другое, и наоборот; или же какое-то из них просто бессмысленно в свете другого. Этот популярный в англоязычном мире термин впервые использовал в 1961 году писатель Джозеф Хеллер в одноименном романе об армейских перипетиях американского военного летчика.

526

О сложном взаимодействии окситоцина и тестостерона см. Fisher H. Why We Love. New York: Henry Holt, 2004.

527

О социальной аллергии см. Cunningham M. R., Shamblen S. R., Barbee A. P., Ault L. K. Social Allergies in Romantic Relationships: Behavioral Repetition, Emotional Sensitization, and Dissatisfaction in Dating Couples. Personal Relationships. 2005; 12: 273–295. Пассаж о полотенцах и туалетной бумаге взят из фильма Роба Райнера “История о нас” (1999 год).

528

Об основных нейронных системах см. Panksepp J. Affective Neuroscience: The Foundations of Human and Animal Emotions. New York: Oxford University Press, 1998.

529

Об удовлетворении эмоциональных потребностей см. Gottman J. The Relationship Cure. New York: Three River Press, 2002.

530

Gottman J. What Predicts Divorce: The Relationship Between Marital Processes and Marital Outcomes. Hillsdale, N. J.: Erlbaum, 1993.

531

О сходстве внешности супругов см. Zajonc R. B., Adelmann P. K., Murphy S. T. et al. Convergence in the Physical Appearance of Spouses. Motivation and Emotion. 1987; 11: 335–346.

532

Drigotas S. M., Rusbult C. E., Wieselquist J., Whitton S. W. Close Partner as Sculptor of the Ideal Self. Journal of Personality and Social Psychology. 1999; 77: 293–323.

533

Filsinger E., Thoma S. Behavioral Antecedents of Relationship Stability and Adjustment: A Five-Year Longitudinal Study. Journal of Marriage and Family. 1988; 50: 785–795.

534

См. пункт 14.

535

О пожилых парах и удовольствиях см. Levenson R. W., Carstensen L. L., Gottman J. M. The Influence of Age and Gender on Affect, Physiology, and Their Interrelations: A Study of Long-term Marriages. Journal of Personality and Social Psychology. 1994; 1: 56–68.

536

О соотношении “пять к одному” см. пункт 13.

537

Рассказ о браке Толстого см. в Shirer W. I. Love and Hatred: The Stormy Marriage of Leo and Sonya Tolstoy. New York: Simon & Schuster, 1994.

538

На самом деле через две недели после свадьбы: запись датирована 8 октября 1862 года. Приведем расширенную цитату, чтобы контекст был понятнее: “Эти две недели я с ним, мужем, мне так казалось, была в простых отношениях, по крайней мере, мне легко было <…> А со вчерашнего дня, с тех пор, как сказал, что не верит любви моей, мне стало серьезно страшно. Но я знаю, отчего он не верит. <…> Всегда, с давних пор, я мечтала о человеке, которого я буду любить, как о совершенно целом, новом, чистом человеке. Я воображала себе, это были детские мечты, с которыми до сих пор трудно расстаться, что этот человек будет всегда у меня на глазах, что я буду знать малейшую его мысль, чувство, что он будет во всю жизнь любить меня одну <…> Ему весело мучить меня, видеть, как я плачу оттого, что он мне не верит. Ему бы хотелось, чтоб и я прошла такую жизнь и испытала столько же дурного, сколько он, для того, чтоб и я поняла лучше хорошее. <…> И что он делает со мной; мало-помалу я вся уйду в себя и ему же буду отравлять жизнь. И как жаль мне его в те минуты, когда он не верит мне, и слезы на глазах, и такой кроткий, но грустный взгляд. Я бы его задушила от любви в ту минуту, а так и преследует мысль: не верит, не верит” (Толстая С. А. Дневники. 1862–1910. М.: Захаров, 2017).

539

Эти слова появились в дневнике Толстого, когда Софья Андреевна болела после первых родов. Толстой сокрушался: “Ее характер портится с каждым днем <…> Правда, что это бывает в то время, как ей хуже; но несправедливость и спокойный эгоизм пугают и мучают меня. Она же слыхала от кого-то и затвердила, что мужья не любят больных жен, и вследствие этого успокоилась в своей правоте. Или она никогда не любила меня, а обманывалась. Я пересмотрел ее дневник – затаенная злоба на меня дышит из-под слов нежности. В жизни часто тоже” (из дневника 1863 года). Но уже через два месяца: “Все это прошло и все неправда. Я ею счастлив: но я собой недоволен страшно”.

540

Осень 1910 года в ее дневнике изобилует жалобами на здоровье и отчаяние: “Плакала, рыдала весь день, все болит: и голова, и сердце, и желудок; душа разрывается от страданий! <…> Мне настолько плохо и физически, и морально, что я быстро иду к смерти без насилия над организмом <…> Мы говорим о погоде, о книгах, о том, что в меду много мертвых пчел, – а то, что в душе каждого, – то умалчивается, то сжигает постепенно сердце, укорачивает наши жизни, умаляет нашу любовь”. И всё же: “Я так стала дорожить каждой минутой жизни с Львом Ник., так его сильно люблю, как-то вновь, как последнее пламя догорающего костра, что расставаться с ним не буду” (Толстая С. А. Дневники. 1862–1910). В ноябре Лев Николаевич скончался.

541

О выживаемости на фоне застойной сердечной недостаточности см. Krumholz H. M., Butler J., Miller J. et al. The Prognostic Importance of Emotional Support for Elderly Patients Hospitalized with Heart Failure. Circulation. 1988; 97: 958–964.

542

У людей, чувствующих, что их сильно любят, коронарные артерии меньше повреждены атеросклерозом. Брак с любящим человеком защищает от болезней, в то время как преимущественно токсичные продолжительные отношения могут вредить здоровью: Seeman T. E., Syme S. L. Social Networks and Coronary Heart Disease. A Comparative Analysis of Network Structural and Support Characteristics. Psychosomatic Medicine. 1987; 49: 341–354.

543

О плохих отношениях как о факторе риска для здоровья см. Kiecolt-Glaser J. K., Glaser R., Cacioppo J. T., Malarkey W. B. Marital Stress: Immunologic, Neuroendocrine, and Autonomic Correlates. Annals of the New York Academy of Sciences. 1999; 840: 656–663.

544

О связи межличностных отношений с заболеваемостью см. Seeman T. How Do Others Get Under Our Skin: Social Relationship and Health // Emotion, Social Relationships, and Health. New York: Oxford University Press, 2001.

545

Активация гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой системы (ГГНС) происходит, когда гипоталамус высвобождает кортикотропин-рилизинг-гормон, который, в свою очередь, стимулирует секрецию гипофизом адренокортикотропного гормона (АКТГ). Последний стимулирует кору надпочечников к выработке кортизола, который поступает в кровь и оказывает воздействие на весь организм: Sapolsky R. M., Romero L. M., Munck A. U. How Do Glucocorticoids Influence Stress Responses? Endocrine Reviews. 2000; 21: 55–89. Лаборатория Роберта Сапольски стала одной из первых, где удалось достоверно показать, что устойчивый стресс может повреждать гиппокамп, важнейшую для обучения и памяти мозговую структуру. Их работа совершенно четко определила, что основными нейротоксичными агентами стресса выступают глюкокортикоиды, стероидные гормоны, секретируемые корой надпочечников при стрессе. Более того, эта же группа ученых впервые продемонстрировала, что глюкокортикоиды нарушают способность нейронов гиппокампа переживать неврологические заболевания и синдромы, включая инсульты и судороги. Лаборатория Сапольски занимается главным образом исследованием клеточных и молекулярных механизмов гибели нейронов гиппокампа, а также вычислением точек приложения действия глюкокортикоидов на этот процесс.

546

Отвечающие за это области расположены на стыке поясной и предлимбической коры.

547

Благодаря социальному мозгу наши взаимодействия с людьми могут сказываться на нашей биологии перед лицом угроз здоровью. Правда, в этом отношении ученые пока могут набросать лишь общий план задействованных мозговых механизмов. Конкретно: социально значимая информация сначала обрабатывается сенсорными системами неокортекса, а затем через височную кору передается в миндалину и гиппокамп, которые посылают сигналы в ГГНС, а также в норадреналин– и серотонинергические системы: Seeman T. How Do Others Get Under Our Skin: Social Relationship and Health (см. пункт 5).

548

Сейчас считается, что не стресс как таковой вредит здоровью, приводя, например, к так называемым психосоматическим заболеваниям, а избыточная и (или) хроническая реакция на него. Аллостатическая нагрузка – это долгосрочные физиологические последствия хронического воздействия на организм нейронных или нейроэндокринных реакций на часто повторяющийся или длительный стресс. Проще говоря, что-то вроде износа, “усталостных трещин” организма, накапливающихся под действием хронического стресса.

549

Плохо это или хорошо, но имеет значение лишь накопление таких эмоций годами, а не интенсивные, но редкие и мимолетные эпизоды напряженности. Это показало 10-летнее наблюдение за тысячами мужчин и женщин, нацеленное на выяснение связи между стрессом и сердечно-сосудистыми заболеваниями. Если сильными стрессами отличался только первый или только десятый год, вероятность возникновения таких болезней была низка, потому что стресс воздействовал временно, а не хронически. Однако если уровень стресса оказывался высоким и в первый, и в десятый год – то есть сильный стресс, вероятно, вообще сопровождал человека по жизни, – риск развития сосудистых заболеваний был максимален: House J. S., Landis K. R., Umberson D. Social Relationships and Health. Science. 1989; 241: 540–545.

550

Случай с Элизой Яновиц описан в Greenhouse S. Refusal to Fire Unattractive Saleswoman Led to Dismissal, Suit Contends. New York Times. 2003; A14.

551

Причины артериальной гипертонии, конечно, сложны и разнообразны. Медицинская наука считает, что в развитии этой болезни всегда играет роль генетическая предрасположенность, но стрессы (наряду с диетой и физической активностью) влияют на сроки и “злокачественность” трансформации этой предрасположенности в реальное заболевание. Соответственно, обвинение конкретного человека в том, что он стал причиной чьей-то гипертонии, кажется сомнительным.

552

Wager N., Feldman G., Hussey T. Impact of Supervisor Interactional Style on Employees’ Blood Pressure. Consciousness and Experiential Psychology. 2001; 6.

553

Хотя рассмотрение дела о гипертонии Элизы Яновиц еще продолжается, медицинские данные все же указывают на то, что травля со стороны руководства сыграла какую-то роль в повышении артериального давления у истицы. Частые скачки давления могут вылиться в повышение его базового уровня – цифр, к которым давление возвращается после каждого взлета, – так постепенно развивается гипертония. В том, что у человека с генетической предрасположенностью к гипертонии в условиях длительного стресса стартует болезнь, теоретически могут быть повинны эпигенетические механизмы. С другой стороны, до того же самого могут довести и простые законы гидравлики: Perry B. D. et al. Persisting Psychophysiological Effects of Traumatic Stress: The Memory of States. Violence Update. 1991; 8: 1–11. Есть, однако, и скептически окрашенные работы на этот счет: Mann S. A. Job Stress and Blood Pressure: A Critical Appraisal of Reported Studies. Current Hypertension Reviews. 2006; 2: 127–138.

554

Wamala S. P., Mittleman M. A., Horsten M. et al. Job Stress and the Occupational Gradient in Coronary Heart Disease Risk in Women. Social Science and Medicine. 2000; 51: 481–498; Marmot M. G., Shipley M. J. Do Socio-economic Differences in Mortality Persist after Retirement? 25-Year Follow-up of Civil Servants in the First Whitehall Study. British Medical Journal. 1996; 313: 1177–1180.

555

О справедливости и начальстве см. KivimÄki M., Ferrie J. E., Brunner E. et al. Justice at Work and Reduced Risk of Coronary Heart Disease Among Employees: Whitehall II Study. Archives of Internal Medicine. 2005; 165: 2245–2251.

556

Некоторые пытались аргументировать повышенную заболеваемость среди служащих низшего звена тем, что у них хуже образование, ниже зарплата и скромнее умение организовывать свою работу. Конечно, подобные факторы могут играть определенную роль, но масштабный анализ показал, что токсичные отношения между руководителями и подчиненными по значимости вне конкуренции: Wilkinson R. G. Unhealthy Societies: The Afflictions of Inequality. London: Routledge, 1996.

557

Gabriel Y. An Introduction to the Social Psychology of Insults in Organizations. Human Relations. 1998; 51: 1329–1354.

558

О связи общественного статуса и артериального давления см. Lynch J. The Broken Heart. New York: Basic Books, 1979.

559

О повышенном риске сердечно-сосудистых заболеваний см.: Thomas S. P. Women’s Anger: Relationship of Suppression to Blood Pressure. Nursing Research. 1997; 46: 324–330; Dembroski T. M., MacDougall J. M., Williams R. B. et al. Components of Type A, Hostility, and Anger-in: Relationship to Angiographic Findings. Psychosomatic Medicine. 1985; 47: 219–233.

560

О колебаниях артериального давления во время контактов с разными людьми см. Holt-Lunstad J., Uchino B. N., Smith T. W. et al. Social Relationships and Ambulatory Blood Pressure: Structural and Qualitative Predictors of Cardiovascular Function During Everyday Social Interactions. Health Psychology. 2000; 4: 388–397.

561

О ложных обвинениях и заболеваниях сосудов см. Bosch J. A., Berntson G. G., Cacioppo J. T. et al. Acute Stress Evokes Selective Mobilization of T-Cells that Differ in Chemokine Receptor Expression: A Potential Pathway Linking Reactivity to Cardiovascular Disease. Brain, Behavior, and Immunity. 2003; 17: 251–259.

562

Речь идет о хемокинах, выделяемых активированными клетками эндотелия (внутренней выстилки сосудов). В общем случае хемокины – это особые белки, которые стимулируют передвижение лейкоцитов и направляют их из крови в ткани. В упомянутом здесь исследовании эндотелиальные хемокины привлекали в стенки сосудов Т-лимфоциты, несущие рецепторы CXCR2, CXCR3 и CCR5, которые связываются с этими хемокинами. Мобилизация этих лимфоцитов сопутствовала возросшей при стрессе сердечной активности (эффект симпатической нервной системы).

563

Это приводит к внедрению T-клеток в эндотелий, где в результате начинается формирование смертоносных бляшек. Это рекрутирование T-клеток, в норме вызывающих воспаление тканей в ходе борьбы с микробами, отлично вписывается в складывающееся представление о критической роли воспаления в формировании атеросклеротической бляшки.

564

Коэн оценивал эмоциональную составляющую социальных взаимодействий в одной из групп его добровольцев за несколько дней до их прихода в лабораторию. Неблагоприятные взаимодействия, в особенности затянувшиеся конфликты (как это было и с повышенным уровнем кортизола) достоверно прогнозировали, что этот испытуемый, скорее всего, тяжелее перенесет инфекцию: Cohen S. Social Relationships and Susceptibility to the Common Cold // Emotion, Social Relationships, and Health. New York: Oxford University Press, 2001.

565

Считается, что 45–100 мг аскорбиновой кислоты в сутки достаточно для поддержания всех процессов в организме, где она задействована, включая иммунные. Такое количество можно легко получить из пищи: например, съесть один апельсин, или один болгарский перец, или 200 граммов любой капусты, или пару молодых картофелин – и этого хватит даже с запасом. Доказано, что дополнительный прием витамина С не профилактирует ОРВИ (Мотова Е. Мой лучший друг – желудок. Еда для умных людей. М.: АСТ, 2017). Завышенные в несколько раз дозы просто выводятся из организма, а завышенные в десятки раз могут причинить серьезный вред здоровью (Can vitamin C prevent a cold? Harvard University. 2020, https://www.health.harvard.edu/cold-and-flu/can-vitamin-c-prevent-a-cold).

566

Cohen S., Doyle W. J., Turner R. et al. Sociability and Susceptibility to the Common Cold. Psychological Science. 2003; 14: 389–395. В этом исследовании оценивали качество социальных контактов в течение нескольких недель до заражения риновирусом, а не в дни заражения или после него (в это время испытуемые находились на карантине), и потому ученые не могли ответить на вопрос, влияет ли на состояние иммунитета приятное или неприятное общение прямо перед заражением или во время него (в те же сутки). Это предстоит выяснить в следующих работах.

567

Общительность – склонность к поиску дружелюбного общения – связана с повышенным настроением, лучшим качеством сна и низким уровнем кортизола, что предвещает сниженную вероятность развития инфекции. Однако сам доктор Коэн отмечает, что более тщательное изучение этой связи могло бы точнее показать, как именно общительность “воздействует на организм изнутри” – этот важнейший момент все еще неясен: Cohen S. Psychological Models of Social Support in the Etiology of Physical Disease. Health Psychology. 1988; 7: 269–297. Общение с супругами, внуками, соседями, друзьями, коллегами по волонтерской деятельности или знакомыми по религиозной общине – все это в эксперименте предсказывало пониженную восприимчивость к риновирусной инфекции при контакте с ее возбудителем: Cohen S. Social Relationships and Health. American Psychologist. 2004; 676–684.

568

Подробнее о метаанализе – в Dickerson S., Kemeny M. Acute Stressors and Cortisol Responses: A Theoretical Integration and Synthesis of Laboratory Research. Psychological Bulletin. 2004; 130: 356–391.

569

В некоторых исследованиях измеряли еще и уровень АКТГ, который выделяется при стимуляции ГГНС раньше. Эффекты были весьма схожими, разве что АКТГ срабатывал быстрее: его концентрация достигала пиковых значений через 10–20 минут после действия стрессора, а концентрация кортизола – лишь через 30–40 минут. Есть два стандартных показателя, которые измеряют для оценки влияния кортизола на организм: количество секретируемого кортизола и время, за которое его уровень приходит в норму после повышения. Люди сильно различаются по второму показателю: у одних восстановление после сильного переживания происходит быстро, а другие остаются под действием высоких доз кортизола и дурного настроения гораздо дольше.

570

По некоторым причинам мы можем не осознавать, насколько сильно социальный стресс влияет на нашу биологию. Участникам исследования шум субъективно казался почти таким же стрессирующим, как публичное вычитание, однако в последнем случае уровень кортизола у них подскакивал гораздо сильнее.

571

Социальный стресс обычно активирует следующие нейронные области (всех их можно назвать ключевыми компонентами социального мозга): правую префронтальную кору, миндалину, переднюю поясную кору, гиппокамп и островок.

572

Когда испытуемые знали, что их оценивают во время решения непростой математической задачи, уровень кортизола в их крови был выше, чем когда они трудились в одиночестве: Gruenwald T., Kemeny M. E., Aziz N., Fahey J. L. Acute Threat to the Social Self: Shame, Social Self-esteem, and Cortisol Activity. Psychosomatic Medicine. 2004; 66: 915–924.

573

После того как критически настроенный наблюдатель делал язвительные замечания, испытуемые продолжали долго размышлять над ними и, соответственно, испытывать стресс. Но даже и близко их так не захватывали переживания по поводу нелестных суждений безличного “обидчика” – например, когда компьютерная программа указывала им, что они слишком медленно нажимают клавишу после звукового сигнала: Glynn L., Christenfeld N., Gerin W. The Role of Rumination in Recovery from Reactivity: Cardiovascular Consequences of Emotional States. Psychosomatic Medicine. 2002; 64: 714–726.

574

“Танцы в носках” (англ. sock hops) – простенькие танцевальные вечеринки, которые с конца 1940-х в США организовывали для подростков в школьных спортзалах или столовых. Чтобы сильно не страдали напольные покрытия, танцующих обязывали снимать обувь.

575

О физиологическом упадке см. Seeman T. E., Singer B. H., Rowe J. W. et al. The Price of Adaptation: Allostatic Load and Its Health Consequences. Archives of Internal Medicine. 1997; 157: 2259–2268; Seeman T. E., McEwen B. S., Rowe J. W., Singer B. H. Allostatic load as a marker of cumulative biological risk: MacArthur studies of successful aging. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2001; 98 (8): 4770–4775.

576

О накопительных свойствах эмоциональной тональности отношений и их связи со здоровьем см. Ryff C. D. and Singer B. H. Series in affective science. Emotion, social relationships, and health. New York: Oxford University Press, 2001. Негативное влияние отношений на здоровье было сильнее выражено у мужчин – отчасти потому, что они были более склонны к сердечно-сосудистым заболеваниям, судя по оцениваемым показателям. У женщин плохие отношения повышали уровни гормонов стресса.

577

Если точнее, регулятором выступает верх дорсальной зоны префронтальной коры левого полушария.

578

О связи качества отношений и функции иммунной системы см. Rosenkranz M. A., Jackson D. C., Dalton K. M. et al. Affective Style and in Vivo Immune Response: Neurobehavioral Mechanisms. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2003; 100: 11, 148–152.

579

Исследуя обращение лабораторных крыс со своими детенышами, Майкл Мини обнаружил, что разница в родительском уходе влияла на работу гиппокампальных генов, которые отвечают за подавление выброса глюкокортикоидов ГГН-системой. Глюкокортикоиды – это стероидные гормоны, регулирующие работу нейронов, частоту сокращений сердца и изменения концентрации глюкозы в крови. Генетические исследования сложных путей регуляции активности самих глюкокортикоидов показали, что на их секрецию сильно влияют социальные контакты, особенно стрессирующие. В опытах Мини у крысят, которых матери “холили и лелеяли”, как правило, формировался эпигеном, обеспечивающий низкую продукцию стрессовых гормонов по сравнению с показателями сородичей, которыми мать пренебрегала. У ухоженных детенышей гены, регулирующие уровни гормонов стресса, работали в два раза активнее. Обсуждаемая зона в левой префронтальной коре у висконсинских старшеклассников была идентична зоне крысиного мозга, которая в опытах Мини изменялась под влиянием полученной в детстве заботы.

Исследование Мини позволило идентифицировать точные механизмы, связывающие воспитание с ответом организма на стресс. В условиях стресса гипоталамические клетки начинают секретировать кортикотропин-рилизинг-гормон (КРГ), который сигнализирует мозгу о необходимости мобилизоваться. КРГ активирует клетки гипофиза, высвобождающие в кровь АКТГ, который, в свою очередь, побуждает надпочечники производить глюкокортикоиды. С током крови глюкокортикоиды достигают головного мозга, где активируют клетки гиппокампа, которые отслеживают уровень КРГ, и эти клетки, в свою очередь, посылают в гипоталамус сигнал о необходимости снижения КРГ-секреции. Такая система настройки секреции КРГ работает постоянно. Как отмечает Мини, характер эпигенетической модификации регуляторных генов в детстве задает типичный уровень их экспрессии, и этот шаблон активности сохраняется у особи на всю жизнь. Родительская забота, говоря условно, формирует гены, которые улучшают гиппокампальный мониторинг уровней стрессовых гормонов. В итоге концентрации этих гормонов в условиях стресса оказываются оптимальными, делая человека более выносливым. Мы, люди, располагаем такой же системой регуляции гормонов стресса, что и остальные млекопитающие, включая лабораторных крыс: Meaney M. Maternal Care, Gene Expression, and the Transmission of Individual Differences in Stress Reactivity Across Generations. Annual Review of Neuroscience. 2001; 24: 1161–1192.

580

Галета (или Морской сухарь) – кличка знаменитой верховой лошади времен Великой депрессии. В русском переводе фильм по одноименной, основанной на реальных событиях книге Лауры Хилленбранд называется “Фаворит”.

581

Хилленбранд с 19 лет и до сих пор (сейчас ей 53) страдает этим синдромом, но продолжает писать. Родственники не поддерживали ее, потому что видели в ее болезни банальную лень. Четверть века она не выезжала из Вашингтона и вообще почти не выходила из дома, но в последние годы ее состояние улучшилось, и, научившись кое-как справляться с головокружениями, она начала путешествовать по США. Кстати, произошло это уже после расставания с Борденом Фланаганом, который был рядом с ней почти 30 лет.

582

Хилленбранд о Бордене – см. Hillenbrand L. A Sudden Illness – How My Life Changed. The New Yorker. 2003.

583

В эту группу, возглавляемую психологом Дженис Кикольт-Глейзер и ее мужем, иммунологом Рональдом Глейзером, входили, в частности, Уильям Маларки, врач из медицинского колледжа при Университете Огайо, и Джон Качоппо, один из основателей социальной нейронауки, теперь работающий в Чикагском университете: Cacioppo J. T., Berntson G. G., Malarkey W. B. et al. Autonomic, neuroendocrine, and immune responses to psychological stress: the reactivity hypothesis. Annals of the New York Academy of Sciences. 1998; 840: 664–673.

584

О женщинах-сиделках см. Malarkey W. B., Wu H., Cacioppo J. T. et al. Chronic Stress Down-Regulates Growth Hormone Gene Expression in Peripheral Blood Mononuclear Cells in Older Adults. Endocrine. 1996; 5: 33–39.

585

О предыдущем исследовании людей, ухаживающих за близкими с болезнью Альцгеймера, см. Kiecolt-Glaser J. K., Marucha P. T., Malarkey W. B. et al. Slowing of Wound Healing by Psychological Stress. Lancet. 1995; 346: 1194–1196.

586

О старении клеток см. Epel E. S., Blackburn E. H., Lin J. et al. Accelerated Telomere Shortening in response to Life Stress. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2004; 101: 17312–17315.

587

Синдром Лу Герига – особенно популярное в США название бокового амиотрофического склероза: об этой болезни многие американцы узнали лишь потому, что она поразила и за пару лет убила знаменитого бейсболиста Генри Лу Герига. Ну а позже ее окончательно “прославил” английский физик Стивен Хокинг. В отличие от Лу Герига, Хокинг страдал медленно развивающейся формой болезни и, хоть и в крайне инвалидизированном состоянии, дожил до 76 лет.

588

Share The Care: How to Organize a Group to Care for Someone Who Is Seriously Ill. Эту книгу написали в 1995 году Каппи Капоссела и Шейла Уорнок, создавшие целую систему организации коллективной помощи тяжелобольным и престарелым: https://www.sharethecare.org. Каппи пришлось проверить на себе и своем отце эффективность этой системы, прежде чем оба они с разницей в 12 часов умерли от опухоли мозга.

589

Casanave S. Embracing this Imperfect Life. Hope. 2002; 32–35.

590

О выборе приятных отношений см. Levenson R. W., Carstensen L. L., Gottman J. M. The Influence of Age and Gender on Affect, Physiology and Their Interrelations: A Study of Long-Term Marriages. Journal of Personality and Social Psychology. 1994; 67 (1): 56–68.

591

Об эмоциональной поддержке на фоне биологического стресса см. Seeman T. E., Berkman L. F., Blazer D., Rowe J. W. Social Ties and Support and Neuroendocrine Function: the MacArthur Studies of Successful Aging. Annals of Behavioral Medicine. 1994; 16 (2): 95–106. В других исследованиях были показаны те же закономерности: эмоциональная поддержка снижает риски для здоровья вместе с целым рядом биологических индикаторов неблагополучия – частоты сердечных сокращений, артериального давления и содержания холестерина и норадреналина в крови: Seeman T. How Do Others Get Under Our Skin? // Emotion, Social Relationships, and Health. New York: Oxford University Press, 2001.

592

Об эмоциональных проблемах у пожилых людей см. Carstensen L. L., Pasupathi M., Mayr U., Nesselroade J. R. Emotional experience in everyday life across the adult life span. Journal of Personality and Social Psychology. 2000; 79: 644–655.

593

О связи социальной среды с когнитивными способностями престарелых см. Seeman T. E., Lusignolo T. M., Albert M., Berkman L. Social Relationships, Social Support, and Patterns of Cognitive Aging in Healthy, High-functioning Older Adults. Health Psychology. 2001; 4: 243–255.

594

О связи одиночества с состоянием здоровья см. Pressman S. D., Cohen S., Miller G. E. et al. Loneliness, Social Network Size, and Immune Response to Influenza Vaccination in College Freshmen. Health Psychology. 2005; 24: 297–306.

595

Об ускорении нейрогенеза у пожилых вследствие правильного проектирования домов престарелых см. Gage F. Structural changes in the adult brain in response to experience, доклад на XII конференции Института разума и жизни в Дхарамсале (Индия) 18–22 октября 2004 года.

596

О размолвках новобрачных см. Kiecolt-Glaser J. K., Glaser R., Cacioppo J. T., Malarkey W. B. Marital Stress: Immunologic, Neuroendocrine, and Autonomic Correlates. Annals of the New York Academy of Sciences. 1999; 840: 656–663.

597

См. пункт 7, стр. 657.

598

У пожилых мужей корреляция между перебранками и эндокринными показателями была слабой.

599

Wagner T., Ochsner K. Sex Differences in the Emotional Brain. NeuroReport. 2005; 16: 85–87.

600

О важности межличностных отношений см. Ryff C. D., Singer B. H., Wing E., Love G. D. Effective Affinities and Uninvited Agonies: Mapping Emotion with Significant Others Onto Health // Emotion, Social Relationships, and Health. New York: Oxford University Press, 2001. Начиная со среднего возраста мужчины придают отношениям всё больше значения, хотя и не дотягивают в этом до женщин.

601

О заботе и женщинах см. Kessler R. C., McLeod J. D., Wethington E. The Costs of Caring: A Perspective on the Relationship Between Sex and Psychological Distress // Social Support: Theory, Research and Applications. Boston: Martinus Nijhoff, 1985.

602

О повышенной чувствительности женщин см. Corriel M., Cohen S. Concordance in the Face of a Stressful Event. Journal of Personality and Social Psychology. 1995; 69: 289–299.

603

О воспоминаниях и вызванных ими биологических сдвигах см. пункт 7.

604

В многочисленных исследованиях показано, что у жен иммунная, эндокринная и сердечно-сосудистая системы реагируют на семейные ссоры острее: Kiecolt-Glaser J. K., Glaser R., Cacioppo J. T. et al. Marital Conflict in Older Adults: Endocrinological and Immunological Correlates. Psychosomatic Medicine. 1997; 59: 339–49; Mayne T. J., O’leary A., McCrady B. et al. The Differential Effects of Acute Marital Distress on Emotional, Physiological and Immune Functions in Maritally Distressed Men and Women. Psychology and Health. 1997; 12: 227–288; Smith T. W., Gallo L. C., Goble L. et al. Agency, Communion and Cardiovascular Reactivity During Marital Interaction. Health Psychology. 1988; 17: 537–545.

605

О женской смертности от сердечно-сосудистых заболеваний см. Coyne J. C., Rohrbaugh M. J., Shoham V. et al. Prognostic Importance of Marital Quality for Survival of Congestive Heart Failure. American Journal of Cardiology. 2001; 88: 526–529.

606

О “синдроме разбитого сердца” см. Wittstein I. S., Thiemann D. R., Lima J. A. et al. Neurohumoral Features of Myocardial Stunning Due to Sudden Emotional Stress. New England Journal of Medicine. 2005; 352: 539–548.

607

Об удовлетворенности браком и ее связи с женским здоровьем см. Gallo L. C., Troxel W. M., Matthews K. A., Kuller L. H. Marital Status and Quality in Middle-aged Women: Associations with Levels and Trajectories of Cardiovascular Risk Factors. Health Psychology. 2003; 22 (5): 453–63.

608

Речь идет в основном о липопротеинах низкой плотности (ЛПНП). “Хороший” холестерин – липопротеины высокой плотности (ЛПВП). О риске сердечно-сосудистых заболеваний в стандартных случаях судят по соотношению этих показателей (коэффициенту атерогенности), а не по количеству общего холестерина (ОХ). В лабораториях этот коэффициент вычисляют так: ОХ – ЛПВП / ЛПВП, где числитель отражает количество ЛПНП.

609

Об эффекте соприкосновения рук см. Coan J. A., Schaefer H. S., Davidson R. J. Lending a Hand: Social Regulation of the Neural Response to Threat. Psychological Science. 2006; 17 (12): 1032–1039.

610

Эта нейронная сеть включает островок, гипоталамус, правую префронтальную кору и переднюю поясную кору.

611

О нейроэндокринологии и окситоцине см. Carter C. S. Neuroendocrine Perspectives on Social Attachment and Love. Psychoneuroimmunology. 1988; 23: 779–818. Данные о благотворном влиянии окситоцина на здоровье убедительны, но картирование биологических эффектов отношений, без сомнения, выявит влияние и других нейроэндокринных путей.

612

О благотворном влиянии окситоцина на здоровье см. UvnÄs-Moberg K. Oxytocin Linked Antistress Effects: The Relaxation and Growth Responses. Acta Physiologica Scandinavica. 1997; 161: 38–42. Поскольку период полужизни этого гормона не превышает нескольких минут, окситоцин, по всей видимости, запускает каскад вторичных механизмов, приносящих организму массу пользы.

613

О влиянии окситоцина на артериальное давление см. источник из пункта 22.

614

Получилось так, что Кеннеди с женой погибли меньше чем за месяц до смерти Радзивилла, так что этот больничный визит состоялся не в самые последние дни его жизни. Энтони (Антоний Станислав Альберт) Радзивилл приходился племянником Жаклин Кеннеди-Онассис и принадлежал к знаменитому польскому княжескому роду Радзивиллов, хотя сам титулом князя не пользовался. Энтони был известным в США тележурналистом и продюсером, не раз получавшим премии за свои программы и документальные фильмы.

615

Radziwill C. What Remains: A Memoir of Fate, Friendship, and Love. New York: Scribner’s, 2005.

616

Об особенностях переживания стресса женщинами см. Taylor S. E., Klein L. C., Lewis B. P. et al. Biobehavioral responses to stress in females: tend-and-befriend, not fight-or-flight. Psychological Review. 2000; 107: 411–429; Taylor S. E. The Tending Instinct. New York: Times Books, 2002.

617

Об отношениях как эмоциональном регуляторе см. Diamond L., Aspinwall L. Emotion Regulation Across the Life Span: An Integrative Perspective Emphasizing Self-regulation, Positive Affect, and Dyadic Processes. Motivation and Emotion. 2003; 27 (2): 125–156.

618

Существует мнение, что весь стереотип работы сердечно-сосудистой и нейроэндокринной систем в значительной степени меняется под влиянием эмоционального фона самых значимых для нас отношений: Cacioppo J. Social Neuroscience: Autonomic, Neuroendocrine, and Immune Responses to Stress. Psychophysiology. 1994; 31: 113–128.

619

О стрессе и его заразительности см. Gump B., Kulik J. Stress Affiliation, and Emotional Contagion. Journal of Personality and Social Psychology. 1997; 72 (2): 305–319.

620

О предоперационных социальных влияниях на пациента см. Kulik J. A., Moore P. J., Mahler H. I. Stress and Affiliation: Hospital Roommate Effect on Preoperative Anxiety and Social Interaction. Health Psychology. 1993; 12: 118–124.

621

В этом смысле сети людей, искренне заботящихся о благополучии пациента, представляют собой недооцененный и мало используемый ресурс здравоохранения.

622

О деятельности мозга людей в состоянии минимального сознания см. Schiff N. D., Rodriguez-Moreno D., Kamal A. et al. fMRI Reveals Large-scale Network Activation in Minimally Conscious Patients. Neurology. 2005; 64: 514–523.

623

Pettus M. The Savvy Patient. Richmond: Capital Books, 2004.

624

О статистике выгорания см. Chopra S. S., Sotile W. M., Sotile M. O. Physician Burnout. JAMA. 2004; 291: 633.

625

“Нынешнее состояние дел в экономике, общественных и международных отношениях объясняется в основном организованным отсутствием любви” (Хаксли О. Вечная философия. М.: АСТ, 2014).

626

О кардиохирурге, превратившемся в пациента, см. Frost P. Why Compassion Counts! Journal of Management Inquiry. 1999; 8: 127–133. Эпопея кардиохирурга, изложенная Фростом, представляет собой вольный пересказ истории Фицхью Маллана, который описал свою трансформацию из авторитетного доктора в беспомощного онкопациента в книге Mullan F. Vital Signs: A Young Doctor’s Struggle with Cancer. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1982. Я же, в свою очередь, немного изменил и сократил версию Фроста.

627

Ятрогения – любые (физические или эмоциональные) нежелательные последствия медицинских вмешательств; ущерб здоровью человека, ненамеренно причиненный медицинским персоналом. Сейчас это понятие включает широчайший спектр причин и следствий: например, ущерб психическому и даже физическому состоянию пациента от неосторожного, некомпетентного или грубого высказывания врача либо от длительного пребывания в томографе; последствия назначения ненужных или несовместимых лекарств; вред от несоблюдения санитарных норм при операциях и даже от неверной трактовки назначений врача из-за его неразборчивого почерка или из-за его нежелания разговаривать с пациентом.

628

Kuhl D. What Dying People Want. Garden City, N. Y.: Doubleday, 2002.

629

О взаимопонимании и судебных исках см. Levinson W., Roter D. L., Mullooly J. P. et al. Physician-Patient Communication: The Relationship with Malpractice Claims Among Primary Care Physicians and Surgeons. Journal of the American Medical Association. 1997; 277: 553–559.

630

Sala F., Krupat E., Roter D. Satisfaction and the Use of Humor by Physicians and Patients. Psychology and Health. 2002; 17: 269–280.

631

Об удовлетворенности пациента см. Roter D. Patient-centered Communication. British Medical Journal. 2004; 328: 303–304.

632

Как выясняется, врачи не могут правильно судить о том, насколько хорошо их понимают пациенты. Когда людей, перенесших инфаркт миокарда или пневмонию, спрашивали, усвоили ли они план своего дальнейшего амбулаторного лечения, включая возможные побочные эффекты лекарств, только 57 % опрошенных ответили на этот вопрос утвердительно. Когда тот же вопрос задавали врачам, составлявшим и объяснявшим эти планы пациентам, врачи считали, что их правильно поняли 89 % больных. Подобный разрыв наблюдался и в ответах на вопрос о сроках возвращения пациентов к их привычной активности: назвать их смогли только 58 % больных, в то время как врачи уверяли исследователей, что сроки знают 95 % их пациентов: Rogers C. Communications 101. American Academy of Orthopedic Surgeons’ Bulletin. 1999; 147: 5.

633

О заключительных беседах см. материал из пункта 7.

634

О сочувственном поведении студентов-второкурсников см. Abernathy N. Empathy in Action. Medical Encounter. 2005; 6.

635

О надежной привязанности и сочувствии см. Gillath O., Shaver P. R., Mikulincer M. An Attachment-Theoretical Approach to Compassion and Altruism // Compassion: Conceptualizations, Research and Use in Psychotherapy. London: Routledge and Kegan Paul, 2004.

636

О корпоративных схемах заботы см. Kahn W. Caring for Caregivers: Patterns of Organizational Caregiving. Administrative Science Quarterly. 1993; 38: 539–563.

637

Strazdins L. Emotional Work and Emotional Contagion // Managing Emotions in the Workplace. Armonk, N. Y.: M. E. Sharpe, 2002.

638

Детальное исследование ценных лидерских качеств в здравоохранении и сфере оказания услуг в целом см. Spencer L., Spencer S. Competence at Work: Models foe Superior Performance. New York: John Wiley, 1993.

639

О превращении невыносимого в терпимое см. Schwartz K. B. A Patient’s Story. Boston Globe Magazine. 1995.

640

У Центра Кеннета Шварца есть сайт www.theschwartzcenter.org.

641

Эти семинары могут быть посвящены разным темам, касающимся персональных аспектов оказания помощи больным – от обращения с трудными или враждебно настроенными пациентами и их семьями до преодоления эмоционального вреда от работы с тяжело больными пациентами. Такие мероприятия регулярно проводятся в Массачусетской больнице общего профиля (самом прославленном клиническом подразделении Гарвардской медицинской школы). Ее примеру последовали уже более 70 больниц. Центр Шварца готов помочь с организацией подобных встреч и в других медучреждениях.

642

Lipkin M. J., Putnam S. M., Lazare A. et al. The Medical Interview. New York: Springer-Verlag, 1995.

643

Arnsten A. The Biology of Being Frazzled. Science. 1998; 280: 1711–1713.

644

В зависимости от тяжести состояния речь может идти и об ощущении “растрепанных нервов” (перегрузки, нервозности, раздрая в голове), и о так называемом нервном истощении.

645

В этом проявляется разумность устройства природных механизмов реагирования в экстремальных ситуациях – во всяком случае, для людей, умеющих этими механизмами пользоваться и нуждающихся в них. Проблема возникает тогда, когда та же самая реакция запускается в ответ не на реальную угрозу жизни, а на символические опасности современной жизни. В большинстве таких ситуаций нам надо призывать на помощь высшие, исполнительные центры мозга, а не полагаться на первобытные привычки. Чтобы наш организм работал оптимально, нижний путь должен поддерживать верхний, а не подчинять его себе.

646

О нарушениях, вызываемых стрессом разной интенсивности, см. Noteboom J. T., Barnholt K. R., Enoka R. M. Activation of the Arousal Response and Impairment of Performance Increase with Anxiety and Stressor Intensity. Journal of Applied Physiology. 2001; 91: 2039–2101.

647

Хотя эта дисфункция и связана с временным отказом высших исполнительных центров, у мозга все же есть подстраховочные резервы, выручающие в подобных ситуациях. Достаточно обратиться к исследованиям, охватывающим людей, которые испытывали сильнейший стресс, например, во время пожара, боевых действий или даже баскетбольного матча. Под непомерным давлением опытные лидеры полагаются на мастерство и привычки, выработанные годами. Командир пожарного расчета может провести своих людей через хаос и ужас пламени, доверившись интуиции, воспитанной множеством подобных случаев. Ветераны нутром чуют, что надо делать в критический момент, в то время как новичка может не спасти и лучшая теория: Fiedler F. The Curious Role of Cognitive Resources in Leadership // Multiple Intelligences and Leadership. Mahwah, N. J.: Erlbaum, 2002.

648

О мозговых коррелятах печали и радости см. Damasio A. R., Grabowski T. J., Bechara A. et al. Subcortical and Cortical Brain Activity During the Feeling of Self-generated Emotions. Nature Neuroscience. 2002; 3: 1049–1056.

649

Intrator S. How Teaching Can Inspire Real Learning in the Classroom. New Haven, Conn.: Yale University Press, 2003.

650

Приподнятое настроение, например, может делать человека более реалистичным. Если у человека, пребывающего в хорошем настроении, есть важная цель, он будет искать любую полезную для ее достижения информацию, даже если она может сильно расстроить: Aspinwall L. G. Rethinking the Role of Positive Affect in Self-regulation. Motivation and Emotion. 1998; 22: 1–32. С другой стороны, повышенное настроение полезно не для всякой задачи. Радостная беспечность не сулит ничего хорошего, когда нужно проявить внимание к деталям – например, изучить договор. То есть иногда именно дурное, а вовсе не радужное настроение делает наше восприятие более реалистичным, потому в важные моменты полезно сохранять серьезность: Ashkanasy N. M. Emotions in Organizations: A Multi-level Perspective // Emotions in the Workplace: Research, Theory and Practice. Westport, Conn.: Quorum Books, 2000.

651

О рентгенологических диагнозах см. Estrada C. A., Isen A. M., Young M. J. Positive Affect Facilitates Integration of Information and Decreases Anchoring in Reasoning Among Physicians. Organizational Behavior and Human Decision Processes. 1997; 72: 117–135.

652

Тревога катастрофически снижает эффективность когнитивной деятельности. Например, у учащихся, страдающих математической тревожностью, уменьшается емкость рабочей памяти, когда они решают математические задачи. Тревога занимает место внимания, так необходимого для математических действий, подрывая тем самым способность решать задачи или усваивать новые знания: Ashcroft M., Kirk E. The Relationship Among Working Memory, Math Anxiety, and Performance. Journal of Experimental Psychology. 2001; 130 (2): 224–227.

653

Весь этот процесс в понятиях X-системы и C-системы (первая приблизительно соответствует верхнему пути, вторая – нижнему) описан в Lieberman M. D., Eisenberger N. I. A Pain by Any Other Name (Rejection, Exclusion, Ostracism) Still Hurts the Same: The Role of Dorsal Anterior Cingulate Cortex in Social and Physical Pain // Social Neuroscience: People Thinking About Thinking People. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2005.

654

О кортизоле и колоколообразной кривой см. Abercrombie H. C., Kalin N. H., Thurow M. E. et al. Cortisol Variation in Humans Affects Memory for Emotionally Laden and Neutral Information. Behavioral Neuroscience. 2003; 117: 505–516.

655

Умеренный стресс способствует концентрации внимания: Chajut F., Algom D. Selective Attention Improves Under Stress: Implications for Theories of Social Cognition. Journal of Personality and Social Psychology. 2003; 85: 231–248.

656

Математическая тревожность – специфическое тревожное расстройство, которое проявляется напряжением, беспокойством или даже страхом при совершении любых манипуляций с числами, решении любых математических задач как в учебных, так и в бытовых ситуациях.

657

О взаимосвязи тревожности и рабочей памяти см. источник из пункта 10.

658

Mikulincer M., Shaver P. R., Gillath O., Nitzberg R. A. Attachment, Caregiving, and Altruism: Boosting Attachment Security Increases Compassion and Helping. Journal of Personality and Social Psychology. 2005; 89: 817–839.

659

Czikszentmihalyi M., Larson R. Being Adolescent: Conflict and Growth in the Teenage Years. New York: Basic Books, 1984.

660

О руководителях в дурном настроении см. George J. M., Brief A. P. Motivational Agendas in the Workplace. Research in Organizational Behavior. 1996; 18: 75–109.

661

Описывая взаимоотношения между настроением и эффективностью работы с помощью колоколообразной кривой, я несколько упрощаю эту зависимость. Любая основная эмоция вполне определенно влияет на мышление. Настроение накладывает заметный отпечаток на наши суждения: когда оно дурное, мы склонны к неодобрению того, что видим; и напротив, в приподнятом настроении мы более снисходительны и чаще поощряем других: Ashkanasy N. M., Hartel C. E., Zerbe W. J. Emotions in Organizations: A Multilevel Perspective (см. пункт 7). Хорошее настроение дает нам большие преимущества, но и отрицательные эмоции в отдельных ситуациях могут быть полезны. Плохое настроение может повышать эффективность, например, требовательных к вниманию видов деятельности вроде поиска ошибок или тонких различий между вариантами выбора. Это соответствие настроения роду решаемой задачи детально изучил Джон Майер из Университета Нью-Гэмпшира. Обзор исследований, посвященных влиянию настроения на качество работы, можно найти в Caruso D., Salovey P. The Emotionally Intelligent Manager. San Francisco: Jossey Bass, 2004. Нейробиологи начали картировать специфические пути, которыми разные эмоциональные состояния могут стимулировать интеллектуальные способности. Как минимум в умеренном диапазоне настроений то или иное расположение духа может облегчать выполнение специфических задач, и в решении какого-то ограниченного круга этих специфических задач дурное настроение может помогать, а хорошее – вредить. Скажем, тревога (по крайней мере на уровне, вселяемом эпизодом фильма ужасов) помогает выполнять задания, требующие преимущественного участия правой префронтальной коры, – например, связанные с распознаванием лиц. Радостное настроение (создаваемое просмотром комедии) способствует решению задач, нагружающих левое полушарие, – например, вербальных: Gray J. R., Braver T. S., Raichle M. E. Integration of Emotion and Cognition in the Lateral Prefrontal Cortex. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2002; 199: 4115–4120.

662

О социальном стрессе и нарушениях рабочей памяти см. Elizuya B., Rochlofs K. Cortisol-Induced Impairments of Working Memory Requires Acute Sympathetic Activation. Behavioral Neuroscience. 2005; 119: 98–103.

663

Разрушение гиппокампа лишает способности к обучению; неврологические пациенты с поражениями гиппокампа совершенно не помнят того, что происходило в предыдущий момент. Некоторые состояния – особенно травмы и хроническая депрессия – уменьшают объем гиппокампа за счет гибели его клеток. По мере выздоровления пациента размер его гиппокампа постепенно восстанавливается.

664

Экспериментальная группа принимала гидрокортизон, контрольная – плацебо.

665

О кортизоле и колоколообразной кривой см. пункт 12.

666

Alpert R., Haber R. N. Anxiety in Academic Achievement Situations. Journal of Abnormal and Social Psychology. 1960; 61: 207–215.

667

Bellock S., Carr T. When High-powered People Fall: Working Memory and “Choking Under Pressure” in Math. Psychological Science. 2005; 16: 101–105.

668

Nakamura J. Optimal Experience and the Uses of Talent // Optimal Experience: Psychological Studies of Flow in Consciousness. New York: Cambridge University Press, 1988.

669

Интересно, что сообщение хорошей новости с мрачным выражением лица воспринимается даже хуже, чем сообщение плохой новости с такой же гримасой. Об эффектах доброжелательного выражения лица руководителя см. Newcombe M. T., Ashkanasy N. M. The Code of Affect and Affective Congruence in Perceptions of Leaders: An Experimental Study. Leadership Quarterly. 2002; 13: 601–604.

670

Sy T., CÔtÉ S., Saavedra R. The Contagious Leader: Impact of the Leader’s Mood on the Mood of Group Members, Group Affective Tone, and Group Processes. Journal of Applied Psychology. 2005; 90: 295–305.

671

Dasborough M. T. Cognitive Asymmetry in Employee Emotional Reactions to Leadership Behaviors. Leadership Quarterly. 2006; 17: 163–178.

672

Ashkanasy N. M., Zerbe W. J., Hartel C. E. Managing Emotions in a Changing Workplace // Emotions in the Workplace: Research, Theory and Practice. Westport, Conn.: Quorum Books, 2000.

673

Harter J. K. The Gallup Organization, неопубликованный доклад, декабрь 2004 года.

674

Результаты опросов взяты из Zipkin A. The Wisdom of Thoughtfulness. New York Times. 2000; C5.

675

Ученики чувствуют себя сопричастными школьной жизни тем сильнее, чем больше их поддерживают и опекают учителя и чем больше у них там друзей и любимых внеурочных занятий: см. специальный выпуск Journal of School Health. 2004; 74 (7).

676

Об исследовании связи стиля преподавания с успеваемостью см. Hamre B., Pianta R. Can instructional and emotional support in the first-grade classroom make a difference for children at risk of school failure? Child Development. 2005; 76: 949–967.

677

Wentzel K. Are Effective teachers Like Good Parents? Teaching Styles and Student Adjustment in Early Adolescence. Child Development. 2002; 73: 287–301.

678

Durlak J., Weisberg R. A Major Meta-Analysis of Positive Youth Development Programs. The annual meeting of the American Psychological Association, Washington, D. C. 2005.

679

О положительном влиянии благоприятной среды на качество образования см. Osterman K. F. Students’ Needs for Belonging in the School Community. Review of Educational Research. 2000; 70: 323–367.

680

См., например, специальный выпуск Journal of School Health, посвященный школьной сплоченности (пункт 31).

681

Слова бывшего начальника тюрьмы Джона Тиндалла впервые обнародованы в 1949 году газетой St. Louis Post-Dispatch и приведены в докладе Small Is Beautiful Фонда Энни Э. Кейси (Служба по делам молодежи, отделение в штате Миссури, 2003). Мой рассказ об исправительной системе Миссури основан на этом докладе.

682

О частоте рецидивов см. источник из пункта 1. Однако сравнивать показатели разных штатов надо с осторожностью, так как критерии подсчетов в них могли различаться. Адекватное сравнение предполагает анализ ситуации во всех штатах по одинаковым критериям, а таких данных пока нет.

683

О повреждениях префронтальной коры см. Raine A., Buchsbaum M., LaCasse L. Brain Abnormalities in Murderers Indicated by Positron Emission Tomography. Biological Psychiatry. 1997; 42: 495–508.

684

Raine A., Lencz T., Bihrle S. et al. Reduced Prefrontal Gray Matter Volume and Reduced Autonomic Activity in Antisocial Personality Disorder. Archives of General Psychiatry. 2000; 57: 119–127. У многих жестоких людей атрофируется миндалина: Davidson R. J., Putnam K. M., Larson C. I. Dysfunction in the Neural Circuitry of Emotion Regulation – A Possible Prelude to Violence. Science. 2000; 289: 591–594.

685

О префронтальной коре и когнитивном контроле см. Miller E. K., Cohen J. D. An Integrative Theory of Prefrontal Cortex Function. Annual Review of Neuroscience. 2001; 24: 167–202.

686

Эта временна́я шкала созревания центральной нервной системы послужила основанием для запрета в 2005 году Верховным судом США смертной казни несовершеннолетних: в таком возрасте мозг еще не дозревает до “взрослого” состояния систем, ответственных за принятие решений и контроль порывов.

687

В масштабе страны годовые расходы на содержание огромной тюремной системы в 2002 году превысили 60 миллиардов долларов. О численности тюремного населения см. доклад Бюро судебной статистики США, ноябрь 2005 года.

688

О стоимости содержания заключенных и частоте рецидивов см. Langer P., Levin D. Recidivism of Prisoners Released in 1994, доклад NCJ193427 Бюро судебной статистики США, июнь 2002 года.

689

A Plan for Integrating Prevention, Intervention, Correction, and Reintegration Programs in the Kalamazoo County Criminal Justice System (план опубликован 15 сентября 2004 года Коалиции по уголовному судопроизводству округа Каламазу).

690

О сплоченности сообществ и преступности см. Earls F. On Crime as Science (A Neighbor at a Time). New York Times. 2004; C1.

691

Анализ криминогенных факторов в жилых кварталах см. Sampson R. J., Raudenbush S. W., Earls F. Neighborhoods and Violent Crime: A Multi-level study of Collective Efficacy. Science. 1997; 277: 918–924.

692

Укрепление локальных связей – это социальный эксперимент, который еще предстоит провести.

693

Guerra N., Slaby R. Cognitive Mediators of Aggression in Adolescent Offenders: 2. Intervention. Developmental Psychology. 1990; 26: 269–272.

694

О молодых заключенных см. Childhood on Trial: The Failure of Trying and Sentencing Youth in Adult Criminal Court, доклад Коалиции за ювенальную юстицию, 2005 год.

695

Эти нейронные сети сохраняют определенную пластичность на протяжении всей жизни: если человек любого возраста мотивирован, он может успешно обучиться чему-то при условии правильного подбора модели обучения. Однако после закрытия окна высокой пластичности на третьем десятилетии жизни для перекраивания этих сетей требуется больше усилий, времени, мотивации и персональной поддержки. О подходящих моделях обучения см. II часть в Goleman D., Boyatzis R., McKee A. Primal Leadership. Boston: Harvard Business School Press, 2002. А также: Best Practices на сайте www.eiconsortium.org.

696

О реабилитации в тюрьме см. McGuire J. What Works: Reducing Reoffending. New York: John Wiley, 1995; McGuire J. Offender Rehabilitation and Treatment. New York: John Wiley, 2002.

697

О программах социального и эмоционального обучения см. www.casel.org.

698

О снижении частоты антисоциальных действий в школах см. Carrard W. Does Conflict Resolution Education Reduce Antisocial Behavior in Schools? The Evidence Says Yes, доклад на ежегодной конференции Комиссии штата Огайо по разрешению споров и управлению конфликтами (Колумбус, Огайо, ноябрь 2005).

699

Национальный проект “Эмоциональная грамотность для молодежи из группы риска” – это пилотная программа привития социально-эмоциональных способностей молодым заключенным (www.lionheart.org). Другая пилотная программа предусматривает развитие навыков социального интеллекта у молодежи в тюрьмах Коннектикута: заключенных там учат, например, умению эффективно решать социальные проблемы и побеждать гнев: Stambor Z. Can Teaching Troubled Teens Social Problem-solving Keep Them Out of Trouble? Monitor on Psychology. 2005; 90–91.

700

О высоком рецидивизме в группе самых молодых заключенных и длине индивидуальных списков преступлений см. доклад Бюро судебной статистики США, 2005 год.

701

Mood's Covered Bridge – достопримечательность в поселении Ист-Рокхилл-Тауншип; крытый, похожий на длинный дощатый гараж, действующий мост 1874 года постройки (такое название он получил просто из-за близости к владениям фермера Сэмюэла Муда). Поджог навсегда исключил этот мост из национального реестра исторических мест, хоть его и отстроили заново, с включением сохранившихся досок, в 2008-м.

702

О встрече в округе Бакс см. Mirsky L. Directing Burning Bridges, A Documentary About a Restorative Conference (www.realjustice.org).

703

О реституционной юстиции см. Johnstone G. Restorative Justice. London: Willan Publishers, 2001.

704

О рецидивах после мультисистемной психотерапии см. Borduin C. M., Mann B. J., Cone L. T. et al. Multisystemic Treatment of Serious Juvenile Offenders: Long-term Prevention of Criminality and Violence. Journal of Consulting and Clinical Psychology. 1995; 63: 569–578.

705

См. пункт 24.

706

О возрасте заключенных см. Harrison P., Beck A. J. Prisoners in 2003, доклад Бюро судебной статистики США, ноябрь 2004 года.

707

Свидетелем диалога африканера и Энн был Питер Сендж, который воспроизвел эту сцену в Senge P., Scharmer C. O., Jaworski J., Flowers B. Presence: Human Purpose and the Field of the Future. Cambridge, Mass.: Society of Organizational Learning, 2004.

708

О противопоставлении “Нас” “Им” см. пролог Вальтера Кауфмана к Buber M. I and Thou. New York, Simon & Schuster, 1990.

709

О сходствах и электрошоке см. Krebs D. Empathy and Altruism; An Examination of the Concept and a Review of the Literature. Psychological Bulletin. 1970; 72: 258–302; Batson C. D. The Altruism Question: Toward a Scientific Answer. Hillsdale, N. J.: Erlbaum, 1991.

710

Эли Визель сделал это заявление в 60-ю годовщину освобождения Освенцима: см. газету Jerusalem Post за 25 января 2005 года.

711

Например, результаты “Имплицитного ассоциативного теста” позволяют утверждать, что в США большинство белых и приблизительно половина афроамериканцев быстрее ассоциируют позитивные понятия типа “радости” с белыми, а негативные типа “бомбы” – с темнокожими. Людей с антирасистскими взглядами часто шокирует то, что даже они бессознательно поступают так же.

712

Об “Имплицитном ассоциативном тесте” см. Greenwald A. G., McGhee D. E., Schwartz J. L. Measuring Individual Differences in Implicit Cognition: The Implicit Association Test. Journal of Personality and Social Psychology. 1998; 74: 1464–1480.

713

Greenwald A. G., Poehlman T. A., Uhlmann E. L., Banaji M. R. Understanding and using the Implicit Association Test: III. Meta-analysis of predictive validity. Journal of personality and social psychology. 2009; 97 (1): 17–41.

714

Нейровизуализации показывают, что чем сильнее на человека действует такое скрытое предубеждение, тем активнее у него работает миндалина при рассматривании фотографий представителей группы-мишени, будь то белые, женщины-ученые или престарелые: Hart A. J., Whalen P. J., Shin L. M. et al. Differential Response in the Human Amygdala to Racial Out-group Versus In-group Face Stimuli. NeuroReport. 2000; 11: 2351–2355; Phelps E., Banaji M. R. Performance on Indirect Measures of race Evaluation Predicts Amygdala Activation. Journal of Cognitive Neuroscience. 2000; 12: 729–738. Когда фото лиц из категории “Они” предъявляют быстро (или маскируют) настолько, что сознание не успевает зафиксировать картинку, миндалина реагирует сильнее, чем на фотографии, которые сознание успевает воспринять. См. также Cunningham W. A., Johnson M. K., Raye C. L. et al. Separable Neural Components in the Processing of Black and White Faces. Psychological Science. 2004; 15: 806–813.

715

Blaire I. V. The Malleability of Automatic Stereotypes and Prejudice. Personality and Psychology Review. 2002; 202: 242–261.

716

О нейтрализации стереотипов см. Dasgupta N., Greenwald A. On the Malleability of Automatic Attitudes: Combating Automatic Prejudice with Images of Admired and Disliked Individuals. Journal of Personality and Social Psychology. 2001; 81: 800–814.

717

Билл Косби – американский актер, режиссер, музыкант, известный стэндап-комик и политический активист. Однако его фотография могла служить благой цели экспериментаторов, скорее всего, лишь до 2014 года: тогда десятки женщин обвинили его в преступлениях сексуального характера, и сейчас он отбывает наказание в тюрьме за эпизоды, по которым не истек срок давности и которые удалось доказать.

718

Известен как Милуокский монстр/каннибал. До своих 30 с небольшим этот миловидный парень успел задушить минимум 17 молодых мужчин, а также изнасиловать, расчленить, частично заформалинить и употребить в пищу их трупы. Статью о Джеффри Дамере в Википедии стоит прочесть хотя бы ради довольно поучительных социальных деталей этой истории: в частности, там упомянуто, какую роль могли сыграть в ней множественные предрассудки полицейских.

719

О методах уменьшения имплицитной предвзятости см. Blaire I. V. The Malleability of Automatic Stereotypes and Prejudice. Personality and Psychology Review. 2002; 202: 242–261.

720

Интересно, что люди, стремящиеся подавить негативные стереотипы, могут успешно это делать, когда осознают, что видят человека из группы-мишени. Однако при сокращении экспозиции до уровня лишь бессознательного восприятия (до мгновения, до 33 мс) имплицитное предубеждение сохраняет активность: см. источник из пункта 11.

721

Об активности префронтальной коры и миндалины см. Liberman M., Eisenberger N. I. A Pain by Any Other Name (Rejection, Exclusion, Ostracism) Still Hurts the Same: The Role of Dorsal Anterior Cingulate Cortex in Social and Physical Pain // Social Neuroscience: People Thinking About Thinking People. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2006.

722

Это исследование также показывает, почему демагоги всегда старались возбудить у людей страх и гнев, примешать их к враждебности в отношении “Их”. Коллективное ощущение безопасности представляет угрозу лишь для одного – для предубеждений.

723

О межгрупповых исследованиях см. Pettigrew T., Tropp L. A Meta-analytic Test of Intergroup Contact Theory. Journal of Personality and Social Psychology. 2006; 90 (5): 751–783.

724

Случайные контакты менее эффективны, чем отношения, которые людям кажутся важными: van Dick R., Wagner U., Pettigrew T. F. et al. Role of Perceived Importance in Intergroup Contact. Journal of Personality and Social Psychology. 2004; 87 (2): 211–227.

725

Об этнических противоречиях в Европе см. Pettigrew T. Generalized Intergroup Contact Effects on Prejudice. Personality and Social Psychology Bulletin. 1997; 23: 173–185.

726

О предрассудках немцев см. Wagner U., van Dick R., Pettigrew T. F. et al. Ethnic Prejudice in East and West Germany: The Explanatory Power of Intergroup Contact. Group Processes and Intergroup Relations. 2003; 6: 22–36.

727

О противоборстве аффекта и когнитивных категорий см. пункт 15.

728

О дроблении дискриминационных категорий см. Rosenbloom S. R., Way N. Experiences of Discrimination Among African American, Asian American and Latino Adolescents in an Urban High School. Youth & Society. 2004; 35: 420–451.

729

Aronson E. Nobody Left to Hate. New York: W. H. Freeman, 2000.

730

О тяжелых последствиях отверженности см. Twenge J. M., Catanese K. R., Baumeister R. F. Social Exclusion and the Deconstructed State: Time Perception? Meaninglessness, Lethargy, Lack of Emotion and Self-awareness. Journal of Personality and Social Psychology. 2003; 85: 409–423.

731

Доклад Национального центра по профилактике хронических заболеваний и пропаганде здорового образа жизни (США), подготовленный Отделом подросткового и школьного здравоохранения: School Connectedness: What We Know That Makes a Difference in Students’ Lives (Atlanta, Ga., 2004).

732

О снижении емкости рабочей памяти см. Schmader T., Johns M. Converging Evidence that Stereotype Threat Reduces Working Memory Capacity. Journal of Personality and Social Psychology. 2003; 85: 440–452.

733

Gaertner S. L., Rust M. C., Dovidio J. F. et al. The Contact Hypothesis: The Role of a Common Ingroup Identity on Reducing Intergroup Bias Among Majority and Minority Group Members // What’s Social about Social Cognition? Thousand Oaks, Calif.: SAGE Publications, 1996.

734

О письме см. пункт 21.

735

О ценном подарке см. Berger J. A Muslim Santa’s Gift to an Interfaith Group: Free Rent. New York Times. 2004; 83.

736

Естественно, прощать гораздо легче, когда виновник приносит искренние извинения. Как предложил один израильтянин, лидер любой стороны палестино-израильского конфликта мог бы выступить с ритуальным извинением такого рода: “Вы так много пережили из-за нас. Мы очень об этом сожалеем. Мы очень сожалеем, потому что не намеревались причинить вам вред, мы лишь хотели построить свое государство”. Это могло бы помочь мирному процессу: Benjamin L. Impasse: Israel and Palestine. Conference at Columbia University, New York, November 20, 2004.

737

О физиологии прощения см. Luskin F. Forgive for Good. San Francisco: HarperSanFrancisco, 2001.

738

О прощении в Северной Ирландии см. пункт 29.

739

Интервью с раввином Лоуренсом Кушнером приведено в Cott J. On a Sea of Memory: A Journey from Forgetting to Remembering. New York: Random House, 2005.

740

Радиосериал “Новая заря” создали Джордж Вайс и неправительственная организация Radio La Benevolencija (Амстердам). О руандийском проекте см. http://www.labenevolencija.org/rwanda/la-benevolencija-in-rwanda/.

741

После занятия Будапешта советскими войсками в январе 1945-го Валленберга, обладавшего дипломатическим иммунитетом нейтральной страны, вместе с его шофером задержали сотрудники Смерша. С тех пор Валленберг считается пропавшим без вести, однако практически нет сомнений в том, что последние годы жизни (вероятно, до 1947-го) он провел в тюрьме на Лубянке.

742

Staub E. The Roots of Evil. New York: Cambridge University Press, 1992.

743

Staub E., Pearlman L. A. Advancing Healing and Reconciliation in Rwanda and Other Post-conflict Settings // Psychological Interventions in Times of Crisis. New York: Springer-Verlag, 2006. Эпилог. Что же для нас действительно важно?

744

О гедонистической беговой дорожке см. Kahneman D., Krueger A. B., Schkade D. A. et al. A Survey Method for Characterizing Daily Life Experience: The Day Reconstruction Method. Science. 2004; 306: 1776–1780.

745

Другими мощными факторами, заставлявшими женщин чувствовать себя несчастными, были нарушения сна и подавленное состояние; но и то, и другое может служить косвенным признаком плохих отношений.

746

О живых, резонирующих отношениях см. Ryff C., Singer B. The Contours of Positive Human Health. Physiological Inquiry. 1988; 9: 1–28.

747

Об овеществлении см. Gustafson J. G. H. Mead and Martin Buber on the Interpersonal Self // The Perceived Self. New York: Cambridge University Press, 1993.

748

Об усовершенствованном социальном интеллекте см. Mead G. H. Mind, Self, and Society. Chicago: University of Chicago Press, 1934.

749

Доктор Карл Марси из Массачусетской больницы общего профиля предложил обучать эмпатии с помощью физиологического логарифма и уже разработал (совместно с коллегами из медиалаборатории Массачусетского технологического института) прототип поясного приборчика для мониторинга физиологических параметров пациентов.

750

Король Бутана провозгласил этот приоритет несколько десятилетий назад, но только в 2004 году идея обрела импульс, достаточный для созыва международной конференции в столице Бутана Тхимпху. Протоколы более ранних семинаров опубликованы в 1999 году Бутанским исследовательским центром под общим заголовком Gross National Happiness: A Set of Discussion Papers (Thimbu, Bhutan).

751

Одно из предложений по измерению национального благополучия предусматривает включение в оценку таких факторов удовлетворенности жизнью, как доверительные и слаженные отношения: они позволяют полноценнее судить о последствиях государственной политики. Об общественных благах см. www.neweconomics.org.

752

Myers D. The Pursuit of Happiness. New York: William Morrow, 1992.

753

Camerer C., Loewenstein G., Prelec D. Neuroeconomics: How Neuroscience Can Inform Economics. Journal of Economic Literature. 2006; 43: 9–64.

754

Элвин Вайнберг несколько десятилетий руководил одной из крупнейших государственных ядерно-физических лабораторий в Ок-Ридже (Теннесси, США) и был научным консультантом двух президентов. Его лаборатория возглавляла движение “перековать мечи на орала”, занимаясь поиском мирных применений ядерных и смежных технологий: Вайнберг и его команда стали пионерами, в частности, в ядерной медицине, в освоении альтернативных источников энергии, в изучении глобальных изменений климата, в разработке генетических и биомедицинских аналитических систем: Weinberg A. Reflections on Big Science. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1967.

755

О структурном насилии см. Farmer P. Pathologies of Power. Berkeley University of California Press, 2003.

756

Информацию о программах обучения родителей можно найти на сайте www.families-first.org. О программах обучения социальным и эмоциональным навыкам, об их эффективности и влиянии на академическую успеваемость см. www.casel.org.

757

Уитмен У. Листья травы. М.: Текст, 2016.

758

Эти слова Сьюзен Альбертс, биолога из Университета Дьюка, приведены в статье Bhattacharya S. Social Baboons Make Better Mums. New Scientist. 2003. Приложение А. Верхний и нижний пути: примечание

759

Для более глубокого понимания работы этих систем см. Camerer C. Neuroeconomics: How Neuroscience Can Inform Economics. Journal of Economic Literature. 2005; 43: 9–64.

760

Либерман предлагает на роли компонентов системы X миндалину, базальные ганглии, латеральную височную, вентромедиальную префронтальную и дорсальную переднюю поясную кору. Сознательно контролируемую систему (C), по его мнению, могут составлять среди прочих структур передняя поясная, латеральная префронтальная, задняя теменная кора и гиппокамп: Lieberman M. D. The X– and C-systems: The Neural Basis of Automatic and Controlled Social Cognitions // Social Neuroscience. New York: Gullford Press, 2006. Дэниел Сигел предлагает иную дихотомию путей, называя “высшим” неповрежденный, нормально функционирующий аппарат управления социальными и эмоциональными аспектами жизни, а “низшим” – тот же аппарат, только нарушенный: Siegel D. The Developing Mind: How relationships and the Brain Interact to Shape Who We Are. New York: Gullford Press, 1999.

761

Некоторые теоретики-когнитивисты могут возразить, что во многих эмоциональных реакциях задействовано и мышление. Обе эти сферы, аффективная и когнитивная, работают отчасти автоматически, отчасти контролируемо – и это уже другой вариант, которым дихотомии излишне упрощают сложное. Приложение Б. Социальный мозг

762

Эвристический (здесь) – облегчающий решение познавательной задачи.

763

Brothers L. The Social Brain: A Project for Integrating Primate Behavior and Neurophysiology in a New Domain. Concepts in Neuroscience. 1990; 1: 27–51.

764

Другую ориентировочную карту социального мозга предложили Престон и де Вааль в их обзоре по нейроанатомии эмпатии: Preston S. D., de Waal F. Empathy in Ultimate and Proximate Bases. Behavioral and Brain Sciences. 2002; 25: 1–20.

765

Кинестетической называют информацию о положении и движениях тела и его частей, получаемую с помощью рецепторов в мышцах, сухожилиях и суставных сумках (проприоцепторов), а в случае широкой трактовки этого понятия – и с помощью вестибулярного аппарата и зрения.

766

См. пункт 2.

767

О минимальном наборе активирующихся нейронных сетей см. Iacoboni M., Lenzi G. L. Mirror Neurons, the Insula, and Empathy. Behavioral and Brain Sciences. 2002; 25: 39–40.

768

Об эмоциональном резонансе см. Iacoboni M. Understanding Intentions Through Imitation // Taking Action: Cognitive Neuroscience Perspectives on Intentional Acts. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2003.

769

О взаимосвязанных и независимых нейронных сетях см. Blair J. R., Perschardt K. S. Empathy: A Unitary Circuit or a Set of Dissociable Neuro-Cognitive Systems? Behavioral and Brain Sciences. 2002; 25: 27–28.

770

Об отвращении см. Atkinson A. Emotion-specific Clues to the Neural Substrate of Empathy. Behavioral and Brain Sciences. 2002; 25: 22–23.

771

Висцеральными называют ощущения, которые формируются на основе информации от рецепторов внутренних органов.

772

О моральных суждениях и эмпатии см. Eslinger P., Moll J., De Oliveira-Souza R. Emotional and Cognitive Processing in Empathy and Moral Behavior. Behavioral and Brain Sciences. 2002; 25: 34–35; Iacoboni M., Lenzi G. L. Mirror Neurons, the Insula, and Empathy (см. пункт 4).

773

Об эмоциональном мозге и взаимоотношениях см. Bar-On R., Tranel D., Denburg N. L., Bechara A. Exploring the Neurological Substrates of Emotional and Social Intelligence. Brain. 2003; 126: 1790–1800.

774

Имеется в виду нейронная система генерации и обработки соматических маркеров – образов, эмоций и телесных ощущений, которые, совмещаясь, влияют на принятие сложных решений. Согласно гипотезе Дамасио, на выбор в затруднительных ситуациях влияют эмоции, обусловленные телесными ощущениями (вроде учащения сердцебиения или подташнивания), которые возникают по приказу соответствующих структур мозга. Характер ощущений зависит от опыта, пережитого нами в подобных ситуациях, от последствий сделанного тогда выбора. Негативная или позитивная окраска итоговых эмоций обеспечивает предварительный, грубый, но быстрый отбор возможных решений, а далее отобранный материал может уже тщательно обдумываться с позиции выгоды.

775

О соматических маркерах см. Damasio A. Looking for Spinoza: Joy, Sorrow, and the Feeling Brain. New York: Harcourt, 2003.

776

О роли островка см. пункт 4.

777

О неловких моментах см. Berthoz S., Armony J. L., Blair R. J., Dolan R. J. An MRI Study of Intentional and Unintentional (Embarrassing) Violations of Social Norms. Brain. 2002; 125: 1696–1708.

778

О неврологических основах принятия социальных решений см. Bechara A. The Neurology of Social Cognition. Brain. 2002; 125: 1673–1675. Приложение В. Переосмысление социального интеллекта

779

Preston S. D., de Waal F. B. M. Empathy: Its Ultimate and Proximate Bases. Behavioral and Brain Sciences. 2002; 25: 1–20.

780

Чем многочисленнее стада у определенного вида приматов, тем больше доля неокортекса в мозге его представителей: Sawaguchi T., Kudo H. Neocortical Development and Social Structures in Primates. Primates. 1990; 31: 283–289.

781

Blakemore S.-J., Firth U. How Does the Brain Deal with the Social World? NeuroReport. 2004; 15: 119–128.

782

О социальном происхождении интеллекта см. Cummins D. Human Reasoning: An Evolutionary Perspective. Cambridge, Mass.: Bradford/MIT Press, 1997.

783

О нейроэкономике см. Camerer C., Loewenstein G., Prelec D. Neuroeconomics: How Neuroscience Can Inform Economics. Journal of Economic Literature. 2006; 43: 9–64.

784

Мейер, психолог из Университета Нью-Гэмпшира, вместе с коллегами сформулировал стандарты теоретического обоснования и исследований в этой области. В том виде, как Питер Саловей и Мейер (а также другие специалисты, включая вашего покорного слугу) определяют эмоциональный интеллект, он значительно перекрывается с интеллектом социальным: Mayer J., Salovey P. Social Intelligence // Character Strength and Virtues: A Handbook and Classification. New York: Oxford University Press, 2004.

785

Wechsler D. The Measurement and Appraisal of Adult Intelligence (4th ed.). Baltimore: Williams and Wilkins, 1958.

786

Guilford J. P. The Nature of Intelligence. New York: McGraw-Hill, 1967.

787

Hogan R. Development of an Empathy Scale. Journal of Consulting and Clinical Psychology. 1969; 33: 307–316; Sternberg R. Beyond IQ: A Triarchic Theory of Human Intelligence. New York: Cambridge University Press, 1985; Gardiner H. Multiple Intelligences: The Theory in Practice. New York: Basic Books, 1993.

788

Сокращение от general intelligence (общий интеллект). – Прим. перев.

789

О том, что делает человека умным, см. Sternberg R. J., Conway B. E., Ketron J. L., Bernstein M. People’s Conception of Intelligence. Journal of Personality and Social Psychology. 1981; 41: 37–55.

790

О высокой корреляции с IQ см., например, Riggio R. E., Messamer J., Throckmorton B. Social and Academic Intelligence: Conceptually Distinct but Overlapping Domains. Personality and Individual Differences. 1991; 12: 695–702.

791

Silvera D. H., Martinussen M., Dahl T. I. The Tromso Social Intelligence Scale. Scandinavian Journal of Psychology. 2001; 42: 313–319.

792

В другом исследовании, когда психологи, все специалисты по интеллекту, составляли такой же список, они игнорировали практические социальные навыки, отдавая предпочтение более абстрактным когнитивным способностям типа вербальных и скорее теоретических навыков решения социальных проблем: Sternberg R. J., Conway B. E., Ketron J. L., Bernstein M. People’s Conception of Intelligence (см. пункт 10).

793

Психометристы до недавнего времени находили самыми удобными “карандашно-бумажные” тесты, и потому в фокус их внимания попадали только те аспекты интеллекта, которые можно оценивать в таком формате. Это может быть неявной причиной доминирования когнитивных способностей, признания их золотым стандартом в оценке социального интеллекта. Но по мере неудержимого внедрения в психологию цифровых технологий интерес к работе нижнего пути неизбежно будет нарастать и в сфере измерения социального интеллекта.

794

Trevarthen C. The Self Born in Intersubjectivity: The Psychology of Infant Communicating // The Perceived Self: Ecological and Interpersonal Sources of Self-knowledge. New York: Cambridge University Press, 1993.

795

PONS – один из широко распространенных способов оценки чувствительности к невербальным аспектам общения. Программа Пола Экмана, заточенная под распознавание микроэмоций, – совершенно новый метод оценки индивидуальных способностей к некогнитивной эмпатии, этой необходимой предпосылки для эмоциональной сонастройки. Некоторые тесты для измерения эмоционального интеллекта (а он частично перекрывается с социальным) – например, MSCEIT (тест Мейера – Саловея – Карузо), – уже оценивают кое-какие некогнитивные социальные умения: Mayer J., Salovey P., Caruso D. Emotional Intelligence: Theory, Findings, and Implications. Psychological Inquiry. 2004; 60: 197–215. Веб-тренинг распознавания микроэмоций, разработанный Экманом, можно найти на сайте www.paulekman.com. Весьма обнадеживает то, что метод Экмана позволил увидеть в социальном мозге прилежного ученика, охотно обучающегося чтению микроэмоций, а это дает надежду на то, что некоторые ключевые способности социального интеллекта можно тренировать с помощью компьютерных программ.

796

В этой книге я предлагаю эвристическую модель социального интеллекта, призванную пробудить новое мышление относительно этих человеческих способностей. Полагаю, что впоследствии она будет пересмотрена, и надеюсь, с учетом данных, добытых в исследованиях на новой теоретической основе. К способностям, знакомым по существующим моделям социального интеллекта, я добавляю еще четыре, которые, насколько мне известно, никто прежде в своих концепциях не учитывал: первичную эмпатию (сопереживание), сонастройку, синхронность и участие. Эти способности покажутся кому-то из специалистов по измерению интеллекта спорными предметами оценки. Но, по моему глубокому убеждению, социальный интеллект должен комплексно отражать способности социального мозга к межличностному взаимодействию – и нейронная логика здесь не обязательно следует стандартам разумности. Существует целый ряд тестов и шкал, оценивающих разные аспекты этих “мягких” умений, но ни один подход не охватывает их все. Лучшая оценочная система должна покрывать весь спектр социального интеллекта и уметь выявлять как блестящие межличностные таланты, так и социальные дефициты: Kihlstrom J., Cantor N. Social Intelligence // Handbook of Intelligence (2nd ed.). Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 2000.

797

См. источник из пункта 17.

Content

Дэниел Гоулман
Социальный интеллект. Новая наука о человеческих отношениях

Пролог Приподнимая завесу над новой наукой

Часть I Созданные взаимодействовать

Глава 1 Эмоциональная экономика

Глава 2 Рецепт взаимопонимания

Глава 3 Нейронный Wi-Fi

Глава 4 Инстинкт альтруизма

Глава 5 Нейроанатомия поцелуя

Глава 6 Что такое социальный интеллект?

Часть II Разорванные связи

Глава 7 Ты и Оно

Глава 8 Темная триада

Глава 9 Ментальная слепота

Часть III Воспитанная природа

Глава 10 Гены не приговор

Глава 11 Надежный тыл

Глава 12 Заданный уровень счастья

Часть IV Многообразие любви

Глава 13 Сети привязанности

Глава 14 Желание – его и ее

Глава 15 Биология сострадания

Часть V Здоровые связи

Глава 16 Стресс социален

Глава 17 Биологические союзники

Глава 18 Рецепт для людей

Часть VI Социальное значение

Глава 19 Отличное местечко для достижений

Глава 20 Логика исправления, исправление логики

Глава 21 Они становятся Нами

Эпилог Что же для нас действительно важно?

Приложение А Верхний и нижний пути: примечание

Приложение Б Социальный мозг

Приложение В Переосмысление социального интеллекта

Благодарности

Примечания