Ник Мейсон

Наизнанку. Личная история Pink Floyd

Nick Mason

INSIDE OUT

The Personal History of Pink Floyd

* * *

Я то и дело хохотал вслух – жена опасалась, что у меня синдром Туретта. Прекрасно написано, очень подробно, самоиронично и смешно. Эта книга – важная веха, тонкие и толковые рок-н-ролльные мемуары, откровенные и остроумные.

Алан Паркер

Подлинное наслаждение – глубокая, смешная и увлекательная история. Ник – замечательно ироничный и лаконичный проводник на этом пути.

Питер Гэбриел

Чудо уже то, что этот человек в деталях помнит оргию, которую выдает за свою карьеру. Потрясающая картина жизни, за которую многие из нас жизнь бы отдали.

Руби Уэкс

Ирония сухая, точно Общество анонимных алкоголиков, обаяние обезоруживает, как миротворческие силы ООН, – Ник Мейсон блестяще исполняет литературное соло на ударных.

Кэти Летт

Мудрое и остроумное дополнение к канону достойных рок-биографий.

Иэн Рэнкин

В мире рока едва ли остались великие истории, сравнимые с Pink Floyd. И кто должен рассказать эту историю, как не терпеливый, остроумный человек, лично наблюдавший ее из-за барабанной установки?

Пол Дюнойер (основатель журнала Mojo)

Если бы Мейсон выбрал писательскую стезю, он бы преуспел. Размеренную лаконичную прозу он сдабривает сухим и самобытным остроумием… пишет невозмутимо и авторитетно – он же сам присутствовал при этих событиях… Одна из величайших историй рок-пантеона.

Guardian

Поклонники Pink Floyd не захотят пропустить эту книгу, обворожительно английскую, как фруктовый джин и солнечный удар в теплый летний день.

Q

Учтивая отстраненность, обаятельное остроумие, неизменно увлекательно.

Time Out

Что угодно, только не гимн во славу великих Pink Floyd. В своей повести барабанщик обходится с группой непочтительно просто на удивление.

Sunday Times

Десятки прежде не публиковавшихся фотографий из личного архива Мейсона доказывают малоизвестный факт: Pink Floyd – потрясающе фотогеничная группа.

Word

Эта история развития рок-н-ролла и его технологий, от примитивных корней до нынешних стадионных зрелищ и звука, – на редкость увлекательное чтение.

Sunday Express

Ник Мейсон родился в 1944 году в Бирмингеме. Больше всего он известен – разумеется – как барабанщик Pink Floyd. Помимо барабанов, другая его страсть – автогонки. Он успешно выступал гонщиком как на старинных, так и на современных автомобилях и пять раз принимал участие в гонках «24 часа Ле-Мана». В 1998 году совместно с Марком Хейлсом он написал книгу Into the Red, посвященную двадцати одному автомобилю из его коллекции классических спортивных и гоночных машин. Ник публикуется во всевозможных изданиях, в том числе The Sunday Times, The Independent, Time, Tatler, GQ, Autosport, Classic Cars, Red Line, Octane, а также пишет и редактирует для официального журнала Ferrari. Занимает пост председателя экспертной комиссии Национального автомобильного музея.

Филип Додд – автор и редактор, специализирующийся на музыке и поп-культуре. Он был одним из редакторов книг The Rolling Stones: A Life on the Road и – совместно с Чарли Уоттсом и Дорой Лёвенштайн – According to the Rolling Stones. Он также выступал интервьюером и редактором книги Genesis: Chapter and Verse и автором энциклопедии The Book of Rock.

1. Времена политеха

Моя первая барабанная установка; оригинальную белую краску я закрасил черным – вероятно, желая скрыть, что добавил к барабанам массу всего, в том числе бонги, ковбелл и на редкость кошмарную тарелку.

Мы проучились в институте с полгода, и лишь тогда Роджер Уотерс снизошел до разговора со мной. Однажды днем, когда я пытался отрешиться от перешептываний сорока других студентов нашей группы и сосредоточиться на чертеже, длинная, легко узнаваемая тень Роджера упала на мою чертежную доску. До той поры Роджер старательно игнорировал мое существование, но теперь наконец-то распознал во мне родственную музыкальную душу, запертую в теле начинающего архитектора. Так сошлись звезды Девы и Водолея – предопределили нашу судьбу и подтолкнули Роджера искать способ объединить наши умы ради великой творческой авантюры.

Нет-нет-нет. Я тут стараюсь свести домыслы к минимуму. На самом деле Роджер соизволил приблизиться ко мне по одной-единственной причине – он хотел позаимствовать мою машину.

Ездил я на «остине-севен» 1930 года выпуска, так называемом «корешке», который купил за двадцать фунтов стерлингов. Роджер, видимо, был в отчаянном положении, раз захотел, чтобы я одолжил ему эту машину. Крейсерская скорость «остина» была столь мала, что однажды мне пришлось подбросить одного автостопщика из чистого недоразумения: я ехал так медленно, что парень подумал, будто я торможу, чтобы его подвезти. Я сказал Роджеру, что машина сейчас неисправна, – вообще-то, слегка приврал. На самом деле мне не хотелось отдавать «корешок» в чужие руки, и к тому же Роджер казался мне довольно грозным типом. Когда в тот же день Роджер заприметил меня за рулем «остина», у него появилась первая возможность по достоинству оценить мой талант балансировать на нейтральной полосе между двуличием и дипломатией. Незадолго до этого Роджер подошел к Рику Райту, который тоже учился в нашей группе, и попросил сигарету, на что тот ответил категорическим отказом. Так Роджер познал легендарную щедрость Рика. Эти первые бытовые и почти случайные контакты – дело было весной 1963 года – уже заложили основу отношений, что будут терзать и радовать нас все последующие годы.

Мой первый автомобиль, 750-кубовый «остин»-«корешок» 1930 года, припаркованный у нашего дома в пригороде Хэмпстед-Гарден. Большинство тинейджеров того времени наверняка выбрали бы что-то более практичное, наподобие «морриса-1000-тревеллера». Однако отец разбудил в моем сердце любовь к старым машинам и раскопал такой вот автомобиль. Обучаясь заставлять «корешок» работать, я при участии отца освоил азы механики. Считалось весьма остроумным решением прикрутить на радиатор вместо крышки головку от сифона для газировки.

Группа Pink Floyd возникла из двух частично пересекавшихся компаний. Одна сложилась в Кембридже, откуда были родом Роджер, Сид Баррет, Дэвид Гилмор и множество людей будущего окружения «Флойд». Другая – Роджер, Рик и я – образовалась в первый год учебы на факультете архитектуры в Политехническом институте на Риджент-стрит. Отсюда и берут начало мои воспоминания о нашей общей истории.

К поступлению в политех (с той поры весьма пафосно переименованный в Вестминстерский университет) я уже успел побыть барабанщиком и забросил это дело. Институт в то время базировался на Литтл-Тичфилд-стрит, неподалеку от Оксфорд-стрит, в самом центре Вест-Энда. Уже тогда политех выглядел реликтом отжившей эпохи. Деревянная панельная обшивка навевала воспоминания о старинных средних школах гигантских размеров. Насколько я помню, в здании не было никаких удобств, разве что чаю можно было попить, зато политех (расположенный в самом сердце промышленной и торговой зоны между Грейт-Тичфилд и Грейт-Портленд-стрит) окружали кафе, где до середины дня подавали яичницу, сосиски и картофель фри, а в обед – бифштекс, пирог с почками и пудинг с вареньем.

С Роджером в основной студии ДА1 (первого курса факультета дизайна и архитектуры) Политехнического института на Риджент-стрит. Мы работали за длинными верстаками на тяжелых чертежных досках, которые нам полагалось покупать самим вместе с полным набором инструментов, включая угольники и рейсшины.

Архитектурный факультет делил здание с другими родственными факультетами по смежным дисциплинам и имел хорошую репутацию. К обучению там по-прежнему подходили довольно консервативно: на лекциях по истории архитектуры лектор изображал на доске безукоризненный архитектурный план храма Хонсу в Карнаке, а студентам полагалось копировать, и так оно тянулось уже тридцать лет. Впрочем, незадолго до нашего прихода институт стал приглашать внештатных лекторов и предоставлять трибуну некоторым заезжим архитекторам, находившимся на передовой линии авангарда, включая Элдред Эванс, Нормана Фостера и Ричарда Роджерса. На факультете следили за новейшими тенденциями.

Лично я изучал архитектуру без особого рвения. Предмет меня, конечно, интересовал, но с точки зрения карьеры привлекал не особенно. Видимо, я тогда считал, что профессия архитектора прокормит не хуже любой другой. С другой стороны, нельзя сказать, что в институте я только и грезил о том, как стану музыкантом. Все мои музыкальные подростковые грезы заслонило получение водительских прав.

Рвения мне недоставало, но я все же получил неплохое общее образование: на факультете преподавали широкий спектр дисциплин, включая изобразительное искусство, графику и технологию, и, пожалуй, это объясняет, почему все мы (Роджер, Рик и я) в той или иной мере увлекались техникой и визуальными эффектами. Позднее мы вникали во все, от сооружения осветительных вышек и оформления конвертов пластинок до студийного дизайна и сценографии. Благодаря архитектурному образованию мы могли общаться с настоящими профессионалами почти на равных.

Тем, кому любопытны тонкие связи, могу сказать, что увлечение смесью технического и визуального я, скорее всего, унаследовал от отца, режиссера-документалиста Билла Мейсона. Когда мне было два года, он получил работу в киносъемочной группе компании «Шелл», и из бирмингемского пригорода Эджбастон, где я родился, мы переехали в северный Лондон, где я и вырос.

Банджо-ансамбль моего дедушки Уолтера Кершоу. Моя матушка с великой пользой для дела объяснила, что ее отец – «тот, что с усами». Дальнейшее расследование показало, что он второй слева в переднем ряду.

Не то чтобы отец был меломаном, но музыка его безусловно интересовала, особенно если дело касалось его фильмов. Тогда в нем просыпалась нешуточная страсть к самым разным жанрам – от ямайских стальных барабанов до струнных ансамблей, от джаза до безумных электрических коллажей Рона Гисина. Еще отца занимали звукозаписывающая аппаратура, стереозаписи, звуковые эффекты, гоночные автомобили (в разных комбинациях) – и все эти страсти я от него унаследовал.

В семье у нас прослеживался, впрочем, и некоторый намек на музыкальную наследственность: мой дедушка по материнской линии, Уолтер Кершоу, вместе с четырьмя братьями играл в банджо-ансамбле, и одна их вещица под названием «The Grand State March»[1] даже была опубликована. Моя матушка Салли была серьезной пианисткой; в ее репертуар входила ныне предельно политически некорректная вещь Дебюсси под названием «Golliwog’s Cakewalk». Наша домашняя коллекция пластинок на 78 оборотов была еще эклектичнее: классические пьесы, песни коммунистических рабочих в исполнении Ансамбля Советской армии, «The Teddy Bears’ Picnic» и «The Laughing Policeman». Несомненно, следы этих влияний вполне могут обнаруживаться где-то в нашей музыке, но поиски я оставлю кому-нибудь более энергичному. И да, я пытался осилить пианино и скрипку, однако оба инструмента не раскрыли во мне музыкальных талантов и были заброшены.

Признаюсь также в загадочном влечении к «The Ballad of Davy Crockett» в исполнении Фесса Паркера – сингл вышел в Британии в 1956 году. Даже в те времена нечестивая связь между музыкой и торговлей прослеживалась отчетливо: вскоре я уже щеголял изящной шапкой из искусственного меха под енота, украшенной пушистым хвостом.

Когда в мое сознание впервые вторглась рок-музыка, было мне, вероятно, лет двенадцать. Помню, как я отчаянно зевал под сомнительные разглагольствования Хорэса Батчелора о том, как выигрывать на тотализаторе, и ждал рок-н-ролла в передаче «Rockin’ to Dreamland» на «Радио Люксембург». В марте 1956 года я помог песне Билла Хейли «See You Later, Alligator» попасть в первую десятку британских чартов, купив эту пластинку в местном магазине электротоваров, а позднее в том же году я потратился на «Don’t Be Cruel» Элвиса Пресли. Обе пластинки я слушал на нашем новом и современном проигрывателе, подсоединенном к устройству, которое выглядело как нечто среднее между шкафом времен Людовика XIV и приборным щитком «роллс-ройса». В тринадцать лет я заполучил свой первый долгоиграющий диск – «Rock’n’Roll» Элвиса. Эта культовая пластинка стала первой минимум для двух других членов «Флойд» и едва ли не для всего нашего поколения рок-музыкантов. Это была фантастическая новая музыка, но мало того – бунтующий подросток ценил ее, поскольку восторга у родителей она вызывала немногим больше, чем ручной паук, которого чадо завело себе вместо домашнего питомца.

Примерно в то время я – с ранцем, в коротких фланелевых брючках и школьном блейзере (розового цвета с черной отделкой и значком в виде железного крестика) – отправился на концерт Томми Стила в восточном Лондоне. Поехал я туда один-одинешенек. Ни один из моих школьных друзей таким энтузиазмом не воспылал. Томми был главным номером, а остальное было просто отвратительно. Комики, жонглеры и другие отбросы английских мюзик-холлов наперегонки старались к появлению Томми опустошить зал, но я все стерпел. Должен сказать, Томми был просто колоссален. Он исполнял «Singing the Blues» и «Rock With the Caveman», а выглядел в точности как в «Six-Five Special». На Элвиса он не тянул, но уверенно занимал второе место.

Через пару лет я попал в компанию соседских парней, которые тоже открыли для себя рок-н-ролл, и мы решили, что самое оно будет создать группу. То, что мы не умели играть, мало нас смущало, поскольку инструментов у нас все равно не было. Соответственно распределение, кто на чем будет играть, происходило по принципу лотереи. С ударными меня связывало только то, что Уэйн Минноу, журналист и друг моих родителей, однажды принес мне пару щеток. После провала моих ранних упражнений на пианино и скрипке наличие щеток я счел вполне достаточной причиной стать барабанщиком. Свою первую установку я приобрел в магазине «Чес Э. Фут» на Денмен-стрит в Сохо: бочка Gigster, рабочий барабан неопределенного возраста и происхождения, тарелки и руководство по таинствам флэм-парадиддлов и прочих рудиментов (которое я пытаюсь расшифровать по сей день). В общем, я вооружился этим сногсшибательным арсеналом, и мы с друзьями создали группу The Hotrods.

The Hotrods – слева направо: Майкл Криски (самодельный бас); Тим Мак (соло-гитара, белая Rosetti); я за своей первой барабанной установкой, тогда еще белой; Уильям Гаммелл (ритм-гитара Hofner Colorama) и Джон Грегори (саксофон). Нам удалось раздобыть усилители, но смотрелись они так позорно, что для фотосессии мы соорудили муляж усилителя Vox, разрисовав картонную коробку шариковой ручкой. Саксофон Джона Грегори выпустили до того, как ля стало принято настраивать на частоту 440 Гц, звучал он на полтона выше и в ансамбль решительно не вписывался. Воссоединение и гастроли группы пока не планируются.

Роджер (задний ряд, крайний слева) и Сторм Торгерсон (задний ряд, второй справа) в 1960 году, в основном составе команды регби Кембриджширской средней школы для мальчиков, она же «Школа графства».

Благодаря киношной работе моего отца у нас был доступ к стереомагнитофону Grundig. Чем тратить время на всякие там репетиции, мы сразу приступили к звукозаписи. Студийная технология заключалась в поиске – методом проб и ошибок – подходящего расположения двух микрофонов где-то между барабанами и усилителем. Увы, эти записи сохранились.

The Hotrods так и не продвинулись дальше бесконечных версий инструментальной темы из сериала «Питер Ганн», и моя музыкальная карьера, похоже, застопорилась. Однако теперь я уже перешел из подготовительной школы во Френшем-Хайтс, независимую школу совместного обучения в Суррее. В школе были девочки (там я познакомился с моей первой женой Линди), джаз-клуб, а после третьего класса можно было носить длинные брюки. Да, вот такой утонченной обстановки я и жаждал.

По сравнению с учебой в подготовительной школе я был по-настоящему счастлив во Френшеме. Школа находилась в большом загородном особняке с обширной прилегающей территорией близ Хайндхеда в Суррее. Она была довольно традиционной (в смысле блейзеров и экзаменов), но с куда более либеральным подходом к образованию, и я тепло вспоминаю тамошних учителей искусствоведения и английского. Во Френшеме я также начал постигать азы искусства переговоров. Поскольку школа располагалась неподалеку от Френшемских прудов, я раздобыл каноэ и одалживал его учителю физкультуры, за что был навеки освобожден от крикета. Это подтверждает комплект моей школьной одежды: дорогой свитер для игры в крикет так и не покинул своей целлофановой упаковки…

Школа использовала бальный зал особняка для собраний и прочих нужд – в остальное время он выполнял свою изначальную задачу, так что мы танцевали там вальсы, фокстроты и велеты. Впрочем, за время моего пребывания во Френшеме бальные танцы сменились более современными, хотя, насколько я помню, требовалось получить специальное разрешение, чтобы ставить свежие музыкальные записи, – так школа пыталась ограничить вторжение поп-музыки. Тем не менее у нас был джаз-клуб. И создали его не руководители школы, а неформальное сообщество учеников: в школе учился тогда Питер Адлер, сын Ларри. Я помню, как Питер играл на пианино, и в какой-то момент мы, кажется, даже играли джаз вместе. Послушать наши собственные джазовые пластинки было проблематично, поскольку в школе был всего один проигрыватель, а к концу моей учебы у нас вообще осталась только своя аппаратура. Пожалуй, клуб был для нас лишь возможностью избежать более энергичных и менее интересных внеклассных занятий, но он, по крайней мере, свидетельствовал о том, что интерес к джазу у нас все-таки зарождался. Позднее, в Лондоне, я проводил немало времени в каком-нибудь «Клубе 100», слушал английских джазовых звезд, например Сая Лори и Кена Кольера. Однако мне никогда не нравились атрибуты основной массы трад-джаза – все эти шляпы-котелки и жилеты. Тогда я переключился на бибоп. Я по-прежнему обожаю современный джаз, но тогда для меня, подростка, требуемая продвинутая техника игры оставалась непреодолимым барьером. Короче, я вернулся к оттачиванию барабанной партии из «Питера Ганна».

Покинув Френшем-Хайтс и проведя затем год в Лондоне за подготовкой, в сентябре 1962 года я прибыл в Политехнический институт на Риджент-стрит. Я мало-помалу учился, собирал портфолио своих работ и посещал бесчисленные лекции. Параллельно я усердно трудился над своим стилем – я питал слабость к вельветовым пиджакам и дафлкотам. Кроме того, я пробовал курить трубку. А где-то на втором курсе я сдружился с, как выражалось старшее поколение, «дурной компанией», то есть с Роджером.

Несомненно, нам с Роджером полагалось корпеть в студии политеха, а не позировать в лесу.

Наш первый и бесплодный разговор на предмет «корешка»-«остина» удивительным образом привел к дальнейшему сближению, основанному на сходстве музыкальных вкусов. Другой основой нашей укреплявшейся дружбы стала общая тяга ко всему, что вело нас прочь из здания института, – мы слонялись по Чаринг-Кросс-роуд, разглядывая барабаны и гитары, ходили на дневные сеансы в кинотеатры Вест-Энда или направлялись в Ковент-Гарден в обувной «Анелло и Давид»: там шили балетные туфельки, но на заказ могли стачать ковбойские сапоги на каблуке. Перспектива провести выходные в кембриджском доме Роджера тоже время от времени подталкивала меня в пятницу пораньше оставлять праведные труды в институте.

По части политических пристрастий мы происходили из весьма схожей среды. Как и мои родители, матушка Роджера была бывшим членом коммунистической партии и стойко поддерживала лейбористов. Мой отец вступил в коммунистическую партию, желая противостоять фашизму, но, когда началась война, покинул коммунистов, став профсоюзным уполномоченным в Ассоциации киноинженеров. Из аналогичной среды вышли и наши с Роджером подружки, а позднее жены, Линди и Джуди. Роджер был председателем молодежного отделения «Кампании за ядерное разоружение» в Кембридже, и они с Джуди не раз принимали участие в маршах «Кампании» из Олдермастона в Лондон. Позднее мы с Линди тоже побывали по меньшей мере на одном марше по предместьям Лондона, а еще позднее она участвовала в демонстрации на Гровенор-Сквер, которую очень жестко разогнала полиция. Теперь я считаю, что все это, пожалуй, довольно точно отражает мою политическую позицию – чуть левее равнодушных, с нерегулярными вспышками достойного поведения.

Вероятно, силой своего убеждения Роджер отчасти был обязан своей матушке Мэри, учительнице, которая в одиночку и с немалой стойкостью воспитывала Роджера и его старшего брата Джона, после того как ее муж Эрик Уотерс (он тоже работал учителем) погиб в Италии во время Второй мировой войны. Роджер посещал Кембриджширскую среднюю школу для мальчиков одновременно с Сидом Барретом. Среди их однокашников был также Сторм Торгерсон, который позднее три с лишним десятилетия будет играть важную роль в истории нашей группы как дизайнер. Школа также дала Роджеру сырье для образа жестокого учителя, который в карикатурном виде появится в «The Wall».

Музыкальные упражнения Роджера в то время мало чем отличались от упражнений других подростков: бренчать на гитаре, черпая риффы и находки из старых блюзовых записей. Подобно мне, он был жадным слушателем «Радио Люксембург», а также «Сети Вооруженных сил США». Приехав учиться в Лондон, Роджер захватил с собой гитару. Наше образование рано пригодилось для благих нужд: клеящимся шрифтом «Летрасет», популярным у тогдашних дизайнеров, Роджер отпечатал на корпусе гитары фразу «I believe to my soul». Нам казалось, это очень остроумно.

Помимо гитары, у Роджера были замашки. Как и некоторые другие студенты нашего курса, до поступления в институт он успел несколько месяцев поработать в архитектурной конторе. Этот опыт дал Роджеру представление о том, к чему приводит учеба, и на большинство из нас он смотрел свысока, что, по-моему, обескураживало даже местный персонал.

У одного нашего сокурсника, Джона Корпа, осталось яркое впечатление от Роджера в политехе: «Высокий, худой, со скверной кожей, он изображал Бродягу Высокогорных Равнин. Он таскал с собой гитару, на которой тихонько наигрывал в студии и куда громче – в конторе „Студенческого театра“ (там заседал драмкружок политеха – это было одно из наших репетиционных помещений. – Н. М.). Роджера я запомнил вечно отрешенным, а все его песни повествовали о трагической утрате».

Временами нам полагалось выполнять рабочие задания группами, и на первом курсе я и Роджер совместно с Джоном Корпом проектировали небольшой домик. Наш проект приняли неплохо, хотя он был совершенно непрактичным. Впрочем, так вышло главным образом потому, что Джон был блестящим студентом и с радостью отдавался архитектуре, а мы с Роджером транжирили наш общий грант на карри и музыкальные инструменты.

Работать с Роджером было непросто. Обычно я приезжал через весь город из северного Лондона (я по-прежнему жил дома в Хэмпстеде) и обнаруживал записку, приколотую Роджером к двери: «Ушел в Café des Artistes». С жильем у Роджера, как правило, бывало напряженно; одно время он жил в сквоте близ Кингз-роуд в Челси. Никакой горячей воды (ванны принимали в Челсийской купальне по соседству), никакого телефона и бесконечная чехарда психованных жильцов. Пожалуй, этот опыт дал Роджеру немалое преимущество, когда нам пришлось справляться с гастрольной жизнью, однако на практическом уровне там даже чертежную доску некуда было приткнуть.

Группа Sigma 6 в студенческой гостиной в политехе на Риджент-стрит, где мы репетировали. Слева направо: Клайв Меткаф, Шейла Ноубл, Кит Ноубл, Роджер, я и гитарист, которого прежде не удавалось опознать, однако теперь я счастлив сообщить, что это Вернон Томпсон. Я уже дорос до барабанной установки Premier.

Рик со своим тромбоном исполняет серенады для отзывчивой коровьей аудитории поблизости от Стоунхенджа, нечаянно предвосхищая дизайн конверта «Atom Heart Mother»…

Виды, звуки и ароматы жилища Роджера я до сих пор отлично помню, но у меня осталось совсем мало четких воспоминаний того периода о Рике – да и у него обо мне, кажется, тоже. Думаю, едва поступив в институт, Рик понял, что архитектура не для него (по словам Рика, это был совершенно случайный выбор, предложенный консультантом по профориентации), однако политеху, чтобы прийти к тому же выводу, потребовался целый год. Как только обе стороны достигли взаимопонимания, Рик отбыл искать альтернативный путь и в конечном итоге оказался в Лондонском музыкальном колледже.

В историю, однако, вписано, что Рик родился в Пиннере, что его отец Роберт работал главным биохимиком в Unigate Dairies и что дом их семьи находился в Хэтч-Энде, в предместье Лондона. Там Рик учился в средней школе «Хабердэшерс» Аска. Школьником Рик играл на трубе; он всегда утверждал, что начал играть на пианино раньше, чем ходить… и прибавлял затем, что ходить начал лет в десять. На самом деле в двенадцать лет он сломал ногу и два месяца провалялся в постели – с гитарой, но без наставника. Рик учился играть, используя собственную аппликатуру, а позднее, поощряемый своей валлийской матушкой Дейзи, применил тот же подход к пианино. Этот метод самоучки обеспечил Рику уникальный звук и стиль, а также, вероятно, разрушил его карьеру преподавателя музыкальной техники в консерватории.

После краткого флирта со скиффлом Рик поддался влиянию традиционного джаза и стал играть на тромбоне, саксофоне и пианино. Как ни прискорбно, он однажды сознался, что использовал шляпу-котелок вместо сурдины для тромбона. Он ходил слушать Хамфри Литтлтона и Кенни Болла в «Ил-Пай-Айленд» и Сирила Дэвиса, одного из отцов британского ритм-энд-блюза, в «Рейлуэй таверн» в Харроу. По выходным он стопом или на велосипеде катался в Брайтон – до того, как туда стали ездить моды на мотороллерах; одевался он богемно – рубашка без воротника, жилет, а порой котелок. До политеха Рик успел недолго поработать помощником по доставке в «Кодаке», где набирался опыта, наблюдая за водителями, которые в середине дня линяли играть в гольф, а к восьми вечера возвращались на склад и требовали сверхурочных.

The Architectural Abdabs выходят на улицы – говоря точнее, на лондонскую Грейт-Титчфилд-стрит. В порядке построения: Роджер, Кит Ноубл, Клайв Меткаф и я сделали очередной перерыв в учебе.

По моим впечатлениям, в институте Рик был тихим интровертом и водил дружбу в основном с какими-то людьми вне политеха. Джон Корп припоминает, что «Рик был мужественным красавцем с длинными густыми ресницами, которые сводили девушек с ума».

На первом курсе Рик, Роджер и я оказались в группе, собранной Клайвом Меткафом, тоже студентом политеха, игравшим в дуэте с нашим сокурсником Китом Ноублом. Я совершенно уверен, что изначальной движущей силой группы был Клайв: он действительно умел худо-бедно играть на гитаре и явно провел множество часов, заучивая разные песни. Всех остальных рекрутировали скорее на основе самого что ни на есть небрежного «угу, я уже немного играл», нежели острого энтузиазма. Эта первая группа политеха – Sigma 6 – состояла из Клайва, Кита Ноубла, Роджера и нас с Риком. Кроме того, сестра Клайва Шейла временами помогала с вокалом. Положение Рика в качестве клавишника было довольно шатким, поскольку электропианино у него не было. Если в пабе стояло пианино, Рик играл на нем, хотя вряд ли без усилителя его кто-то слышал поверх барабанов и усилков Vox AC30. Если же пианино в пабе не было, Рик грозился принести тромбон.

Джульетт, подружка Рика, а затем и жена, была как бы приглашенной артисткой с блюзовым репертуаром, куда входили «Summertime» и «Careless Love», которые она пела особенно хорошо. Поизучав в политехе современные языки, после первого курса Джульетт отбыла в Брайтонский университет, а Рик примерно в ту же самую пору отправился в Лондонский музыкальный колледж. Однако к тому времени у нас нашлось достаточно общего в музыкальном плане, и мы продолжали дружить.

Мне кажется, группа устаканилась вокруг худших, а не лучших музыкантов. Мы ненадолго заполучили по-настоящему способного гитариста (я не сомневался в его способностях, потому что у него был хороший инструмент и нормальный усилитель Vox), но после пары репетиций этот гитарист отчалил. Насколько я помню, мы никогда не пытались формализовать состав: если появлялись два гитариста, это попросту расширяло репертуар, ибо, вне всякого сомнения, один из них знал песню, которую еще не выучили остальные. В тот период Роджера произвели в ритм-гитаристы. На бас его перевели позже: Роджер не хотел тратить лишние деньги на электрогитару, вдобавок появился Сид Баррет, и Роджера понизили. Как он сам позднее заметил, «слава богу, что меня не спихнули за ударные». Не могу не согласиться. Если бы Роджер тогда сел за барабаны, я бы, наверное, стал гастрольным менеджером…

Майк Леонард с одной из проекционных машин. Их он создавал вместе со своей командой в Школе искусств в Хорнси (на следующем фото Роджер ассистирует). В машинах использовались стеклянные или перфорированные металлические диски с плексигласовыми элементами – диски вращались при помощи электромоторов и проецировали на стену световые узоры. В одном эпизоде «Завтрашнего мира» отважно предсказывали, что к 1970-м подобным проектором будет оснащена каждая гостиная в стране.

Как и все начинающие группы, куда больше времени мы тратили на разговоры, планирование и придумывание названий, нежели на репетиции. Выступления случались не часто. До 1965 года ни одно из них не было строго коммерческим, поскольку их организовывали мы или наши однокурсники скорее для личных, нежели для общественных целей. Нормой были вечеринки в честь конца семестра, чьего-нибудь дня рождения и прочие студенческие гулянки. Мы репетировали в подвальной столовой политеха, где, наряду с песнями, годными для студенческих вечеринок (наподобие «I’m a Crawling King Snake» и некоторых вещей The Searchers), работали над песнями, написанными другом Клайва Меткафа, еще одним нашим однокурсником Кеном Чепменом. Вскоре Кен стал нашим менеджером и автором песен. Он заказал рекламные листовки с предложением наших услуг на вечеринках, а также печатные свидетельства нашей карьеры (к счастью, краткой) под названием The Architectural Abdabs: весьма невзрачная фотография группы и статья в студенческой газете, где мы выказывали предпочтение ритм-энд-блюзу по сравнению с роком. К сожалению, тексты Кена слишком тяготели к балладам или музыкальным юморескам и назывались, к примеру, «Видел ли ты утреннюю розу?» (на мотив бетховенской «К Элизе») или «Будьте осторожны при выходе из вагона». Однако в конечном счете Кену удалось показать их известному продюсеру Джерри Брону, который пришел послушать и песни, и нашу группу. По такому случаю мы мужественно репетировали, но особого успеха нам это не принесло. Джерри больше понравились песни, чем группа (ну, Кен нам так сказал), но даже песни дальше никуда не пошли.

В сентябре 1963 года, когда мы уже учились на втором курсе политеха, Клайв и Кит решили прорываться сами по себе, в качестве дуэта, и следующая версия группы стала срастаться вокруг дома, которым владел Майк Леонард. Майк, которому тогда было за тридцать, по совместительству преподавал в политехе и, кроме архитектуры, увлекался этнической перкуссией и взаимодействием ритма, движения и света, о чем воодушевленно вещал нам на лекциях. В сентябре 1963-го, став вдобавок преподавателем Школы искусств в Хорнси, Майк приобрел дом в северном Лондоне и решил взять постояльцев, чтобы снизить расходы.

Дом номер 39 по Стэнхоуп-Гарденз в Хайгейте – комфортабельное эдвардианское строение с просторными комнатами и высокими потолками. Майк тогда обустраивал квартиру на первом этаже (соответствующую его весьма экзотическим представлениям о жилье) и чертежный кабинет наверху. На крыше он оборудовал обширное пространство, идеально подходившее для репетиций, но Майку повезло: лестница была слишком крута и нам редко хватало сил затащить наверх всю нашу аппаратуру.

Майку также требовалась кое-какая помощь в конторе: там он проектировал новые школьные туалеты по заказу Совета Лондонского графства, а дома на заработанные деньги конструировал всевозможные проекционные агрегаты. Мы с Роджером сочли, что это идеальный расклад, и въехали. За последующие три года в этом доме в разные периоды жили Рик, Сид и толпа других знакомых. Атмосфера была зафиксирована в одном из ранних эпизодов документального телесериала «Завтрашний мир» на Би-би-си, где показывали проекционную машину Майка в действии, пока мы репетировали внизу.

У Майка жили два кота, Тунджи и Макги, один бирманский, другой сиамский, и к ним привязались не только хозяин, но и Роджер. В результате Роджер на долгие годы сохранял теплые взаимоотношения с котами. Думаю, его утешала их надменная агрессивность. Стены в доме были затянуты джутом; Майк провозил по ткани копченой селедкой и гудел автомобильным клаксоном, призывая котов к трапезе. Коты бросали терроризировать окрестности, мчались на зов, забирались в дом через щель в почтовом ящике, а затем как ненормальные штурмовали стены и подоконники в поисках этой селедки, которую Майк порой прибивал к потолку в чертежной.

Стэнхоуп-Гарденз сильно переменил наши музыкальные занятия. Благодаря снисходительному домовладельцу у нас появилась постоянная репетиционная база – собственно говоря, одно время мы даже называли группу Leonard’s Lodgers[2]. Репетиции проходили в гостиной, где стояло все оборудование. К несчастью, из-за этого учиться было весьма затруднительно, а спать почти невозможно, поскольку спальней нам с Роджером служила эта же гостиная. Соседи, естественно, жаловались на шум – их угрозы о судебном запрете так и не осуществились, но порой мы на всякий случай облегчали их страдания, снимая репетиционный зал неподалеку, в «Рейлуэй таверн» на Аркуэй-роуд.

От Майка никогда никаких жалоб не поступало. По сути, он стал активным участником репетиций. Майк прилично играл на пианино, и мы убедили его купить электроорган Farfisa Duo и на время стать нашим клавишником. Майк по-прежнему хранит этот инструмент у себя. Другим колоссальным плюсом было то, что через Майка мы получили доступ к экспериментам со светом и звуком в Хорнси. Роджер часами работал там с проекционными машинами и, по сути, стал Майку ассистентом.

Итак, весь второй курс мы жили на Стэнхоуп-Гарденз, репетировали, изредка выступали, а между тем кое-как продолжали учиться. Следующей поистине существенной переменой в наших судьбах стало появление Боба Клоуза в сентябре 1964 года. Боб, еще один продукт воспитания Кембриджширской средней школы для мальчиков, приехал в Лондон с Сидом Барретом и поступил в архитектурный институт на два года позже нас. Боб сразу же поселился на Стэнхоуп-Гарденз, поскольку я на лето съехал и вернулся домой в Хэмпстед. Было совершенно очевидно: если я намерен остаться в политехе – тогда мне казалось, что это дельная мысль, – необходимо подтянуть учебу, а заниматься на Стэнхоуп-Гарденз было совершенно немыслимо.

Репутация Боба как гитариста была хорошо известна и вполне заслуженна. Ходить с Бобом в гитарный магазин было сущей радостью, ибо даже самого высокомерного продавца впечатляли его джазовые аккорды Микки Бейкера и молниеносная работа пальцев, хотя, с нашей точки зрения, Боб напрасно отдавал предпочтение более консервативным полуакустическим гитарам перед Fender Stratocaster. С Бобом мы чувствовали себя уверенней в музыкальном смысле, но, поскольку Кит Ноубл и Клайв Меткаф ушли и из политеха, и из группы, нам отчаянно требовался вокалист. Кембриджские связи вновь сработали, и Боб привел к нам Криса Денниса. Тот был чуть старше всех остальных и уже прошел через несколько неплохих групп кембриджской музыкальной сцены. Крис работал ассистентом дантиста в Военно-воздушных силах Великобритании и квартировал в Нортхолте. Машины у него не было (шофером обычно выступал я – по-прежнему за рулем «корешка»), зато он владел аппаратурой, состоявшей из двух колонок и комбика с отдельными входами для микрофонов. При острой необходимости мы могли подключать через комбик и гитары. Со всем этим оборудованием, понятное дело, позиция вокалиста была гарантирована Крису автоматически.

Гружу свою барабанную установку в «бедфорд» нашей группы Tea Set перед домом матушки Роджера на Рок-роуд в Кембридже. Как водится, товарищи по группе совершенно не уважают барабанщика.

Tea Set и «бедфорд». Слева направо: Боб Клоуз, Рик, Роджер, Крис Деннис (на крыше) и я. Редкий случай: мы выезжаем за пределы Лондона выступать на студенческом балу на разогреве у джазового оркестра Хамфри Литтлтона.

Образ Криса как ведущего вокалиста группы – теперь называвшейся Tea Set – несколько портила дурная привычка делать гитлеровские усики из своей губной гармоники, говоря при этом: «Извиняюсь, ребят». К тому же, объявляя очередной номер, он мог («со смертоносным апломбом», по определению Боба Клоуза) выдать что-нибудь вроде «Глядя сквозь дырки от сучков в бабулиной деревянной ноге». Я подозреваю, останься Крис с группой, эти выходки усложняли бы нам жизнь в тот период, когда «Флойд», как мне сообщают из надежных источников, стала любимой группой лондонской андерграундной интеллигенции.

С Крисом мы расстались довольно скоро, когда с нами на регулярной основе стал играть Сид Баррет. Роджер знал Сида по Кембриджу (Роджерова матушка учила Сида в начальной школе), и мы планировали подключить его к группе еще до того, как Сид прибыл в Лондон учиться в Камберуэллском институте искусств. Сид не подписывал нас – Сид к нам присоединился. Боб Клоуз достоверно описывает этот момент: «Хорошо помню ту репетицию, которая определила судьбу Криса Денниса. Дело было на веранде, на Стэнхоуп-Гарденз. Крис, Роджер, Ник и я разбирали какую-то популярную ритм-энд-блюзовую тему. Сид, опоздав к началу репетиции, тихо наблюдал за нами с самого верха лестницы. После репетиции он сказал: „Да, звук классный, но я не понимаю – мне-то что делать в группе?“»

Хотя Сид не знал, сгодится ли он нам, мы считали, что у нас ему самое место. В результате дни Криса Денниса и его аппаратуры оказались сочтены. Поскольку Криса приглашал Боб, Роджер решил, что Боб должен и отменить приглашение, – так Боб и сделал, позвонив Крису из телефона-автомата на станции метро «Тотнэм-Корт-роуд». Оказалось, что ВВС по-любому отправляют Криса за моря. Отчасти само собой получилось так, что нашим ведущим вокалистом стал Сид.

Я ничего не знаю о детстве Сида и могу лишь сказать, что при первой нашей встрече в 1964 году он был восхитителен. В тот период, когда все в очень подростковой и застенчивой манере изображали крутых, Сид был наперекор моде дружелюбен: с той первой встречи я запомнил навсегда, что он потрудился специально подойти ко мне и представиться.

Сид рос в Кембридже и, пожалуй, по части богемного и либерального воспитания опережал нас всех. Его отец Артур, университетский преподаватель и практикующий патолог, а также его матушка Уинифред всегда поощряли Сида в плане занятий музыкой. Они позволяли, даже приветствовали репетиции ранних групп Сида у себя в гостиной. В начале 1960-х подобное поведение родителей считалось очень прогрессивным. В Кембриджширской средней школе Сид проявлял талант и интерес не только к музыке, но и к живописи. После смерти отца Сид перешел в Кембриджский технический колледж на искусство. Его старый знакомый Дэвид Гилмор уже учился там на отделении современных языков. Эти двое отлично ладили – в обеденные перерывы садились с гитарами и губными гармониками и джемовали, а позднее провели лето на юге Франции, где путешествовали автостопом и играли на улицах.

Сид не всегда был Сидом (крестили его, вообще-то, Роджером Китом), однако, занимаясь в Риверсайдском джаз-клубе, он ходил в местный кембриджский паб, где одним из корифеев был барабанщик Сид Баррет (Sid, через «i»). Завсегдатаи клуба немедленно прозвали новоприбывшего Баррета Сидом, но через «у», чтобы не очень путаться, и под этим именем его знали мы.

На Стэнхоуп-Гарденз, не репетируем, а позируем; по часовой стрелке, начиная с верхнего левого снимка: Боб Клоуз с джазовой гитарой с полым корпусом; Сид и белый Fender Esquire; Роджер с басом Hofner (который он при первой же возможности сменил на Rickenbacker) и Рик с тенор-саксофоном.

Сторм Торгерсон помнит Сида как интересного, но не обязательно самого интересного члена кембриджской компании талантливых друзей, вдохновлявшихся изяществом и культурой этого городка и окрестностей. Сид был симпатичным, обаятельным, забавным, немного играл на гитаре и время от времени покуривал траву. Когда он присоединился к нашей группе в Лондоне, никакого внезапного сдвига наших музыкальных вкусов не произошло. Сида вполне удовлетворяли кавер-версии Бо Диддли, The Rolling Stones и прочего ритм-энд-блюза, в основном составлявшие наш репертуар. Сторм также припоминает, что Сид обожал The Beatles, хотя большинство его друзей предпочитали «Стоунз».

Стэнхоуп-Гарденз решил наши репетиционные проблемы, а политех стал готовой концертной площадкой. Насколько я помню, в институте приходилось много вкалывать. На курсе архитектуры нужно было активно учиться самостоятельно, и вечерами дома, а потом и в съемных квартирах мы работали – или, по крайней мере, пытались, хотя много чего отвлекало. Поэтому на неделе мы по клубам толком не ходили. Зато пятничными вечерами мы отправлялись расслабиться в паб, а по выходным регулярные мероприятия приводили нас в политех. Мероприятия проходили в просторном холле, который слегка отдавал спортзалом. У стены располагалась сцена, которая служила различным целям вплоть до театральных постановок. На студенческих вечеринках обычно просто танцевали под ревущие из проигрывателя песни из последнего хит-парада, однако порой приглашалась живая группа.

Мы были единственной «домашней» группой и умудрились несколько раз выступить на разогреве. Для нас это стало существенным прогрессом, – надо думать, пришлось порядком подсуетиться, чтобы добиться такой возможности. Вполне вероятно, нам даже платили, хотя и немного, однако нас волновала сама перспектива игры на публике. Сцена нас не пугала (мы всего лишь сыграем какие-то каверы, а люди под них потанцуют), а вот профессионализм основных исполнителей приводил в уныние. Они играли так, что сразу было видно, какая пропасть зияет между профессионалами, играющими регулярно и тем зарабатывающими на жизнь, и дилетантами-совместителями вроде нас.

Особенно отчетливо я помню, как мы выступали на разогреве у The Tridents, где на гитаре тогда играл Джефф Бек. The Tridents стали для Джеффа первой мало-мальски коммерческой группой, и они завоевали приличную репутацию. Впрочем, куда важнее, что из The Tridents Джефф перешел на место Эрика Клэптона в The Yardbirds. Это еще больше укрепило его славу одного из величайших блюз-роковых гитаристов. Однако Джефф Бек способен был выдавать и подлинную классику танцулек вроде «Hi Но Silver Lining».

Где-то около Рождества 1964 года мы впервые отправились в студию. Этого мы исхитрились добиться через друга Рика, который работал в студии в западном Хэмпстеде и пустил нас бесплатно во время простоя. Записали мы новую версию старого блюзового стандарта «I’m a King Bee» и три песни Сида: «Double O Во» (помесь Бо Диддли и темы агента 007), «Butterfly» и «Lucy Leave». Эти песни стали нашей демо – мы записали их на четвертьдюймовую пленку, отпечатали на виниле ограниченным тиражом, и они оказали нам неоценимую помощь, поскольку многие площадки требовали демозаписи еще до живого прослушивания.

Довольно любопытно, что примерно тогда же Рик выпустил свою песню «You’re the Reason Why» – она вышла на стороне «Б» сингла «Little Baby» группы Adam, Mike & Tim. Рик получил за эту запись аванс в 75 фунтов стерлингов – за много лет до того, как мы все узнали, что такое «не гонорар, а черт знает что».

Позднее, весной 1965 года, нам удалось прописаться в клубе «Каунтдаун» в подвале дома номер 1А по Пэлас-Гейт, рядом с Кенсингтон-Хай-стрит. Клуб «Каунтдаун» находился под отелем или жилым домом, и, понятное дело, возникали проблемы из-за шума. Никакого тематического убранства или особой атмосферы в клубе не было. Его открыли ради музыки, клиентура там была относительно молодая, а выпивка очень дешевая. Клуб не рекламировали, – видимо, хозяева клуба рассчитывали привлекать такие вот группы, как мы, чтобы те, в свою очередь, привлекали обширные компании своих друзей для поддержки, а эти друзья энергично подкреплялись у стойки клубного бара.

В клубе «Каунтдаун» мы играли часов с девяти вечера до двух ночи, делая пару перерывов. Три отделения по полтора часа означали, что к концу выступления, когда у нас кончался набор подготовленных номеров, а алкоголь притуплял кратковременную память аудитории, мы начинали откровенно повторяться. Также мы догадались, что эти номера можно существенно удлинять красивыми соло. Наш репертуар рос, вокруг нас складывалась небольшая, но стойкая группа приверженцев. Мы использовали усилители с самого начала, но после каких-то двух-трех успешных концертов клуб получил судебное постановление о снижении шума. Мы так отчаянно жаждали работать (в то время это были наши единственные платные выступления), что предложили играть акустику. Роджер невесть как раздобыл контрабас, Рик смел пыль с пианино, Боб с Сидом начали играть на акустических гитарах, а я взял в руки щетки. Припоминаю, что в наш репертуар тогда входили «How High the Moon», один из фирменных номеров Боба, а также «Long Tall Texan», однако все остальные песни давным-давно позабыты.

Тем временем мы прошли прослушивания для двух потенциальных работодателей. Одно было для игры на разогреве в клубе под названием «Бит-сити». Хозяева клуба искали подходящие группы через рекламу в «Мелоди мейкер», еженедельном журнале, который – до своего закрытия в 2000 году – печатал объявления о спросе и предложениях на услуги музыкантов (раздел годами начинался со слов «Артистичный аккордеонист…»). Мы увидели в газете рекламу «Бит-сити», пришли к ним и исполнили несколько своих песен. Нас отвергли.

Другое прослушивание проводило «На старт, внимание, марш!», важнейшее музыкальное шоу того времени, где классные молодые люди танцевали под музыку классных молодых групп. Программу транслировали по ITV, сравнительно новому коммерческому каналу, и она была чуть радикальнее того, на что могла отважиться Би-би-си. К сожалению, даже продюсеры «На старт, внимание, марш!» нашли нас чересчур радикальными для среднего телезрителя и предложили прослушать нас снова, только пусть мы споем что-нибудь более им знакомое. Впрочем, эти продюсеры хотя бы выказали какой-то интерес и любезно пригласили нас на следующей неделе составить часть студийной аудитории. Это дало мне удачный повод отправиться на Карнаби-стрит и купить пару расклешенных хипповых брюк в черно-белую клетку, поскольку членам аудитории надо было дергаться прямо перед камерами. Также нам выпал шанс вживую увидеть The Rolling Stones и The Lovin’ Spoonful.

Была еще одна светлая идея – продвигать нашу карьеру через рок-конкурсы. Мы приняли участие в двух. Один был местным мероприятием в «Кантри-клубе» на севере Лондона. Мы уже в этом клубе играли, так что у нас имелась там небольшая кучка фанатов, и до финала мы добрались без особых проблем. Затем, однако, случилась заминка. Нам подвернулось мероприятие покрупнее – бит-конкурс журнала «Мелоди мейкер» (в то десятилетие слово «бит» изрядно затаскали). Ни на что особо не надеясь, мы послали устроителям конкурса нашу демозапись и приложили фотографию группы, снятую на заднем дворе дома Майка и примечательную нашей униформой: рубашки с пуговичками на воротниках и синие итальянские трикотажные галстуки. Все это было приобретено в «Сесил Джи» на Чаринг-Кросс-роуд.

Демозапись и трикотажные галстуки, похоже, сработали. Получив приглашение на конкурс, мы обнаружили, что отборочный тур проходит в тот же вечер, что и финал конкурса в «Кантри-клубе». Время финала никак нельзя было изменить, как и время отборочного тура, поскольку конкурс, организованный журналом «Мелоди мейкер», устроен был очень тщательно: промоутер получал деньги от продажи билетов фанатам, стремившимся проголосовать за своих любимцев. В конечном итоге нам удалось договориться с другой группой, чтобы на конкурсе «Мелоди мейкер» она пропустила нас первыми. Вне всякого сомнения, хуже расклада не придумаешь (и наше название написали неправильно – «Pink Flyod», хотя это и не важно). Наш более поздний порядковый номер ушел победителям, команде под названием St Louis Union, которая не могла поверить своей удаче. Эта же группа впоследствии выиграла и первый национальный приз. Мы же, отыграв по-быстрому, понеслись в «Кантри-клуб», где узнали о своей дисквалификации: по причине опоздания первое место нам не светило. Все почести и перспективы роста достались группе The Saracens.

Летом 1965 года Боб Клоуз покинул группу по настоянию как своего отца, так и институтских преподавателей. Боб еще несколько раз тайком сыграл с нами, но мы, хотя и теряли своего, как считалось, самого искусного гитариста, особо не беспокоились. Впоследствии такая замечательная дальновидность – или клиническая нехватка воображения – войдет у нас в привычку.

Зимний день на пляже Уиттеринг, где мы позднее сняли промофильм для сингла «Arnold Layne». Роджер, я и Сид, на заднем плане Рик.

Визуальная аллюзия на только что вышедший битловский фильм Help! Сам я, поскольку держал камеру, в состав этой великолепной четверки не попал, и меня замещала Джульетт (крайняя справа).

В какой-то момент я перепробовал все табачные аксессуары, включая трубку.

Мне предстоял год практики у Фрэнка Раттера, отца Линди, в его архитектурной конторе близ Гилдфорда. Спасибо Роджеру за то, что мне удалось продвинуться так далеко по курсу архитектуры: он обучал меня тайнам инженерной математики, когда я рисковал завалить пересдачу. Роджера, в свою очередь, оставили на второй год и велели приобрести какой-никакой практический опыт, хотя приглашенного экзаменатора знания Роджера вполне удовлетворили. Думаю, персонал института наконец-то пресытился вечным Роджеровым презрением и все возрастающим дефицитом интереса к посещению лекций. Либо эти люди откровенно мстили, либо им просто хотелось немножко отдохнуть от Роджера.

Фрэнк был хорошим архитектором-практиком, но в то же время интересовался новыми тенденциями и глубоко понимал культуру и историю архитектуры. В каком-то смысле он был образцом, к которому я мог бы стремиться, избери я архитектурную карьеру. Фрэнк совсем недавно закончил проект университета в Сьерра-Леоне и как раз приступил к зданию университета в Британской Гвиане – к этому проекту я и подключился, придя в контору младшим из младших. Я в этой работе участвовал по мелочи, но она все же донесла до меня печальный факт: пройдя три года архитектурной подготовки, я до сих пор не имел ни малейшего понятия, как трансформировать чертежи в реальность. Это стало серьезным ударом по моей самооценке.

Жил я у Раттеров в Тёрсли, к югу от Гилдфорда, – дом был велик и вмещал многочисленные кульманы Фрэнка, а также его многочисленных родных и гостей. Довольно обширная территория позволяла нам в обеденный перерыв благовоспитанно играть в крокет на газоне. По случайному совпадению Фрэнк позднее продал этот дом Роджеру Тейлору, барабанщику Queen.

Всю осень мы по-прежнему играли в группе, обычно под названием Tea Set, однако теперь у нас завелось альтернативное имя, придуманное Сидом. Появилось оно под давлением обстоятельств. В качестве Tea Set мы играли на базе Военно-воздушных сил Великобритании, вероятно в Нортхолте под Лондоном, и тут – вот те на! – удивительным образом обнаружили, что там должна сыграть другая группа с таким же названием. Не уверен, имела ли другая группа Tea Set право старшинства, выступали они раньше или позже, однако нам пришлось срочно переименовываться. Сид без особых мучений произвел на свет название The Pink Floyd Sound, использовав имена двух почтенных блюзменов – Пинка Андерсона и Флойда Каунсила. Может, мы и натыкались на них в своих блюзовых исканиях, но имена эти были не особенно нам знакомы; в основном идею родил Сид. И название прижилось.

Удивительно, как решение, принятое под влиянием момента, приносит надежный и удобный результат, имеющий долговременные и далекоидущие последствия. The Rolling Stones придумали себе название примерно так же. Когда Брайану Джонсу надо было описать группу для «Джаз ньюз», он случайно опустил взгляд и увидел трек «Rollin’ Stone Blues» на альбоме Мадди Уотерса. Отсюда пошли десятилетия мерчандайза, каламбуров и ассоциаций. Когда мы стали одной из штатных групп андерграунда, нам крупно повезло, что слова «Pink» и «Floyd» так абстрактно сочетались, смутно намекая на некую психоделию, которой, пожалуй, не найти в названиях вроде Howlin’ Crawlin’ King Snakes[3].

В крайне редких случаях мы уезжали выступать за пределы Лондона и даже за деньги. На одном мероприятии мы играли в большом загородном особняке под названием «Хай пайнс» в Эшере, что в Суррее, а в октябре 1965 года выступили на крупной вечеринке в Кембридже по случаю дня рождения подружки Сторма Торгерсона Либби Дженьюари и ее сестры-близняшки Роузи. Помимо нас, в тот вечер там выступали Jokers Wild (где играл некий Дэвид Гилмор) и молодой фолк-исполнитель по имени Пол Саймон. Сторм припоминает, что та вечеринка воплощала поляризованный раскол поколений. Родители Либби организовали праздник и пригласили туда уйму своих друзей, одетых в строгие костюмы и вечерние платья. Друзья Либби и ее сестры, в основном студенты, носили свободные протохипповские прикиды и предпочитали громкую музыку. Вскоре после этого отец Либби, не одобрявший молодого Торгерсона, по сути, предложил Сторму банковский чек с незаполненной графой «сумма», чтобы Сторм оставил Либби в покое, причем навсегда.

В то время это не было так очевидно, но нашим следующим крупным прорывом стало выступление в клубе «Марки́» в марте 1966 года. До него наша репутация держалась на Сиде как ведущем вокалисте и интригующих действах светозвуковой лаборатории при школе Хорнси. Нам никак не удавалось расширить свой репертуар дальше четырех-пяти оригинальных песен, большинство из которых мы записали еще в студии на Броудхёрст-Гарденз при подготовке демо.

Участники сборного концерта в Эссекском университете в марте 1966 года – одного из наших выступлений, организованных через кембриджского друга Сида, Ника Седжуика, который там учился.

Единственное выступление, которое могло привлечь к нам внимание, проходило в Эссекском университете. На этом пестром балу мы должны были разделить сцену с The Swinging Blue Jeans, которые действительно там появились, и с Марианной Фейтфулл, чье выступление было только заявлено – если она сумеет вовремя вернуться из Голландии. Все это не слишком обнадеживало. Мы тогда еще назывались Tea Set, но уже, видимо, создавали впечатление, что переходим к психоделии, поскольку, несмотря на присутствие в нашем репертуаре песни «Long Tall Texan» под аккомпанемент акустических гитар, кто-то заготовил для нас «нефтяные» слайды и кинопроектор. Очевидно, благодаря кому-то из участников этого бала или последующей молве нас и пригласили в клуб «Марки».

Приглашение в «Марки» мы расценивали как великую возможность для прорыва в клубную сеть, хотя оказалось, что выступление пройдет в рамках мероприятия под названием «Trip», частного и совершенно отдельного, под которое сняли целый клуб. Дело было в воскресенье днем, ни один постоянный клиент «Марки» туда и не собирался.

Мероприятие вышло очень странное. Обычно мы играли на ритм-энд-блюзовых вечеринках, где входная плата равнялась цене кега эля. А здесь мы внезапно оказались исполнителями для хеппенинга, где с восторгом встречали те самые длинные соло, которые мы, вообще-то, использовали для набивки песен в клубе «Каунтдаун». Организаторы пригласили нас и дальше участвовать в подобных воскресных акциях в «Марки», которые впоследствии получили название «Спонтанный андерграунд». Повезло – иначе мы бы никогда не встретились с Питером Дженнером.

Питер недавно окончил Кембридж, хотя за время учебы в университете не сталкивался ни с кем из кучковавшейся вокруг Pink Floyd толпы (университетских с городскими всегда разделяла пропасть). Питер преподавал на факультете социального администрирования Лондонской школы экономики, обучал соцработников экономике и социологии, а также участвовал в работе студии грамзаписи под названием DNA. По его словам, он был «музыкальным психом», особенно сдвинутым на джазе и блюзе. DNA он основал вместе с Джоном Хопкинсом, Феликсом Мендельсоном и Роном Аткинсом для реализации их весьма широкого круга музыкальных интересов: «Мы хотели, чтобы DNA была авангардной, имея в виду любой авангард: джаз, фолк, классику, поп-музыку».

В один прекрасный воскресный день в конце академического года Питер проверял кипу студенческих работ и в какой-то момент дошел до состояния, когда уже отчаянно требовалось выйти на улицу и глотнуть свежего воздуха. От здания ЛШЭ в Холборне он решил направиться к клубу «Марки» на Уордор-стрит, где, как он знал, проходила какая-то частная вечеринка. Узнал он об этом от одного знакомого по имени Бернард Столлмен, чей брат Стивен заправлял ESP, эстетским американским лейблом, выпускавшим, скажем, The Fugs и вдохновившим Питера и его партнеров на создание DNA.

Как припоминает Питер, «DNA уже имела опыт работы с группой свободной импровизации АММ, за один день записав альбом на Денмарк-стрит. Сделка была гнилая: нам доставались два процента, из которых следовало оплатить студийное время и, вероятно, работу исполнителей. А я же экономист – я посчитал, что два процента от альбома стоимостью тридцать фунтов стерлингов составят всего семь пенсов и потребуется чертова уйма семи пенсов, чтобы составить сумму в тысячу фунтов стерлингов, которую я считал приличным состоянием. Я решил, что, если DNA хочет остаться на плаву, нам нужна поп-группа. И тогда я увидел The Pink Floyd Sound в клубе „Марки“ в то воскресенье. Подумал, правда, что слово „Sound“ в названии явно лишнее… Я очень ясно помню это выступление. Группа в основном играла ритм-энд-блюз, всякие „Louie Louie“ и „Dust My Broom“, что играли в то время все. Я не мог разобрать текст, но текстов тогда никто и не слушал. Заинтриговало меня то, что вместо воющих гитарных соло посреди песни они издавали какой-то странный шум. Довольно долго я не мог разобрать, что же это такое. А потом оказалось, что это Сид и Рик. Сид проделывал всякие чудные вещи с фидбэком на своем Binson Echorec. Рик выдавал странные, длинные, скользящие пассажи. А Ник стучал деревянными молотками. Вот что меня захватило. Это был авангард! Покупаю!»

В клубе «Марки», под названием The Pink Floyd Sound, за барабанной установкой Premier и в брюках с Карнаби-стрит.

Питер пожелал с нами познакомиться, и Бернард Столлмен выдал ему адрес. Питер пришел к нам на Стэнхоуп-Гарденз: «Дверь открыл Роджер. Все остальные разъехались на каникулы, потому что закончился учебный год. Тогда мы с Роджером договорились встретиться в сентябре. Фирма грамзаписи была для меня всего лишь хобби, и я мог подождать без проблем. Роджер не послал меня к черту. Просто сказал: „До сентября…“»

Когда Питер впервые зашел на Стэнхоуп-Гарденз, я был в отъезде – в своем первом низкобюджетном путешествии по Штатам. Считалось, что поездка в Америку – продолжение моего архитектурного образования, скорее шанс посмотреть великие здания США, а не музыкальное паломничество к истокам. Линди была в Нью-Йорке (она училась в Танцевальной труппе Марты Грэм), что было еще одной веской причиной туда отправиться, поскольку у Линди скоро начинались летние каникулы (Джульетт, подружка Рика, тоже тогда случайно там оказалась).

Я вылетел на «ПанАм 707» и пару недель провел в Нью-Йорке. Разумеется, не обошлось без некоего осмотра культурных и архитектурных достопримечательностей – Музея Гуггенхайма, Музея современного искусства, небоскреба Левер-хаус. Однако нашлось время и для кое-какой живой музыки. Я послушал The Fugs, побывал на выступлениях некоторых джазовых исполнителей вроде Моуза Эллисона и Телониуса Монка в «Виллидж вэнгард» и других джазовых клубах Гринвич-Виллидж. Немало времени я провел в магазинах грампластинок. Многих записей в Британии было не найти, а жесткие конверты американских альбомов, которые смотрелись куда достойнее в сравнении с их хрупкими британскими эквивалентами, были драгоценными трофеями.

Рядом с «кадиллаком» на долгом перегоне из Лексингтона, штат Кентукки, до Мексики и обратно летом 1966 года.

Затем мы с Линди за 99 долларов купили билет на автобус «грейхаунд» – билет предоставлял нам право на безлимитные поездки в течение трех месяцев – и направились на запад, в гигантское путешествие в три тысячи миль, от побережья до побережья, безостановочное, если не считать дозаправок и перерывов на перекус. В автобусе мы познакомились с недавно поженившейся американской парой. Молодой супруг вскоре отправлялся во Вьетнам, однако в 1966 году это очень мало что для нас значило. Осознал я лишь позднее и до сих пор временами размышляю, уцелел ли он.

Сан-Франциско тогда еще не стал всемирной столицей Лета Любви. Хейт-Эшбери был попросту перекрестком. Город представлял интерес только в плане осмотра достопримечательностей (поездка в Алькатрас!) и поглощения морепродуктов. В Сан-Франциско мы сели на «грейхаунд», идущий на восток, в Лексингтон, штат Кентукки, и встретились там с моим знакомцем по политеху Доном Макгарри и его подружкой Дейрдре. Дон купил себе «кадиллак» выпуска конца пятидесятых и с ненадежными тормозами, отчего преодолевать горные перевалы было весьма захватывающе. Мы почти немедленно выехали в Мехико (временами отклоняясь от маршрута для осмотра архитектурных достопримечательностей), где пошлялись довольно бестолково и уехали в Акапулько, где изумлялись дешевизне межсезонья: комнаты стоили всего доллар за ночь. Дальше эпическое путешествие привело нас назад в Лексингтон, откуда я вернулся в Нью-Йорк и полетел обратно через Атлантику.

На протяжении всей этой эпопеи группа The Pink Floyd Sound у меня в сознании особо не всплывала. Я просто думал, что вот придет сентябрь и я снова вернусь на академические рельсы. Однако в Нью-Йорке мне в руки случайно попала газета East Village Other с лондонским репортажем о новых перспективных коллективах, где в числе прочих упоминалась и группа The Pink Floyd Sound.

Обнаружив знакомое имя в такой дали от дома, я взглянул на нашу группу иначе. Наивно веря, что газетам можно доверять, я вдруг сообразил, что у группы The Pink Floyd Sound есть потенциал – она может стать чем-то бо́льшим, нежели просто нашим способом развлечься.

2. Андерграунд

В клубе «UFO», в очках «Оливер Голдсмит». В один прекрасный день мы все отправились в магазин «Оливер Голдсмит» в Сохо (по-моему, это Сид предложил) и накупили себе очков – каждому своей формы, размера и цвета.

Когда после летних каникул 1966 года члены группы The Pink Floyd Sound воссоединились в Лондоне, Питер Дженнер все еще желал с нами встретиться. Наконец он пришел на Стэнхоуп-Гарденз и заявил: «Наш лейбл будет счастлив вас подписать». Роджер сказал ему, что лейбл нам без надобности, зато нужен менеджер.

Питер и Суми Дженнер в день их свадьбы в августе 1966 года.

Это событие мгновенно воспламенило наши смутные фантазии об успехе – все те мечты, которые в ином случае к концу лета могли и испариться. Настойчивость нового знакомого слегка нас удивляла, но мы готовы были ухватиться за любую возможность и в конечном итоге согласились с тем, что Питер и его партнер Эндрю Кинг станут менеджерами группы. Эндрю Кинг припоминает, как в ходе этой дискуссии я сказал: «Все равно к нам в менеджеры никто не хочет, так что валяйте…» Мы считали, это существенный шаг вперед – у нас появлялся шанс получить то, что было нам необходимо, если мы хотели превратиться из любителей в профессионалов: регулярные выступления, гарантию оплаты, определенный уровень доверия и кое-какую приличную аппаратуру.

Питер и Эндрю знали друг друга еще со школьной поры в Вестминстере. Их отцы были викариями: когда Эндрю перешел в выпускной класс в школе, его родителям пришлось переехать из Лондона, и они решили найти добрый христианский дом, где их сын смог бы остаться на время учебы. В результате Эндрю поселился у Дженнеров в Саутхолле, в доме викария церкви Святого Георгия. Питер был на год младше Эндрю, так что по школе они друг друга толком не знали, однако жили в одном доме, и у них сложились похожие интересы. Увы, не припомню, чтобы группа получала духовные наставления от нечестивого союза, который породила их дружба. Впрочем, Эндрю замечает, что пастырская забота – полезное орудие менеджмента в музыкальной индустрии: «В доме викария надо быть готовым ко всему и привечать всех, кто постучится в дверь».

Эндрю Кинг – очевидно, еще не очень виртуозный фотограф.

В год паузы между вступительными экзаменами в Оксфорд и Кембридж и осенним началом учебы Эндрю и Питер, прибегнув к помощи других клерикальных знакомых (на сей раз епископальных), отправились в Штаты, где полгода проработали на винокуренном заводе в городе Пекин, штат Иллинойс. Оттуда можно было запросто выбираться в Чикаго по выходным, и они впитывали богатую смесь электрического блюза, джаза и госпелов.

Учась в университетах (Питер в Кембридже, Эндрю в Оксфорде), эти двое поддерживали постоянный контакт. Когда Питер решил стать нашим менеджером, он обратился к старому другу Эндрю – за помощью, а также за наличкой. Эндрю работал в компании, внедрявшей научные принципы в образование, – там разрабатывали машину, которая предлагала ученикам выбирать ответы из нескольких вариантов, нажимая на кнопки. Эндрю написал для этой машины программу по термодинамике (о которой имел крайне поверхностное представление), и начальство одолжило его Британской европейской авиакомпании – помогать с мотивацией тамошнего персонала. Обе компании полагали, что Эндрю находится в конторе другой, а тот, скорее всего, валялся в постели или мастерил оригами из папиросных бумажек «Ризла»… Ни сотрудники авиакомпании, ни сам Эндрю так и не изыскали в себе хоть какую-нибудь мотивацию, и звонок Питера показался Эндрю куда более привлекательным предложением.

Питер вспоминает: «Мы были добрыми друзьями, вместе побывали на куче концертов. Мы подумали: „А давай-ка станем менеджерами группы. Может, будет интересно“. Эндрю ушел со своей должности и не работал, я по-прежнему считал, что это занятное хобби». Вместе они основали фирму Blackhill Enterprises, названную в честь Блэкхилл-Фарм, собственности в Брекон-Биконз, купленной Эндрю на какие-то унаследованные деньги. Остаток наследства поделили поровну между потребностями разгульной жизни и жизненно необходимой аппаратурой для The Pink Floyd Sound.

Ранее, в тех редких случаях, когда нам реально платили за выступления, гонорары уходили на модернизацию нашей аппаратуры: Роджер заполучил бас Rickenbacker, а я сменил свой самодельный комплект ударных на барабанную установку Premier. После расставания с Крисом Деннисом и его комбиком нам приходилось либо заимствовать аппарат, либо пользоваться теми, что были в залах, а у них обычно было такое качество звука, что побрезговал бы даже диктор на железнодорожной станции. Blackhill немедленно исправил ситуацию – нас отвели на Чаринг-Кросс-роуд, где мы купили колонки Selmer и новые усилки для баса и гитары.

Первоначально Питер намеревался управлять компанией DNA, читать лекции и быть нашим менеджером, тогда как Эндрю занимался бы только нами, но, когда стало ясно, что о DNA можно забыть, Питер тоже сфокусировался на нас. Из них двоих Питер был пройдохой (и дипломатом), который умел договориться о чем угодно. Питер характеризует себя как «первосортное трепло», добавляя: «Таким я и остался!» У него был еще один плюс: связи с андерграундной сценой. Эндрю был куда легче в общении, с ним было весело, но его слишком тянуло увлекательно проводить время, и порой он бывал ненадежен. Однако он категорически опровергает миф о том, что весь наш наличный сбор за один скандинавский тур исчез после особенно весело проведенной ночи. На самом деле, говорит Эндрю, он просто вытаскивал деньги из кармана и несколько крон укатилось в канализацию. Ему не повезло, что орлиный глаз Роджера это подметил.

Если не считать полугода в Иллинойсе, когда Питер и Эндрю наблюдали за музыкальной сценой Чикаго в действии, никакого опыта в музыкальном бизнесе эти двое толком не имели. Однако, на наш еще менее опытный взгляд, им хватало связей, чтобы найти нам постоянный ангажемент и вести переговоры с фирмами грамзаписи. Мы сами для таких переговоров категорически не годились: ослепленные грезами о синглах на первых строчках чартов, мы бы за жалкие гроши подписались на первое же предложение. Питер и Эндрю, прежде чем согласиться, хоть поколебались бы для вежливости.

Помимо обещанной постоянной работы и уже ставшей реальностью новой аппаратуры, команда Дженнер—Кинг об спечила нам связь с зарождающимся в Лондоне андерграундным движением. Эта связь появилась благодаря контактам Питера с Лондонской свободной школой, альтернативным образовательным учреждением. В 1966 году в Англии происходили кое-какие замечательные перемены. Лейбористское правительство Гарольда Уилсона вносило массу изменений в законодательство, касающихся непристойности, разводов, абортов и гомосексуальности. Стали доступны противозачаточные таблетки. Женская эмансипация развивалась уже не просто в теории, а на практике, позволяя таким женщинам, как Жермен Грир и Кэролайн Кун (основательнице «Релиза», первой в мире горячей линии, где консультировали по юридическим вопросам, связанным с наркотиками), участвовать в общественной жизни на равных с мужчинами.

Это был также период культурных перемен. The Beatles совершили невозможное: на международной музыкальной сцене вдруг начали доминировать англичане. В кильватере Битлов американским музыкальным рынком были приняты и другие английские группы. Пожалуй, то была первоначальная версия «крутой Британии» эпохи Тони Блэра. Все это сопровождалось расцветом английской моды, моделей и фотографов, а также торговыми инновациями, и на первый план вышли модные дизайнеры Мэри Куант и Оззи Кларк, Карнаби-стрит и «Биба» Барбары Хулански, модели Твигги и Джин Шримптон, фотограф Дэвид Бейли и певец Лонни Донован. Даже английский футбол был на взлете после победы на чемпионате мира 1966 года.

Параллельно с коммерческим взрывом произошел всплеск активности в образовательной сфере. Тут немалую роль сыграли художественные училища, которые производили не только великих дизайнеров и фотографов, но также целое поколение талантливых рок-музыкантов, включая Рэя Дэвиса, Кита Ричардса, Джона Леннона и Пита Таунсенда. Росло количество грантов, отчего дальнейшее образование становилось не только удачным карьерным ходом, но и блестящим способом отложить тот злосчастный день, когда придется осесть в какой-нибудь конторе и начать реально зарабатывать себе на пропитание. Работы было относительное изобилие, долгосрочные карьеры вполне доступны, что давало студентам массу вариантов. Сейчас трудно поверить, но мы взаправду беспокоились, куда будем девать свободное время, когда роботы из «Завтрашнего мира» станут выполнять за нас всю работу.

Джон Хопкинс, всему свету известный как Хоппи, путеводная звезда лондонского андерграунда. Хоппи был одним из первых, кто намеренно сошел с налаженной карьерной тропы, в начале 1960-х оставив престижную работу в Институте ядерных исследований «Харуэлл» ради фотожурналистики на фрилансе.

Единственный реальный минус всей этой перестройки проявится только через тринадцать лет. В дивном новом альтернативном мире (тесно связанном со средним классом) текущей политикой по большей части не интересовались. К тому времени, когда все осознали свою ошибку, было уже слишком поздно. «Дамы без кавалеров», оставшиеся в стороне от забав шестидесятых, отыгрались в восьмидесятые, подмяв под себя страну и растоптав здравоохранение, образование, библиотеки и все остальные культурные учреждения, до которых им удалось добраться.

Майлз в книжном магазине «Индика», который он основал вместе с Питером Эшером и Джоном Данбаром. Название «Индика» происходило от ботанического названия сорта конопли Cannabis indica, хотя более деликатная версия гласила, что это сокращение от слова «indications»[4].

В 1965 году одним из зачатков интеллектуального андерграунда стали поэтические чтения, организованные в июне в «Ройял-Альберт-Холле», где выступали Аллен Гинзберг, Лоуренс Ферлингетти и Грегори Корсо. Организаторы ожидали максимум несколько сотен слушателей – а пришло семь с половиной тысяч. Этот расцветающий интеллектуальный андерграунд начал группироваться вокруг книжного магазина «Индика». Деньгами «Индику» частично обеспечил брат Джейн Эшер Питер, который также был старым другом Питера Дженнера и Эндрю Кинга. Другими основателями «Индики» были писатель и журналист Майлз, а также Джон Данбар, друг Рика, позднее женившийся на Марианне Фейтфулл. Первоначально книжный магазин размещался в художественной галерее на Мейсонз-Ярд неподалеку от Сент-Джеймса, затем переехал на Саутгемптон-роу. Там были наведены прочные мосты со Штатами и популяризовались идеи и экспериментальная литература американских поэтов. В другой книжный магазин, «Беттер букс», на одно поэтическое чтение из Штатов приехал Энди Уорхол в сопровождении целого эскорта, куда входила и Кейт Хелицер, звезда фильма Уорхола «Кушетка»; она привезла с собой записи The Velvet Underground – так их впервые услышали в Великобритании.

Оба магазина открыли дорогу авангардной американской рок-музыке вроде The Fugs и The Mothers of Invention, которой в ином случае большинство из нас никогда бы не узнали. Порой причудливые названия американских групп предполагали некую альтернативность, однако музыка у них оказывалась вполне традиционная. Многие американцы вроде Country Joe & The Fish или Big Brother & Holding Company удивляли нас тем, что их музыка по сути своей черпала вдохновение из традиционных кантри или блюза, хотя содержание текстов было достаточно радикальным, чтобы считать эти группы андерграундными.

Некоторые люди, вращавшиеся в книжном магазине «Индика», также участвовали в работе Лондонской свободной школы. Ее учредила группа единомышленников, куда входил и Питер Дженнер, и занималась она дополнительным образованием в Ноттинг-Хилле. Фотожурналист-фрилансер Джон Хопкинс (всем известный как Хоппи), один из главных вдохновителей андерграунда, перенял идею у Нью-Йоркского свободного университета, и это отчасти дало искру всему предприятию.

Питер говорит: «Лондонская свободная школа задумывалась для альтернативного образования масс. В ретроспективе это была невероятно претенциозная авантюра выходцев из среднего класса. Мы все принадлежали к привилегированным слоям и были хорошо образованны, но нас терзало недовольство тем, чему мы выучились. Нам казалось, образование у нас очень ограниченное». Свободная школа стала откликом на растущее отчуждение студента от процесса образования, она давала возможность учителю учиться у своих учеников. Все это бурлило примерно с год, а затем развалилось – руководство школы было слишком занято другими интересами, от журналистики до организации фестивалей. Лондонская свободная школа, а также психоделическое движение отчасти вдохновлялись мультикультурностью Ноттинг-Хилла. Питер особо указывает на то, что люди не помнят унылой обстановки послевоенной Англии: «Все было мрачно и серо. Психоделия стала антисеростью».

Одна из первых афиш Pink Floyd, придуманная и напечатанная Венди Гейр, подругой, а затем и женой Эндрю Кинга, для «поп-танцев» в церкви Всех Святых. Венди ходила в Центральное художественное училище и вместе с двумя другими бывшими студентами арендовала здание на Александер-стрит, ставшее штаб-квартирой Blackhill. В подвале стояла печатная машина, с которой сошли все афиши концертов в церкви Всех Святых, – Эндрю помогал Венди, орудуя ракелем.

Лондонская свободная школа собиралась на Тависток-Кресент в Ноттинг-Хилле, в старом доме (ныне снесенном), который принадлежал Роуни Ласлетт, устроительнице Ноттинг-Хиллского карнавала. Для выживания Свободной школе нужны были деньги, а организаторы к тому же хотели учредить газету, чтобы рассказать всем о новом андерграунде. Решение нашли Питер Дженнер и Эндрю Кинг – подобно всем приличным сынкам викариев, они знали: чтобы раздобыть деньги, организуй либо вист, либо танцы. Вист не очень подходил, так что ЛСШ сняла местный церковный зал (теперь также снесенный) у церкви Всех Святых на Поуис-Гарденз в Ноттинг-Хилле и запустила туда The Pink Floyd Sound (после выступления в «Марки» мы решили оставить название, придуманное Сидом) в качестве музыкального сопровождения «поп-танцев».

Концерт во Всех Святых – совершенно традиционном церковном зале со слегка приподнятой сценой.

Подобная перспектива нас, пожалуй, не сильно обрадовала: от новых менеджеров мы ожидали большего, нежели выступления в церковных залах. Однако зал этот обернулся для нас одной из лучших концертных площадок, поскольку район Лондон-W11 стремительно превратился в центр альтернативного движения. Весь Ноттинг-Хилл стал самым интересным лондонским районом, чему способствовало множество факторов, в том числе недорогое жилье, многонациональность, вспышки активности вроде Лондонской свободной школы и процветающая нелегальная торговля наркотиками. Для борьбы с последней местная полиция тоже развила кое-какие креативные навыки, в основном связанные с фабрикацией вещественных доказательств. Для интеллектуальных радикалов это было ново: не считая разгона маршей за ядерное разоружение, средние классы редко сталкивались с темной стороной закона.

Церковь Всех Святых на Поуис-Гарденз, на вид удивительно сельская, расположена была, однако, в самом сердце Лондона, в двух шагах от Портобелло-роуд. В зале за этим почтенным фасадом буйно веселилась контркультура.

Зал церкви Всех Святых был сам по себе непримечателен: высокий потолок, деревянная обшивка и помост у дальней стены – все как в бесчисленных церковных зданиях по всей земле. Однако намеченное мероприятие быстро обрело индивидуальность. Аудитория порядком отличалась от любителей ритм-энд-блюза и зрителей «Самых популярных». Помимо местной хипповой братии, здесь собрались действующие или бывшие студенты, которые гордились статусом фриков. Они сидели на полу или раскачивались, размахивая руками, наглядно демонстрируя процесс, который вскоре приобретет известность под названием «колбаситься». Они ничего не ждали и были готовы ко всему, а зачастую пребывали в химически измененном состоянии сознания, отчего даже в сохнущей краске видели не только предмет, достойный интереса, но и глубинные смыслы. На нас эти зрители произвели просто колоссальный эффект. На все импровизационные фрагменты они откликались так живо и некритично, что мы предпочли расширять эти самые фрагменты, а не просто гнать каверы.

На выступлениях в зале церкви Всех Святых важную роль играли световые шоу: концерты воспринимались как хеппенинги, и людей поощряли всячески в них участвовать. Сначала слайды проецировала одна американская пара, Джоэл и Тони Браун. Когда же им пришлось вернуться в Штаты, световые шоу уже стали достаточно важны, поэтому Питер, его жена Суми и Эндрю сконструировали новый проектор. В целях экономии и ввиду отсутствия знакомств в среде театральных осветителей Эндрю и Питер решили не обращаться к профессиональным осветительным компаниям, а вместо этого отправились прямиком в местный магазин электротоваров и затарились там домашними прожекторами, обычными выключателями, гелями и канцелярскими кнопками – наверняка их приняли за профессиональных строителей и дали оптовую скидку. Всю эту стандартную осветительную аппаратуру смонтировали на деревянных рейках, прибитых гвоздями к поперечным планкам, получившееся хитромудрое устройство подключили к сети, а свет врубали и вырубали вручную. Самодельщина чистой воды, но для своего времени она оказалась революционной – ни у одной другой группы не было такой иллюминации.

Отчет в «Мелоди мейкер» от 22 октября 1966 года дает представление о нашем типичном концерте: «Слайды были превосходны – цветные, пугающие, причудливые, прекрасные, – однако все они казались чуть пресными в холодной реальности зала церкви Всех Святых. Психоделическая версия „Louie Louie“ была вполне на уровне, но если бы члены группы смогли совместить свой электронный авангард с мелодичными и лирическими песнями – оставив устаревший ритм-энд-блюз, – в ближайшем будущем они смогли бы преуспеть».

Наш репертуар включал все меньше ритм-энд-блюзовых стандартов и все больше песен Сида Баррета – многие из них сформировали основу первого альбома. Классика ритм-энд-блюза чередовалась с нашими длинными экзерсисами, так что за «Interstellar Overdrive», с которой мы зачастую начинали, мог сразу же следовать предельно незатейливый кавер «Can’t Judge a Book» Бо Диддли или «Motivating» Чака Берри, одной из любимых вещей Сида.

Хотя этот цикл выступлений собирал постоянную аудиторию и нас уже связывали с тем, что теперь можно было определять как «андерграунд», мне кажется, важности самого движения никто из членов группы не осознавал. Мы сочувствовали его целям, но вовсе не были активными участниками. Мы наслаждались общением со многими вовлеченными в это движение людьми – Хоппи, Роуни Ласлетт, черным активистом Майклом Иксом, – однако живо интересовались не идеалами свободной прессы, а как бы нам пробиться в музыкальном бизнесе и купить новую аппаратуру.

На деньги из зала церкви Всех Святых Свободная школа основала свою газету. «IT», «Интернэшнл таймс», создавали как регулярное издание, которое пыталось целостно осмыслить все хеппенинги и прочие события, происходившие в Лондоне. За образец взяли нью-йоркскую газету «Виллидж войс» с ее характерной смесью рецензий, журналистских расследований и трансляции либеральных и радикальных взглядов. Для презентации первого номера (он поступил в широкую продажу во всех альтернативных торговых точках, стоил шиллинг и издавался компанией Lovebooks Ltd тиражом пятнадцать тысяч экземпляров) «Интернэшнл таймс» холодным октябрьским деньком организовала вечеринку в «Раундхаусе», в районе Чок-Фарм, возле Кэмдена.

«Раундхаус» построили в 1840-х как мастерскую для ремонта паровозов, однако и само помещение, и его поворотную платформу забросили уже спустя пятнадцать лет, потому что паровозы стали слишком большими. Одно время оно служило складом винокурам «Гилби», но к началу 1960-х годов здание слишком обветшало. Документально зафиксировано, что перед концертом наша гастрольная бригада – то есть наши менеджеры, поскольку гастрольной бригады как таковой у нас не было, – задним ходом въехала на грузовом фургоне в гигантский пудинг, сварганенный для вечеринки каким-то художником. Эта вселенская кулинарная катастрофа вряд ли добавила порядка в предстоящее действо.

В «Раундхаусе» не было сцены – вместо нее использовалась старая вагонетка. Все наше многообразие инструментов, усилителей и световой аппаратуры питал энергией один-единственный 13-амперный подводящий провод, которого едва ли хватило бы для обычной кухни. Соответственно уровень освещения был предельно низким, и бо́льшую часть света давали свечи и факелы. Электричество то и дело вырубалось – это означало либо перерыв в концерте, либо его конец.

Хороший пример световых эффектов, которые мы использовали в зале церкви Всех Святых и всю осень 1966 года. Ранняя статья в «Мелоди мейкер» описывала наше световое шоу так: «Клевые слайды, которые сливаются, расцветают, взрываются, разрастаются и распадаются».

Световые эффекты в «Раундхаусе» были минимальными. Они производились при помощи самодельной установки Эндрю и Питера, а также нескольких слабеньких 35-миллиметровых проекторов Aldis – вроде тех, на которых в семейном кругу просматривают летние отпускные слайды. На наших слайдах была смесь нефти, воды, чернил и химикатов, которую подогревали маленькими бутановыми паяльными лампами. Требовалось великое искусство, чтобы не перегреть это хитроумное устройство, – иначе стекло трескалось, расплескивая чернила, а это влекло за собой возможность небольшого пожара и неизбежность жуткой грязищи. Наших техников-осветителей мгновенно опознавали по ярким пятнам на пальцах и волдырям на ладонях.

Презентация газеты прошла с успехом. Журнал «Таун» писал про выступление «Флойд», что оно «рвет барабанные перепонки и глазные яблоки», а сама «Интернэшнл таймс» – что оно «пугающими звуками фидбэка странно окрашивало все мероприятие». Все получилось как на Поуис-Гарденз, только с лишней дозой гламура. Поползли слухи, и в зал потянулись разные личности, в том числе и знаменитости. Пришла пара тысяч человек. Присутствовали Пол Маккартни, Микеланджело Антониони и Моника Витти. Помимо нас, выступала группа Soft Machine, поразившая аудиторию явлением ревущего мотоцикла в качестве «специального гостя» посреди концерта. Были раскрашенные в стиле поп-арт американские автомобили, кабинка для предсказания судеб, ночной показ альтернативных фильмов. И самая большая аудитория, с какой мы когда-либо сталкивались.

Мы провели немало времени среди публики, деля с нею этот опыт, но то был один из последних подобных случаев: близилось время, когда мы начнем прятаться от поклонников в самодостаточной обстановке гримерных. Я прекрасно помню, что большинство из нас злоупотребляли гримом и тратили кучу времени, завивая или зачесывая волосы, чтобы лежали как у поп-звезд (ну, по нашим представлениям). Наш гардероб был еще одной дырой в бюджете. Лишь несколько лет спустя нормой стала обычная футболка и сопряженная с нею экономия. А тогда мы считали обязательными атласную рубашку, бархатные клеша в обтяг, шарфы и ковбойские сапоги на высоком каблуке.

Презентация первого номера «Интернэшнл таймс» (см. также фото внизу) прошла в «Раундхаусе» в субботу, 15 октября 1966 года. На мероприятие собрались прекрасные люди и звезды, в том числе Пол Маккартни, Питер Брук, Микеланджело Антониони и Моника Витти; был вручен политически некорректный приз за «самую-самую обнаженку», якобы выигранный Марианной Фейтфулл.

В конце октября мы формализовали наши отношения с Питером и Эндрю, став их партнерами в Blackhill Enterprises. Нам четверым и Питеру с Эндрю досталось по одной шестой компании, а это означало, что все мы могли делить успех «Флойд» вкупе с любыми другими доходами Blackhill от других групп и от развлекательной империи, которую Эндрю и Питер воображали на будущее. Сделка была очень в духе того времени и наших партнеров: «хипповая, как полагается» (по выражению Питера) «суперская идея» (по выражению Эндрю).

Blackhill открыл лавочку (буквально: наверху квартира, внизу магазин) в доме номер 32 по Александер-стрит в Бейсуотере. Эта собственность, взятая в аренду девушкой Венди, подружкой Эндрю, гораздо позднее стала первым офисом компании Stiff Records. В квартире наверху жил Эндрю; Роджер, Рик и Сид тоже в разное время там пожили, как и Джо Гэннон, наш первый осветитель, который позднее стал успешным американским режиссером, продюсером и режиссером по свету – в частности, работал с Элисом Купером. Вскоре там воцарился настоящий хаос. То ли гостиная и склад для группы, то ли контора – порядок настал с прибытием Джун Чайлд, нашей секретарши, шофера, личной ассистентки и помощницы гастрольного менеджера. Джун стала бесценным членом команды – она придавала нашей рабочей жизни отчаянно недостающий элемент организации.

Роберт Уайатт из Soft Machine вспоминает Blackhill как «компанию прекрасных людей. Они были приятным, достойным исключением из общей массы сомнительных менеджеров и действительно заботились о тех, для кого работали. Большинству из нас в этом плане повезло, пожалуй, куда меньше». Мы зачастую работали за пределами мейнстримной поп-музыки, поэтому Soft Machine – одна из немногих групп, с которыми мы были знакомы. Хеппенинги на Поуис-Гарденз и в «Раундхаусе» не слишком укладывались в общепринятый формат.

Учитывая довольно бессистемный подход к менеджменту, у Питера и Эндрю оказалась поистине потрясающая интуиция, когда дело доходило до поиска групп. Pink Floyd – не единственная группа, которую они взлелеяли. Хотя первоначально им приходилось заниматься главным образом нами, со временем они дали толчок карьерам Edgar Broughton Band, Роя Харпера, Марка Болана и Tyrannosaurus Rex, а также работали с группами Slapp Нарру и The Third Ear Band.

На сцене в «Раундхаусе». Тогда осветительные приборы располагались очень близко – или даже в опасной близости – от нас, потому что были очень маломощными.

Их сотрудничество с промоутером классической музыки Кристофером Хантом наглядно доказывает, что Blackhill в ту пору стал для нас настоящим прорывом. Вместо того чтобы полагаться на испытанную и проверенную сеть клубов и других концертных площадок, Питер и Эндрю постоянно искали альтернативные пути продвижения своей альтернативной группы. Жена Питера Суми была секретаршей Кристофера. В январе 1967 года он сумел организовать для нас выступление в Институте Содружества, в прекрасной, специально оборудованной аудитории в Кенсингтоне, которая главным образом использовалась для сольных концертов исполнителей какой-нибудь этнической музыки – например, Рави Шанкара, входившего тогда в моду. Чтобы открыть для нас эти двери, требовалась помощь промоутера классики, поскольку, я уверен, в ином случае власти побоялись бы бунта; не иначе, они по-прежнему считали, что рок – это брюки-дудочки, тедди-бои и Билл Хейли.

Хоппи в клубе «UFO» озирает свои владения.

Нам не помешали и связи с Вестминстером, обеспеченные Джонатаном Фенби, который писал первые пресс-релизы Pink Floyd. Получалось у него превосходно: Джонатан знал, что такое хороший сюжет с точки зрения прессы, – в то время он был корреспондентом Рейтер, а позднее стал редактором «Обсервера» и «Саут-Чайна морнинг пост», а также выпустил немало выдающихся книг. Благодаря Джонатану мы получили качественную прессу – первая заметка о нас появилась в «Файнэншл таймс». Затем, 30 октября 1966 года, колонка Хантера Дэвиса в «Санди таймс» дала небольшой экскурс в психоделию с цитатами из Эндрю и Роджера, который заявил следующее: «Если вы приняли ЛСД, ваши ощущения целиком зависят от того, кто вы такой. Наша музыка может повергнуть вас в крайний ужас или в крайний восторг. Чаще последнее. Наша публика теперь почти не танцует. Люди застывают в полном экстазе, широко раскрыв рты». Хантер Дэвис прокомментировал это односложно: «Хм». Вскоре Хантер сделал себе имя как летописец поп-музыки, в 1968 году выпустив биографию The Beatles.

Мы продолжали давать разовые концерты. Обычно это были не столько настоящие выступления, сколько частные мероприятия, разрекламированные молвой. Несколько концертов прошли в Блетчли и Кентербери, но большинство в Лондоне, в том числе в Школе искусств Хорнси, и еще несколько раз мы выступали в зале церкви Всех Святых – последний концерт был 29 ноября. Состоялась и пара выступлений в «Раундхаусе» – в том числе концерт «Психодельфия против Яна Смита», где на афише объявляли: «Любое безумие приветствуется! Приносите с собой экстазогенные вещества, устраивайте собственные хеппенинги. Кросс-дрессинг не обязателен», – но ни одно из них недотягивало по настроению до презентации «Интернэшнл таймс».

Выступления на других площадках стали для нас крутой кривой обучения менеджменту. Когда мы дали один концерт в клубе католической молодежи, парень, который отвечал за организацию, наотрез отказался платить, заявив, что мы играли «не музыку». Питер и Эндрю отправились в суд – и, к общему нашему удивлению и разочарованию, проиграли дело, поскольку мировой судья, как ни прискорбно, с мнением менеджера молодежного клуба согласился…

Концерт в пользу «Оксфама», состоявшийся в декабре в «Ройял-Альберт-Холле», тоже был полезным опытом, хотя мы и фигурировали в самом низу афиши. Выше нас значились достаточно крупные имена – Питер Кук и Дадли Мур, Крис Фарлоу и The Alan Price Set, – так что аудитория в пять тысяч человек была гарантирована. Мы получили ясное представление о том, как нас воспринимает остальной музыкальный мир, когда Алан Прайс, решив нас высмеять, дал искусственное эхо на своем органе Хаммонда и объявил, что это была психоделическая музыка. В то время мы чувствовали себя униженными – скорее всего, потому, что в зале сидели наши родители, – но теперь обида почти стерлась.

Клуб «UFO», позади наших колонок Selmer стоит Питер Дженнер в галстуке. Публика в клубе обычно сидела на полу – раннее провозвестье фестивальной традиции.

В декабре мы вдобавок вернулись в клуб «Марки», однако отношения с клубом и его публикой не сложились. Тамошний менеджер по имени Джон Джи был выходцем из джазовых кругов и не одобрял ту музыку, которую клуб теперь привечал. Раздраженный бесконечным потоком шумных групп, он, похоже, ненавидел и сами группы, и их поклонников равно. Нашу странную музыку и не менее странное освещение, а в особенности нашу любительскую манеру игры Джон Джи, вероятно, считал просто кощунством.

Весьма прискорбно, что при этом аудитория «Марки» и наша группа поддержки обладали достаточно схожими взглядами. «Марки» открылся в 1958 году первоначально как джаз-клуб, но в свой час стал точкой опоры британского движения ритм-энд-блюза. Поначалу джазмены смотрели на ритм-энд-блюз с презрением, если не с откровенной ненавистью – особенно когда некоторые профессионалы, которые также зарабатывали на жизнь как сессионные музыканты, видели, как их регулярные ангажементы, а следовательно, и пропитание стремительно исчезают, – но на самом деле клуб был сердцем скорее британского движения ритм-энд-блюза, нежели андерграунда, и хотя пребывание там на постоянке нам было приятно, оно больше смахивало на краткий визит.

«Марки» был типичным музыкальным клубом. Гримерка крошечная – там пахло по́том и дешевым мужским одеколоном (всегда проще облиться одеколоном, чем принимать душ в раковине), а в успешный вечер атмосфера смахивала на студенческую вечеринку в лифте. Превосходный эль разливали за стойкой в пластиковые стаканы – на случай, если у посетителей возникнут претензии к музыке или друг к другу. Там можно было работать без опаски: даже если тебя обольют, ты хотя бы избежишь серьезных ран – главное, не спускайся со сцены.

К счастью, существовал один клуб, который будто специально создали для нас, и назывался этот клуб «UFO» – произносится «Ю-фо», сокращение от «Underground Freak Out»[5]. Если «Индика» была модным магазином андерграунда, Лондонская свободная школа – его образовательной системой, а «Интернэшнл таймс» – его Флит-стрит, то «UFO» был его игровой площадкой, устроенной Джо Бойдом и Джоном Хопкинсом (Хоппи). Джо был выпускником Гарварда и музыкальным фанатом, впервые прибыл в Англию в 1964 году как гастрольный менеджер «Blues and Gospel Caravan». Он познакомился с Хоппи, когда тот пришел фотографировать «Караван». Позднее, вернувшись в Англию сотрудником отдела рекламы компании Elektra Records, Джо с изумлением обнаружил, что за время его отсутствия андерграундное движение вдруг расцвело.

Афиши клуба «UFO», на которых использовалась металлическая краска и новаторская градация цветов, создавали Майкл Инглиш и Найджел Уэймут, чья компания носила название Hapshash & The Coloured Coat.

Спустя считаные дни после возвращения в Лондон осенью 1965 года Джо посетил первое собрание в Лондонской свободной школе, а годом позже подключился к воплощению в жизнь идеи создания ночного клуба. Хоппи и Джо нашли нужную площадку: клуб «Бларни» на Тотнэм-Корт-роуд, неподалеку от отдела полиции и под двумя кинотеатрами. Это означало, что концерты нельзя было начинать раньше десяти вечера, когда закроются кинотеатры, – ввиду проблем с шумом. Первый концерт в «UFO» прошел 23 декабря 1966 года, мы играли на открытии, а впоследствии клуб стал работать каждую пятницу с десяти вечера до восьми утра.

«UFO» добавил нашей карьере еще одно измерение: он не был популярным клубом, однако находился в Вест-Энде, и там было полно людей, которые хотели нас видеть и знали, чего ожидать. Со многими зрителями мы были знакомы лично и всегда с удовольствием там выступали. Приятный контраст с нервным трепетом, который мы испытывали всякий раз, играя вне Лондона. Зная, что в зале преданная аудитория и зачатки фанатской базы, мы порой выбирались из гримерной, чтобы побродить по клубу и послушать другие выступления: там регулярно появлялись Soft Machine, а кроме того, выступали театральные труппы, проводились поэтические чтения и перформансы. Встречали нас бурными аплодисментами, а не недостатком понимания, с которым мы иногда сталкивались вне столицы. В «UFO» можно было разбить лагерь.

Портреты в «UFO», фото Эндрю Уиттака.

По словам Джун Чайлд, «люди ходили туда ради атмосферы. Там было темно; спускаешься вниз… и попадаешь в длинный подвал. Очень скромная сцена, маленькие динамики – вероятно, АС-30 – и осветительная аппаратура на небольшой платформе». Осветительная аппаратура была установлена на таких строительных лесах из подрамников.

Дженни Фабиан, автор романа «Групи» (который после своего выхода в 1969 году пользовался скандальным успехом – мы фигурировали в нем под прозрачным псевдонимом «Satin Odyssey»[6]), описывает типичную ночь в «UFO»: «Лучше всего был пятничный вечер, когда можно было нарядиться под старую кинозвезду, закинуться кислотой, дойти до „UFO“, встретить там всю тусовку, добыть сахарную вату и фланировать по клубу, пока не прибудут „Флойд“. Они стали первым аутентичным саундом кислотного сознания. Я ложилась на пол, и они парили на сцене, как сверхъестественные горгульи, играя свою торчковую музыку, и тот же цвет, что взрывался над ними, взрывался и над нами. Ощущение было такое, словно тебя уносит – разум, тело и душу».

Помимо нашего, в «UFO» были и другие световые шоу (мы по-прежнему оставались единственной группой, у которой оно имелось). Роберт Уайатт припоминает, что местный осветитель «UFO» Марк Бойл «колдовал над светом и чуть сам себя не сжег, проводя эксперименты с различными окрашенными кислотами. В защитных очках, весь в саже, он вечно торчал на верхотуре». Там также бывал пятидесятилетний мужчина по имени Джек Брейслин, который возглавлял нудистскую колонию в Уотфорде и временами использовал один уголок «UFO» для светового шоу поменьше – вероятно, когда в Хартфордшире портилась погода. Роберт вспоминает, что световые шоу давали ему некую анонимность, чтобы его группа могла расслабиться «в том же клубящемся сумраке», что и публика, но вот мы по-прежнему желали использовать световые шоу для нашего освещения, а не затемнения.

Журнал «Таун» опубликовал заметку об андерграунде и очень точно уловил настроение в клубе «UFO»: «„Пинк Флойд“ – штатный оркестр андерграунда. Их музыка больше напоминает Телониуса Монка, чем „Роллинг Стоунз“. Спроецированные слайды омывают музыкантов и публику гипнотически-неистовыми узорами жидких цветных огней. Музыка движется к кульминации, и медовые соты, галактики и пульсирующие клетки все безумнее вращаются вокруг группы».

Сид в «UFO», с раскрашенным Fender Esquire, теперь еще и с зеркальными наклейками.

Роджер в «UFO» – очки «Оливер Голдсмит», атласная рубаха из «Take 6», играет на басу Rickenbacker 4001S.

Что ж, нас, конечно, объявили штатным оркестром, однако мы сами редко делили с окружающими психоделический опыт. Мы были вовне – вне угара, не на кислоте, и торчали в гримерке. Мы были заняты – мы были группой: репетиции, поездки на концерты, сбор аппаратуры и возвращение домой. Психоделия была вокруг нас, но не внутри. Мы могли купить книгу в «Индике», но у нас никак не было времени там тусоваться. Мы читали «Интернэшнл таймс», но в основном для того, чтобы проверить, есть там что-нибудь про нас или нет. Из всех нас Сид, пожалуй, чуть больше интересовался широкими аспектами психоделии, а также философской и мистической составляющей того, что изучал круг его друзей. Но даже если Сид этим интересовался, вряд ли ему (как, впрочем, и всем остальным) хватало времени полностью погружаться в эту среду.

Остальной мир узнавал о психоделии, к примеру, из рекламы вечера «Психоделикамания» в «Раундхаусе» в канун Нового года, помещенной в «Мелоди мейкере»: «ЧТО ТАКОЕ БАЛДЕЖ? Это когда солидное число отдельных личностей собирается и выражает себя творчески посредством музыки, танца, световых узоров и электронного звука. Участники, уже освободившиеся от нашего национального рабства, одетые в самые что ни на есть вдохновенные наряды, совместными усилиями высвобождают весь потенциал свободного выражения, которым они располагают. ВСЕ ЭТО УЖЕ ЗДЕСЬ, ЧУВАК!»

Примерно в это же самое время одной из поворотных точек в моем личном музыкальном развитии стал вечер, когда в политехе выступала группа Cream. Время от времени мы тоже по-прежнему давали там концерты, но на это выступление пришли просто зрителями. Тот момент, когда разъехался занавес, до сих пор стоит у меня перед глазами. На сцене был техник Cream, – кажется, он все еще пытался прикрутить две бочки Джинджера Бейкера к полу. Джинджер был знаменит этим своим пунктиком – и по всему земному шару имеются доказательства в виде загубленных мраморных полов и продырявленных ковров. С этой минуты я возмечтал об установке с двумя бочками и на следующий же день пошел и купил ее.

Пусть мы были сущими новобранцами от психоделической революции, но на том концерте обилие аппаратуры поразило нас не меньше самой группы. Я пускал слюни, любуясь искрящейся, как шампанское, барабанной установкой Ludwig, остальные источали черную зависть по поводу штабеля усилителей Marshall, а Эрик Клэптон, Джек Брюс и Джинджер между тем начали выступление своей вещью под названием «NSU». Мы восхитились, даже когда занавес почти сразу закрылся вновь – они хотели исправить какие-то технические проблемы. Вишенкой на торте стал Джими Хендрикс, который позднее вышел в качестве специального гостя на пару номеров (то было его первое появление в Англии).

Для меня этот вечер ознаменовал момент, когда я понял, что хочу все делать как следует. Мне страшно понравилась эта мощь. Никаких битловских пиджаков и рубашек с петельками на воротниках, никаких смазливых вокалистов на авансцене. Никакой структуры песен типа «куплет-припев-куплет-припев-соло-припев-кода», и барабанщик не торчит в глубине на отвратной платформочке… нет-нет, он впереди!

Главный зал «UFO»: прежде здесь располагался ирландский танцзал, весь изукрашенный трилистниками, лепреконами и прочей ирландщиной.

Большинство людей слушали нас сидя, но всегда находились такие, кому становилось невтерпеж, – они вскакивали и принимались кружиться под музыку. Это всякий раз слегка выбивало нас из колеи, тем более что их внутреннее чувство ритма зачастую имело мало общего с тем, что мы, собственно, играли.

Выступление Cream лишь подкрепило то, что сходило нам за генеральный план: желание получить больше работы, купить больше аппаратуры и заключить контракт на выпуск пластинки. В конце 1966 года сочетание удачи и духа времени уже начинало работать на нас, и, если учесть самобытные песни Сида и наш импровизационный стиль, у нас имелся довольно грубый, но явно оригинальный музыкальный подход, который вполне можно было предложить фирмам грамзаписи.

В тот период все происходило очень быстро. Мы бестолково пообщались с Питером Дженнером перед летними каникулами и после, а зимой события, по выражению Питера, «понеслись, как ракета». Фирмы грамзаписи, издатели и агенты стали проявлять нешуточный интерес к новому явлению. «Мелоди мейкер» опубликовал большую статью о нашей музыке, и «Харперз энд Куин» тут же задергал усиками. Питер припоминает момент, когда он понял, что дело сдвинулось. Он шел к «UFO» по Тотнэм-Корт-роуд, а свернув на Оксфорд-стрит, увидел «ребятишек с колокольчиками на шее. И я подумал: „Черт возьми, началось“. С ума сойти».

Джо Бойд в «UFO», их совместном детище с Джоном Хопкинсом, примерно в тот период, когда Джо продюсировал наш сингл «Arnold Layne».

Закончив учебу в Штатах, Линди вернулась в Англию и увидела нас на вечеринке под названием «Freak Out Ethel»[7]. Она до сих пор помнит, как ее удивила наша стремительная трансформация из студенческой кавер-группы в передовых бойцов психоделического фронта. По словам Эндрю, «мы этого не понимали, но прибой уже накатывал на берег, и „Пинк Флойд“ были на самом гребне волны». По его мнению, наша музыка и наши таланты были куда менее важны – важно было оказаться в нужном месте в нужное время.

Джо Бойд не только руководил клубом «UFO» – еще он по-прежнему работал редактором студии звукозаписи, однако Джек Хольцман, его босс в Elektra Records, предложил нам лишь весьма скупые одну и семь восьмых долей процента. Мы на это не пошли, поскольку в то время Elektra была известна лишь как небольшая студия фолк-музыки – хотя в дальнейшем она заполучила The Doors. Мы мечтали иметь дело с настоящей компанией. И Джо, и мы сами отчаянно хотели, чтобы нас кто-нибудь подписал. Polydor готов был предложить Джо очень неплохую сделку, которая позволила бы ему выступать независимым продюсером. Когда сделка была уже на мази, Джо ради нее основал свою компанию Witchseason Productions.

В январе 1967-го нам организовали сессию звукозаписи в студии Sound Techniques на Олд-Чёрч-стрит, неподалеку от Кингз-роуд. Джо выступал продюсером, а владелец студии Джон Вуд – звукорежиссером. Все записи – включая «Arnold Layne», песню, которую мы уже какое-то время играли вживую, и версию «Interstellar Overdrive» – были сделаны на четырехдорожечном магнитофоне в моноформате. Мы записали бас и барабаны на одну дорожку, гитару и трепетные клавишные Farfisa Duo на две другие. Все эффекты вроде барабанных повторов в «Arnold Layne» были добавлены после того, как эти три дорожки были сброшены на четвертую, а вокал и все гитарные соло наложили при перезаписи. Финальный микс затем записали в моно.

В профессиональной студии звукозаписи всегда звучишь классно. Даже на студии в Вест-Хэмпстеде, впервые услышав себя в воспроизведении, с эхом для барабанов и вокала, в приличном сведении, мы были в восторге. Sound Techniques оказалась следующей ступенью. Студия могла похвалиться современными студийными мониторами Tannoy Red, лучшими колонками того периода. Одетые в полированную ореховую древесину, они высились почти на пять футов и по сравнению со всем, к чему привыкли мы, басы на них звучали невероятно.

Слушая теперь «Arnold Layne» и другие песни той же фазы нашего развития, я не краснею со стыда. Меня ничуть не смущают наши ранние записи. Все это звучит вполне профессионально, хотя записывалось очень быстро. Число дорожек было ограниченно, и приходилось заранее решать, какой инструмент на какую дорожку пойдет, а затем все это сводить. Однако музыка в целом, похоже, не пострадала.

«Candy and a Currant Bun» первоначально называлась «Let’s Roll Another One» и включала в себя такой текст: «I’m high, don’t try to spoil my fun»[8]. Поскольку в по-прежнему весьма консервативной индустрии грамзаписи с таким текстом мы сильно рисковали, следовало на скорую руку сварганить другой.

По какой-то причине мы также сочли, что для песни «Arnold Layne» нам нужен сопутствующий видеоряд. Хотя телепрограммы вроде «Самых популярных» редко использовали клипы – разве что каких-нибудь американцев, которые иначе не добрались бы до Англии, – мы уже видели себя как мультимедийную группу. Дереку Найсу – приятелю Джун Чайлд, а также единственному нашему знакомому кинорежиссеру – было поручено снять фильм, и мы направились на побережье Сассекса, чтобы начать работу.

По-моему, мы избрали Сассекс, потому что мои родители жили неподалеку и весьма кстати были в отъезде. Это решило проблему места проживания, а также обеспечило подходяще причудливые декорации английского приморья в середине зимы. Хотя и довольно грубый по сегодняшним видеостандартам, этот черно-белый фильм, вдохновленный «Вечером трудного дня», выглядит на удивление современным и относительно смешным: мы там вчетвером на берегу вместе с пятым членом группы, который оказывается магазинным манекеном. Мы отсняли все это дело за один краткий серый день и уже покидали автостоянку в Ист-Уиттеринге, когда прибыла полиция, чтобы положить конец забаве. Учитывая известность другого местного жителя, мистера Кита Ричардса, а также его друзей, думаю, полицейские надеялись на еще один громкий арест. С самыми что ни на есть невинными лицами представителей среднего класса мы заверили их, что ничего подозрительного не видели, однако, разумеется, немедленно сообщим, если заметим что-то хоть мало-мальски предосудительное. Вообще-то, нам повезло, что полиция не стала обыскивать машину. В машине был манекен – совершенно голый, если не считать полицейского шлема.

Все шло отлично. У нас были предложение от Polydor, продюсер, несколько записей, даже рекламный клип. Однако, как это часто случается в музыкальном бизнесе, кого-то следовало выкинуть за борт, чтобы лодка плыла дальше. В данном случае за борт выкинули Джо Бойда. Причиной тому стало вмешательство Брайана Моррисона. Брайан, который руководил собственным агентством по ангажементу, нанял нашу группу (хотя никогда не видел нас на сцене) для выступления в Архитектурной ассоциации, впечатлившись статьями о нас в печати и откликами публики. Он захотел сам увидеть горяченькую новинку и появился на одной из наших репетиционных сессий для «Arnold Layne». Джо припоминает, что сердце у него тут же екнуло, поскольку Брайан немедленно начал задавать вопросы про сделку с Polydor и говорить, что можно было заключить сделку и получше. Затем Брайан, у которого были налажены тесные контакты с фирмой EMI, оплатил запись в студии Sound Techniques, взял демозапись и поговорил насчет нас с чиновниками EMI, которые до той поры не знали о нас ничего, хотя и знали, что мы нынче на слуху. Однако Брайан умел уговаривать. И в EMI решили, что они хотят нас продвигать.

Могло, но не случилось. Редкий визит на строительную площадку – мы с Роджером исследовали «обрушения зданий» для проекта в политехе.

Это Роджер не исток Нила ищет, а с шестом идет на лодке по Кему в Кембридже.

Непреодолимая проблема (в особенности для Джо) заключалась в том, что EMI не любила использовать чужие студии или приглашенных продюсеров. В конце концов, она же владела студиями на Эбби-роуд. Там хотели, чтобы нашим продюсером стал их человек, Норман Смит, который недавно получил повышение с должности одного из битловских инженеров. Такую сделку нам предложили, и мы на нее пошли – отчасти потому, что контракт был лучше, чем у Polydor, а отчасти потому, что благодаря Битлам EMI стала по-настоящему крупной фирмой грамзаписи. Даже не стояло такого вопроса – идти в EMI или не идти. Наряду с Decca это была крупнейшая в Британии звукозаписывающая компания того периода – Polygram их тогда еще не нагонял. К тому же Питер хорошо ладил с Бичером Стивенсом из EMI и его коллегами. Нам предложили аванс в пять тысяч фунтов стерлингов, серьезную сделку – или, по словам Эндрю, «дерьмовую сделку, но в тысячу раз лучше, чем у Битлов» – и оплату студийных расходов.

На Питера Дженнера была возложена неприятная задача сообщить эти новости Джо Бойду. До сего дня Питер отчасти угрызается за изгнание Джо и за некоторое свое равнодушие. Эндрю говорит: «Проворство, с которым мы с Питером выкинули Джо за борт, было просто постыдным». Однако в те времена нельзя было подписать сделку с компанией и привести туда своего любимого продюсера. Так что теперь мы стали артистами, которые записываются на EMI, – и, в отличие от большинства групп, мы пришли туда с готовой записью на руках.

Вскоре после подписания контракта мы отправились на выступление в «Куинз-холл» в Лидсе – в прошлом это было депо для городских трамваев, а теперь стало концертной площадкой для пяти тысяч ошалелых северных фанатов, пришедших посмотреть на десятичасовое буйство, возглавляемое Cream и Small Faces и описанное в «Дейли экспресс» как «ночь, когда Карнаби-стрит переехала на север».

Мы-то на север продвигались не быстро. Из Лондона мы выехали еще утром, поскольку толком не знали, где находится Лидс. Трасса M1 кончилась в Ковентри (первый отрезок британской автомагистрали открылся лишь в 1959 году), а у нас был только старый и весьма ненадежный «рено» Эндрю Кинга. Когда мы на следующее утро вернулись, я даже не смог добраться до института, чтобы расписаться в журнале посещений. (Кстати, в «Куинз-холле» я решил поэкспериментировать со сценическими именами. Мне показалось, что Ноук Мейсон – довольно забавный вариант, и представился так местной газете, которая должным образом пропечатала это имя под нашей фотографией. Больше я таких шуток себе не позволял.)

После этого конкретного концерта я понял, что больше не могу совмещать обучение в институте и жизнь в группе. Я по-прежнему якобы изучал архитектуру, но фактически, понятное дело, все время проводил на репетициях, на сцене или в дороге. Даже несмотря на то, что Джон Корп делал за меня всю работу в институте, я безнадежно отставал. Увы, дипломы не вручались за одни лишь росписи в журнале посещений. По словам Джона, создавалось впечатление, что архитектурой я никогда особо и не интересовался. Он говорит, я всегда считал, что эту работу лучше оставить архитекторам. Однако выход был найден.

Эндрю Кинг в момент подписания нашего контракта с EMI 1 февраля 1967 года. Рядом с ним – Бичер Стивенс, которому большое спасибо за то, что убедил EMI взять нас под крыло: не всем его коллегам верилось, что у нас есть потенциал.

Мой институтский наставник того года, Джо Майо, которому я навеки благодарен, сказал, что неплохо бы мне взять годичный академический отпуск. Джо заверил меня, что на следующий год, если я захочу, он примет меня обратно. Больше не было сказано ничего, но он, я думаю, понимал, что архитектор из меня получается довольно посредственный. Наверняка он предполагал, что время, потраченное на поиски себя, либо подскажет мне лучшую карьеру, либо хотя бы сделает меня лучшим дизайнером. Ректор был не столь терпим, прислал мне письмо, полное грозных предостережений – мол, вы бросаете учебу, которая открывает вам такие возможности, – и я не решился показать этот документ матушке и отцу. Я ушел из института, рассчитывая в один прекрасный день вернуться, но пока что мне это не удалось.

Письмена на стене я разглядел последним из группы. Роджеру не терпелось бросить работу в фирме «Фицрой Робинсон и партнеры», рождавшей на свет дизайн сейфов для Банка Англии. По-моему, ему пришлось дать подписку о неразглашении и поклясться сохранить в тайне сведения о толщине бетонной стены, необходимой для защиты денег. Хотелось бы думать, что спроектированные Роджером подвалы и теперь защищают наши нечестным путем нажитые богатства. Рик решил посвятить себя музыке давным-давно, а Сид перестал появляться в Камберуэллском институте искусств.

Рекламный снимок Дезо Хоффмана для EMI. Ни микрофонов, ни проводов, зато две пары очков «Оливер Голдсмит», а также шейные платки и рубашки в ассортименте – куплены, вероятно, в «Кенсингтон-маркете», который поставлял наряды восходящим, но пока еще низкобюджетным поп-звездам.

У EMI имелась одна конкретная забота по поводу группы, только что взятой под крыло, и забота эта целиком легла на их пресс-отдел. Они подписали группу с «психоделическим душком», и, хотя мы могли отрицать любую связь с наркотиками, пусть при этом и увиливая, а также уверять, что наши симпатичные огоньки – всего-навсего невинная семейная забава, не приходилось сомневаться, что тому движению, которое запустило нас на орбиту, рот не заткнуть. На самом деле некоторые участники этого движения уже с поистине евангелическим пылом взялись обеспечивать приход всему миру. Это было время, когда популярным кошмаром (или мечтой, в зависимости от вашего взгляда на вещи) была идея о том, как некий ополоумевший хиппи сливает ЛСД в систему водоснабжения.

Мы давали всякие неискренние интервью, отрицая, что вообще в курсе значения слова «психоделический». В стране «Топ Рэнк» явно царило немалое замешательство, поскольку в одном интервью мы посчитали необходимым объяснить, что «кайф» должен быть расслабленным и спонтанным, а не «бесчинством толпы идиотов, швыряющихся бутылками», по словам Роджера. А моя типичная реплика в интервью «Мелоди мейкер» была такова: «Следует быть осторожным, когда затеваешь всю эту психоделическую бодягу. Мы не называем себя психоделической группой и не говорим, что играем психоделическую поп-музыку. Просто так получилось, что люди нас с этим связывают и все время зовут выступать на тусовках и хеппенингах в Лондоне». К этому Роджер добавил: «Мне порой кажется, так вышло, потому что у нас куча аппаратуры и освещения и промоутерам не надо нанимать осветителей».

Нам также пришлось выполнить еще одно обязательство перед EMI, пройдя 30-минутный так называемый артистический тест – прослушивание. Этому испытанию подвергалась каждая их новая группа, однако в нашем случае тест провели для проформы, поскольку мы уже заключили контракт. Дальше нам полагалось обеспечить компанию синглом, и, разумеется, мы тут же предоставили готовую запись. Таким образом, 11 марта вышел сингл «Arnold Layne» (на обратной стороне – «Candy and a Currant Bun»), записанный в Sound Techniques и спродюсированный Джо Бойдом еще до нашего контракта с EMI (попытка его перезаписать не улучшила оригинала). Всего через полгода после летних каникул и начала нашей работы с Питером Дженнером и Эндрю Кингом мы стали профессионально записывающимися артистами.

Вот что делает с людьми воодушевление – прямо неловко смотреть. Это мы перед старым зданием EMI на Манчестер-сквер, поблизости от Оксфорд-стрит, а позади нас – Собрание Уоллеса.

Спустя пару месяцев после подписания контракта нас принимали на полномасштабной вечеринке фирмы грамзаписи, где хозяевами выступали ветераны фирмы, включая Бичера Стивенса, который реально подписывал с нами контракт (и вскоре после этого попрощался с EMI – я уверен, мы тут ни при чем). В штаб-квартире на Манчестер-сквер установили сцену, доставили туда наше световое шоу, и мы сымитировали исполнение «Arnold Layne». Всем хватало канапе и шампанского выше крыши, а кое-кто из гостей получил на гарнир кое-какие химикаты.

Я прекрасно помню, как мы ехали в лифте с сэром Джозефом Локвудом, главой фирмы. Тогда он был всего на седьмом десятке, однако нам казался столетним стариком. Похоже, очередную причуду музыкальной индустрии он воспринимал совершенно хладнокровно. Впрочем, сэр Джозеф несколько встревожил Дерека Найса, режиссера нашего рекламного клипа «Arnold Layne», предложив установить задником сцены наверху лондонский Тауэр – тогда все группы смогут приходить и изображать свои хиты перед камерой, а потом их будут рассылать по всему свету. Поистине сэр Джозеф на многие годы опередил свое время.

Непременная церемония подписания контракта проходила в присутствии фотографов, обеспечивавших вещественные доказательства, – очевидно, по требованию подозрительной юридической службы, на тот случай, если эти непредсказуемые и капризные музыканты позднее заявят, что их подписи были подделаны. Мы искренне восторгались и были чертовски горды собой. Мы вдруг стремительно вырвались в ту сферу, которая всего несколько месяцев назад казалась нам несбыточной фантазией. Так что, когда нас попросили попозировать для фотографий, наша эйфория дошла до такого градуса, что мы принялись радостно скакать и резвиться самым постыдным образом.

3. Балдеж-шмалдеж

На Эбби-роуд, во время записи «The Piper at the Gates of Dawn». Микрофон на вид старомодный, но прочный, надежный и очень качественный, как и вообще всё в студиях EMI, включая сотрудников…

Вслед за пышным празднованием подписания контракта с EMI пришло время спуститься на землю и приступить к серьезной работе. В отличие от многих других групп, мы не выплатили музыкальные долги. По сути, мы толком не сделали первый взнос. У нас не было изнурительных гастролей, мы не играли целый год в клубах на Репербане. Всю осень 1966 года наши выступления проходили на нескольких любимых концертных площадках и в окружении вполне преданной нам аудитории. Нам еще только предстояло столкнуться с неведомыми цивилизациями, что таились за пределами психоделической деревни.

Транспорт был (и, пожалуй, до сих пор остается) главной проблемой для новых групп. Одалживая родительский автомобиль, проблему не решишь, особенно учитывая, что он немедленно теряет в цене, если заталкивать в маленький салон барабанную установку и остальных членов группы. Приобретение фургона обходилось дорого и не приносило того удовольствия, с которым можно метнуть всю стипендию на новую гитару или басовый барабан. Можно было выступать с сомнительным набором отнюдь не идеальной или взятой напрокат аппаратуры, однако группе (с кучей оборудования, которая только росла) по-прежнему требовалось добраться до места выступления, а затем благополучно вернуться домой.

До сделки с EMI путешествия за пределы Лондона обычно ограничивались возможностями нашего фургона марки «бедфорд». Мы стали гордыми владельцами этого транспортного средства еще во времена Tea Set, когда однажды поздним субботним вечером приобрели его за двадцать фунтов стерлингов на развале торговца автомобилями. Торговец не верил своей удаче – фургон, скорее всего, уже дожидался очереди на свалку. В остром приступе щедрости торговец посулил продать фургон «с обувкой и потрохами», что на его языке означало свежий комплект шин и уплату налога на транспортное средство. «Бедфорд» оказался невероятно медлителен (его запросто обогнал бы мой старый «корешок»); низкую скорость затмевала лишь его ненадежность.

Дополнительная проблема возникла, когда внезапно исчезла наша аппаратура. Рик обычно зарабатывал лишнюю пятерку, после концертов выгружая оборудование у конторы Blackhill, но как-то раз пренебрег своими обязанностями после особенно припозднившегося концерта и просто бросил фургон на остаток ночи в Риджентс-парке. К утру все дорогое переносное снаряжение вроде усилителя (который нам купил Эндрю Кинг) и гитар оказалось кем-то незаконно присвоено. У менеджмента не осталось никаких средств, ни один благотворитель нас не поддержал, так что я ответственно заявляю для потомков: моя матушка, вечная ей благодарность, ссудила нам двести фунтов на замену наиболее важных элементов. Рик порой страдал от уколов вины за этот инцидент, но никакого возмещения так никому ни разу и не предложил.

Вскоре после сделки с EMI мы купили «форд-транзит» – серьезный символ статуса, что-то вроде «роллс-ройса» для транспортировки рок-групп. К тому времени приличный фургон был нам нужен позарез, поскольку наш агент Брайан Моррисон, проявивший такую прыть в сделке с EMI, наконец-то обеспечил нам достаточный фронт работ. Наша первая встреча с Брайаном произошла во время репетиционной сессии для «Arnold Layne» в студии Sound Techniques. Питер и Эндрю предупредили, чтобы мы готовились к визиту некоего тяжеловеса музыкальной индустрии, и его прибытия мы ожидали не без трепета. Наконец дверь студии распахнулась, и перед нами предстали Брайан и два его помощника. Эти три персонажа явно были скорее частью лондонского преступного подземелья, нежели андерграундного подполья. Вместо клешей и кафтанов – итальянские костюмы и пальто из верблюжьей шерсти с бархатными воротниками. Держа руки в карманах, это трио сосредоточило на нас бесстрастные взгляды – и увиденное их явно не впечатлило.

Прикидывая, кому довериться, Эндрю и Питер переговорили с немалым числом агентств, включая солидное агентство Ноэла Гея на Денмарк-стрит, где все сотрудники одевались в визитки. Там, однако, запросили пятнадцать процентов за то, чтобы нас представлять, тогда как Брайан был согласен на десять. Он и получил работу.

Брайан Моррисон в Abbey Road Studios. На заднем плане – ювелир Мик Миллиган, бойфренд Джун Чайлд. Мик – создатель элегантного аэроплана, который держит девочка на памятной обложке единственного альбома супергруппы Blind Faith (Эрик Клэптон, Джинджер Бейкер, Рик Греч и Стив Уинвуд).

Хотя гардероб Брайана выдавал в нем стажера у продавца автомобилей, на самом деле он посещал Центральное художественное училище. Его контора начала с менеджмента группы The Pretty Things – куда входили еще двое учеников художественного училища, Дик Тейлор (он участвовал и в ранних The Rolling Stones) и Фил Мэй, – а затем расширилась, когда Брайан занялся издательской и агентской работой. К тому времени, как к нему присоединились мы, у Брайана уже набрался существенный список артистов, в том числе The Aynsley Dunbar Retailiation и Herbie Goins & The Night-Timers. Позднее он добавил к этому списку всех артистов Blackhill, включая Fairport Convention, The Incredible String Band, Edgar Broughton Band, Tyrannosaurus Rex и Tomorrow со Стивом Хау, впоследствии гитаристом группы Yes.

У Брайана была подходящая для музыкального бизнеса контора в доме номер 142 по Чаринг-Кросс-роуд – в районе, где сплошь занимались музыкальным бизнесом, – над круглосуточным клубом-распивочной (заведением, задуманным, чтобы обойти тогдашние драконовские английские законы лицензирования спиртного). По-моему, она обходилась ему в каких-то восемь фунтов в неделю. Наружные стены здания были покрыты граффити, выражающими вечную любовь к тому или иному участнику (или ко всем сразу) The Pretty Things, а внутри вечно царила суматоха. Брайан сэкономил на внутренней связи и орал на секретаршу через перегородку своего кабинета. Там вообще все орали – либо в телефоны, либо друг на друга. Этот крик разительно отличался от вежливого, великосветского мира Blackhill, одетого в кафтаны и благоухающего маслом пачулей.

Наши ранние рекламные фотографии Blackhill заказала фотографу Колину Прайму. Фотосессия проходила в лондонском Раскин-парке, возле Денмарк-Хилл. Еще один снимок, сделанный в тот день, – где мы машем руками – Сид использовал как основу для своей иллюстрации на обороте конверта «The Piper at the Gates of Dawn».

Помимо менеджмента, Брайан выступал единственным агентом нескольких ключевых лондонских концертных площадок. Работая с The Pretty Things, он догадался, что полезно контролировать не только менеджмент, но и доходы от продажи билетов. Однако порой даже Брайана, со всем его опытом, можно было смутить. Как-то раз он оказал приятелю услугу и согласился представлять другое агентство за комиссионные. В одном клубе Брайан встретил двух братьев, представителей третьего агентства. Во время встречи один брат извинился и пошел наверх в контору с клубным менеджером, чтобы «уладить вопрос с исключительными правами». Дальше Брайан услышал, как по лестнице с грохотом скатывается тело. Другой брат тоже принес ему извинения и отошел, чтобы добавить пару-другую пинков несчастному клубному менеджеру, чье тело распростерлось у подножия лестницы. Брайан, который, вообще-то, предпочитал убеждать клиентов бутылкой превосходного кларета, по-тихому свалил. Только позднее он выяснил, что фамилия братьев была Крэй.

Эндрю Кинг тоже как-то столкнулся с темной стороной этого бизнеса, хотя до клана Креев его визави недотягивали. Поговаривали, что одно агентство, желая разрешить небольшой диспут, вывесило промоутера (а позднее босса фирмы звукозаписи Polydor) Роберта Стигвуда из окна. Кроме того, там работал сотрудник по кличке Мизинчик, который, по слухам, отрубал пальцы гитаристам, медлившим с подписанием контракта. Ближе всего Эндрю подобрался к этому миру, когда вознамерился получить деньги за выступление в Королевском колледже искусств от одного агентства в Сохо. Эндрю туда прибыл, дверь открылась, и он увидел внутри буйную рождественскую вечеринку с участием подруг волосатых гангстеров. Финансировалась вечеринка, судя по всему, выручкой от нашего концерта. Эндрю сказал, что пришел забрать гонорар для Pink Floyd. «Эй, тут какой-то парень хочет у нас деньги забрать…» Внимание всех тут же обратилось на Эндрю. Повисла краткая пауза, после чего все собрание зашлось хохотом, а парень у двери отслюнил деньги от толстой пачки банкнот, которую извлек из заднего кармана. Как только Эндрю повернулся к выходу, вечеринка возобновилась.

Страницы из ежедневника Тони Говарда, явно безжалостное расписание наших концертов в мае и июне 1967 года.

Два помощника, что сопровождали Брайана во время его ознакомительного визита в Sound Techniques, были его ассистентами Тони Говардом и Стивом О’Рурком. Тони, парень из Хэкни, начал трудовую деятельность курьером газеты «Нью мьюзикл экспресс», поскольку мечтал стать музыкальным журналистом. Недолго поработав крупье в казино и зазывалой в зале для игры в бинго, он случайно познакомился с Филом Мэем из The Pretty Things, и тот свел его с Брайаном. Тони уговорили попробовать свои силы в агентстве.

Стив О’Рурк, получив бухгалтерское образование, работал в отделе продаж компании, производившей корм для домашних животных. Наниматели в конечном итоге уволили Стива, обнаружив, что он каждый уик-энд на казенной машине носится по гоночной трассе Брэндс-Хэтч, а свои рабочие обязанности сваливает на коллег, чтобы освободить себе время для руководства клубом «Эль-Торо» на Эджвер-роуд. Последующая трехмесячная работа в другом агентстве по ангажементу обеспечила Стива вполне достаточным опытом, чтобы Брайан счел его квалифицированным сотрудником.

Заполучив Брайана в агенты, мы наконец-то добились того количества выступлений, которого всегда желали. Впрочем, то была пиррова победа, поскольку порой концерты выявляли полное несоответствие музыкантов и публики. В особенности это было характерно для сети залов «Топ Рэнк», где публика хотела всего лишь танцевать под соул или любоваться поп-звездами, которых вчера показывали по телевизору в очередных «Самых популярных». Мало того, что мы проваливались по обеим позициям, – вдобавок в этой сети высшего эшелона существовал дресс-код (чтобы в клуб не проник нежелательный элемент): пиджаки и галстуки, никаких длинных волос и никаких джинсов. Наша небольшая группа поддержки не могла пробиться в зал дальше швейцара, и даже мы сами не имели возможности запросто подойти к стойке бара за выпивкой и смешаться с аборигенами.

Наверняка для аудитории «Топ Рэнк» лицезреть Pink Floyd тоже было весьма травматично. До выпуска сингла «See Emily Play» мы ни разу не появлялись на телеэкране и были совершенно неведомы всем, кто находился в зале. Единственный хит из первой двадцатки, который у нас имелся, «Arnold Layne», заметно отличался от остального нашего репертуара, да и этот сингл очень мало играли по радио и не крутили по телевизору. Один промоутер подошел к нам после концерта и сказал: «Какая жалость, ребята, вот бы вам еще приличных песен…»

После часовой атаки странной и страшной музыки в исполнении почти невидимой группы, не пробуждавшей порыва орать от восторга, публика выказывала реакции в диапазоне между равнодушием и яростью. Таковы были наши первые выступления перед аудиторией, вовсе не гарантировавшей нам поддержки. Не будь у нас агента, который непременно брал гонорары вперед, нам бы, вероятно, вообще ничего не платили. К счастью, всегда находилось достаточно новых концертных площадок, чтобы загрузить нас работой. Концертов тогда не переносили, и мы просто двигались шаг за шагом, а в кильватере у нас бурлило недоумение. В 1967 году мы даже не могли положиться на симпатии студенческой аудитории. В то время университетской среды не существовало как таковой – отчасти потому, что было очень мало провинциальных университетов, а отчасти потому, что организация концертов, судя по всему, студентов не очень интересовала. Соответственно, приходилось работать в сетях клубов и танцзалов.

Сид и Роджер (а также я, на следующем фото) на пароме, везущем нас на концерт в копенгагенском клубе «Стар».

Если посмотреть на список наших концертов в 1967 году, видно, как выросло их количество: во второй половине 1966-го – двадцать, на следующий год – более двухсот. И это без учета нашего первого американского тура, поездки по Европе для телерекламы и времени, потраченного на запись трех синглов и одного альбома. Ничего удивительного, что все концерты слились в гомогенную череду тускло освещенных гримерок и автострад, которые неподалеку от Бирмингема перетекали в прямую магистраль M1 до Лондона. Все группы останавливались у Уотфорд-Гэп, где на бензоколонке стояло кафе «Синий вепрь», и мятых вельветовых брюк там бывало больше, чем комбинезонов дальнобойщиков.

Некоторые концерты, впрочем, весьма памятны. Довольно типичен был наш шотландский тур 1967 года. Он состоял всего из пяти концертов, и первые два мы дали в Элгине и Нэрне на севере Шотландии, где наше наглое английское вторжение было энергично отвергнуто. В местной газете о нас писали на той же полосе, что и о местном конкурсе на лучший фруктовый кекс, а типичным отзывом публики о нашей работе было: «Та я те в ванне лучше спою, чем эти английские пижоны, прикинь».

Ближе к дому прием был немногим теплее. В «Калифорния боллрум» в Данстебле публика могла на славу демонстрировать неодобрение, выливая выпивку с балкона над сценой прямо на головы членов группы. Как впоследствии философски заметил Роджер, «вряд ли им совсем не понравилось – стаканы же они оставили при себе». А вот на концерте в пивной «Фезерс», что в Илинге, Роджер получил прямое попадание в лоб старым медным пенсом – довольно весомым метательным снарядом. Я это хорошо запомнил, потому что до конца выступления Роджер искал того малого, который швырнул монету. Нам повезло, что Роджер так его и не нашел, – друганы у преступника наверняка были многочисленнее и здоровее, чем у нас. Скорее всего, тем наши страдания не ограничились бы, если бы один искренне преданный нам фанат громко и весьма опрометчиво не похвалил наши таланты. Это дало толпе куда более легкую добычу, и она, забыв про нас, накинулась на него.

Состоялось также незабываемое выступление на острове Мэн во время шотландского двухнедельного праздника – четырнадцати дней в июле, посвященных всем уроженцам Глазго, которые стекались туда серьезно поразвлечься. Сцена на тамошней концертной площадке находилась высоко над танцполом, чтобы даже самый высокий кельт не тянул лапы и не стаскивал музыкантов вниз, в общую толпу. Промоутер уныло отметил, что, по опыту, лучше всего продолжать играть, что бы ни творилось в зале, включить свет поярче, а про наше световое шоу забыть. Лучше бы мы прислушались. Впрочем, его советы оказались сущей ерундой на фоне зловещих знамений, которые не замедлили появиться, едва я сел за барабаны. В глаза мне бросилась лужица крови на том самом месте, где всего несколько минут назад сидел барабанщик предыдущей группы. Очевидно, он кого-то разочаровал и получил удар прямой наводкой.

Когда мы заиграли и свет потускнел, публика от удивления даже примолкла. Поначалу мы решили, что их внимание привлекли музыка и наше световое шоу, однако зловещий рокот вскоре оповестил, насколько мы ошибались. На самом деле темнота дала кельтам возможность в безумной ярости обрушиться друг на друга. Последовав совету промоутера, мы выполнили условия контракта, и под психоделическое музыкальное сопровождение веселящиеся шотландцы с ревом и грохотом радостно вышибали друг из друга дух. Как любил объявлять наш добрый приятель Рон Гисин, «следующий танец – махач».

Перемещать наш фургон «транзит» на датский паром надлежало со всей возможной деликатностью. После того как «Форд» вывел «транзит» на рынок в октябре 1965 года, фургон был в таком почете, что воры, бывало, сбрасывали аппаратуру, но угоняли авто. У «транзита» были трехлитровый двигатель, задняя передача и модифицированный кузов, который позволял всю установку загрузить в заднее отделение, а гастрольный менеджер, осветитель и четыре члена группы путешествовали спереди – в ощутимой тесноте, зато первым классом.

Странно, однако подобные эксперименты не убили нашего энтузиазма. От чистого ужаса некоторых концертов, где нас поливали оскорблениями, дух группы лишь укрепился, как у прошедшего боевое крещение взвода. В порядке катартической терапии нам даже удавалось посмеяться по дороге домой, убеждая себя в том, что следующий концерт будет намного лучше.

В подобных танцевальных залах мы часто сталкивались с одной технической проблемой. Благодаря «Субботнему вечеру в „Палладиуме“» в моду вошли вращающиеся сцены – весьма продвинутый способ смены действия на протяжении вечера. Но количество нашей звуковой аппаратуры и светового оборудования росло, и вращающаяся сцена всякий раз неуклонно погружалась в хаос. Провода динамиков натягивались до точки разрыва, и шаткие башни аппаратуры рушились на пол. Посреди этого римейка последнего дня Помпеев, пока вокруг нас падали колонки, гастрольная бригада лихорадочно карабкалась на сцену и опять втыкала провода куда следует. После финального поворота, когда сцена вздрагивала и замирала, члены группы, храбро стоявшие по местам на протяжении всего действа, уже походили на команду «Звездного пути», попавшую под обстрел из орудий клингонского линкора.

Теперь у нас завелось некоторое подобие гастрольной бригады, но, когда требовались «роуди», которые будут таскать наше оборудование, мы не брезговали перебежчиками из других групп. Один раз мы наивно решили, что работник, прибывший к нам после сотрудничества с группой Cream, должен быть просто колоссальным. Нам, однако, не пришло в голову спросить рекомендации. На деле этот «роуди» ушел из Cream, потому что на одном концерте оказался совершенно не способен (ввиду тяжкого похмелья) расставить аппаратуру. Вместе с напарником он подкрался к дому менеджера, бросил ключи от фургона в почтовый ящик и сгинул в ночи. Вовремя добираться на наши концерты ему удавалось, но совершенно поразительное расхождение в показаниях счетчика пробега и счетов за горючее, которые он предъявлял, – очевидно, по дороге из Лондона в Брайтон он заворачивал на Балканы – привело к тому, что в один прекрасный день мы решительно указали ему на дверь.

Следующий преуспел немногим больше. Он в конечном итоге вынужден был уйти, когда мы выяснили, почему у него вечно проблемы с нашими динамиками WEM. Мы провернули спонсорскую сделку с Watkins Electric Music («Вот те на! Да это же WEM!»), однако ни мы, ни сам Чарли Уоткинс никак не могли понять, почему наши динамики отказывают столь часто и столь фатально. В конце концов мы обнаружили, что наш не слишком преданный сотрудник аккуратно заменяет новые диффузоры старыми, полетевшими, а затем отправляется в Вест-Энд и там продает новые динамики в магазины электротоваров на Лайл-стрит. Неудивительно, что у нас был уникальный саунд.

Учитывая непредсказуемые свойства гастрольной бригады, от всех, кто был связан с Blackhill (группы, менеджмента и вспомогательного персонала), требовалось впрягаться и отрабатывать удлиненный рабочий день. Скажем, кое-как сколоченная бригада ранним вечером отправлялась в Норфолк, а затем перекантовывала аппаратуру в Лондон к концерту в клубе «UFO» в два часа ночи. Впрочем, в конечном итоге гастрольная бригада все-таки стала организованнее, особенно когда к нам пришел Питер Уинн Уиллсон.

Питер был опытным театральным осветителем. Его исключили из пансиона Аундл-скул за участие в Олдермастонском марше, он занялся театральной работой в местных театрах и постепенно дошел до Вест-Энда. У Питера была квартира на Эрлэм-стрит в Ковент-Гардене, где он жил со своей подружкой Сюзи Голер-Райт (известной как «психоделическая дебютантка») и где какое-то время прожил и Сид Баррет, – Сюзи бывала в Кембридже и вращалась в том же кругу, что и он.

В период, когда мы выступали в зале церкви Всех Святых, Питер иногда приходил на нас посмотреть. Тогда нашей световой аппаратурой заведовал Джо Гэннон, и Питер, присоединившись к нашей бригаде, взял на себя обязанности гастрольного менеджера. Однако у него был один существенный недостаток – отсутствие водительских прав. Поэтому фургон водил Рик, а Питер разбирался с аппаратурой. Затем Питер занялся звуком (по его собственному признанию, не слишком сильная его сторона) и наконец – после ухода Джо – вместе с Сюзи переключился на освещение.

Питер унаследовал самопальную осветительную установку Эндрю Кинга и Питера Дженнера, которая, будучи на профессиональный взгляд Питера, «совсем левой», функционировала на удивление успешно вплоть до одного концерта в художественном колледже, где запутанная проводка соединила две фазы, послала напряжение в 440 вольт курсировать по осветительной системе и в яркой вспышке славы начисто ее изничтожила. Тогда Питер взялся создавать более продвинутую систему, основанную на трех 1000-ваттных проекторах Rank Aldis, и экспериментировать с разными способами обработки света, пропуская его через поляризаторы и фильтры из латекса. Получавшиеся цвета были «эффектные, но очень тусклые». Затем Питер обнаружил, что лучшие узоры производят презервативы. Это привело к одной оказии, когда фургон с гастрольной бригадой остановила полиция. Слуги закона были очень заинтригованы, увидев Джона Марша, одного из членов бригады: тот на переднем сиденье разрезал целый ворох презервативов. «Не волнуйтесь, – невозмутимо пояснил Питер, – это наш техник – он сумасшедший».

Другим способом обработки света была установка зеркала под углом в 45 градусов перед концом длинного окуляра. Это зеркало Питер затем заставлял вибрировать, производя фигуры Лиссажу. Вставляя в отверстие прерыватель и цветные колесики, а затем варьируя скорость их вращения, Питер получал то, что он называл «световыми червяками».

Еще одно творение Питера представляло собой кинопроекторную лампу, горевшую далеко за рекомендованными пределами максимальной яркости. Перед лампой помещался диск из цветного стекла, и его на предельной скорости крутил электромотор. Весь агрегат был смонтирован в ящике примерно два на три фута и водружен на длинные резиновые ноги, которые Питер невесть где раздобыл. Поскольку никаких специальных разработчиков подобных вещей не существовало, Питер совершал набеги на магазины неликвидов на Эджвер и Тотнэм-Корт-роуд в поисках аппаратуры, проводов и штекеров для оборонной промышленности – они были особенно надежны, и их можно было возить по всей Великобритании в эпоху, когда еще не появились жесткие сундуки для оборудования.

Эффект сварганенного Питером устройства оказался весьма впечатляющим. С двумя дисками возможности не удваивались, а возводились в квадрат. Регулируя скорость обоих, Питер добивался цветов, которые можно было только почувствовать, – «серебристо-лиловые металлические цвета. За рукой Ника, спроецированной на задник, шлейфом тянулись радуги». Однако температурные колебания, тряска, удары и безумное верчение цветных дисков приводили к тому, что стекло, увы, было склонно выходить из-под контроля и с грохотом трескаться, во все стороны брызжа острыми осколками, которые пролетали в чертовски опасной близости от членов группы. Приходилось возить с собой целую уйму запасных стекол – а на самом деле не помешала бы походная аптечка. Мы с Роджером прозвали эти машины Далеками ввиду их роботоподобной натуры и очевидной враждебности к гуманоидам.

Портреты, фото Гарри Гудвина.

В пути мы соблюдали строжайшую экономию. Весь алкоголь покупали заблаговременно в каком-нибудь придорожном кафе, где торговали навынос, чтобы не зависеть от раздутых цен в барах. Отели мы игнорировали в пользу долгих поездок домой, что предотвращало все то дикое времяпрепровождение, которым, судя по всему, наслаждались остальные группы. Агентство Брайана Моррисона так талантливо составляло расписание концертов, что приходилось вечно мотаться по всей стране зигзагами, и создавалось впечатление, будто из фургона мы не вылезаем вообще. Вечное возбуждение мешалось с постоянным страхом, что у нас кончится горючее, поскольку «роуди» заправлялись только там, где давали скидочные купоны первой в истории программы покупательской лояльности «Грин шилд».

Питер Уинн Уиллсон и Сюзи Голер-Райт рулят нашим световым шоу, в котором основным источником света все еще выступают домашние диапроекторы.

С деньгами обычно бывало туго: работы стало больше, но мы по-прежнему вечно были в долгах, поскольку постоянно обновляли аппаратуру. В теории мы платили себе еженедельное жалованье в 30 фунтов стерлингов, однако на деле нам удавалось получать лишь 7 фунтов 10 шиллингов, и ради увеличения этого скудного дохода мы не брезговали любыми аферами. Гораздо позже, на каком-то пароме, идущем на континент, Джон Марш пообещал проползти через всю палубу, гавкая по-собачьи, если Роджер даст ему за это 20 фунтов стерлингов. Роджер нашел сделку невероятно привлекательной, другие пассажиры – стремной. Выполнив свою часть уговора и воодушевившись финансовым успехом, Джон предложил спрыгнуть за борт посреди Ла-Манша и вплавь добраться до английского берега в обмен на дом Роджера. Для Роджера, игрока по натуре, это было серьезным искушением. Он знал, что до берега Джон вряд ли доплывет. Но поскольку это также означало, что до конца гастролей мы останемся без светового шоу, разум все же возобладал.

В перерывах между бесконечными путешествиями мы порой устраивали домашние представления в клубе «UFO», хотя после января 1967 года всего лишь примерно раз в месяц. Однако два крупных весенних мероприятия помогли нам сохранить контакт с нашей первоначальной аудиторией. 29 апреля состоялась ночная вечеринка «14-Hour Technicolour Dream»[9] в «Александра-пэлас», где, помимо нас, выступали, в частности, Алекс Харви, Soft Machine и Артур Браун. Все шоу организовал Хоппи и люди из «Интернэшнл таймс», чтобы собрать для газеты побольше денег после полицейского рейда. «Полный хаос, но все получилось», – вспоминает Эндрю Кинг. Для многих «Technicolour Dream» остался в памяти как ключевое психоделическое событие, вершина формата; выступления групп и прочих длились до самого рассвета. Питер Дженнер, к примеру, говорит: «„Technicolour Dream“ символизирует все то время. Это была вершина чистой любительской психоделии, церемония коронации, последнее крупное событие для всей компании. Когда подошла очередь „Пинк Флойд“ выступать в этом довольно ветхом зале, уже наступил рассвет, солнечные лучи пробивались сквозь старые витражные окна, а люди карабкались по подмостьям вокруг органа. Триповали практически все, кроме группы, хотя, возможно, Сид тоже. Великий концерт – вот только одному Богу известно, как все это на самом деле звучало».

Джон Марш, один из наших первых осветителей. В интервью «Мелоди мейкер» той поры я провозгласил, что «осветитель – в буквальном смысле один из членов нашей группы», хотя явно не планировал принимать это во внимание при дележе гонораров.

Однако другие сочли все это слишком коммерческим, идейным концом андерграундного движения, поскольку во главу угла ставилась прибыль, – на самом деле «Technicolour Dream» был всего лишь большим рок-концертом. Майлз припоминает, как группа The Flies, которая ранее помочилась на публику, чтобы подтвердить свои протопанковские убеждения, во время нашего сета стояла сбоку от сцены, кричала: «Продались!» – и всячески нас оскорбляла. Я этого не помню, но если и так, The Flies, пожалуй, не ошиблись: все билеты на концерт и впрямь продались. А наша преданная публика из «UFO», обычно наслаждавшаяся единением с группой, вдруг столкнулась с замечаниями от службы безопасности, десятифутовой сценой и ролью экспонатов на выставке уродцев.

С нашей точки зрения, «Technicolour Dream» был скорее логистическим кошмаром. Ранним вечером того же дня мы отыграли концерт в Голландии, закончили, свернули манатки, перевозбужденные голландцы на пределе скорости умчали нас в ночь к последнему самолету в Англию, а после приземления мы лихорадочно бросились в северный Лондон, чтобы выступить на «Technicolour Dream». После такого маршрута наши шансы насладиться психоделическим слиянием душ стремились к нулю. Сид от происходящего полностью дистанцировался – то ли на кислотном приходе, то ли в нервном расстройстве, я так и не понял.

По сравнению с «Technicolour Dream», я считаю, «Games for May» двумя неделями позже был одним из самых важных концертов, какие мы когда-либо давали, поскольку там возникли элементы, которые мы неизменно использовали все последующие тридцать лет. Питер и Эндрю устроили нам это в «Куин-Элизабет-Холле», в районе Саутбэнк, через промоутера Кристофера Ханта, который организовал нам концерт в Институте Содружества. И снова мандат классической музыки оказался неоценимым: Кристофер был одним из немногих, кто мог организовать концерт на этой крайне престижной площадке.

Хотя у нас было совсем мало времени на подготовку и репетиции двухчасовой программы, мы все же сумели организовать вечер как мультимедийное мероприятие Pink Floyd. В отличие от наших регулярных концертов, на разогреве никого не было – можно было контролировать атмосферу и создавать настроение самим. Зрительный зал в «Куин-Элизабет-Холле» был сидячим, поэтому публика (что весьма нехарактерно для рок-концерта) должна была сидеть и слушать музыку, а не танцевать. В немалой степени концерт был импровизационный. Мы отыграли обычный репертуар, а также премьерную «See Emily Play» («You’ll lose your mind and play free games for May…»[10]), однако бо́льшую часть материала, наподобие «Interstellar Overdrive», мы взяли в качестве заготовок, подложки для постоянно меняющихся идей. Все помнят Сида как блестящего автора песен, но, на мой взгляд, он заслуживает не меньших похвал за свою радикальную концепцию импровизационной рок-музыки.

У нас было кое-какое дополнительное освещение и машина по производству мыльных пузырей, а также домашние диапроекторы, которые следовало установить посреди партера, чтобы свет хоть как-то добивал. Это потребовало некой технической и юридической импровизации, поскольку в то время микшированием звука и света всегда управляли с края сцены. Дело было за несколько лет до того, как стало обычной практикой расставлять звуковые и световые установки в зрительном зале.

«Интернэшнл таймс» сообщила, что событие стало «по-настоящему славной задумкой… подлинным концертом камерной музыки двадцатого века. Чистота впечатления от собственно зала идеально подчеркивала отвязную мешанину разных медиа». Какая жалость, что мы не смогли развить успех этого выступления и избежать еще одного года унылой штамповки бесконечных рутинных концертов.

«Азимутом-координатором», который мы впервые использовали на концерте «Games for May», управлял Рик. Там были два канала, каждый со своей ручкой: один для органа Farfisa, другой для звуковых эффектов. Если ручка находилась в вертикальном положении, звук сосредоточивался в центре; движение ручки по диагонали отправляло звук в динамик, стоявший в соответствующем углу концертного зала. Под управлением Рика органные звуки кружили или шагали – с помощью магнитофона Revox – от стены к стене.

Дальнейшие выступления в «Куин-Элизабет-Холле» нам, правда, были запрещены, но вовсе не потому, что наши перевозбужденные фанаты обдирали обивку с сидений, а потому, что один из членов нашей гастрольной бригады, одетый в форму адмирала, разбрасывал цветочные лепестки по проходам. Хозяева зала сочли это потенциальной угрозой для безопасности той части аудитории, что нетвердо стояла на ногах…

Так выражалось типичное неуважение, а зачастую и откровенная враждебность, которая существовала между рок-группами и менеджментом концертных залов. По вопросам безопасности и освещения хозяева залов выставляли бесчисленные мелочные требования – кое-что оправданно, но большинство попросту указывало на их неодобрение. Сильнее всего нас раздражало, когда концертные площадки требовали более яркого освещения зала для рок-групп по сравнению с любыми другими выступлениями. Для Pink Floyd это было особенно вредоносно, поскольку катастрофически снижало эффект нашего светового шоу. Для модификации освещения в зале согласно нашему вкусу порой использовались воздушки. Собственно говоря, отлучение от всех крупных концертных площадок было в порядке вещей, и, как утверждает Эндрю Кинг, полагалось всем говорить, что ты отлучен, даже если отлучен ты не был. Кажется, мы, как и практически все группы, на некоторое время были «навечно» отлучены от «Ройял-Альберт-Холла»…

Выступление на «14-Hour Technicolour Dream» в «Александра-пэлас» в апреле 1967 года. Farfisa Duo Рика – во времена, когда другие клавишники предпочли бы, вероятно, орган Хаммонда или Vox Continental, – славился крайне характерным звучанием, которое дополняло наш общий звуковой портрет.

На песню «Arnold Layne» тоже был наложен запрет, причем как пиратскими радиостанциями «Радио Лондон» и «Радио Каролина», так и Би-би-си, что осложняло наше продвижение, поскольку активных радиостанций тогда было раз-два и обчелся. Запрет объяснялся смутными намеками в тексте песни на что-то такое, что, если очень-очень постараться, можно было счесть хвалой «сексуальному извращению». Понятное дело, довольно скоро Би-би-си категорически – и с чарующей наивностью – отказалась замечать сексуальное в тексте песни Лу Рида «Walk on the Wild Side». Теперь все это кажется абсурдным – и восхитительно старомодным, учитывая ультраоткровенную природу текстов двадцать первого столетия, – однако в то время цензура еще процветала. Лорд-камергер сохранял власть над лондонскими театрами вплоть до 1967 года, и аж до самого 1974-го нам полагалось получать от Британского совета киноцензуры разрешения на показ лент, сопровождавших наши живые концерты (включая, что особенно нелепо, разрешение не демонстрировать цензорскую лицензию на экране перед началом фильма, что сильно испортило бы весь эффект).

«Азимут-координатор» был изготовлен по нашему заказу Бернардом Спейтом, инженером студии на Эбби-роуд. Все давно позабыли, кто придумал название, однако Оксфордский словарь английского языка определяет азимут как «небесную дугу, простирающуюся от зенита до горизонта, который режет ее под прямым углом».

В любом случае пробиться на радио было весьма затруднительно, так как доступное эфирное время было очень скудным. Профсоюз музыкантов заключил с Би-би-си договор о том, чтобы общий объем записей, транслируемых по радио, ограничили до сорока часов в неделю. Так оставалось много часов для выступлений профессиональных музыкантов из радиооркестров. Это было еще терпимо, когда они исполняли проникновенные песенки с соло на трубе, но, когда эти оркестры пытались изобразить «Purple Haze», получался акустический эквивалент стула на двух ножках.

Когда мы столкнулись с препятствиями на радио, единственным доступным выходом для нас, как и для любой другой группы, которая надеялась пробиться в первую двадцатку хит-парада, оставалось всячески рекламировать и продвигать свою пластинку. В эпоху до электронных счетчиков продаж система была очень проста: все неплохо знали, какие именно магазины делятся своими официальными отчетами о продажах, и в эти торговые точки посылались подставные лица, которые непрестанно скупали конкретный сингл. Понятно, что в конторе такого скупщика требовалось соблюдать предельную осторожность. Стоило небрежно открыть шкаф, как оттуда каскадом сыпалась гора запечатанных грампластинок. Один умелец за плату в сотню фунтов набивал свой спортивный автомобиль цветами и шоколадом и пускался в круиз по магазинам грампластинок, где убеждал девушек за прилавками искажать цифры в отчетах, что девушки с радостью и делали.

Сингл «Arnold Layne», выпущенный в марте 1967 года, достиг двадцатого номера в британских чартах. Для следующего сингла была выбрана песня «See Emily Play», и мы попытались записать ее в студии на Эбби-роуд. Там мы, однако, не сумели воспроизвести саунд «Arnold Layne» и для воссоздания магической формулы притащились назад в Sound Techniques, что доставило Джо Бойду некое злорадное удовольствие.

Ко времени выхода «Emily» запрет сингла «Arnold Layne» принес нам дополнительные выгоды. Я думаю, радиостанции немножко стыдились, а их популярность могла пострадать от подобного пренебрежения новой и яркой молодежью. Теперь все радиостанции дружно принялись крутить наш новый сингл, и через две недели мы перешли на семнадцатую позицию хит-парада. Место в первой двадцатке обеспечивало нам появление в «Самых популярных». А это, в свою очередь, ставило нас на следующую, весьма важную ступеньку лестницы наверх и сулило настоящую рекламу. Появление на национальном телевидении должно было повысить как нашу известность, так и нашу способность зарабатывать на жизнь концертами. Фраза «герои телеэкрана» гарантировала по меньшей мере лишнюю сотню фунтов за вечер.

Бо́льшая часть дня в прекрасно оборудованном здании Би-би-си на Лайм-Гроув ушла на репетиции, гримирование, глажку модной одежды, мытье и причесывание волос. Наша гастрольная бригада быстро просекла, что в гримерных никто не знает новых групп, – они туда проникли, пококетничали с девушками и тоже получили мытье, сушку и стрижку. Я редко наблюдал столь восхитительно сияющую гастрольную бригаду, как в тот вечер, когда все наши «роуди» блуждали по коридорам Би-би-си.

Афиша концерта «Games for May» – типичный образчик причудливой странности тех времен, иллюстрация Барри Зейда плюс трафаретный шрифт. В пресс-релизе концерт подавался как «отдых космического века в разгар весны».

А вот само шоу нас скорее обломало. Выступление под фанеру выглядит по-идиотски и в лучшие времена, а тогда определенно было не самое лучшее время. Имитировать игру особенно тяжело барабанщику. Чтобы не шуметь, надо либо вообще не касаться барабанов, либо бить сбоку. Оба метода весьма неудобны. В более поздние годы это кошмарное упражнение облегчалось пластиковыми тарелками и пэдами. Вдобавок в студии, без физической работы и без подлинного отклика публики, весь адреналин течет впустую. Но даже на фоне такого выступления последовавшее за ним полное отсутствие восторга было попросту губительно для души. Я, видимо, полагал, что своим появлением на телеэкране мы изменим мир. Мы же теперь настоящие поп-звезды, верно? Очевидно, нет. Мир остался прежним, а мы поехали в очередной тоскливый зал, где публика по-прежнему нас ненавидела, – впрочем, теперь она хотя бы ненавидела нас как «героев телеэкрана».

На следующей неделе наш сингл подскочил до пятой строчки в чартах, так что мы опять поехали на Би-би-си и повторили выступление. Запланировали и третью съемку, однако Сид уперся, отказавшись наотрез, – то было первое знамение будущих серьезных проблем. Свои резоны Сид сформулировал так: «Если в „Самых популярных“ не выступает Джон Леннон, почему должен я?»

Ни о каком шансе добраться до номера первого в чартах не могло быть и речи. Как раз тогда группа Procol Harum выпустила песню «A Whiter Shade of Pale», и сдвинуть ее с верхней строчки было никак невозможно. Каждую неделю мы обреченно смотрели в чарты, убеждая себя, что теперь-то, надо думать, все, кто хотел, пластинку «Whiter Shade» уже купили. Но похоже, все эти люди либо страдали потерей кратковременной памяти, либо решили приобрести второй экземпляр. (Вокалист и клавишник Procol Harum Гэри Брукер обозревал тогда синглы для «Мелоди мейкер». Его рецензия на «Emily» начиналась словами: «„Пинк Флойд“. Я узнаю их по кошмарному звуку органа…»)

Коммерческий успех манил всех нас – за исключением Сида. Норман Смит (который был теперь нашим официальным продюсером от EMI) вспоминает, что при обсуждении выбора «See Emily Play» для нашего второго после «Arnold Layne» сингла Сид вел себя так, будто само слово «сингл» дурно пахло. Сид всегда был рад поделиться новыми интересными музыкальными идеями, но все «коммерческое» попросту ненавидел.

EMI отрядила Нормана Смита надзирать за записью «See Emily Play» в Sound Techniques и продюсировать сессии нашего первого альбома «The Piper at the Gates of Dawn», к которому мы приступили в марте 1967 года в студии на Эбби-роуд. По рассказам Нормана, он попытался «стать знаменитым джазовым музыкантом», а затем устроился на работу в EMI по объявлению в газете «Таймс», где компания приглашала учеников звукорежиссера. Там был заявлен возрастной потолок в двадцать восемь лет, а Норман был уже на четвертом десятке, так что он скинул себе шесть лет и, к вящему удивлению, вместе с сотней других претендентов был приглашен на собеседование. Когда Нормана спросили, что он думает о Клиффе Ричарде, который как раз в то время стал приобретать популярность, Норман отозвался о нем весьма скептически. Однако собеседники, опять же к вящему его удивлению, были склонны с ним согласиться. В результате Норман получил одну из трех вакансий ученика звукорежиссера.

Поначалу ему поручали разве что подметать пол, бегать за сигаретами или заваривать чай. Порой он по команде звукорежиссера нажимал какую-нибудь кнопку. А затем, в один прекрасный день, «пришли эти четверо парнишек с забавными прическами». The Beatles тогда впервые появились на Эбби-роуд, и, по чисто интуитивной прозорливости, именно Норману поручили сделать тестовую запись – после чего он подумал: «Так-так, ребятишки, больше мы с вами не увидимся, потому что, мягко выражаясь, не очень-то вы хороши». Однако у The Beatles оказалось на этот счет свое мнение, и Норман проработал с ними до конца записи «Rubber Soul».

Норман всегда мечтал стать продюсером, и когда Джордж Мартин покинул EMI, чтобы основать студию AIR, Норману предложили взять под начало фирму грамзаписи Parlophone. В ответ на шквал своих писем-представлений Норман получил от Брайана Моррисона просьбу взглянуть на группу под названием Pink Floyd. Норман и Бичер Стивенс – который тогда как раз пришел в EMI главой репертуарного отдела – не сходились друг с другом во взглядах и вовсю старались очертить собственную территорию. Тот факт, что оба захотели залучить нас в EMI, вероятно, сыграл нам на руку, поскольку независимо друг от друга они оба нас добивались. По воспоминаниям Нормана, потребовалось некоторое время, чтобы убедить руководство взять никому неведомую группу, да и аванс в пять тысяч фунтов стерлингов был в то время колоссальной суммой. Когда начальство согласилось, Норману сказали (возможно, имея в виду сострить), что он может нас подписать, но, если дело не выгорит, пусть он прощается с работой.

Я думаю, Норман видел в нас свою возможность стать Джорджем Мартином. Он, как и мы, хотел использовать студийные мощности до дна, сам по себе был способным музыкантом и к тому же весьма добродушным по натуре. Но что оказалось для нас важнее всего, Норман с удовольствием учил нас, а не старался добавить себе веса, окружая процесс работы завесой тайны.

Во время нашей записи Норману помогал Питер Баун, опытный звукорежиссер EMI, который тоже много лет обитал в студиях, видел все и почти все умел делать сам. На одной из первых сессий, побуждаемые Питером и Эндрю, мы прогнали весь наш репертуар, чтобы выбрать песню для первой записи и произвести впечатление на наших новых товарищей. К сожалению, все они накануне что-то записывали допоздна. Через полчаса Питер Баун уснул за пультом, а вскоре его примеру последовал и Норман.

Учитывая нехватку у нас опыта студийной работы, нам очень повезло заполучить такого человека, как Норман. Музыкантам тогда еще редко позволяли крутиться поблизости от микшерного пульта, а порой, чтобы сэкономить студийное время, на запись приглашали сессионных музыкантов. The Beatles начали менять это положение, и их успех убедил компании грамзаписи, что вмешиваться надо поменьше. Фактически все последующие группы в неоплатном долгу перед Битлами за то, что музыка делается самими артистами, а не конструируется для них.

С первого дня Норман поощрял любое наше участие в процессе производства. Он чувствовал наш интерес к теории и технологии записи, тогда как, по его словам, «большинство групп в то время просто хотело урвать свой кусок от „мерси-саунда“».

В ту пору в студиях на Abbey Road Studios (официально – EMI Studios) царила странная смесь консерватизма и радикализма. У компании был крупный инженерный отдел, где конструировалось большинство магнитофонов, микшерных пультов и вспомогательного оборудования. Записи делались на четырехдорожечных магнитофонах, а затем микшировались на моно- или стереопленку. Работу выполняли стажеры, вооруженные маленькими латунными ножницами, чтобы никакое магнитное излучение не влияло на звук. Все здание было выкрашено в зеленоватый цвет, наверняка вдохновленный штаб-квартирой КГБ на Лубянке.

Построенный по аналогии с Би-би-си, такой тип организации воспитывал множество отличных звукорежиссеров. Они замечательно владели техникой, требующейся для записи любого инструмента и ансамбля, для них не составляло труда записывать сегодня рок-музыку, а завтра – Герберта фон Караяна с оркестром из восьмидесяти человек. В высших эшелонах, однако, существовало жесткое разделение между классикой и поп-музыкой: хотя классические записи финансировались поп-релизами, к персоналу, который их создавал, относились как к второму сорту. За слом этой антикварной иерархии следует в немалой степени отдать должное главе EMI сэру Джозефу Локвуду. Чтобы вы понимали: за два года до того, как он пришел в EMI, совет директоров решил, что у долгоиграющих пластинок «нет будущего».

Поскольку аппараты для электронных эффектов еще только предстояло изобрести, империя на Эбби-роуд владела обширнейшей коллекцией инструментов, рассеянных по всем помещениям. Там стояли наготове челесты, органы Хаммонда, клавинеты, тимпаны, гонги, треугольники, китайские лютни, храмовые колокола и ветровые машины (едва ли не все это звучит на наших альбомах «Piper» и «А Saucerful of Secrets» – и, по-моему, на многих записях The Beatles). Имелась и обширная фонотека звуковых эффектов, а также специальные выложенные кафелем эхо-камеры, где мы особенно любили записывать гулкие шаги.

Хотя у меня в памяти отложилось, что запись альбома «Piper» прошла очень гладко, что все пылали общим энтузиазмом, Сид не дергался, а атмосфера царила самая рабочая, Норман Смит со мной не соглашается: «Мне вот было непросто. Постоянно казалось, что я всю дорогу ступаю по тонкому льду, и приходилось очень тщательно выбирать слова, когда я обращался к Сиду. Он всегда был ужасно ранимым. Он записывал вокальный трек, я подходил и говорил: „О’кей, Сид, по сути хорошо, но давай-ка то-то и то-то“. А в ответ я слышал только: „Хм-хм“. Мы снова записывались, и он опять пел точно так же. Хоть сто раз запиши вокал, получалось одно и то же. Было у чувака некоторое упрямство».

В программе «Самые популярные» в июле 1967 года, на первом плане – моя двойная бас-бочка. Декорации – чертовски неплохая попытка Би-би-си отразить самую суть психоделии посредством задника из фольги и виниловой клейкой бумаги. Обратите внимание на мебельную бахрому, с помощью которой Роджер решил проблему красных брюк, слишком коротких для его длинных ног.

В студии, где сессии были жестко регламентированы – трехчасовые блоки утром, днем и вечером, строгое расписание перерывов на обед и на чай, – мы записывали песни за пару дней, а в оставшуюся часть недели отправлялись кое-где выступить. Подобная легкость записи объяснялась тем, что мы, по сути, записывали свой «живой» репертуар, и теперь альбом «Piper» дает примерное представление о том, что мы тогда играли в клубах «UFO» и «Раундхаус», хотя студийные версии (с жестким регламентом трека в три минуты) были неизбежно короче, с более четко прописанными соло.

Однако самых экзотических песен с этого альбома было разумнее избегать, когда мы сталкивались с враждебными толпами зрителей в каком-нибудь «Калифорния боллрум»: одному Богу ведомо, что там подумали бы о гноме по имени Гримбл Громбл. Тем более что найти песни для замены особой проблемы не составляло. Как вспоминает Эндрю, «Сид писал с бешеной скоростью. Как это со многими бывает, песни так и лились из него. Одни люди могут это состояние поддерживать, другие нет».

Норман Смит (слева) и Эндрю Кинг в студии на Эбби-роуд.

Звукорежиссер записи «The Piper at the Gates of Dawn» Питер Баун (справа) и оператор звукозаписи Джефф Джарратт в аппаратной Студии 3. В числе оборудования был непременный большой монитор Tannoy, а также собственный магнитофон EMI (слева).

«Interstellar Overdrive» – пример вещи, которая на виниле (так уж получилось) оказалась сильно урезанной по сравнению с живым исполнением. «Interstellar» еще с Поуис-Гарденз служила центральной осью наших концертов. Строилась она на риффе Сида и обычно всякий раз игралась с новыми элементами, структурированными в одном и том же порядке. На альбоме она длится меньше десяти минут, на концертах же могла растягиваться до двадцати. Весь фокус был – заново сконструировать эти песни так, чтобы они работали в пределах тогдашней традиционной длины трека. Дополнительная проблема заключалась в том, что в живом исполнении в песне неизбежно попадались удачные и неудачные моменты, особенно в импровизационных фрагментах, а вот запись должна была звучать так, чтобы ее все-таки захотели послушать больше одного раза. Эти две версии по необходимости сильно различаются.

В других, более структурированных песнях Норман блеснул всеми своими навыками, добавляя аранжировки, гармонии и подключая эффекты через микшерный пульт и вспомогательное оборудование. Он также помог нам открыть все те возможности, что таила имевшаяся на Эбби-роуд обширная коллекция инструментов и звуковых эффектов. Стоило нам осознать их потенциал, как мы тут же принялись вводить в запись всевозможные внешние элементы – начиная с радиоголоса, врезающегося в «Astronomy Dominé», и заканчивая часами в финальной части «Bike». Это заигрывание с musique concrète вовсе не было уникальным – Джордж «Шедоу» Мортон уже использовал мотоцикл в песне «Leader of the Pack» группы The Shangri-Las, – однако в то время оно все же было относительно ново, а в дальнейшем сделалось постоянным элементом нашего творческого процесса.

Слева направо: Джун Чайлд, Рик, Сид и Питер Дженнер у дверей Студии 3 на Эбби-роуд. Джун, силовой генератор Blackhill Enterprises, в январе 1970 года вышла замуж за Марка Болана, тоже артиста Blackhill.

Поскольку Норман также работал с The Beatles, было вполне логично, что рано или поздно мы получим аудиенцию у их величеств. Помимо всего прочего, мы делили между собой беспрецедентный объем студийных ресурсов, и вся студия фактически стала местом проживания обеих групп. Когда мы поняли, что хотим работать там дольше, мы обновили нашу сделку с EMI, урезав свой процент с восьми до пяти в обмен на неограниченное студийное время.

В конце концов нас проводили в Студию 2, где знаменитая четверка как раз записывала песню «Lovely Rita». Музыка звучала чудесно и невероятно профессионально, но, как и неудачные концерты, это нас скорее раззадорило, нежели обломало. Трудно объяснить, как именно мы сумели сохранить такую уверенность в себе, особенно учитывая нашу неопытность и недостаток технического мастерства. Поболтать с The Beatles нам практически не удалось. Мы тихо-скромно сидели в глубине студии, пока они работали над микшированием, а спустя пристойное (и неловкое) время нас выпроводили восвояси. Всякий раз, когда The Beatles приходили в студию, в воздухе витало такое чувство, будто происходит что-то важное, а свита окружала их экзотическим микроклиматом.

«Piper» вышел в августе 1967 года. На Питера Дженнера сильное впечатление произвел вклад Нормана Смита: «Норман был просто великолепен. Он сумел сделать фантастическую, очень коммерческую пластинку, сжимая до трех минут то, что выдавали „Пинк Флойд“, но не разрушая при этом ни их причудливой музыкальности, ни эксцентричности сочинений Сида». Однако Питер до сих пор не в курсе, как альбом продавался. «Меня интересовали только синглы, и я понятия не имею, как продавался альбом, – вот какой я был наивный». Впрочем, ко времени выхода альбома андерграундное движение, которое так помогло нашему росту, уже пошатывалось под натиском коммерции.

Флаер, дословно повторявший пародийную рекламу, которую мы опубликовали в журнале «Мелоди мейкер». Нашей иронии промоутеры явно не уловили.

Деловое сообщество уловило новый задвиг на психоделии, и теперь все поп-шоу, танцы и концерты сопровождались обещаниями балдежа и кайфа. Чего стоила хотя бы альтернативная орфография. К середине апреля Питер, Эндрю и мы решили прогнать пародийную рекламу «Балдежа-шмалдежа», чтобы высмеять коммерсантов, и все равно промоутеры, которые только-только решили урвать свой кусок или просто оказались слишком тупыми, не поняли шутки, и их реклама повторяла за нами: «Заходи, забашляй, отвали» – вариация на тему лозунга ЛСД-гуру Тимоти Лири «Приходи, настройся, улети». Первоначальная концепция – каждый получает свой кайф – уже нивелировалась до товара, который можно продавать.

Зачинщикам андерграунда тоже доставалось. Истеблишмент играл мускулами – газету «Интернэшнл таймс» привлекли к суду по обвинению в непристойности. Хоппи арестовали за хранение марихуаны и на полгода отправили в тюрьму Уормвуд-Скрабз. Суровость наказания вызвала шумные протесты. Аудитория клуба «UFO» изменилась: хотя Джо Бойд – по-прежнему талантливый промоутер – для привлечения публики задействовал The Move и Pink Floyd два июньских уик-энда подряд, теперь эта самая публика приходила смотреть, а не участвовать.

Затем вдруг случился казус: таблоиды ухватились за мнимую опасность контркультуры и охотно подлили масла в огонь. Еще в начале года в News of the World прогремела заметка о грязных делишках в «UFO» (в результате которой клуб столкнулся с существенными трудностями). В частности, там упоминались опасные ниспровергатели, группа Pink Floyd. Внезапно возникли секс, наркотики и рок-н-ролл. Что всего обиднее, лично мне всех этих волшебных переживаний не досталось. По сути же статья не сумела вскрыть ничего важного и лишь ошибочно сообщила, что мы сами относим себя к «социальным девиантам». Слово «девиант» часто служило триггером для желтой прессы; в данном конкретном случае репортер просто перевозбудился, увидев фразу «социальные девианты» на одной из наших афиш. Он даже не дал себе труда понять, что это было вовсе не наше самоописание, а название группы Мика Фаррена The Social Deviants, которая выступала у нас на разогреве. На нас натравили юристов, состоялось собрание. Нас допросили по сценарию «хороший коп и плохой коп», после чего мы кротко согласились принести стандартные извинения вот таким шрифтом на последней странице.

Настоящую же сенсацию пресса проворонила: наш ведущий певец, гитарист и автор песен уже всерьез распадался на куски. Не то чтобы мы не замечали, просто, с нашей точки зрения, у Сида бывали хорошие и плохие дни и плохих дней становилось все больше. Ослепленные желанием стать успешной группой, мы внушали себе, что он эту фазу перерастет. Однако другие люди из нашего окружения смотрели более трезво. Джун Чайлд была на этот счет вполне откровенна: «Сид подсел на кислоту. Можно закидываться кислотой и жить нормально, но если у тебя по три-четыре трипа каждый день…»

Сид на записи «The Piper at the Gates of Dawn».

Сид жил в квартире на Кромвель-роуд, которую Питер Дженнер припоминает как «жуткую дыру, где Сид закидывался кислой». Мы никогда не отваживались входить внутрь – просто подбирали Сида у двери и ехали на репетиции или концерты, не контактируя с другими обитателями квартиры. Ходили слухи, что там опасно пить из стакана, даже воду, если ты не налил ее сам, потому что все было буквально нашпиговано кислотой. Мы с таким миром сталкивались редко. В то время Роджер, Рик и я по-прежнему хранили преданность студенческой культуре – пиво и изредка крепкие напитки. Куда яснее мы видели, как стиль жизни Сида сказывался на наших концертах.

Во время «14-Hour Technicolour Dream» Сид был вымотан, как и все мы, однако его состояние оказалось куда тяжелее. Тогда за ним присматривала Джун Чайлд: «Сперва мы никак не могли найти Сида, а затем я обнаружила его в гримерке, и он был… вообще не с нами. Мы с Роджером Уотерсом подняли его на ноги и вывели на сцену. У Сида была белая гитара, и мы надели эту гитару ему на шею; он появился, и публика, конечно, пришла в дикий восторг, потому что Сида очень любили. Группа заиграла, а Сид стоял столбом. Гитара висела у него на шее, а руки вяло болтались».

Вскоре после этого мы должны были выступать на Виндзорском джазовом фестивале. Концерт пришлось отменить. Сид страдал от «нервного истощения» – такая формулировка была представлена музыкальной прессе. Когда мы отказались, нас заменили беднягой Полом Джонсом. Пол тогда как раз откололся от Manfred Mann и с успехом исполнял ритм-энд-блюз сольно. Выйдя на сцену, он крикнул: «Любите соул?» В ответ собравшиеся внизу «дети цветов» дружно завопили: «НЕТ!!!», и на сцену полетел целый град хипповских бус и пивных банок. Мы тем временем смущались и бесились из-за отмен, а наши менеджеры искали выход.

Сначала мы много говорили и ничего не делали (главным образом потому, что не было практически никакой информации о том, как справляться с наркотической зависимостью), а затем Питер организовал Сиду консультацию видного психиатра Р. Д. Лэйнга. Кажется, Роджер отвез Сида в северный Лондон на эту консультацию, но Сид отказался разговаривать, так что Лэйнгу особо нечего было делать. Тем не менее он высказал одну неожиданную гипотезу: да, вполне возможно, Сид испытывает серьезное расстройство сознания или даже безумен. Но также возможно, что проблема в нас, остальных членах группы, которые добиваются успеха во что бы то ни стало и заставляют Сида следовать нашим амбициям. Возможно, Сида окружают безумцы.

Отбракованный снимок с групповой фотосессии, отметившей переход от брыкающихся людей, только что подписавших контракт с EMI, к чуть более вдумчивым и гораздо более сильным концепциям.

Еще Роджер позвонил брату Сида и сказал, что мы за Сида очень беспокоимся. Брат приехал в Лондон, повидался с Сидом и заявил, что все будет в порядке. Так оно повторялось снова и снова. Сид был не в форме, но потом наступал сфокусированный период и все мы думали: классно, он снова пришел в норму.

В конечном итоге было решено отправить Сида на Форментеру, островок неподалеку от Ибицы, вместе с доктором Сэмом Хаттом, который только что отучился и хотел отдохнуть там и обдумать свое будущее. Сэм выступал в роли домашнего, «личного» доктора андерграунда и симпатизировал наркоманам и музыкантам: Сэм играл в Boeing Duveen and the Beautiful Soup, позднее выступал под именем Хэнка Уэнгфорда и вполне представлял себе жизнь артиста. «Я был очень хипповым доктором. Стоит только вспомнить наряд, который я носил в больнице в Лето Любви. Вместо белого халата – длинный жакет без рукавов из розового индийского шелка с узором из лиловых сперматозоидов и с золотистой муаровой подкладкой. И клеша из ткани под Уильяма Морриса».

Мы лихорадочно отменяли запланированные на август концерты, отодвигая их на месяц. Сид отправился на Форментеру со своей подружкой Линдси Корнер, Риком, Джульетт и Сэмом Хаттом, который прихватил жену и недавно родившегося ребенка. Роджер и Джуди остались на Ибице, в короткой паромной переправе от Форментеры. Особого успеха это предприятие не принесло: улучшения у Сида не наступало, зато периодически случались приступы неистовства. Однажды вечером, когда была особенно мощная гроза, буйство природы словно отражало внутреннее состояние Сида – Джульетт вспоминает, что тогда он в буквальном смысле пытался лезть на стены.

Тем временем в Англии мы по-прежнему планировали будущее группы. Роджер рассказывал «Мелоди мейкер»: «Сейчас мы разочарованы тем, что для выживания приходится играть на множестве площадок, которые нам совершенно не подходят. Нам нравится наша музыка. Это единственная движущая сила, которая за нами стоит. Но мы не можем и дальше кататься по клубам и танцзалам. Мы хотим новой среды и уже думаем использовать шапито». Мы планировали будущее, но не знали, как к нему подобраться.

Сид на пляже в Миджорне на острове Форментера в августе 1967 года; с ним Рик (крайний слева), Джульетт (лежит), Джуди и Роджер (в центре), а также Сэм Хатт (второй справа).

Когда Сид, нисколько не поправившись, вернулся с Форментеры, мы слепо нырнули в работу. В сентябре нам не без труда удалось дать несколько концертов в Британии и Голландии, а также поработать в студии над записью последних, несколько бессвязных песен Сида. Вдобавок мы торопливо готовились к нашим первым гастролям в США. Первый концерт должен был состояться 26 октября в Сан-Франциско, в «Филлморе» Билла Грэма, однако путешествие не прошло гладко. Эндрю Кинг говорит, что заранее боялся этих гастролей. Его опасения оказались не напрасными.

Когда Эндрю вылетел в Нью-Йорк, чтобы встретиться с агентом и получить контракты для тура, агент небрежно сунул руку в ящик стола и вручил Эндрю пистолет – использовать на гастролях по Америке. Эндрю, незнакомый с огнестрельным оружием, поинтересовался, зачем ему это нужно. «Пистолет не обязателен, пацан. Не хочешь – я уберу». Даже в периоды самых крутых английских туров до такой крутизны никогда не доходило.

Затем Эндрю направился на Западное побережье. Наше разрешение на работу еще не прибыло, а это означало, что первые концерты придется пропустить. Эндрю припоминает, как он сидел в конторе известного своей вспыльчивостью Билла Грэма и слушал, как тот в пух и прах разносит несчастного служащего фирмы грамзаписи от имени группы Jefferson Airplane, чьим менеджером он тогда был. Бросив телефонную трубку, Билл повернулся к этому неоперившемуся британцу, чья группа, судя по всему, не в состоянии вовремя выйти на сцену. «К Биллу Грэму группы всегда прибывают вовремя!» – проревел он.

Тем временем в Лондоне мы круглыми сутками ждали, когда наконец оформят все документы, и каждый вечер готовились сию минуту вылетать. Мы провели бесконечные часы в посольстве США в Лондоне, дожидаясь виз. Для нынешних туров требуется гигантский объем бумажной работы, но уже тогда бюрократии хватало, а коммуникации были заторможены и плохо налажены. Проблемы были как с документами, так и с организацией ответного тура по Британии американских музыкантов Sam the Sham and the Pharaohs – профсоюз по-прежнему требовал равного обмена британских артистов на американских и наоборот.

Наконец Билл Грэм решил проблему, среди ночи позвонив американскому послу в Лондоне, и в итоге ему все-таки удалось ускорить бумажную канитель. Тем временем, чтобы нас заменить, Билл нанял Айка и Тину Тёрнер, которые выступали в районе Залива и стали первыми чернокожими артистами в «Филлморе». Наконец наши визы прибыли, мы вылетели и теперь успевали выступить на другой сан-францисской концертной площадке Билла Грэма, в зале «Уинтерленд». Предзнаменования были не самыми лучшими. Встревоженная стюардесса попросила Сида потушить сигарету перед взлетом, и прямо под ее испуганным взглядом он беспечно раздавил окурок о ковер вместо пепельницы. Ничего удивительного, что на этом рейсе нас обслуживали без восторга. В Сан-Франциско мы прибыли поздно ночью, совершенно измученные, и воплями нас встретили не члены нашего американского фан-клуба, а Билл Грэм, продолжавший буйствовать из-за нашего опоздания.

Мы воссоединились с Эндрю Кингом, который по-прежнему не на шутку нервничал. Он уже побывал в «Уинтерленде», сидячем концертном зале на пять-шесть тысяч мест, оценил размеры помещения с его массивной сценой, а также изучил мощные 35-миллиметровые кинопроекторы, рядом с которыми наше примитивное оборудование (киловаттный Aldis) было просто игрушкой. Обычно световые шоу в этом зале проводились независимыми составами специалистов, причем совершенно в других масштабах и с расчетом на размер аудитории. Эндрю весьма благородно и мудро предложил «совместить ресурсы», прекрасно понимая, что мы откусили больше, чем сможем прожевать. По сути, кусок был такой большой, что нам предстояло его переваривать еще несколько недель.

Следующий день был потрачен на отчаянные попытки раздобыть аппаратуру: с собой мы захватили только гитары, ничего больше. Я думал, барабанную установку нам дадут. Однако все обещания поддержки загадочным образом испарились. От звукозаписывающей компании толку было чуть. В итоге все-таки нашли клавиши для Рика и кое-как собрали барабанную установку для меня. Производитель барабанных установок, компания Premier, была английской и работала в Штатах через сеть агентов. Местный дилер был, вероятно, убит просьбой поделиться аппаратурой с фактически никому не известной британской группой – самый известный артист, представлявший Premier, барабанщик Кит Мун, славился своим аппетитом к разрушению, когда дело доходило до приручения ударных. Я подозреваю, мне выдали барабаны, тарелки и болты, которые валялись позабытыми в глубине кладовки, – все элементы установки оказались разных цветов.

В итоге мы все-таки добрались до «Уинтерленда», и там нас поджидал первый приятный сюрприз этих гастролей. Организация на площадке была очень профессиональной, а другие выступавшие музыканты – на удивление радушными и к нашей музыке отнеслись с энтузиазмом: они не пытались конкурировать с нами, типа «сдуем всех остальных со сцены», что так распространено в Британии. Однако, хотя на афише мы были заявлены как «световые короли Англии», здесь наше световое шоу, по словам Эндрю, было «смехотворно. Я себя чувствовал болван болваном, честное слово».

Чай на гостиничной террасе в Сосалито на склоне холма над заливом Сан-Франциско во время наших первых американских гастролей в октябре 1967 года. Кто с нами пил чай, не имею понятия – управляющий гостиницы, помощник промоутера на Западном побережье, продавец ковбойских нарядов? Ковбойских шляп у нас в итоге набралось столько, что хватило бы всему населению Додж-Сити, а Роджер заказал себе кобуру для шестизарядника, в которой носил бумажник.

В один уик-энд мы и Ричи Хэвенс разогревали Big Brother & The Holding Company (раннюю, совершенно блестящую группу Дженис Джоплин), а в следующий – группу H. P. Lovecraft. Дженис носила свою легендарную меховую шубу, презентованную ей компанией Southern Comfort в благодарность за оказанные услуги. Не знаю, был тому причиной ее личный уровень употребления спиртного или то, что она расхаживала по сцене с бутылкой виски их компании, – один из ранних примеров звездной рекламы. Роджер прихватил собственную бутылку и предложил Дженис глотнуть. К концу представления Дженис вернула ему пустую тару.

Публика здесь оказалась куда ближе к нашим слушателям в клубе «UFO», нежели к аудитории клубов «Топ Рэнк». Калифорния и Сан-Франциско в особенности были сердцем хиппового идеала. К сожалению, расслабленно насладиться нам не удалось: совершенно вымотанные десинхронозом, мы просто с головой окунулись в череду хаотичных выступлений – в ошеломлении, без денег и без нужной аппаратуры. Личным вкладом Сида в это важное шоу стала такая капитальная расстройка его гитары, что во время «Interstellar Overdrive» у него повыпадали все струны.

Однако не все было потеряно, и некоторые концерты, например в клубе «Чи́та» в Венисе, что в Лос-Анджелесе, оказались удачнее. В крупных залах мы не были хедлайнерами (и, кроме того, другие группы были куда более сыгранными и пользовались собственной аппаратурой), а в этом клубе, в качестве основной группы и при поддержке нашего светового шоу, мы могли контролировать общую атмосферу и настроение, как в клубе «UFO».

Перед выступлением в клубе «Чита» Сид решил, что кудри у него завиты слишком круто и их надо выпрямить. Он послал кого-то за гелем для волос, который затем щедро намазал на голову. Обутый в невообразимые зеленые сапоги на резиновых застежках, на протяжении первого номера Сид опять принялся расстраивать гитару. Разозлившись, Роджер так набросился на свой бас, что порезал руку. Ему одолжили грушевидную бас-гитару Vox, у которой не было бриджевой крышки, и Роджер все время цеплялся за оголенные струны. В самом финале выступления Роджер расколотил эту гитару на мелкие кусочки. Ее владелец, судя по всему, пришел в восторг и спокойно собрал осколки в сумку. Несмотря на все это, концерт вышел по-настоящему классным. Публика очень нас полюбила – как и необычная разогревающая группа под названием Lothar and the Hand People. Никого из членов группы Лотаром на самом деле не звали – это было прозвище их терменвокса, совершенно замечательного русского изобретения, издававшего потрясающие звуки а-ля «Доктор Кто», когда исполнитель водил перед ним рукой. Позднее Брайан Уилсон использовал терменвокс в песне «Good Vibrations». Вдобавок в группу Lothar and the Hand People входило несколько роскошных молодых женщин. Как я припоминаю, ни на каких инструментах красавицы не играли, а просто в довольно авангардной манере двигались под музыку, когда она их захватывала.

Отчасти наша группа продвигалась на телевидении. За многие годы до MTV система продвижения заключалась в том, что группа появлялась в одном из текущих звездных шоу. Ведущий, обычно популярный певец в годах, жаждущий продлить свою карьеру, пел пару номеров, затем непринужденно болтал с гостями, и беседу перебивали музыкальные интерлюдии – в нашем, к примеру, исполнении. Сид уже приближался к кататоническому состоянию, и вы не ошибаетесь, если думаете, что ни к чему хорошему это не приводило. Сид становился трудным, если не вообще неуправляемым. Прекрасно изобразив песню под фанеру для пробного прогона, он затем равнодушно стоял во время записи, а режиссер тщетно твердил: «О’кей, пошла запись». Так что вокал пришлось взять на себя Роджеру с Риком, а Сид мрачно взирал куда-то вдаль. Исполнив «See Emily Play» под фонограмму и умирая со стыда, мы перешли к беседе. Если в пределах досягаемости микрофона оказывались другие гости, они безжалостно тянули одеяло на себя, встревая с рассказами, анекдотами или идиотскими замечаниями.

На одном шоу ведущим выступал Пэт Бун – он любезно держал других гостей на расстоянии, желая насладиться непринужденной беседой с нами. Мы выкручивались как могли, и все равно поболтать он решил с уже весьма нестабильным Сидом. Весь мир затаил дыхание, когда он спросил, что любит Сид. Мы в ужасе перебирали в уме бесчисленные неподобающие отклики. «Америку», – бодро сказал Сид. Пэт улыбнулся, публика разразилась восторженными криками, а мы втроем, обливаясь холодным по́том, потащили Сида прочь.

Вне телевизионных студий Сид был немногим лучше. Выйдя после встречи в Capitol Records, мы стояли на углу Голливудского бульвара и Вайн-стрит. «А тут мило, в этом Лас-Вегасе», – заметил Сид. Позднее, в «Голливуд гавайян», типичном лос-анджелесском отеле с подсвеченными кактусами и кричащим декором, Роджер обнаружил Сида в кресле – тот спал, и пальцы ему обжигала тлеющая сигарета.

Мы были сыты по горло. Эндрю позвонил Питеру в Лондон и взмолился: «Вызволяй нас отсюда». Мы выполнили свои обязательства перед Западным побережьем, но отменили все концерты на Восточном и улетели обратно в Европу прямиком на выступление в Голландии. Если требуется еще какое-то доказательство того, что мы не хотели признавать всей тяжести состояния Сида, то лучшего не сыскать. В голове не укладывается, с чего мы взяли, будто ему помогут новые концерты сразу же после трансатлантического перелета.

Тем временем в Англии Брайан Моррисон организовал нам участие в концертном туре Джими Хендрикса. Нам выпала прекрасная возможность посмотреть, как играет Джими, и реально провести время с музыкантами, которых мы обожали. Наконец-то мы сумели найти общую почву с другими группами, в особенности с The Nice, у которой были схожие музыкальные склонности, но подкрепленные поразительным техническим мастерством, а в случае их клавишника Кита Эмерсона, будущего участника Emerson, Lake & Palmer, – подлинной виртуозностью.

Эти сборные гастроли проходили по очень жесткому графику. Главной задачей промоутера было позаботиться о том, чтобы фанаты Джими Хендрикса получили за свои деньги добротный товар. В общем, что бы ни случилось, Джими должен был появляться на сцене вовремя. Посему всякий раз, когда выступали мы, кто-то стоял на страже с секундомером и следил, чтобы мы не вышли за рамки отведенных нам восьми минут. Эндрю припоминает, что за превышение хронометража строго корили, а за повторное нарушение сняли бы с гастролей. Так что наши длинные номера вроде «Interstellar Overdrive», видимо, жестоко сокращались. Питер Уинн Уилсон вспоминает, что в этом туре наше световое шоу фактически было лишним – в залах ярко горел свет. Он пытался убедить менеджмент вписывать в райдер по всем контрактам пункт о том, чтобы свет в зале гасили, а нам обеспечивали экран и проекционное место, но до такого оставалось еще несколько лет.

Сид по-прежнему был непредсказуем (и галлюцинировал). Однажды ему даже не удалось добраться до концертной площадки. Мы довольно быстро поняли, что он не объявится, и залучили к себе Дейва О’Листа из The Nice. Дейва мы особо не освещали, а играли «Interstellar Overdrive», совершенно точно. Я знаю, что получилось вполне сносно и вряд ли кто-нибудь заметил подмену.

Вообще-то, эти гастроли стали нашим первым контактом с миром рок-н-ролла, каким мы всегда его воображали, – поп-звезды в обтягивающих брюках и со свободными нравами, а вокруг визжащие девушки в еще более обтягивающих платьях и с нравами еще свободнее. Здесь произошел один из редких – вы не поверите, насколько редких, – случаев, когда перевозбужденные девушки преследовали нас на улице. С тех самых пор я очень хорошо понимаю состояние загнанной на охоте лисы. Когда позади слышится топот копыт (или девичьих каблуков), это очень страшно. В таком полевом спорте – возможно, все-таки более щадящем, чем настоящая охота, – роль охотника и жертвы не всегда ясна, поскольку некоторые гастролирующие музыканты порой тоже издавали полнозвучные брачные вопли… Девушки, скорее всего, только-только окончили школу, однако отпадно смотрелись в вестибюлях отелей, где подыскивали себе очередную жертву.

В кадре у Хендрикса Мейсон, у которого в кадре Хендрикс; видна фирменная гитара Джими Gibson Flying V (также см. следующее фото). Дело происходит на гастролях, ставших поистине лебединой песней Сида в составе Pink Floyd.

Возили нас на специальном автобусе, куда набивались все, кроме хедлайнеров, и автобус этот напоминал безумный школьный пикник. С транспортировкой у нас вообще стало непредсказуемо. Несколькими месяцами ранее мы решили приобрести «бентли»: почему-то мы сочли, что «бентли» – практичный и надежный транспорт, который поспособствует укреплению нашего имиджа. Еще один торговец автомобилями отпраздновал свой триумф, а мы пережили волнительную поездку, поскольку ни в одной мастерской для нашего «бентли» не нашлось нормальных тормозов взамен отказавших. Роджеру этот автомобиль снится до сих пор. Он также вспоминает поездку домой после концерта, когда нам пришлось одолеть кольцевую развязку прямо через середину. В другой раз мы взяли машину в прокате «Годфри Дэвис» – расписался за нее Эндрю Кинг, поскольку музыкантам машины не давали. После того как мы несколько недель спустя смущенно сдали этот автомобиль с 17 000 миль пробега и горой всякого мусора в багажнике, прокатная компания наверняка изменила свои правила. Думаю, теперь там недостаточно даже подписи директора компании, если эта самая компания имеет хоть какое-то отношение к музыкальному бизнесу.

Под гастроли с Хендриксом мы выпустили сингл «Apples and Oranges» – очередную нашу попытку создать хит. «Apples and Oranges» – еще одна причудливая композиция Сида, и она стала бы классным треком на альбоме, но для сингла, пожалуй, не годилась. Однако, за неимением лучшего, мы с помощью Нормана Смита попытались обратить эту композицию в хит, добавив туда запись хора и всякие эхо. Не помню, чтобы мы часто играли «Apples and Oranges» на концертах – если вообще играли. Кажется, на нас давили американцы – им нужен был сингл для привязки к заокеанскому туру, – но тогда у нас просто не было времени заниматься нашим продвижением в Штатах. В общем, этот сингл еще раз доказал, что лучше доверять своим инстинктам и самим принимать решения, нежели слушать чужие советы.

Когда тур закончился, в декабре 1967 года мы сыграли в «Олимпии». Программа называлась «Christmas on Earth Continued»[11]. Сид опять пребывал в отключке, и группа подошла к пределу прочности. Настала пора посмотреть правде в глаза. Мы пытались не обращать внимания на проблемы, ждали, что они исчезнут сами собой, но даже наше страстное стремление к успеху больше не заслоняло простого факта: невозможно продолжать в том же духе, когда Сид в таком состоянии. Шутки кончились – и для Сида тоже. Мы не хотели его терять. Он был нашим композитором, певцом и гитаристом, а кроме того (хотя этого и не скажешь по нашему не слишком сочувственному с ним обращению), он был нашим другом.

Гастроли Джими Хендрикса. Все, кого я узнал, перечислены ниже; остальные – члены групп Amen Corner, The Move, Eire Apparent и The Outer Limits.

1 Я

2 Митч Митчелл

3 Джими Хендрикс

4 Карл Уэйн (The Move)

5 Роджер

6 Сид

7 Ноэл Реддинг

8 Бив Бивэн (The Move)

9 Рой Вуд (The Move)

10 Рик

11 Эйс Кеффорд (The Move)

12 Энди Фэруэзер-Лоу (Amen Corner)

Сначала мы решили последовать примеру The Beach Boys. Это решение нам подсказали истории о Брайане Уилсоне: выступать он явно не мог, поэтому главным образом сидел дома и писал песни. Мы надеялись, что сможем пополнить группу еще одним гитаристом, чтобы снять нагрузку с Сида. Всплывало имя Джеффа Бека, что наверняка стало бы интересным (и блистательным) экспериментом, но никому из нас не достало бы смелости просто взять и позвонить. Роджер отважился на это лишь двадцать пять лет спустя.

Однако мы знали, кому позвонить можно: давнишнему приятелю Роджера и Сида по Кембриджу Дэвиду Гилмору.

4. Сумма слагаемых

В Гайд-парке на бесплатном концерте, который организовали Питер Дженнер и Эндрю Кинг в июне 1968 года; также выступали Jethro Tull и Рой Харпер.

Первый раз мы осторожно подкатили к Дэвиду Гилмору, когда я в конце 1967 года заприметил его среди публики на нашем концерте в Королевском колледже искусств. Клуб «UFO» канул в небытие, и ККИ, расположенный неподалеку от «Ройял-Альберт-Холла», служил нам тогда максимальным приближением к «домашней» концертной площадке. У нас были друзья на многих факультетах колледжа, что приводило к некоему перекрестному опылению – дизайн афиш и конвертов, фотография, музыка, – а помещения ККИ постоянно использовались для внеклассной деятельности.

Поскольку студентом Дэвид не был, я рассудил, что он приехал в ККИ послушать нас. В перерыве я бочком подобрался к нему и что-то такое пробормотал – мол, не хочет ли он прийти к нам в группу дополнительным гитаристом. Я не самостоятельно принял такое решение, просто мне первому представился шанс обсудить это с Дэвидом. Он явно заинтересовался – главным образом, мне кажется, потому, что, хотя он и считал нас (совершенно обоснованно) менее опытными музыкантами, нежели его предыдущая группа Jokers Wild, мы сумели добиться того, чего у них не было: агента, договора с компанией грамзаписи и пары хитовых синглов.

Jokers Wild была одной из самых уважаемых групп в Кембридже и окрестностях. Все члены группы были состоявшимися музыкантами. Уилли Уилсон, который заменил первоначального барабанщика Клайва Уэлема, вместе с Тимом Ренвиком опять всплыл в Sutherland Brothers & Quiver, а позднее вошел в «теневую» группу, которую мы использовали на живых шоу «The Wall».

Самую первую свою встречу с Дэвидом я теперь уже не вспомню. Раз мне удалось различить его в толпе, собравшейся тогда в ККИ, мы оба явно играли на одних и тех же концертных площадках – в том числе на вечеринке, посвященной дню рождения Либби и ее сестры, – и совершенно точно встречались на каких-то тусовках.

Будучи уроженцем Кембриджа – его первые музыкальные встречи с Сидом происходили как раз во время учебы в Кембриджском техническом колледже, – Дэвид находил массу работы для Jokers Wild как на месте, играя, к примеру, для американских летчиков, которые дожидались Третьей мировой войны, так и во время периодических вылазок в Лондон. Однако Дэвид отваживался и на более дальние вылазки и первую попытку предпринял в августе 1965 года: вместе с Сидом и еще несколькими друзьями Дэвид путешествовал по югу Франции и выступал на улице перед прохожими. После этого он решил вернуться на континент вместе с Jokers Wild, и они примерно на год (включая Лето Любви) там застряли, чуть не переименовавшись в The Flowers[12]. Группа в конечном итоге распалась, и к тому времени, когда я увидел его на концерте в Королевском колледже искусств, Дэвид вроде как был не у дел и водил фургон дизайнеров Оззи Кларка и Элис Поллок, которые заправляли бутиком «Кворум» в Челси.

Официально мы поговорили с Дэвидом перед Рождеством 1967 года – предложили ему присоединиться к нам пятым членом группы. Сида удалось уговорить, что приход Дэвида – хорошая мысль. Все формальности были соблюдены, мы очень разумно провели общее собрание группы, однако Сид наверняка понимал, что отказаться не может. Дэвид принял наше предложение, и мы пообещали ему гонорар в 30 фунтов в неделю – забыв, правда, сказать, что реальный заработок составлял четверть этой суммы. Стив О’Рурк, который стал теперь нашим основным контактом в агентстве Брайана Моррисона, обеспечил новому участнику группы комнату у себя в доме, к которой прилагался магнитофон Revox и бесплатные бутерброды. Там Дэвид за считаные дни освоил весь наш репертуар.

Гораздо сложнее ему оказалось вписаться в группу. Официально он числился вторым гитаристом и бэк-вокалистом. Однако Сид считал Дэвида чужаком и захватчиком, а остальные – потенциальной заменой Сиду. Впрочем, этого мы тоже предпочли Дэвиду не объяснять – нам было удобнее закрывать глаза на жестокую правду. Очутившись между двух огней, Дэвид как мог старался приспособиться к неловкой ситуации.

Дэвид Гилмор с Jokers Wild – слева направо: Джефф Уиттакер по прозвищу Солнышко, Дэвид, Джонни Гордон, Клайв Уэлем и Тони Сейнти.

Дальше события стали развиваться очень быстро. В начале 1968 года состоялся ряд концертов, когда мы пытались играть впятером. Каково было Сиду, можно только догадываться: вероятно, он был не на шутку растерян и разгневан оттого, что его влияние неуклонно сходит на нет. На сцене он вообще не напрягался и играл на автомате. Вероятно, он саботировал работу, потому что не желал участвовать в этом фарсе. Но чем больше Сид отстранялся, тем яснее мы видели, что принимаем верное решение.

Нагляднее всего поведение Сида иллюстрировала репетиционная сессия в одном школьном зале восточного Лондона, когда Сид пару часов разучивал с нами свою новую песню под названием «Have You Got It Yet?»[13]. Он постоянно менял аранжировку, и всякий раз, когда мы играли песню, звонкий припев «Нет, нет, нет» недвусмысленно указывал, что все не то… Так Сид напоследок вдохновенно выплескивал свою ярость и разочарование.

Все разрешилось в феврале, в один прекрасный день, когда мы ехали на концерт в Саутгемптон. По дороге к Сиду кто-то в машине спросил: «Ну так что, Сида подхватим?» – и в ответ прозвучало: «Нет, пошел он нахер, ну его». Если вам этот диалог кажется равнодушным до жестокости, вы не ошибаетесь. И наше решение, и мы сами были крайне черствыми. Не желая замечать очевидной тяжести ситуации, я считал, что Сид попросту говнится, – я был так зол, что видел в нем лишь преграду, которая не давала нам здесь и сейчас стать успешной группой.

Если учесть, что мы никогда не репетировали квартетом, в музыкальном плане концерт прошел хорошо. Дэвид взял на себя все вокальные и гитарные партии. Стало очевидно, сколь мал был вклад Сида на концертах в последнее время, хотя все равно поразительно, с какой ясноглазой самоуверенностью мы пошли на эту замену. Что еще важнее, публика не возмущалась и не требовала деньги назад: было ясно, что отсутствие Сида не критично. В следующий раз мы просто опять не потрудились его забрать.

Хотя мы лукаво позабыли поставить менеджмент в известность о переменах в нашем составе и дорожных привычках, Питер и Эндрю (а также, понятное дело, Сид) быстро догадались, что происходит. Дело требовалось уладить. Поскольку на тот момент партнерство делилось на шестерых, у нас с Роджером и Риком даже не было большинства для присвоения названия группы. А если учесть значение Сида как автора песен, его доля весила, пожалуй, побольше наших.

Удивительно, однако, что проблем не возникло. Насколько легко сложилось наше партнерство, настолько же цивилизованно прошел и его демонтаж. Общее собрание (в присутствии Сида) прошло в начале марта у Питера дома. Питер вспоминает: «Мы боролись за то, чтобы сохранить Сида. Я толком не знал Дэвида, хотя слышал, что он талантливый гитарист и очень хороший исполнитель. Гитара Сида ему давалась лучше, чем самому Сиду». Однако в конечном итоге Питер и Эндрю уступили, и после краткого всплеска взаимных обвинений партнерство было расторгнуто. Между прочим, Сид для разрешения всех проблем предлагал ввести в состав двух девушек-саксофонисток.

Одна из немногих фотографий, запечатлевших Pink Floyd как коллектив из пяти человек, хотя сейчас я уже не помню, случайно или нарочно Сид оказался на заднем плане.

Мы согласились на неограниченный срок передать Blackhill права на всю нашу прошлую деятельность. Мы втроем сохраняли за собой название Pink Floyd, а Сид покидал группу. Было вполне очевидно, что творческим ядром коллектива Питер и Эндрю считают Сида – вполне разумно, если учесть нашу историю до той поры. Соответственно, они решили в дальнейшем представлять его, а не нас. «Мы с Питером заслужили потерю „Пинк Флойд“, – говорит Эндрю. – Мы плохо работали, особенно в США. Мы недостаточно агрессивно вели себя с фирмами грамзаписи». Эндрю считает, что никто из нас (кроме Дэвида) не вышел из этой битвы со щитом. И Эндрю отдельно подчеркивает, что решение расстаться стало настоящим шоком для Сида, потому что Сид, в отличие от кое-кого другого, никогда не считал нас своей сопровождающей командой – «он был по-настоящему предан группе».

«Наше расставание было естественно, – говорит Питер. – Мы хотели развивать Blackhill – мы не могли сохранить „Пинк Флойд“ в качестве партнеров, раз мы сосредоточивались на других группах. „Пинк Флойд“ сомневались, что теперь, когда Сида нет, мы будем с ними работать. А мы с Эндрю, вероятно, только и делали бы, что оглядывались на времена Сида». Питер считал, что, если снять с Сида груз работы в группе и дать ему больше времени и пространства, он будет стабильнее. Впоследствии Питер говорил: «Я не знаю, что произошло. Жалко, что я этого не предотвратил. Мы все хотели помочь, мы все пытались найти решение и не смогли. Если Сид расстроен, я жалею, что тоже виноват. Если Сид не расстроен, тогда он, должно быть, достиг поистине отшельнического мира и спокойствия. Я бы хотел знать наверняка».

По окончании нашего партнерства с Blackhill место менеджера освободилось, и мы решили, что логично попросить Брайана Моррисона взять нас под крыло. Мы повидались с Брайаном, и он согласился обеспечить нам менеджерские услуги Стива О’Рурка. Брайан планировал заниматься своей издательской империей, Тони Говарду предстояло взять на себя организацию концертов. Стив был нашим менеджером до конца своих дней.

И Эндрю, и Питер считают, что Брайан и Стив разглядели перспективы ситуации, которую мы все создали. Брайан помнит, как наставлял Стива: мол, пускай лучше держится нас, а не ищет новые таланты. Эндрю вспоминает, как задолго до раскола сидел со Стивом в «Спикизи» (влиятельном музыкальном клубе близ Верхней Риджент-стрит) и Стив говорил ему: «Ты понимаешь, какими важными и влиятельными станут „Пинк Флойд“ для миллионов детишек?» Еще Эндрю отмечает, что к менеджменту Стив всегда относился очень серьезно. Легкомыслия он не допускал – а вот Брайан порой мог.

По сравнению с членами группы Стив происходил совсем из другой среды. Его отец Томми был рыбаком на Аранских островах, к западу от побережья Ирландии. Когда великий американский кинодокументалист Роберт Флаэрти в 1930-х снимал фильм о тамошней жизни под названием «Человек с Арана», отец Стива был одним из центральных персонажей. Затем Томми убедили переехать в Англию, попытать удачи на экране, и хотя война и мобилизация положили конец его надеждам на кинематографическую славу, Томми остался в Лондоне, где и родился Стив.

Со своим опытом торгового агента и методами, отточенными в команде Брайана Моррисона, Стив привнес в наш менеджмент определенную жесткость. Стив буквально излучал уверенность в себе и неизменно носил темно-синий костюм, в котором выглядел очень серьезно. Этот стиль менеджмента Стив сохранил на всю жизнь – разве что костюмов стало больше. Позднее мы узнали, что, торгуя кормом для животных, он порой открывал банку, зачерпывал ложкой и демонстративно этот корм ел. Подобная борьба за клиентов восхищала нас и сильно пугала, а Стив, надо думать, жалел, что разоткровенничался о подробностях своей предыдущей работы, потому что в позднейшие годы Роджер охотно припоминал эту историю в разговорах.

Окончательно разобравшись со всеми деталями, в начале апреля мы официально объявили об уходе Сида и приходе Дэвида. До сих пор поражаюсь: мы потеряли свою главную творческую пружину, но любой мандраж начисто затмевало чувство колоссального облегчения.

К счастью, несмотря на внешность Сида и его яркую сценическую персону, нам удалось не сделать его «лицом группы». На наших рекламных снимках всегда изображалась вся группа, а не один Сид, что, должно быть, пошло нам на пользу. Вдобавок отсутствие признанного лидера обеспечивает более значительный вклад всех членов группы, – настало время, когда «Некий Человек и Какие-то Объекты» стали просто «Какими-то Объектами».

Для нас должны были наступить очень сложные времена, поскольку мы уже почти год не бывали в чартах – синглы, последовавшие за «Arnold Layne» и «See Emily Play», совершенно не оправдали ожиданий. По всем правилам следовало бы начать все заново, однако нам невесть как удалось не упасть с нашей ступеньки внутри музыкальной индустрии. Мы тогда как раз входили в период развития, который я помню как особенно счастливый. Мы вернулись к прежним целям и музыкальным идеям, к слаженной совместной игре. Мы снова чувствовали себя цельной группой.

Вне всякого сомнения, самая тяжелая задача легла на Дэвида. Ему досталась незавидная доля изображать Сида. Он, безусловно, мог добавлять собственные импровизации к любым живым исполнениям, однако наши свежие записи содержали слишком много фрагментов в исполнении Сида, для замены которых могло потребоваться не меньше года. Помимо всего прочего, от Дэвида требовалось имитировать пение Сида на всевозможных европейских телешоу. Вспоминая те ранние шоу, я понимаю, отчего эта ноша была для Дэвида относительно терпимой: мы трое, конечно, играли все это на записях, но, когда нужно было заучивать партии, Дэвид гораздо лучше имитировал.

Дэвид влил в группу новые силы. Он был артистичным гитаристом (а вот «артистичным аккордеонистом», насколько я знаю, не был), и вокал у него оказался сильным и весьма характерным. Не меньше всех остальных Дэвида интересовали эксперименты с новыми звуками и эффектами, однако наряду с изобретательностью он добавил группе более вдумчивый, структурированный подход и не жалел времени и терпения развивать каждую музыкальную идею до полного раскрытия ее потенциала. Дэвид хорошо смотрелся на сцене и сумел без потерь перескочить через те времена, когда вершиной моды считалась химическая завивка. Тем временем Рик поставлял в группу тексты и мелодии, а Роджер – энергию, дисциплину и музыкальную дальновидность. Поскольку барабанщики сами себе закон, мне, к счастью, не надо было так сильно стараться, чтобы оправдать свое присутствие.

Хотя поначалу в составе из пяти человек Дэвиду было неуютно, никто из нас вовсе не воспринимал его как новичка. К тому же люди, которые выдвигаются на роли ведущих гитаристов и певцов, редко бывают скромнягами, склонными к уединению. Норман Смит припоминает, что при первой встрече с Дэвидом как частью Pink Floyd подумал: «Этот парень как пить дать возьмет группу в свои руки». (Совершенно очевидно, что Норман тогда катастрофически упустил из виду долговязого басиста, стоявшего позади.)

Недоставало Дэвиду разве только солидного наследства для уплаты наших долгов, которые тогда уже достигли существенной суммы в 17 000 фунтов стерлингов. Таков был один из побочных эффектов нашей сделки с Blackhill: мы получили права на название Pink Floyd, и за это нам пришлось самим заниматься прокатом или приобретением фургона, световой аппаратуры и звуковой системы.

До прихода Дэвида Сид фактически был музыкальным руководителем группы – он ведь написал подавляющее большинство песен. Норман Смит вспоминает, что, услышав новости о Сиде, он сильно встревожился, поскольку не знал, пишет ли песни еще кто-то из нас. Однако Роджер и Рик тут же начали поставлять новый материал, причем Роджер (сочинивший «Take Up Thy Stethoscope and Walk» на альбоме «Piper») взялся за дело особенно решительно. Но процесс шел медленно, и в предсказуемом будущем мы были обречены играть на концертах примерно тот же репертуар, что и при Сиде.

Постепенно образовывалась новая подборка первоначально импровизационных, а затем более структурированных фрагментов. Хорошим примером может служить «Careful With That Axe, Eugene». В первоначальной версии это был инструментал на обратной стороне сингла «Point Me at the Sky», придуманный и записанный за трехчасовую сессию в студии на Эбби-роуд, причем длился он тогда две с половиной минуты. Со временем он разросся в длинную, десятиминутную вещь с более сложной и динамичной формой. Пусть эта сложность означала всего лишь «тихо, громко, тихо, опять громко», однако в то время, когда большинство групп оперировало всего двумя уровнями (громко до боли в ушах и громко до непереносимой боли в ушах), такой материал считался новаторским.

Роджер в зале ожидания амстердамского аэропорта. В тот период мы, если отправлялись за границу с рекламными целями, обычно садились в самолет, а если ехали играть – грузились в «транзит».

Мы по-прежнему давали немало концертов, но между прошлогодними концертами и нынешними была существенная разница. Первоначальная андерграундная сцена распадалась, а клубы «Топ Рэнк» мы уже исчерпали. Под руководством Тони Говарда мы неожиданно очутились в весьма особой среде: сети университетов. Новые университеты росли как грибы в крупных провинциальных городах, а студенческие профсоюзы быстро обнаружили, что концерты – превосходный способ собрать деньги и даже получить прибыль. В большинстве университетов для привлечения известных групп имелись финансы, заинтересованная публика, подходящие концертные площадки, а зачастую и официальный секретарь, маниакально мечтающий стать бизнесменом. В семидесятые годы многие из таких секретарей стали известными промоутерами: классический пример – Харви Голдсмит, да и Ричард Брэнсон появился из той же среды.

Впрочем, мы не забросили и музыкальную сцену Лондона, хотя с тех пор, как Сид покинул группу, доверие андерграунда мы отчасти утратили (бытовало и по сей день бытует мнение, что уход Сида отметил конец «настоящей» группы Pink Floyd; понять я могу, согласиться – нет). Так или иначе, все менялось: новые клубы наживались на прежних идеалах «UFO».

К примеру, клуб «Middle Earth», который зародился в 1967 году как отросток «UFO», был скорее коммерческой музыкальной площадкой, нежели форумом для всевозможных опытов в смешанной художественной технике – такой психоделический «Марки», где выступали группы, которые можно было счесть плюс-минус андерграундными. Именно «плюс-минус», потому что большинство были обычными ритм-энд-блюзовыми группами, которые охотно поменяли свои костюмы от «Сесила Джи» и аккуратные стрижки на клеша и обязательные гривы с химзавивкой, взяли подходящее название в общем ключе «власти цветов», но по-прежнему выдавали старые добрые риффы Чака Берри.

Выступления в «Middle Earth» позволяли нам худо-бедно поддерживать репутацию андерграундной группы – хватало, по крайней мере, чтобы нас приглашали на вечеринки вроде той, которую Ванесса Редгрейв закатила в честь окончания съемок своего фильма «Айседора». Это определенно был допуск в мир людей, с которыми мы были счастливы познакомиться, однако в то время такое было редкостью. Никто из группы, похоже, никаких воспоминаний об этом богемном званом вечере не сохранил, зато кое-кто сохранил на память элегантные шелковые подушечки.

Мы становились все профессиональнее, и теперь у нас даже завелась нормальная бригада. Нашим первым по-настоящему опытным гастрольным менеджером стал Питер Уоттс. К нам он присоединился по рекомендации Тони Говарда, поработав с The Pretty Things. Любые разногласия в этой группе разрешались так: машина тормозила у обочины, дверцы раскрывались, пассажиры вытряхивались наружу, и следовала драка, после чего поездка продолжалась. Питер сказал, что с удовольствием позаботится о нашей аппаратуре, но, поскольку воспоминания о The Pretty Things еще слишком свежи, с самой группой общаться не хочет.

Позднее Питер передумал. Это оказалось очень кстати, поскольку у нас было только одно транспортное средство. Начав с четырехканального пульта WEM на краю сцены, Питер устроил нам настоящий расцвет гастрольной техники. Через три года мы уже использовали многоканальные микшерные пульты, стоявшие посреди зрительного зала и требовавшие многожильных кабелей, коммутаторов, а также изобилия микрофонов на сцене. Если учесть работу со звуком, транспортировку всей аппаратуры туда и обратно, починку ее в экстремальных условиях и постоянные разъезды, гастрольному менеджеру нужно было сочетание навыков инженера-электрика, тяжелоатлета и дальнобойщика.

Временами даже этих навыков не хватало. Один раз перед концертом в Дануне, к западу от Глазго, Питер выехал раньше нас. Он отвез на место все оборудование, однако из-за задержки с перелетом группе пришлось нанять рыболовное судно и перебираться через озеро в кромешной тьме во время шторма в восемь баллов. Причалив к берегу, мы шатко заковыляли к гостинице, которую нетерпеливая публика уже собиралась разнести на куски вместе с нашей аппаратурой. Под конец выступления благодарный промоутер объявил, что, поскольку мы прибыли поздно, он, к великому сожалению, не сможет нам заплатить. После краткого спора, в ходе которого выяснилось, что промоутер, учитывая его шестифутовый рост и команду еще более крупных друзей-горцев, находится в своем праве и что никаких рейсов до завтра не ожидается, мы забрались в фургон и пустились в бесконечное путешествие на юг.

Вернее, оно могло бы стать бесконечным, если бы вконец изнуренный Питер заприметил указатель «Дорожные работы» раньше, чем мы в них врезались. Фургон получил серьезные повреждения, на быстрый ремонт надежды не было, и мы провели остаток ночи в полицейских камерах местной деревни, которые нам любезно предоставили до раннего утра, когда мы сядем на паром. Наши спутники на пароме, закаленная компания местных фермеров, подивились нашим экзотическим сапогам из змеиной кожи, овчинным полушубкам и бусам: на странствующих козопасов мы смахивали гораздо больше, чем аборигены. В конце концов нам удалось добраться до аэропорта Глазго, а затем и до сравнительно безопасного Лондона.

Это были не гастроли – это был чес. Не делалось никакой попытки организовать рациональные и логически разумные маршруты. Мы просто хватались за любую подвернувшуюся работу. И если это означало, что за выступлением близ Лондона следовал одиночный концерт на другом краю Британии, а на следующий вечер появление, скажем, в Халле, то так оно все и получалось.

Со временем Питер Уоттс обзавелся помощником – Алан Стайлз, бывший армейский инструктор по физподготовке, располагал очень длинными волосами и весьма вычурным гардеробом, в котором выделялись предельно обтягивающие брюки: когда Алан появлялся на сцене перед концертом, чтобы проверить микрофоны, мы после него смотрелись довольно бледно. Алан тоже был уроженцем Кембриджа, известным в тамошних узких кругах, поскольку сдавал в аренду ялики на Кеме и неподражаемо играл на саксофоне (в дорогу он вечно таскал с собой флейту). Особо склонен к насилию Алан не был, однако на вопросы типа «А это мальчик или девочка?» мог отреагировать соответственно. Самый характерный инцидент случился в тот раз, когда Алан, таща на плечах тяжелые колонки, попытался протолкаться мимо каких-то паршивцев на лестнице. После краткой и непринужденной беседы Алан вздохнул и, развернувшись на месте, в балаганной манере раскидал противников колонками.

И Питер, и Алан сопровождали нас в участившихся поездках на континент – уж теперь-то мы платили наши музыкальные долги, – где народ оказался на удивление восприимчив к нашей музыке. Возможно, это потому, что там мы не испортили репутации, выступая на пике безумия или с Сидом, совершенно улетевшим в озоновый слой. Впрочем, какова бы ни была причина, у этих поездок был один важный побочный эффект: они дали нам пространство вне Британии, где мы могли развиваться как группа, и это очень нам помогало. Европа не была обширно представлена в наших графиках 1967 года, зато в 1968-м мы проводили время во Франции, в Нидерландах и Бельгии, и это было замечательное время.

Голландские и бельгийские площадки были тогда обычным делом, Франция – не совсем, хотя впоследствии она стала одним из наших крупнейших рынков. Во Франции города располагались в географической тесноте, и дать концерты в четырех городах за четыре дня было куда проще. К тому же там уже существовала рок-культура, радушно нас принимавшая. Для пары широко известных голландских клубов – «Парадизо» и «Фантазии» в Амстердаме – моделью послужил «Филлмор»: то были причудливо оформленные театрики, полностью посвященные музыке, что в ту пору редко встречалось в Европе. Всюду там плавал аромат масла пачулей и куриных крылышек по-индонезийски.

У входа в Палм-хаус в Кью-Гарденз. Только-только наступала эпоха объективов «рыбий глаз». Автор фотографии Сторм Торгерсон уверял меня, что ювелирное украшение в кадре – это «Кольцо Агамотто». Какая невероятная удача, что ему удалось найти столь редкую драгоценность на распродаже в киоске на рынке Портобелло…

Капитан Мейсон, Королевский флот Великобритании (следующее фото), в отпуске на Норфолк-Броудс с (выше, слева направо) Линди, Роджером и Джуди.

С концертами дальше к югу Европы было сложнее. Один майский фестиваль в «Палаццо делло спорт» в Риме стал серьезной проверкой готовности к работе в Италии. В аэропорту Леонардо да Винчи таможенники конфисковали топор, принадлежавший группе The Move, которая также фигурировала на афише; это был важный сценический реквизит, которым ребята из The Move рубили на куски телевизор. Служащие таможни сообразили идентифицировать топор как холодное оружие, и, видимо, лишь языковой барьер помешал им предотвратить угрозу, которую таили в себе ящики с надписью «Взрывоопасно: фейерверки». Шоу стремительно перешло от искусства к насилию. Когда пиротехника рванула на волю, полиция откликнулась единственным доступным ей средством – слезоточивым газом. За многие годы силы охраны правопорядка подключались нередко и за пределами концертной площадки сражались с людьми, которые по причинам политическим или финансовым заявлялись исключительно ради потасовки. По сей день, готовясь к итальянской части наших гастролей, мы ведрами закупаем жидкость для промывки глаз и припасаем ее за кулисами на случай, если слезоточивый газ будет витать по сцене.

Выступление в бельгийском Лёвене стало одним из тех редких (к счастью) случаев, когда мы вынуждены были убраться со сцены. Концерт проходил в университете, где две враждебные фракции молодых ученых – фламандская и валлонская – предпочитали выражать свою неприязнь друг к другу физически. Фламандцы, судя по всему, на вечер зафрахтовали группу, тогда как валлоны накупили пива и пожелали петь народные застольные песни. Примерно через десять минут после начала концерта я заприметил то, что поначалу принял за древнюю студенческую традицию: фонтан из стекла. Лишь несколько секунд спустя до меня дошло, что дело обстоит иначе. Просто студенты швырялись друг в друга стаканами, и по всему выходило, что следующей мишенью станем мы. В неприличной и малодушной спешке мы закончили и ретировались со сцены, спасаясь в ожидавшем нас «транзите». Нашей аппаратуре был причинен лишь поверхностный ущерб, а мы сами отделались несколькими боевыми шрамами. Впрочем, нас сильно подбадривала мысль о том, что, поскольку нам заплатили авансом, на тот момент это был наш самый высокий гонорар в пересчете на минуту выступления.

Нашим промоутером в Нидерландах был Сирил ван ден Хемел. Его туры проходили с участием минимума обслуживающей бригады и порой включали по три концерта в день. «Деньги мы получили, теперь сваливаем», – обычно шипел нам Сирил из-за кулис, после чего мы в темпе заканчивали очередную песню, желали зрителям доброй ночи и гнали на следующее шоу. В один из официальных нерабочих дней мы сказали организаторам, что берем себе два выходных, а на самом деле на два дня расширили гастроли и разделили дополнительную наличность между собой. Это было особенно удачно, поскольку наши личные капиталы в то время были эфемерными. Наличность также могла компенсировать недостаток комфорта на гастролях. Жареный картофель из придорожного кафе и клаустрофобская койка на пароме из Дюнкерка – таким обычно бывал вкус континентальной ночной жизни.

На съемках в Хэмпстед-Хит наша история любви со всем разнообразием фотографических техник конца 1960-х пополняется инфракрасным эффектом.

В целом наши заморские выступления проходили довольно гладко. Группа и гастрольная команда отлично ладили, концертов мы не пропускали, а наше оборудование по-прежнему оставалось относительно управляемым и легко транспортируемым: штабель динамиков 4 × 4 для Дэвида, Роджера и Рика с четырехканальным микшером сбоку от сцены, подключенным к колонкам, но никаких микрофонов для барабанной установки. У Рика к тому времени был «хаммонд», и мы, возможно, уже таскали с собой гонг, чтобы Роджер в него колотил, однако сверх этого у нас мало что имелось. «Азимут-координатор» оставался дома.

Наше световое шоу по-прежнему строилось на диапроекторах, смонтированных на раме прожекторах и крутящихся Далеках. Под их лучами мы жутко потели, однако на сцене все выглядело скорее серьезно, чем броско. Особо эксцентричным сценическим поведением мы не отличались. После кратких экспериментов со шквалом энергии в манере Кита Муна я остановился на менее вычурном стиле. Рик никогда не увлекался школой исполнительского искусства Литтл Ричарда и предпочитал играть руками, а не ногами. Дэвид по преимуществу сосредоточивался на том, что играл.

Однако Роджер склонен был время от времени бродить по сцене и то и дело со смаком набрасываться на гонг. Как сейчас вижу: он выгибается назад – зубы оскалены, голова запрокинута, бас-гитара торчит вертикально – и выжимает из долгой и нисходящей басовой партии все до последней капли. Часто казалось, что Роджер пытается свернуть гитаре шею. Роджер с Риком курили на сцене, но сигареты Рика лишь прожигали дырки на боках его Farfisa, а вот тлеющий уголек сигареты Роджера, всунутой под струны, служил полезным ориентиром на местности, когда в зале гасили свет.

Если мы были не в дороге, то работали в студии над новым альбомом, опять подстраивая сессии звукозаписи под наш гастрольный график. EMI, очевидно, растерялась, когда мы объявили, что Сид покидает группу: мы не хотели расстраивать тамошнее начальство и торопиться с этой новостью не стали. Возможно, в EMI думали, что, раз Сид связан контрактом, у них все схвачено. К чести должностных лиц фирмы, у них хватило такта не вмешиваться… собственно говоря, сугубо формальное письмо, подтверждающее уход Сида, они написали лишь четыре года спустя.

Следующий после «Piper» альбом под названием «A Saucerful of Secrets» записывался на Эбби-роуд и включал все наши достижения за тот период. Альбом содержит последний, угасающий огонек вклада Сида: даже текст песни «Jugband Blues» сейчас кажется реквиемом («I’m most obliged to you for making it clear that I’m not here»[14]). Для этой композиции – которую мы записали в декабре предыдущего года – Сид предложил позвать духовой оркестр. Норман спросил, нет ли у него идей насчет конкретных фигур или контрапунктов. «Сид просто сказал: „Нет, давайте пригласим Армию спасения“. Я собрал дюжину представителей Армии спасения и, понятное дело, на бумаге ничего не записал. В студии собрались все, кроме Сида. Я поговорил с музыкантами, сказал им: „Ребята, слушайте, у Сида Баррета есть некий талант – тут и сомневаться нечего, – но он странный; когда придет – не удивляйтесь“. Мы прождали полчаса, и наконец Сид появился. Я спросил, что делать музыкантам, а Сид сказал: „Пусть делают что хотят, что угодно“. Я ему говорю: так не выйдет, никто не будет знать, что делают остальные, но в итоге так и сделали».

В резерве у нас было еще несколько песен Сида, включая «Old Woman With a Casket» и «Vegetable Man». Поначалу они предназначались для потенциальных синглов, но так и не были доведены до ума. В черновом сведении обеих песен звучит мой вокал, – может, поэтому они и не стали синглами. Официально оба трека не выходили, но все же выбрались на рынок благодаря Питеру Дженнеру.

Питер припоминает, что Сид написал песню «Vegetable Man» за считаные минуты у него дома: «Так он в то время описывал себя – „I am a vegetable man“[15]. Текст просто страшно читать. Я выпустил эти песни. Для тех, кто хочет понять Сида, это очень важные, потрясающие песни, хотя и до жути печальные. Люди должны были их услышать».

Теперь у нас был Дэвид, и мы вернулись на Эбби-роуд работать над новым альбомом. Вклад Рика составили песни «Remember a Day»[16] и «See-Saw». Барабанная партия в «Remember a Day» отличалась от нашего обычного энергичного стиля, и в итоге я уступил ее Норману. Не люблю сдавать пост у барабанной установки (никогда не любил), но в данном случае нужное звучание мне бы далось с трудом. Если сейчас переслушивать, кажется, что это скорее трек Нормана Смита лично. Не считая довольно нехарактерной для Pink Floyd аранжировки, в бэк-вокале ясно различим и голос Нормана.

Роджер обеспечил три песни: «Corporal Clegg», «Let There Be More Light» и «Set the Controls for the Heart of the Sun». За несколько месяцев Роджер сумел вырасти от неуверенной «Take Up Thy Stethoscope and Walk» до куда более внятного лирического стиля. Немалый продюсерский вклад в «Light» и «Clegg» (а в последнюю – и кое-какой вербальный) внес Норман. В самом конце «Corporal Clegg» Норман в порядке шутки бормочет: «Git yore hair cut»[17]. В плане текста «Clegg» можно считать юмористическим предвестником «The Gunner’s Dream». В «Let There Be More Light» есть отсылка к Пипу Картеру, одному из странных персонажей кембриджской мафии, ныне покойному. Пип, уроженец Фенских болот, отчасти цыган, изредка работал на нас одним из самых феерически-беспомощных «роуди» в мире (а за этот титул ведется серьезная борьба) и обладал несносной привычкой снимать ботинки внутри фургона.

«Set the Controls», возможно, всего интереснее в плане того, чем мы тогда занимались, поскольку задумывалась так, чтобы вместить в себя все наши последние достижения. Эта песня – с классным броским риффом – была написана в пределах вокального диапазона Роджера. По тексту она вполне соответствует шестидесятым (хотя основана, по словам Роджера, на поэзии позднего периода империи Тан), а ритмически давала мне шанс изобразить одну из моих любимых вещей, «Blue Sands», трек джазового барабанщика Чико Гамильтона к фильму «Джаз в летний день». «Set the Controls» стала нашим постоянным номером. Ее всегда было интересно играть вживую – и мы играли ее много месяцев, позволяя ей эволюционировать и совершенствоваться, – зато в студии мы смогли усилить ее эффектом эха и ревербератором, добавляя к вокалу шепот.

Титульный трек «A Saucerful of Secrets» – на мой взгляд, одна из самых связных и гармоничных вещей, какие мы когда-либо производили. У нее не было стандартной песенной структуры (куплеты, припевы, восьмитактовый бридж), она контрастировала с более импровизационными фрагментами и была тщательным образом продумана. Мы с Роджером заблаговременно ее разметили, следуя классической музыкальной традиции трех частей. Для нас это было не то чтобы уникально, однако необычно. Не зная нотной грамоты, мы распланировали всю вещь на листе бумаги, изобретая собственные иероглифы.

Нашей стартовой точкой стал звук, который Роджер обнаружил, поднеся микрофон близко к краю тарелки и ловя все те тона, которые теряются в нормальных условиях, когда по тарелке бьют в полную силу. Это дало нам первый участок работы, а вклад свободно вносили все четверо, и вещь стала развиваться чертовски быстро. Средний фрагмент – или «Крысы в рояле», как мы его порой более фамильярно называли, – стал развитием тех звуков, которые мы использовали в импровизированных последовательностях на ранних концертах, вероятно позаимствованных у Джона Кейджа, а ритм обеспечивался двойным треком записанных на петлю барабанов.

Финальная часть – тщательно выстроенный гимн, который на выступлениях давал нам возможность использовать все более крупные орга́ны концертных площадок. Кульминацией стал орган в «Ройял-Альберт-Холле» – инструмент такой мощи, что, по слухам, некоторые его регистры никогда не задействовались, поскольку могли повредить фундамент здания или вызвать приступ массовой тошноты у зрителей.

Мы также использовали причудливые петли струнных звуков меллотрона, против которого выступал профсоюз музыкантов, поскольку там считали, что этот инструмент отнимает работу у живых исполнителей на струнных. Теперь меллотрон кажется таким старомодным, что его, пожалуй, следовало бы поместить в музей заодно с серпентом и английским рожком, однако звук его до того оригинален, что сейчас его воссоздают цифровым образом, и несовершенства лишь придают ему очарования.

Дэвид с Джун Чайлд на Эбби-роуд во время записи «А Saucerful of Secrets». Прибытие нового гитариста Джун отмечает сменой прически (это парик).

Я помню, что общая атмосфера, царившая в студии во время записи «A Saucerful of Secrets», отличалась особым старанием и конструктивностью. В то время все мы хотели внести свой вклад, так что при создании перкуссионного звука Роджер держал тарелку, Дэвид подносил поближе микрофон, Рик подстраивал высоту, а я наносил решающий удар.

Мы понемногу учились технологии вкупе с освоением кое-какой студийной техники, и работа постепенно двигалась к концу, пусть даже результат не вполне отвечал вкусам Нормана. Возможно, после ухода Сида Норман рассчитывал, что мы вернемся к более консервативному производству песен. В историю определенно должна войти ремарка, которую во время записи «A Saucerful of Secrets» кто-то от него услышал. Норман сказал, что теперь, когда парни убрали из своей системы лишний элемент, им пора успокоиться и заняться настоящим делом.

В конечном итоге мы расстались с Норманом, хотя он сохранил за собой титул исполнительного продюсера на двух наших следующих альбомах. В начале семидесятых Норман записал две собственные хитовые пластинки под именем «Урагана» Смита («Don’t Let It Die» и «Oh Babe, What Would You Say?»), а также, в июле 1969 года, к собственному восторгу и удовольствию публики, оказался в буквальном смысле вывезен на сцену на мобильном подиуме, чтобы дирижировать оркестром для «A Saucerful of Secrets», когда мы представляли эту композицию живьем в «Ройял-Альберт-Холле».

Заметным вкладом Стива О’Рурка в сессии звукозаписи для «A Saucerful of Secrets» стало празднование в Студии 3 его свадьбы, состоявшейся 1 апреля 1968 года. Стив прибыл туда со своей молодой женой Линдой, после чего несколько их усталых, но по-прежнему веселых гостей решили обследовать студийный комплекс и опробовать кое-какие необычные и интригующие музыкальные инструменты, на которые они там натыкались. По словам Роджера, позднее он обнаружил, что молодая жена Стива спит в рояле. Вскоре после этого сэр Джозеф Локвуд издал указ, запрещающий употребление алкоголя в студиях.

Дизайн конверта альбома «A Saucerful of Secrets» ознаменовал приход к нам Сторма Торгерсона и Обри Пауэлла (известного как По задолго до рождения «Телепузиков») – уже как сотрудников, а не простых наблюдателей. Конверт содержит все политически корректные ингредиенты того периода и свидетельствует не только о потоке идей, что проистекал из их компании «Хипгнозис» (и по-прежнему, уже четвертый десяток лет, проистекает от Сторма, к нашей вящей радости), но также о возможностях Королевского колледжа искусств, где они оба учились на кинофакультете. Там в то время или раньше учились очень многие их друзья, и Сторм с По полагались на ККИ в плане технической поддержки, поскольку никакого бюджета на профессиональные мастерские у них не имелось.

В день выпуска альбома – 29 июня 1968 года – мы играли на первом бесплатном концерте в Гайд-парке вместе с Роем Харпером и Jethro Tull. Получилось просто сказочно: погода была превосходной, атмосфера приятной и расслабленной. Весьма примечательно, что никому не пришло в голову обустроить VIP-зону, и все радостно слились в едином порыве. Плюс к тому в этой демократичной атмосфере нам удалось возобновить знакомство с нашей первоначальной фанатской базой – пусть даже при обильном скоплении публики, – а также с Blackhill, который за все это мероприятие отвечал. Концерт стал нашей первой после расставания возможностью снова поработать с Питером и Эндрю, и отрадно, что никакого тяжелого осадка, похоже, не было. Питер Дженнер говорит: «Концерт в Гайд-парке стал колоссальным удовольствием. Тот факт, что „Пинк Флойд“ там играли, доказывает: между нами не было никакой затаенной враждебности. Обе стороны вели себя вполне по-джентльменски. Царило взаимное уважение».

Я думаю, счастливые воспоминания о том концерте остались у всех зрителей – и в особенности у тех, кому хватило ума взять напрокат лодки на озере Серпентайн. Да, им было толком ничего не видно, но, поскольку концерт проходил днем, световые эффекты все равно отсутствовали. Впрочем, общее настроение уловили не все: говорят, журнал «Мелоди мейкер» получил немало звонков от встревоженных фанатов, которые желали знать, во сколько им обойдется поход на бесплатный концерт.

Вскоре мы снова отправились в Штаты – через десять месяцев после нашей первой катастрофической вылазки за океан. Перед отъездом Брайан навестил нас и объяснил, что в порядке формальности мы должны подписать соглашение с другим агентством – так гастроли пройдут легче. Роджер почуял неладное и подписал лишь потому, что контракт был всего на полтора месяца. Его подозрения оправдались. Два дня спустя мы узнали из газет, что агентское и менеджерское подразделения бизнеса Брайана за 40 000 фунтов проданы NEMS Enterprises, старой музыкальной компании Брайана Эпстайна, которой ныне владел и управлял Вик Льюис.

Портреты в студии EMI.

Вик вел музыкальный бизнес по старинке (чему вполне соответствовали его усики в ниточку и набриолиненные волосы). Нас препроводили на встречу с этим великим человеком в его грандиозную контору в фешенебельном районе Мейфэр. В полном ужасе мы слушали гордый рассказ Вика об альбоме, который он лично составил из песен The Beatles, аранжированных на его вкус с использованием струнных. Далее он предложил подвергнуть такой же обработке Pink Floyd. Что это было – угроза, обещание или шутка? Не в силах понять, мы лишь нервно переглядывались.

Мы подписали контракт с агентством, однако про менеджмент Брайан забыл, и соответствующее соглашение мы не подписывали. Это дало нам рычаги для извлечения из NEMS некоторого объема налички (великой утешительницы артистов, как я давно уже убедился). Мы также потребовали дать вольную Стиву О’Рурку, который тоже переходил в NEMS, чтобы он стал нашим персональным менеджером.

Теперь Брайан уверяет, что главной причиной продажи агентства стало предписание врачей изменить стиль жизни и снизить рабочую нагрузку, поскольку он страдал от язвы. Однако Брайан, к его чести, все-таки сознавал важность нашего второго американского турне и затратил немало энергии на его осуществление.

Было – и по сей день остается – фантастически важно достичь успеха в США, как в плане продажи пластинок на столь колоссальном рынке, так и в плане концертов. Однако забастовка американских диспетчеров воздушного транспорта привела к тому, что сравнительно небольшие гастроли вылились в большую драму. Поскольку рабочие визы опять задерживались, нам пришлось прибыть в Штаты туристами, затем по-быстрому смотаться в Канаду (туда-обратно, потому что мы не могли себе позволить остаться там на ночь) и уж тогда получить все нужные документы посреди серии концертов в клубе «Сцена» Стива Пола в Нью-Йорке. Этот полуподвальный клуб на углу 47-й улицы и 6-й авеню был известной нью-йоркской концертной точкой и, несмотря на свои крошечные размеры, стал для нас идеальной стартовой площадкой. В качестве дополнительной приманки подключили группу Fleetwood Mac, которая несколько вечеров выступала на разогреве, хотя я совершенно не помню, как нам удавалось менять аппаратуру между сетами. Бесплатный бар для музыкантов компенсировал скудные гонорары. С нью-йоркскими температурами летних ночей и низкими потолками атмосфера в клубе царила накаленная. На волне перкуссионного творчества, а также, надо полагать, бесплатных напитков Роджер заработал себе несколько скверных порезов на ладонях, швыряя стаканы в гонг во время «Set the Controls». После его стычки с бас-гитарой Vox в клубе «Чита» на наших первых гастролях кровопускание в Америке, похоже, вошло у него в привычку.

Публика в клубе «Сцена» ничуть не походила на расслабленную толпу в «UFO» – нью-йоркская аудитория была куда бодрее и веселее. В толпе попадались другие музыканты и исполнители из местных бродвейских шоу. Помню, как я ковылял в отель в сопровождении девушки, которая тогда играла в постановке «Волос», недавно открывшейся на Бродвее. Чудовищно гордый своей победой, я лишь много лет спустя узнал, что репутация этой девушки как певицы порядком затмевалась ее статусом супергрупи…

В Нью-Йорке мы одно время жили в отеле «Челси». Был он на удивление ветхим – а еще называется «легендарный отель». Знаменитый как упоминанием в песнях Боба Дилана и Леонарда Коэна, так и своей рок-н-ролльной и богемной клиентурой, отель «Челси» отличался солидной компанией постоянных жильцов, разумной кредитной политикой, которая позволяла художникам расплачиваться собственными картинами, а также зверинцем на верхнем этаже, где содержалась коллекция диких животных. На группу, гастрольную бригаду и любых гостей или друзей, которыми мы могли обзавестись по ходу дела, нам сняли всего два номера. В таком убожестве мы не жили со времен квартиры на Стэнхоуп-Гарденз. Роджер взял с собой лишь один чемодан. Грязное белье складывалось в нижнюю секцию этого чемодана, а затем перекладывалось в верхнюю, когда та опустошалась. Система оказалась довольно гигиеничной, поскольку в полете в этом чемодане разбилась бутылка скотча.

Один из трех наших концертов в нью-йоркском клубе «Сцена» в июле 1968 года. В городе было жарко, в клубе – тем более.

Клубы вроде «Сцены» формировали солидную опору наших гастролей, однако все остальное по-прежнему осуществлялось за счет малых средств. В какой-то момент мы застряли в отеле «Камлин» в Сиэтле, где жили на обслуживании в номерах, пока из нашего американского агентства не прислали наличные. Только тогда мы смогли расплатиться и наконец выехать.

Эти наши первые крупные гастроли сильно оживило общение с двумя другими британскими группами, которым оказалось с нами по дороге, – Soft Machine и The Who. С Soft Machine мы всегда чувствовали немалое сродство. Они, правда, не сразу добились популярности – музыка у них была более эзотерическая и вдохновлялась джазом. The Who воплощала большинство тех качеств, к которым стремились мы как профессиональная группа. Они значились хедлайнерами на афишах, выступали в сидячих концертных залах на 5000 мест и демонстрировали убедительно профессиональное отношение к делу. Мы играли вместе с ними на шоу под названием «Английское вторжение» в Филадельфии (в список также входили The Troggs и Herman’s Hermits), и нам чертовски повезло, что как раз во время нашего сета разразилась внезапная гроза. Это означало, что The Who не смогли выйти следующими и затмить нас. Мы набрали очки за счет того, что вообще там выступили, возглавили афишу по нечаянности и затем вместе с Китом Муном и всякими придворными отправились на радиоэфир.

Коротковолновое радио в Штатах практиковало тогда очень свободный формат, но в ту ночь все вышло еще свободней обычного. В наших кровеносных системах по-прежнему тек сплошной адреналин, а диджей и большинство гостей химическим образом расслабились. Рик, человек, вообще-то, не очень дикий, прямо в эфире снял с играющей пластинки граммофонную иглу, заявив, что песня ему не нравится, – мол, ставьте другую. Кит Мун на протяжении всей программы шквалом извергал комментарии, что очень оживило эфир. Больше четверти века миновало с тех пор, но, когда мы бываем в Филадельфии, люди по-прежнему вспоминают то ночное радиошоу, понизив голос.

Позднее той же ночью в ближайшем баре Пит Таунсенд произвел на меня неизгладимое впечатление тем, как уверенно он разобрался с одним пьяным. Нетвердой походкой тот приблизился к нам, желая высказаться по поводу громкой музыки и женоподобной одежды. Едва он стал выказывать агрессию, Пит, вместо того чтобы продолжать дебаты, спокойно попросил бармена вышвырнуть незваного собеседника вон. Таким образом, заметил Пит, он доказал два важных постулата. Во-первых, власть денег (мы тратили больше и, следовательно, распоряжались в баре), а во-вторых, тот факт, что пьяные, особенно в Штатах, дискутируют недолго, а как только начинают проигрывать спор, склонны обращаться к физическому насилию или доставать пистолет, – еще один полезный пункт для свода гастрольных правил.

Как и во время нашего первого тура по Штатам, у нас не было с собой почти никакой аппаратуры – мы вновь пали жертвами пустых обещаний агентов и фирм грамзаписи. Спас нас не кто иной, как Джими Хендрикс. Прослышав о наших проблемах (его менеджер также занимался Soft Machine), он послал нас в Electric Lady, свою студию и одновременно склад на Западной 8-й улице, и разрешил брать все, что нам нужно. Настоящие герои рок-н-ролла поистине существуют.

Наша связь с местной фирмой грамзаписи мерцала, а временами прерывалась напрочь. Стив О’Рурк, отчаянно желая встретиться с каким-то важным маркетологом, который не отвечал на телефонные звонки, выяснил, в каком киоске этот индивид предпочитает чистить ботинки, – и, пока неуловимый джентльмен не заявился, Стив терпеливо там сидел, а ботинки ему тем временем начистили так ослепительно, что восхитился бы любой полковой старшина.

Примерно в то время британское Управление по таможенным и акцизным сборам ополчилось на группы, которые с гастролей по Америке везли домой очень дешевые музыкальные инструменты. Таможенников особенно беспокоили барабанные установки и классические электрогитары, которые можно было купить в нью-йоркском магазине «Мэнниз мьюзик» менее чем за половину британской цены или совсем задешево подобрать в ломбардах. В конечном итоге был проведен колоссальный рейд, – похоже, чиновники нанесли визит всем работающим группам. Дело обошлось штрафами и общими нагоняями, а не казнями, однако еще многие месяцы спустя какой-нибудь мистер Чинуша из Управления мог позвонить какому-нибудь гитаристу и сказать, что он, Чинуша, видел гитариста в «Самых популярных», так что не может ли уважаемый музыкант объяснить, где он надыбал такую хорошую гитару Gibson Les Paul выпуска 1953 года?

Роджер, по обыкновению решительно, атакует ударные. Хорошо, что я не тарелка.

Рядом с бипланом «De Havilland Tiger Moth», снятом в промофильме для сингла «Point Me at the Sky», аэродром в Биггин-Хилле. Летные костюмы, очевидно, сшиты для самых корпулентных летчиков – или же летунов, как они назывались в эпоху, когда у этого слова еще не было других смыслов.

По возвращении мы опять окунулись в гастрольную рутину, вовсю работая в залах британской университетской сети и Европы. Среди концертов был и оупен-эйр в Германии, где какие-то студенты, вдохновленные парижскими волнениями и радикализмом по всей Европе и США, решили, что вход должен стать свободным для всех и что будет весьма уместно сделать это мероприятие совершенно открытым (в плане ворот). Отчасти вдохновляясь манерой калифорнийских серферов, на крыше своего туристского фургона «фольксваген» они укрепили таран.

Как раз перед Рождеством 1968 года мы сделали последний заход на рынок синглов: «Point Me at the Sky» стал нашей третьей попыткой со времен «Emily» и, соответственно, третьим подряд провалом. Тут нас осенило, мы решили отныне обливать презрением публику, покупающую синглы, и на последующие одиннадцать лет избрали судьбу исключительно альбомной группы.

В одной журнальной статье мне попалась фотография, на которой было выложено все вооружение бомбардировщика «Phantom». Тот же подход мы решили использовать на конверте «Ummagumma».

Фотографии Мика Рока: Сид в своей лондонской квартире в 1970 году (предыдущее фото) и на капоте «бьюика», который Сид никогда не водил, незадолго до того, как этот «бьюик» увезли эвакуаторы.

Нашим следующим альбомом стал саундтрек к фильму «More»[18], который поставил Барбет Шрёдер. Мы уже появлялись в документальном фильме Питера Уайтхеда 1967 года «Сегодня! Давайте все займемся любовью в Лондоне», а в 1968 году сделали саундтрек для фильма Питера Сайкса «Комитет» с Полом Джонсом в главной роли, хотя тогда нашим вкладом стала подборка скорее звуковых эффектов, нежели музыки.

«More», однако, обещал стать более серьезным проектом. Барбет, протеже Жан-Люка Годара, обратился к нам с уже фактически законченным и смонтированным фильмом. Несмотря на эти ограничения и довольно отчаянные сроки сдачи, сотрудничать с Барбетом было легко – за восемь дней работы в районе Рождества нам заплатили по 600 фунтов каждому, что в 1968 году составляло значительную сумму, и никто не требовал песен, которые непременно должны завоевать «Оскар», или саундтрека в голливудском стиле. Собственно говоря, сочиняя сопровождение к разным по настроению эпизодам, Роджер написал несколько песен, которые вскоре стали неотъемлемой частью наших концертов.

Многие настроения в фильме – неспешной, довольно откровенной и моралистической повести о немецком студенте, который отправляется на Ибицу и оказывается в фатальной зависимости от тяжелых наркотиков, – идеально подходили к громыханиям, пискам и звуковым коллажам, которые мы регулярно производили вечер за вечером. Бюджет не предусматривал студию перезаписи со счетчиком кадров, а посему мы сидели в просмотровом зале, аккуратно вели хронометраж эпизодов (просто поразительно, до чего точен бывает простой секундомер) и затем отправлялись в Pye Studios на «Марбл-Арч», где работали с тамошним опытным звукорежиссером Брайаном Хамфрисом.

Крупный тур по Британии весной 1969 года закончился в июле концертом в Королевском фестивальном зале, мероприятием, которое мы назвали «More Furious Madness From the Massed Gadgets of Auximenes». Еще одно эпохальное шоу – одно из моих любимых, как и «Games for May». У Дэвида, впрочем, оно вряд ли входит в число любимых: из-за плохого заземления его так долбануло током, что он отлетел в другой конец сцены, и до финала концерта его слегка потряхивало. Мы решили подкрепить мероприятие перформансом в исполнении нашего старого друга из Школы искусств Хорнси и бывшего обитателя Стэнхоуп-Гарденз по имени Питер Докли. Он создал костюм монстра, включавший противогаз и колоссальные гениталии, снабженные резервуаром, чтобы Питер мог «мочиться» на передние ряды публики. Оказалось очень действенно: во время исполнения «The Labyrinth», мрачного и довольно зловещего, Питер крался вдоль рядов, а мы прогоняли через квадрофоническую систему звуки капающей жидкости. Затем одна несчастная девушка, вероятно пребывавшая под кайфом, вдруг обернулась и обнаружила, что чудовищная тварь, которую изображал Питер, сидит рядом с ней. Девушка дико заверещала, рванула прочь из зала, и больше мы ничего о ней не слышали даже через ее адвоката.

В шоу вошла композиция под названием «Work»[19] – в ней мы под различные перкуссионные шумы сколачивали стол. Мы произвели эту мебель прямо на сцене, используя доски, пилу, молоток и гвозди, рассчитав так, чтобы перейти затем к следующему номеру под свист чайника на переносной плитке (курить на сцене строго запрещалось, а вот плитка не вызвала никаких возражений). Бо́льшую часть всего этого действа мы позднее воспроизвели в студии, либо на записи «Alan’s Psychedelic Breakfast», либо на недописанном альбоме «Household Objects». Был план в качестве связки под чаепитие пустить радиопрограмму Джона Пила, но я не помню, что у нас получилось. Идея позднее всплыла на альбоме «Wish You Were Here»: там какую-то песню по радио постепенно забивает наш трек. Пожалуй, это прекрасная иллюстрация того факта, что упорство всегда было ценным качеством группы, – мы редко бросали идею, которая нам нравилась, да и то разве что констатировав ее клиническую смерть.

Летом мы работали над двойным альбомом «Ummagumma». Первые две его стороны запечатлели живое звучание нашего тогдашнего репертуара – «Astronomy», «Careful With That Axe», «Set the Controls» и «Saucer»: запись была сделана в июне, в бирмингемском «Мазерс» (очень любимом клубе, мидлендской версии «Middle Earth») и в Манчестерском институте торговли. Для более поздних живых альбомов мы записывали до двадцати различных вариантов. Для «Ummagumma» выбор ограничился двумя лучшими версиями, почти без отладки или перезаписи. Второй диск «Ummagumma» был составлен из равных вкладов каждого из нас четверых. Альбом вышел в октябре 1969 года и в целом получил довольно восторженные отклики, хотя нам он не так чтобы очень понравился. Однако записывать его было весело и полезно в смысле опыта: индивидуальные треки, на мой взгляд, доказывали, что слагаемые не так хороши, как сумма.

Для своего трека «The Grand Vizier’s Garden Party» я использовал подручные средства, пригласив мою жену Линди, талантливую флейтистку, чтобы добавить кое-каких деревянных духовых. Сам я попытался создать вариацию на тему обязательного соло на барабанах – я никогда не был поклонником гимнастических упражнений за установкой, как чужих, так и собственных. С аранжировками для флейты мне очень помог Норман Смит – а вот студийный менеджер укорял меня за редактирование моих же записей и помог куда меньше.

Больше всех такой формат пластинки воодушевил, пожалуй, Рика, который свою часть построил в более классическом ключе, а треки Дэвида и Роджера позднее вошли в репертуар группы. По-моему, «The Narrow Way» и «Grantchester Meadows» мы играли на «Massed Gadgets», а Роджерова композиция «Several Species of Small Furry Animals Gathered Together in a Cave and Grooving with a Pict» указывала на его крепнущую дружбу с Роном Гисином, чьи навыки аранжировщика помогли нам позднее, когда мы заканчивали «Atom Heart Mother».

Роджер и Дэвид также работали с Сидом – помогали составить его первый сольный альбом «The Madcap Laughs», который вышел в 1970 году. Свой вклад внесли Роберт Уайатт и другие члены Soft Machine. По-прежнему считалось, что творческую энергию Сида можно пробудить вновь, но хоть как-то упорядочить его песни и реализовать их потенциал оказалось очень сложно. Следом в 1970-м вышел и второй сольник – «Barrett». Этот альбом стал последней записью Сида, хотя попытки сподвигнуть его на возвращение в студию предпринимались и дальше. Но с тех пор Сид стал замыкаться в себе, в конце концов вернулся в Кембридж и почти оттуда не выезжал. У Сида, мне кажется, отчасти был синдром Джеймса Дина. Невозможно представить, чтобы Pink Floyd существовали без него; он закладывал тот изначальный фундамент, на котором мы возводили свою работу впоследствии. Очень печально, когда одаренный композитор, сочинивший так много хороших песен, не может или не хочет продолжать в том же духе.

1969 год мы закончили довольно нелепым опытом работы с итальянским режиссером Микеланджело Антониони над его фильмом «Забриски-пойнт». После удачного сотрудничества с Барбетом Шрёдером мы были рады снова писать музыку для кино – хотелось поработать вне изматывающего режима концертов и студийной записи. Проект Антониони – фильм, в котором перемешаны студенческие радикалы, психоделия Западного побережья и уничтожение общества, каким мы его тогда знали, – был одной из предсмертных судорог киностудии MGM: в последней отчаянной попытке уцелеть она предложила Антониони солидный бюджет, понадеявшись, что успех его фильма «Фотоувеличение» возвестил о начале новой эпохи в европейском кинематографе.

Внезапно мы очутились в Риме, в роскошном отеле «Массимо Д’Адзельо». Мы не сразу сообразили, что на проживание и еду киностудия выделяет фиксированную посуточную оплату. Если не пользоваться услугами, они попросту сгорают. Ввиду внезапной срочности проекта и рабочего графика Микеланджело время в студии нам доставалось лишь от полуночи до девяти утра. То есть мы пытались спать днем, с семи до девяти пили коктейли, ужинали только после одиннадцати (и, стараясь потратить все 40 долларов на нос, очень приветствовали помощь сомелье), а потом наконец выдвигались по Виа Кавур, на углах перешучиваясь с проститутками, и прибывали в студию, где вели нешуточную борьбу с режиссером.

На поп-фестивале в Кралингене, Нидерланды, в июне 1970 года, где нас снимали для документального фильма «Любовь и музыка»; также в этой книге впервые появляется крашеная хипповая футболка. Рик перешел к более сложному составу клавишных – теперь вместе с верным электроорганом Farfisa у него завелся и орган Хаммонда.

Беда была в том, что Микеланджело хотел полного контроля и, поскольку сам писать музыку не умел, контролировал отбор. Соответственно каждый фрагмент приходилось заканчивать, а не набрасывать начерно, затем переделывать, перечеркивать и представлять на рассмотрение заново – во второй половине дня Роджер ездил в студию «Чинечитта» и показывал режиссеру записи. На первую версию Антониони не согласился ни разу и часто жаловался, что музыка слишком сильная и подавляет визуальный образ. Помимо прочего, мы прибегли к «записи настроений». Мы предварительно микшировали разные версии и накладывали их так, чтобы режиссер мог сидеть за микшером и в буквальном смысле добавлять музыке более лирическое, романтическое или отчаянное ощущение, двигая ползунок туда-сюда. Однако и это не помогло. В конечном итоге Антониони набрал треков у других музыкантов, таких как Джерри Гарсия и Джон Фэи. Несмотря на драматичный и взрывной финал, фильм провалился и у критики, и у публики.

Продолжая нашу политику возвращения в оборот всего хоть чуть-чуть полезного, мы по-тихому забрали все пробы – запас карман не тянет.

5. Смена темпа

В Студии 3 на Эбби-роуд во время записи «Atom Heart Mother». Литавры – о которых я имел крайне смутное представление – принадлежали студии; я тогда уже перешел на барабанную установку Ludwig.

В июне 1970 года в «Бат & Уэст шоуграунд» в Шептон-Маллете, небольшом городишке в Сомерсете, проводили Фестиваль блюза и прогрессивной музыки. Именно там, в самой что ни на есть английской глубинке, мы решили исполнить «Atom Heart Mother», амбициозную композицию, незадолго до того полностью записанную и дополненную валторнами, тубой, трубами, тромбонами, соло на виолончели и хором в двадцать человек – не хватало только кухонной раковины, которая, видимо, не смогла явиться на студию.

Фестиваль, двухдневная феерия, размахом пытался поспорить с Вудстоком, прошедшим годом раньше, и импортировал разнородный состав групп с обеих сторон Атлантики. Солидно были представлены популярные группы из Штатов, включая Jefferson Airplane, Santana, The Byrds и Steppenwolf. Им предстояло выступить вместе с британскими группами – помимо нас, в списке были Fairport Convention и Led Zeppelin. Чтобы не отстать от Джонсов (Джонов Полов), нам показалось вполне уместным сделать грандиозный, но логистически непростой жест и погнать немалый состав аккомпанирующих музыкантов на дикие просторы английского запада.

Рок-фестивали по природе своей имеют свойство начинать с благих намерений, а затем мало-помалу скатываться в хаос, по мере того как толпа растет, а технические проблемы множатся, особенно когда руку прикладывает матушка-природа (впрочем, на этом мероприятии погода стояла поистине идиллическая). Подобная непредсказуемость с тех пор, похоже, и вдохновляет публику больше всего: на фестивале в Гластонбери предвкушают главным образом продолжение великой вудстокской традиции купания в грязи.

Полицию заранее оповещают, что зрителей будет вдвое меньше ожидаемого, потому что, знай полицейские реальное количество народу, все эти мероприятия мигом запрещались бы ввиду несоответствия любым нормам санитарии и безопасности. По-моему, на этом фестивале промоутер Фредди Баннистер пережил непременный нервный срыв, когда ему открылся весь ужас того, на что он пошел.

Дабы миновать транспортные пробки, забившие все главные и боковые транспортные артерии по пути на фестиваль, мы пережили отчаянную гонку по встречной полосе. Автобус, в котором перемещались наши аккомпанирующие музыканты, вел водитель с куда менее кавалерийским подходом к езде. Он избрал более безопасный и надежный вариант, который растянулся на восемь с половиной часов. Даже духовики, чье племя славится своей стойкостью, к тому времени, когда их наконец высадили из автобуса, уже слегка поистрепались. Однако после всех своих невзгод они обнаружили, что на самом деле прибыли слишком рано, ибо фестиваль уже порядком отставал от графика: отметка в программе «Время всех выступлений может быть уточнено» зачастую использовалась как эвфемизм фразы «Все состоится примерно на полдня позже».

Почуяв, к чему все идет, мы попытались выпросить себе слот пораньше, поменявшись местами с одним гитарным героем, дико сверкавшим глазами. Герой и хотел бы помочь, но не мог – объяснил, что уже закинулся всеми препаратами, необходимыми ему для наилучшего выступления, ему не хватит припасов для второго рывка к таким высотам и поэтому он вынужден держаться текущего порядка программы.

Наш сет был первоначально назначен на 22:15. К тому времени, когда мы наконец получили возможность вывести наш веселый оркестр на сцену (большинство этих музыкантов за всю свою долгую и разнообразную карьеру никогда не сталкивались с таким хаотичным великолепием), уже светало. Обстоятельства сложились так, что обеспечили нам предельно драматический фон, который только усилил эффект от нашего появления на сцене. Дирижер хора Джон Олдисс проделал колоссальную работу, управляя хором и оркестром, а мы кое-как продрались сквозь наш сет, хотя исполнитель на тубе обнаружил, что какой-то праздный гуляка мимоходом вылил в его инструмент пинту пива.

Казалось бы, после такого мероприятия нам полагался хотя бы небольшой отдых. Однако время было фестивальное, так что, едва сойдя со сцены, мы очутились посреди еще одной демонической поездки в раннем утреннем тумане – нам требовалось срочно попасть в Лондон, а там сесть на самолет до Голландии, чтобы следующим же вечером выступить на другом, менее экстравагантном фестивале. Не успев очухаться, мы с головой окунулись в точно такой же сценарий, но на сей раз по крайней мере без оркестра – весьма милосердно для обеих сторон.

Джон Олдисс, хормейстер, работавший над «Atom Heart Mother». Джон учился в кембриджском Королевском колледже, был специалистом по хоровой музыке и создал коллектив The John Aldiss Choir, известный исполнением произведений современных классических композиторов – например, Дэвида Бедфорда. В период, когда записывался «Atom Heart Mother», Джон также был профессором отделения хоровой музыки Гилдхоллской школы музыки и драмы в Лондоне.

Композиция «Atom Heart Mother» была смонтирована за несколько репетиций после нашего возвращения из Рима, где мы пребывали благодаря любезному приглашению Микеланджело Антониони. Как только мы разобрались с основной темой (по-моему, ее предложил Дэвид), все остальные начали вносить свой вклад в плане не только музыки, но и общей динамики. Сейчас мне уже не вспомнить, задумывали мы настолько длинную композицию или она сложилась сама собой, но с таким методом работы мы уже неплохо уживались.

После нескольких длинных сессий записи в начале 1970 года мы создали очень продолжительную, довольно величественную, но весьма расфокусированную и по-прежнему незавершенную композицию. Одним из возможных способов развить эту вещь было играть ее вживую, так что на нескольких концертах мы исполняли укороченные версии, порой именовавшиеся «The Amazing Pudding»[20]. Постепенно мы прибавляли, вычитали и умножали разные элементы, но по-прежнему ощущалась нехватка чего-то очень существенного. Мне кажется, мы всегда намеревались записать этот трек, однако все его авторы странным образом чувствовали некую преграду, поэтому в начале лета мы решили вручить композицию в тогдашнем ее виде Рону Гисину и попросить его добавить туда оркестровых красок и хоральных частей.

Рон Гисин за пультом с партитурой «Atom Heart Mother», руководит несколько напряженными сессиями записи хора и медных духовых. Партитура у Рона была безупречна, но стандартную нотацию он разнообразил довольно необычными пояснениями к вокалу – например: «Фу, гу, ху, джу, лу, му, пу, ру».

С Роном меня познакомил Сэм Джонас Катлер. Сэм бросил карьеру учителя детей с особыми потребностями и стал гастрольным менеджером. В мире рок-н-ролла предыдущие профессиональные навыки несомненно ему помогли: Сэм работал с The Rolling Stones во время их гастролей по США в 1969 году (включая недоброй памяти бесплатный концерт в Альтамонте), а позднее с The Grateful Dead.

Рон Гисин – талантливый музыкант, аранжировщик и виртуозный исполнитель на банджо и фисгармонии. Его стиль точнее всего описывается как поэтический регтайм на спидах. Он также выстроил себе, по сути, одну из первых домашних электронных студий. Рон, будучи не намного старше нас, казался существенно мудрее благодаря образу профессора с дико всклокоченной бородой. Купив подвал на Элгин-Кресент в Ноттинг-Хилле, он отдался там своей страсти в окружении обширного собрания магнитофонов, катушек, целых миль пленки, а также нескольких стандартных или сделанных на заказ музыкальных устройств.

На первый взгляд и не догадаешься, однако главная сила Рона в том, что он очень организованный. В работе с музыкальными записями есть одна неотъемлемая и капитальная проблема: все катушки на вид одинаковые, и это кошмар логиста. Если не следить очень пристально за наклейками, указывающими, какой кусок пленки был перемещен с одной катушки на другую, и немедленно не делать записей о любых изменениях, можно потратить многие дни на поиски конкретного куска пленки, когда он снова понадобится. Благодаря своей педантичности и организационным навыкам Рон, похоже, никогда не сталкивался с проблемой быстрого поиска нужного куска.

Рон довольно долго работал сам по себе, так что его сугубо индивидуальные техники и подходы – его собственные изобретения. Домашним музыкальным производством он заинтересовал и меня, и Роджера, и влияние Рона ясно прослеживается в одном элементе Роджерова вклада в альбом «Ummagumma» – в композиции «Several Species…». Роджер и Рон вместе работали над музыкой к необычному документальному фильму «Тело» 1970 года по мотивам книги Энтони Смита. На одном треке под названием «Give Birth to a Smile» поиграли и мы с Дэвидом и Риком.

Рон поделился с нами массой трюков со сцепленными в тандем магнитофонами Revox – манера их использования, которая выходит далеко за рамки рекомендованного в инструкции по эксплуатации. Рон сам тянул провода и обучал меня основам пайки. С типично шотландской бережливостью он собирал выброшенную из профессиональных студий пленку. Стерев предыдущие записи, он склеивал ленты из половинок катушек или кропотливо переделывал студийные миксы, которые не соответствовали его стандартам. Помимо всего прочего, Рон научил меня просто роскошно склеивать пленку.

Мне выпал шанс изобразить дирижера, однако ноты я читал с трудом.

Приятным сопутствующим результатом наших взаимоотношений стало то, что Рон написал музыку для саундтрека к одному из документальных фильмов моего отца – «Истории автомобиля», – и мне приятно думать, что они оба получили удовольствие от сотрудничества. Отца в особенности радовало, что Рон всегда приходил не только с музыкой, но и с очередным новым устройством или кабелем домашнего изготовления, которые создавались нарочно для упрощения трансляции музыки с машины Рона в фильм.

Рон показался нам идеальной кандидатурой для создания аранжировок к «Atom Heart Mother». Он ясно понимал технические тонкости композиции и аранжировки, а его идеи были достаточно радикальны, чтобы увести нас прочь от все более модных, но предельно тяжеловесных работ рок-оркестров той эпохи. В те времена к аранжировкам подобных эпосов зачастую подходили консервативно; классическим музыкантам в период учебы внушали отвращение к року, а «смену ориентации» по-прежнему считали как бы предательством всего, чему музыкантов научили за годы суровой дисциплины. Нам повезло, что за штурвалом оказался Рон: теперь нам не грозило в итоге получить «Лондонский филармонический оркестр играет „Пинк Флойд“».

Дальше мы к композиции почти не притрагивались; Рон работал сам и в конце концов прибыл на Эбби-роуд с целой стопкой приготовленных для записи партитур. Тут он столкнулся с серьезным препятствием. Сессионные музыканты артачились, когда ими руководил Рон, – они чуяли, что он пришел из мира рок-музыки. Они не упускали случая показать свой гонор – только искры летели! Рона прямо в студии приносили в жертву богам классики.

Рон тщетно махал дирижерской палочкой, а музыканты усложняли ему жизнь как могли. Мало того что он написал технически сложные фрагменты – фразировка у него тоже была необычная. За это музыканты возненавидели его еще пуще. Микрофоны были включены, музыканты знали, что любой их комментарий заметят, и сдержанные смешки, постоянные взгляды на часы, то и дело повторявшийся вопрос «Простите, сэр, что это означает?» ясно указывали, что запись заходит в тупик, а шансы Рона по нечаянности совершить убийство с каждой секундой возрастают в геометрической прогрессии.

Рик и Дейв за пультом, сконструированным в собственном инженерном отделе EMI в Хейсе, Миддлсекс.

И это было не единственной его проблемой. В то время, когда записывалась композиция, в фирму EMI только-только были доставлены самые последние новинки звукозаписывающей техники, восьмидорожечные магнитофоны Studer. На них использовалась пленка шириной в дюйм, и EMI с восхитительной предусмотрительностью выпустила директиву о том, чтобы никакого монтажа с этой пленкой не производилось, поскольку местных начальников нешуточно тревожило качество любой склейки.

К несчастью, композиция «Atom Heart Mother» длится двадцать четыре минуты. Ради записи бэк-трека мы с Роджером пережили самую настоящую одиссею. Чтобы остались свободные дорожки, на две мы пустили бас и барабаны, и все надо было записать за один заход. Исполнение партии без других инструментов означало, что у нас не было права на ошибку, а это требовало задействовать весь потенциал нашего весьма ограниченного исполнительского мастерства; вопрос темпа, к примеру, оставался неопределенным. До радостей квантования – использования компьютеров для цифровой регулировки темпов, не влияющей на высоту звука, – оставалось еще двадцать лет.

Разумеется, записанной композиции недоставало метрономного ритма, который порядком облегчил бы жизнь всем. Вместо этого ритм трека ускорялся, а затем непредсказуемо снижался до нужного темпа, и Рону приходилось принимать это в расчет. Ситуацию спас хормейстер Джон Олдисс, чей дисциплинированный классический хор отличался куда более позитивным отношением к рок-музыкантам и богатым опытом работы с оркестрами. С невозмутимой помощью хора запись все-таки была завершена. Впрочем, еще одну проблему мы в то время даже не сознавали. Для оркестра нам пришлось выставить на мониторах относительно высокий уровень бэк-трека, и микрофоны хора частично уловили эти шумы. В результате нестираемый фон навеки зафиксировал тот факт, что композиции «Atom Heart Mother» недоставало той звуковой чистоты, к которой мы всю дорогу стремились.

В графе «оценка» по поводу трека «Atom Heart Mother» я бы написал так: идея хороша, могли бы постараться получше. «Alan’s Psychedelic Breakfast» на другой стороне альбома – похожая история. Эта композиция была звуковой иллюстрацией английского завтрака; начиналась она с чирканья спички, зажигающей газовую конфорку, и продолжалась шипением бекона, капаньем крана и другими нашими давними друзьями из звуковой библиотеки. Понятия не имею, почему главным действующим лицом мы сделали работника нашей гастрольной бригады Алана Стайлза. И Роджер, и Рик, и Дэвид выдали по одной песне для завершения второй стороны альбома – включая одну из моих любимых композиций Дэвида под названием «Fat Old Sun». Похоже, угрозы пожизненного заключения на Эбби-роуд без всяких шансов на помилование хватило, чтобы пробудить к жизни и заставить работать даже самых сдержанных сочинителей.

Название альбома «Atom Heart Mother» появилось в последнюю минуту. Срочно придумывая название, мы в поисках идей просмотрели вечерние газеты и увидели статью про женщину, которая родила ребенка после того, как ей подключили электронный кардиостимулятор. Заголовок этой статьи и дал нам название. Конверт с коровой стал вдохновенным шедевром Сторма и Джона Блейка – мы привязали изображение к альбому, дав частям «Atom Heart Mother» названия «Funky Dung» и «Breast Milky»[21]. Сторм вспоминает, что, когда он показал обложку в EMI, один начальник заорал: «Вы что, спятили? Вы желаете смерти нашей компании?..»

Тони Говард был не просто агентом под началом Брайана Моррисона – порой он выступал гастрольным менеджером и, что для агента необычно, ездил вместе с нами. В туре «The Division Bell» он сопровождал группу в роли исполнительного гастрольного менеджера – сглаживал ухабы и разруливал препоны, грозившие испортить нашу творческую карму…

После того как мы отпечатали «Atom Heart Mother» на виниле и пережили пасторальные приключения в Шептон-Маллете, следующее оркестровое исполнение этой композиции состоялось на втором бесплатном концерте, устроенном Blackhill в Лондоне. Мероприятие под названием «Lose Your Head at Hyde Park»[22], состоявшееся 18 июля 1970 года, обещало присутствие, помимо нас, Edgar Broughton Band, Kevin Ayers and the Whole World, Third Ear Band, а также «тысяч прекрасных людей». По сравнению с первым бесплатным концертом получилось не так спонтанно. Больше ограничений, более обширная закулисная территория и VIP-зона – иерархическая, как при дворе «короля-солнца». Не совсем тот шарм – или, может, это мы стали брюзгливее.

В тот месяц мы также повезли свое шоу в Европу. Худо-бедно справляться с оркестром мы уже научились. Однако по-прежнему оставалась куча возможностей для различных кризисов – так, на одном концерте в Ахене, прибыв и установив аппаратуру, мы обнаружили, что все партитуры остались дома. Тогда мы позвонили Тони Говарду в Лондон и возложили на него миссию доставить их следующим же самолетом. Твердо настроенные сохранить лицо, мы канителились, прикрываясь бесконечным саундчеком. Ну, зато наверняка поразили духовиков нашим стремлением к совершенству.

Затянувшуюся студийную работу над «Atom Heart Mother» мы прервали на краткие французские гастроли и воспользовались шансом познакомиться с Роланом Пети, директором «Марсельского национального балета». Несколько ранее Ролан связался со Стивом, предложил нам написать новую музыку для его труппы, и летом 1970 года мы уговорились ненадолго встретиться с ним в Париже по пути на каникулы, они же мини-гастроли на юге Франции. Тогда мы еще не знали, что сочетания работы и удовольствия следует по возможности избегать.

В четырех подержанных «и-тайпах» и одном «лотусе-илане» (еще один торговец автомобилями заприметил нас издалека) мы прогрохотали по длинным и прямым французским дорогам, оставляя в кильватере зловещие облачка голубоватого вонючего дыма. Затем мы провели встречу с Роланом – весьма продуктивную, не в последнюю очередь потому, что в официальный французский выходной он сумел в кратчайшие сроки найти нам с Роджером и нашим женам прекрасный отель с поистине потрясающим рестораном, где мы вечером поужинали.

Затем мы помчались дальше к Лазурному Берегу на рандеву с Риком и Дэвидом, которые не стали задерживаться в Париже. Первоначально мы остановились в отеле у моря в Каннах. Получился настоящий отпуск: мы учились кататься на водных лыжах под руководством могучего француза, который запросто удерживал учеников от падения. Колоссальный опыт этого мужчины по части водных лыж несколько портило слабое знание английского. Только позднее мы выяснили, что его настойчивое требование «не толкать» на самом деле означало «не тянуть».

Корова с «Atom Heart Mother» – некая Лулубелль III, обитательница Поттерс-Бар.

Затем мы отправились на Ривьеру и отыграли несколько фестивальных сетов в прелестных местечках, окруженных соснами, с видом на Средиземное море. После выступления на Антибском джаз-фестивале мы сняли просторную виллу близ Сен-Тропе, где основная бригада, группа и менеджмент (плюс семьи) могли жить, пока мы выступали во Фрежюсе и на других курортах Лазурного Берега. То были относительно низкобюджетные времена, и дом, который мы сняли, не выходил окнами на океан, а прятался на берегу, в самой гуще каких-то кустарников.

Несмотря на присутствие жен и детей, атмосфера далеко не всегда была домашней. Однажды я встретил пару странных дамочек, довольно подозрительно слонявшихся по вилле. Уже потребовав объяснений, я вдруг признал в дамочках Стива О’Рурка и Питера Уоттса, собравшихся на вечеринку в клуб «Сен-Тропе», – оба были в женской одежде. К счастью, я тогда страдал от пищевого отравления и солнечного удара, так что присоединиться к ним не смог. Колоссального успеха эксперимент по совместному проживанию не принес. Даже когда мы вчетвером путешествовали в тесной близости во время гастролей, атмосфера временами порядком накалялась, а тут, когда рядом было куда больше народу, трения возникали бесконечно.

Мои отношения с Роджером переживали фазу временного охлаждения. Проблема коренилась в более раннем инциденте, когда мы с Роджером и нашими женами невесть как затронули тему супружеских измен Роджера на гастролях. Роджеру трудно было перенести, что я поддержал женщин и тоже его осудил, – я и сам был не лучше, просто не признался. Не могу отрицать, что позиция моя была скорее двулична, нежели дипломатична, и Роджер отнюдь не сразу простил мне этот эпизод.

Джуди Уотерс припоминает укол зависти, который она испытала, когда мы с Линди изобрели какой-то повод, чтобы отбыть из Сен-Тропе раньше времени. Радостно всем помахав, мы залили еще несколько литров бензина в «лотус», который дымил все гуще, и рванули в Югославию…

Отдых и восстановление сил оказались довольно краткими. Последовавший почти сразу же за французским американский тур совпал по времени с выпуском «Atom Heart Mother», и мы сочли, что обязаны повторить свой оркестровый опыт. Дэвид и Стив вылетели в Нью-Йорк подбирать музыкантов – отдельные секции медных духовых и хора для Восточного и для Западного побережья; о концертах на Западе вещал сорокафутовый рекламный щит с коровой Сторма над Сансет-Стрип в Лос-Анджелесе. Американские сессионные музыканты, направляемые дирижерской палочкой Питера Филлипса, оказались талантливы и терпимы к разным музыкальным жанрам – я счастлив доложить, что с упрямством, бюрократизмом и залитыми пивом тубами мы не сталкивались.

На пляже в Сен-Тропе. Задний ряд, слева направо – Наоми Уоттс на руках у Мив Уоттс, Питер Уоттс, Линда О’Рурк, Линди Мейсон, Стив О’Рурк, Гала Райт на руках у Джуди Уотерс, Алан Стайлз, Джульетт Райт. Передний ряд, слева направо: Бен Уоттс, Дэвид, я, Роджер, Джейми Райт на руках у Рика.

К тому времени новизна американских гастролей поблекла, и они становились все рутиннее. То был уже второй наш американский тур в 1970 году – мы пробыли в Штатах несколько недель в мае. Вдобавок из общего страха перелетов мы зачастую предпочитали восьмичасовые поездки на автомобилях в ошибочной надежде, что так стресса будет меньше. На самом же деле, разумеется, эти бесконечные странствия лишь навевали смертельную скуку. Проживая в гостинице «Хилтон» в Скоттсдейле, мы от скуки только и делали, что заключали пари, – припоминаю, как по условиям одного из них Дэвид проехал на мотоцикле прямиком через ресторан отеля. Клиенты ресторана либо подумали, что это в порядке вещей, либо решили, что Дэвид вооружен, поскольку не обратили на него никакого внимания.

На первых американских гастролях 1970 года самым значительным событием стал концерт в зале «Филлмор-Ист» в Нью-Йорке. Билл Грэм сомневался, что мы сумеем заполнить театр на 3000 мест – особенно если учесть, что наш последний концерт в этом городе состоялся в клубе всего на 200 мест, – заниматься продвижением отказался и просто сдал нам площадку за 3000 долларов. В зале был аншлаг. Мы в жизни столько не зарабатывали, и это лишь обострило наше недовольство фирмой грамзаписи Tower, которая тогда представляла EMI в Америке. Мы отлично собирали аудиторию, однако на продаже наших пластинок это никак не отражалось. Кто-то определенно нес за это ответственность, и мы – уверенные, как всегда, что виноват кто-то другой, – решили как можно скорее что-нибудь в этой связи предпринять.

Работа в домашней студии, на заднем плане на полке – магнитофон Revox. Смахивает на постановочное фото, потому что мы бы не стали записывать ударные в домашней студии, а барабанную палочку я держу больно нежно.

Алан Стайлз, Питер Уоттс и Роджер. Судя по фургону «авис», у нас был переходный период: количество аппаратуры выросло и уже не влезало в обычный фургон, но тягачи и фуры пока еще не требовались.

Выступление в «Филлмор-Ист» стало знаменательным еще по двум причинам. Однажды мы выставили из гримерки компанию каких-то неряшливых парней и лишь позднее узнали, что они были членами The Band, аккомпанирующей группы Боба Дилана, куда входили Робби Робертсон и Левон Хелм. Разумеется, The Band и сами были известными артистами. Вышло на редкость неловко – «Music From Big Pink» был одним из любимых альбомов во всей нашей коллекции пластинок. А еще мы познакомились с Артуром Максом, художником по свету, который работал на Билла в театре. Тем вечером Артур добавил свое освещение к нашему шоу, после чего его новаторские навыки были отмечены и запротоколированы на потом.

Майский тур по Америке в 1970 году закончился довольно внезапно: всю нашу аппаратуру, запакованную в прокатный грузовик, стоявший перед отелем «Орлинз» в центре Нового Орлеана, ночью похитили. К счастью, «Орлинз» был самым роскошным отелем тех гастролей: раз уж судьба обрекла нас оказаться в безвыходном положении, лучше было пережить невзгоды здесь. Другим преимуществом стало то, что превосходный бассейн на террасе первого этажа обслуживали весьма привлекательные девушки, которые несколько разбавили наше горе бесплатными напитками в баре.

Что оказалось еще полезнее, бойфренд одной из этих девушек работал в ФБР и пришел посмотреть, не сумеет ли чем-то помочь. Предельно тактично фэбээровец сказал, что местная полиция может взяться за дело куда энергичнее, если мы предложим ей вознаграждение. Эту проблему мы предоставили решать Стиву. К нашему вящему изумлению, днем позже аппаратура нашлась (не хватало только пары гитар). Очевидно, в городе действовала изобретательная полицейская дружина, которая оказывала услуги под ключ: все вывезти и все привезти обратно… Единственной загадкой оставался размер вознаграждения полицейским, вернувшим нашу аппаратуру. Предложение самих стражей порядка, выраженное в форме «пусть вам подскажет совесть», не очень помогло, ибо совесть подсказывала, что они не заслужили вообще ничего. Однако мы вполне прагматично рассудили, что, может статься, однажды еще вернемся в Новый Орлеан. Хотя мы получили назад нашу аппаратуру, мы решили не возобновлять уже отмененные выступления и незамедлительно вернулись домой.

После осеннего американского тура «Atom Heart Mother» мы отправились в английский тур, который продлился до конца года. Мы хотели полноценной загрузки, но вряд ли сознавали, до чего она изнурительна. Однако в начале 1971 года мы обратили все свое внимание и энергию на новый альбом, производство которого началось в январе в студиях EMI.

Ранний независимый образчик мерча Pink Floyd.

Не имея новых песен, мы, чтобы ускорить процесс создания музыкальных идей, изобретали бесчисленные упражнения. Например, каждый играл на своей дорожке без всякой связи с тем, чем занимались остальные, – о базовой структуре аккордов мы договаривались, однако темп был случайным. Мы просто задавали лад – «первые две минуты романтично, следующие две в темпе». Эти звуковые заметки мы окрестили «Nothings 1–24», и, следует отметить, название было уместное. Прошло несколько недель, но ничего особо ценного не появилось – уж точно не появилось готовых песен. То немногое, что мы приобрели, следовало воспринимать лишь как рабочие идеи. После «Nothings» мы перешли к производству заметок «Son of Nothings», а дальше последовали «Return of the Son of Nothings»[23]. Последняя фраза в конечном итоге стала рабочим названием нового альбома.

Роджер на втором бесплатном концерте в Гайд-парке в июле 1970 года.

В результате полезнее всего оказался просто звук, отдельная нота, взятая на пианино и проигранная через колонку Лесли. У этого любопытного устройства, которое обычно используют с «хаммондом», есть вращающийся рупор, и он усиливает отдельно взятый звук. Рупор, вращаясь с переменной скоростью, создает эффект Доплера – вот как машина, проезжающая на постоянной скорости мимо слушателя, по мере приближения и отдаления словно бы меняет тон. Мы прогнали пианино через колонку Лесли, и эта чудесная нота Рика стала похожа на звук гидролокатора для обнаружения подводных лодок. Мы так и не смогли воссоздать ее в студии, особенно этот конкретный резонанс между пианино и колонкой Лесли, и для альбома использовали демоверсию, постепенно затухающую в остальном звучании.

Сочетание этой ноты с печальной гитарной фразой от Дэвида вдохновило нас на целую композицию, которая в конечном итоге развилась в «Echoes». Ее финальная, слегка извилистая форма производила довольно приятное ощущение некой медленно разворачивающейся, протяженной конструкции. Во всем этом чувствовалось подлинное развитие техник, которые лишь намеком проходили в «A Saucerful of Secrets» и «Atom Heart Mother». И эта композиция явно была куда управляемее, нежели та чертовщина, с которой мы столкнулись при записи «Atom Heart Mother»: теперь мы могли микшировать, используя затухания на пульте.

Гитарный звук в средней секции «Echoes» получился у Дэвида нечаянно, когда он подключил педаль «квакушки» задом наперед. Порой великие звуковые эффекты – продукт гениальной случайности, и мы всегда готовы были взвесить, подойдет ли что-нибудь такое для записи. Рон Гисин обучил нас выходить далеко за пределы инструкций по эксплуатации, и это не прошло бесследно.

Эксперименты наши были то ли отважным радикализмом, то ли чудовищной тратой дорогого студийного времени. Так или иначе, на них мы обучались техникам, которые поначалу могли казаться совершенно чепуховыми, но в конечном итоге приводили к чему-то полезному. Одним по-прежнему не использованным экспериментом того времени стало исследование проигранного задом наперед вокала. Фраза, буква за буквой написанная в обратном порядке, а затем произнесенная, не будет звучать при реверсировании правильно, зато записанную, а затем воспроизведенную задом наперед фразу можно выучить и цитировать. Будучи еще раз проиграна задом наперед, она производит весьма странный эффект. Помню слово «Neeagadelouff» – имелось в виду «fooled again»[24].

Дэвид и Роджер на съемках «Live at Pompeii» в 1971 году. Дэвид обычно полуголым не ходил, но тут снял рубашку, чтобы обстановка больше походила на амфитеатр. Роджер теперь играет на Fender Precision Bass, Дэвид – на Fender Stratocaster конца 1960-х.

Голландский поп-фестиваль в Роттердаме, июнь 1970 года – ждем выхода. Никакой гримерки, лишь толпа гостей и друзей, палатки и канава.

Окончательная версия «Echoes», длящаяся двадцать две минуты, заняла целую сторону альбома. В отличие от технологии компакт-дисков, винил подразумевает определенный набор ограничений, поскольку громкие пассажи занимают больше поверхности и, даже играя весь трек пианиссимо, трудно записать больше получаса на одной стороне. Теперь нам предстояло найти материал для другой стороны пластинки. В ретроспективе представляется довольно странным, что мы поместили «Echoes» на вторую сторону. Вполне возможно, мы по-прежнему думали – скорее всего, под влиянием фирмы грамзаписи, – что в начало альбома лучше поставить то, что подходит для радио.

Композиция «One of These Days» строилась вокруг звука бас-гитары, который Роджер пропустил через примочку Binson Echorec. Binson много лет был оплотом нашего саунда. Мы начали его использовать еще в эпоху Сида Баррета – это особенно заметно на «Interstellar Overdrive», «Astronomy Dominé» и «Pow R. Toc H.», – и вытеснила Binson только цифровая технология. В нем главным узлом был вращающийся стальной барабан, окруженный магнитными головками. Выбираешь разные головки – получаешь на повторе целый спектр паттернов поступающего сигнала. Звук получался ужасно грязным, но с шипением проще смириться, если называть его белым шумом.

Существовали и различные альтернативные эхо-машины, схожие по технологии, однако им недоставало того же качества звука. Изготовленный в Италии Binson был, правда, очень хрупок и не справлялся с тяготами гастрольной жизни. Впрочем, Питер Уоттс, как хорошо натренированный снайпер, умел быстро разбирать и снова собирать эхо-машины прямо во время концерта и проводить текущий ремонт, чтобы хотя бы одну можно было опять выдвинуть на передовую.

Басовую партию в «One of These Days» в унисон играли Роджер и Дэвид. Одной из бас-гитар потребовались новые струны, и мы отправили кого-то из гастрольной бригады в Вест-Энд для пополнения запасов. Он ушел и пропал на три часа, а мы успели закончить запись со старыми струнами. Когда член гастрольной бригады наконец вернулся, мы заподозрили, что он навещал свою подружку, которая заправляла бутиком. Его заверения в собственной невиновности порядком подрывал тот факт, что на нем были чертовски модные новехонькие брюки. В песню вошло нехарактерное для нас соло на басу и редкий пример моего вокала, и теперь она остается образчиком эксперимента, который пережил лабораторную фазу. Вокал мы записали на двойной скорости фальцетом, а потом замедлили пленку. Мы не искали легких путей.

Названия других песен на первой стороне альбома очень тесно связаны с нашей жизнью в тот период. «San Tropez», песня, которую Роджер принес уже законченной и готовой для записи, была вдохновлена летним путешествием «Флойд» на юг Франции и домом, который мы там снимали. Роджер, Джуди, Линди и я сам тогда без конца играли в маджонг, и этот задвиг дал повод для названия «A Pillow of Winds»[25] – так в маджонге называется одна из игровых комбинаций.

Я пережил краткое увлечение плексигласовой барабанной установкой американской компании Fibes. Меня завораживала идея «невидимых» ударных, но оказалось, что эти барабаны очень тяжело записывать.

Слово, давшее название композиции «Fearless»[26], – футбольный эквивалент слова «потрясающий» – тоже часто звучало в наших разговорах. Занес его к нам Тони Горвич, менеджер группы Family и добрый друг Стива О’Рурка и Тони Говарда. Футбольная тема продолжалась в постепенном затухании звука, когда хор Ливерпульского футбольного клуба пел «You’ll Never Walk Alone». Странно, что Роджер подключился так активно, – он же преданно болел за лондонский «Арсенал». От Тони Горвича пошло и слово «торец» («ему дали в торец»), и вопрос «Что за Норман?». Последнее было расхожей фразой, которую мы говорили всякий раз, когда хотели выгнать какого-нибудь чужака, – возможно, этот метод мы применили и к The Band в «Филлморе».

Наконец, на альбоме была композиция «Seamus». Неловко признавать, но это юмористическая песня, иначе не скажешь. По просьбе Стива Марриотта из Small Faces Дейв присматривал за его псом, которого как раз звали Шеймас. Стив выдрессировал Шеймаса подвывать всякий раз, когда звучала музыка. На нас это произвело такое впечатление, что мы подключили пару гитар и записали эту вещь за один вечер. Любопытно, что мы провернули этот фокус еще раз, когда снимали фильм «Live at Pompeii», на сей раз с другой собакой по кличке Мадемуазель Нобс. Есть и плюсы: нам хотя бы хватило ума не поддаться соблазну соорудить целый альбом, полный лающих псов, или провести прослушивание группы сессионных собак, желавших пробить себе дорогу в музыкальном бизнесе.

В целом работа над этим альбомом принесла нам несказанное удовольствие. «Atom Heart Mother» был отчасти шагом в сторону, «Ummagumma» – концертником, скомбинированным с несколькими сольными композициями, а «Meddle» стал первым со времен «A Saucerful of Secrets» – то есть за три года – альбомом, над которым мы работали в студии как единая группа. Он расслабленный, очень свободный, а «Echoes», по-моему, до сих пор звучит здорово. По сравнению с «Atom Heart Mother», своим предшественником, «Meddle» получился прямолинейным – это освежало. Дэвид испытывает откровенную слабость к этому альбому – для него «Meddle» стал ясным указанием, куда двигаться дальше.

При подготовке цифрового переиздания «Relics» Сторм по мотивам оформления оригинального конверта, которое нарисовал я, – фантазийного оммажа Хиту Робинсону и Роуленду Эметту – заказал трехмерную модель: вот так бы это выглядело, если бы взаправду существовало.

Львиная доля записей «Meddle» была поделена между студиями EMI и лондонской AIR, а кое-что по мелочи записывалось в Morgan Studios в западном Хэмпстеде. Так получилось потому, что EMI, в порядке еще одной демонстрации своего консерватизма, не стала приобретать новые 16-дорожечные магнитофоны. Смертельно оскорбленные, мы потребовали, чтобы нам предоставили доступ в студию, где они имелись, после чего гордо отправились в AIR, где и проделали бо́льшую часть работы.

Незваный гость – гигантский надувной осьминог Питера Докли тянет свои щупальца к «The Crystal Palace Garden Party», май 1971 года. Промоутером концерта был Тони Смит, который позднее стал менеджером группы Genesis. Тони припоминает, что после шоу он и его команда потратили уйму времени, убирая не совсем обычный фестивальный мусор: целый косяк дохлой озерной рыбы, скончавшейся от шока и/или восторга.

AIR, студия Джорджа Мартина, располагалась в вышине над Оксфорд-стрит в лондонском Вест-Энде. Многие годы проработав в EMI, Джордж ушел и создал студию своей мечты, а для обеспечения высочайших стандартов забрал с собой Кена Таунсенда, студийного менеджера с Эбби-роуд. У Джорджа все было оборудовано по последнему слову техники и царила совсем иная атмосфера, нежели в студиях на Эбби-роуд, где уже отчаянно требовались ревизия и обновление. Коммерческие студии, в отличие от студий широкого диапазона, теперь ориентировались на рок-музыку: новые клиенты приходили оттуда.

Запись «Meddle» заняла немало времени, и вовсе не потому, что мы застряли в студии, а совсем напротив – потому что в 1971 году у нас опять было много разъездов. Заглядывая в календарь, я вижу, что в феврале мы гастролировали в Германии, в марте – по Европе, в мае – в Британии, в июне и июле – опять в Европе, в августе – на Востоке и в Австралии, в сентябре – снова в Европе, а в октябре и ноябре – в Штатах.

Стив О’Рурк на фестивале в Хаконэ, Канагава, спасается от стихии, хотя не скажу наверняка – от обычного ливня или от солнца.

Из всех заморских туров особенно успешным стал наш первый визит в Японию, состоявшийся в августе 1971 года. Фирма грамзаписи организовала пресс-конференцию (которые мы обычно терпеть не могли) и вручила нам наши первые золотые диски. Чистой воды вранье, продажи наших пластинок не заслуживали такого, но жест мы оценили.

Чтобы заполнить брешь, пока альбом «Meddle» находился в работе, мы приняли старое как мир решение: выпустить сборник из синглов и других обрезков. «Relics» – «причудливое собрание древностей и диковин» – щеголял всего одной оригинальной песней, «Biding Му Time» Роджера, в которой Рик наконец-то осчастливил нас своей игрой на тромбоне. Альбом вышел в мае, как раз перед нашим выступлением на «The Crystal Palace Garden Party». Это был наш первый за довольно долгое время крупный концерт в Лондоне и один из тех оупен-эйров, которыми так славятся британцы: сборный концерт на один день лишен марафонских качеств трехдневных фестивалей и куда лучше отражает любовь британского народа к танцам под оркестры. На афише была любопытная смесь исполнителей, включая Leslie West and Mountain, The Faces и Quiver с Уилли Уилсоном в составе.

Концерт проходил после обеда, светового шоу у нас толком не было, зато при помощи нашего старого приятеля из Школы искусств Питера Докли и его друзей мы погрузили в озерцо перед сценой громадного надувного осьминога. В кульминации сета осьминог был надут и поднялся из озерца. Эффект получился бы совсем колоссальным, если бы кое-кто из пылающих излишним энтузиазмом фанатов с химически измененным сознанием не разделись догола и не решили искупаться. Дальнейшее смутно напоминало «Двадцать тысяч лье под водой»: эти психи запутывались в воздушных трубках и грозили испортить представление, неосмотрительно утонув.

Подлинный успех нам принес оупен-эйр в Хаконэ. Дело было не только в том, что это прекрасная концертная площадка за городом, в паре часов езды от Токио. Главное – там японская фестивальная публика оказалась куда более раскрепощенной, чем на концертах в залах. Многие годы эта публика в концертных залах вела себя довольно сдержанно (по понятиям рок-индустрии). Японские концерты, особо не отличавшиеся аплодисментами, гиканьем, улюлюканьем и стоячими овациями, обычно начинались в шесть часов вечера. Это потому, объяснили нам, что общественный транспорт рано заканчивает работу, а люди живут за городом и им бывает сложно добраться домой. Каковы бы ни были причины, это придавало концертам атмосферу танцевальных вечеров и намекало, что рок не должен занимать умы людей старше тринадцати лет.

Восток сошелся с Западом. Любовь и мир в кимоно, фестиваль в Хаконэ, Канагава, август 1971 года.

После Японии мы отправились в короткое турне по Австралии – наш первый австралийский визит, который небеспроблемно начался с оупен-эйра на «Рэндвик-стадиуме», ипподроме в Сиднее. Все еще не привыкшие к инверсии сезонов в другом полушарии, мы сильно удивились, прибыв туда в августе и очутившись в самом разгаре австралийской зимы. Стоял такой колотун, что мне пришлось надеть перчатки, чтобы из одеревеневших пальцев не выпадали барабанные палочки. Публика, явив подлинную австралийскую стойкость, ничего такого, похоже, не замечала. Узнав, что остальные концерты будут проходить в залах, мы вздохнули с облегчением.

Одним из главных событий этого турне стало наше знакомство с кинорежиссером Джорджем Грино. Он показал нам фрагменты документальной оды серфингу под названием «Хрустальный мореплаватель», которую он как раз снимал. Используя камеру, пристегнутую к телу серфера, Джордж снимал внутри «труб», образуемых волнами, и все это расцвечивали красочные рассветы и закаты. Смотрелось просто потрясающе. Мы дали ему разрешение использовать для фильма нашу музыку и в ответ получили согласие на использование его фильма – время от времени подновляемого – практически на всех наших последующих шоу. Для тура 1994 года под названием «The Division Bell» Джордж предоставил нам кое-какой новый материал еще лучшего качества, и мы показывали эти кадры, исполняя композицию «Great Gig in the Sky».

Рик и Тони Говард в Японии – только что купили фотоаппараты и понятия не имеют, как ими пользоваться; результаты представлены на следующих двух фотографиях. В Японии мы успели совершить поездку на сверхскоростном пассажирском экспрессе, осмотреть храмы и сады камней, а также узнать, что такое суши. Для нас и многих других групп суши стали усложненной гастрольной версией яичницы, сосисок и картофеля фри. Популярный гастрольный метод поднять моральный дух – позвать местного торговца суши, вооруженного ножами, и наблюдать славное рубилово (имеется в виду приготовление сырой рыбы, а не членовредительство унылых).

По пути домой мы позвонили в студию «Хипгнозис» из гонконгского аэропорта и проинструктировали Сторма насчет дизайна конверта к альбому «Meddle». Название мы сочинили скоропалительно и, вдохновленные, видимо, каким-то дзенским образом водных садов, сказали Сторму, что хотим получить от него «ухо под водой». Из-за разницы часовых поясов обе стороны были не в лучшей форме для телефонной дискуссии, но и через разделяющие нас мили мы расслышали, как Сторм закатил глаза.

По дороге в Британию по-настоящему суровая гроза где-то над Гималаями напугала даже экипаж самолета. Когда самолет нырнул в особенно глубокую воздушную яму, не то Роджера, не то Дэвида вдруг дернула и тем самым пробудила ото сна судорожная рука перепуганной стюардессы. Все это отнюдь не способствовало избавлению от страха полетов. Ввиду различных инцидентов, случившихся за эти годы, от него страдали мы все. Однажды Стив О’Рурк зафрахтовал допотопный самолет DC-3, чтобы доставить нас и некоторые другие группы на фестиваль в Европу и обратно. Пока мы стояли на бетонированной площадке, багажная тележка оторвала у самолета кусок крыла. «Не волнуйтесь, – сказали нам, – мы мигом починим». Используя свое высокое положение, мы немедленно сбежали и полетели на следующем же «трайденте» «Британских европейских авиалиний», предоставив несчастным разогревающим группам умирать в полете от ужаса. В следующий раз мы на подлете к аэропорту Бордо чуть было не столкнулись с другим самолетом. Это очень сплачивает группу – знать, что в таких вот случаях мы все будем в холодном поту синхронно хвататься за подлокотники.

Все наши ссоры, политические решения и борьба за место под солнцем происходили на общих ужинах. Теперь я очень жалею некоторых несчастных промоутеров и представителей компаний грамзаписи, которые нас возили. Зачастую мы вели себя просто отвратительно. Наши манеры за столом были еще ничего, но вот светские разговоры серьезно вредили нашей репутации. Мы сразу же захватывали середину стола и изгоняли всех, кого не знали или не желали знать, в дальние концы, чтобы они там общались между собой. Когда мы заправлялись самым дорогим вином из имеющегося в наличии, дискуссии наши закипали, часто взрываясь и переходя в полномасштабные ссоры. Человеку со стороны могло показаться, что мы на грани раскола. Музыкальные чиновники, поставлявшие нам еду, не только видели в этом пренебрежение к их расходам, но и опасались, что впоследствии лично их обвинят в распаде группы.

Члены группы неизбежно знают друг друга лучше всех остальных, а значит, прекрасно умеют друг друга дразнить, уязвлять да и подбадривать. Жемчужиной наших воспоминаний до сих пор остается тот вечер, когда Стив О’Рурк сел с нами за стол и возвестил, что он в прекрасном настроении и поэтому ничто на свете его не огорчит. Через семь минут он в ярости вскочил и ушел есть к себе. Роджеру, которому активно помогали мы трое, ничего не стоило найти у Стива больную мозоль, разозлить его и в конце концов довести до отчаяния. В тот раз Роджер просто предложил обсудить понижение комиссионных Стива. В другой раз, за завтраком в нью-йоркском «Сити-сквайр», Роджер объявил, что подлинно творческих людей легко распознать, потому что головы у них всегда слегка наклонены вправо. И наоборот – головы у людей нетворческих всегда наклонены влево. Наш издатель Питер Барнс вспоминает, как он тогда оглядел стол. У всех, отметил он, головы были наклонены вправо. У всех – за исключением Стива.

6. Нет никакой темной стороны

Патч-панель VCS, синтезатора, разработанного Питером Зиновьеффом, – канал подключался к осциллятору посредством мини-джеков, а не путаницы патч-кордов, как обычно.

В Помпеях. Летать я тогда боялся до смерти, однако уже носил летные солнцезащитные очки и часы.

К концу 1971 года стало казаться, что летаргия, в которую я погрузился, постепенно начинает проходить. Роджер в интервью журналу «Мелоди мейкер» по-прежнему ссылался на «общее ощущение, и определенно очень тяжелое ощущение лично у меня, что мы кошмарным образом пустили дело на самотек, наплевательски к нему относимся, и это уже сводит меня с ума». Наши очередные гастроли по Британии Роджер рассматривал как «дополнительный напряг, потому что до девятнадцатого января – или когда там начинается тур – все равно нет времени хоть что-то довести до ума. Создать час по-настоящему хорошей музыки очень трудно». Трудно, да, но Роджер хотя бы на это настроился. Он уже прикинул очертания нового альбома. У него имелись кое-какие идеи, несколько песен на стадии развития (у «Time» был куплет и припев, хотя пока не появилось текста). Кроме того, Роджер создал необычный басовый рифф на семь восьмых, вроде бы весьма радикальный.

Дискуссия, из которой на свет явился альбом «The Dark Side of the Moon», состоялась на собрании группы за кухонным столом у меня дома на Сент-Огастин-роуд в Кэмдене. Это было необычно: вообще-то, мы виделись каждый день в студии или в дороге, но, видимо, чтобы сосредоточиться на следующем проекте, нам нужна была смена обстановки.

Помимо песен Роджера, у нас были фрагменты с прежних репетиционных сессий и несколько более законченных композиций. Однако пока не сложилось связной темы, которая помогла бы Роджеру развить свои первоначальные разработки. Мы разговаривали, и красной нитью в нашей беседе проходила тема стресса, хотя нельзя сказать, что нас в то время трепали мучительные страсти: по сути, тогда был один из самых стабильных периодов нашей домашней жизни.

Роджер обосновался в Ислингтоне на Нью-Норт-роуд. В самой глубине сада он обустроил себе рабочее место (еще чуть-чуть – и гончарная мастерская). Собственно, гончарным делом там и занимались, но не просто лепили садовые горшки – одну половину сарая Джуди отгородила для производства керамики. В другой Роджер соорудил домашнюю студию, смоделированную по заветам Рона Гисина: три магнитофона Revox на верстаке, чтобы быстро перекидывать звук с машины на машину. Рик проживал на Лейнстер-Гарденз, в Бейсуотере, с Джульетт и их детьми. Мы с Линди расположились на Сент-Огастин-роуд. Только Дэвид переехал в Ройдон в Эссексе, бросив свое холостяцкое жилье в Челси.

Несмотря на все гастрольные поездки, я по-прежнему считал Кэмден своим домом. Мы с Линди подружились с соседями и временами принимали участие в городских праздниках по случаю крупных общенациональных событий. Я, безусловно, нашел себе круг общения, и Роджер тоже: он стал преданным болельщиком «Арсенала». Мы пару раз в неделю встречались семьями и часто бывали друг у друга; у меня осталось ясное воспоминание о том, как я гостил у Роджера вместе с Линди, которая тогда была уже глубоко беременна нашей первой дочерью Хлои.

Однако, несмотря на такую спокойную жизнь, мы составили список хорошо знакомых нам всем проблем и напрягов современности. Жесткие сроки, путешествия, боязнь полетов, соблазн денег, страх смерти, а также умственное напряжение на грани безумия… Вооруженный этим списком, Роджер отправился работать над текстами песен дальше.

В сравнении с довольно-таки раздерганным подходом к нашим предыдущим альбомам, которые зачастую задумывались в атмосфере скорее отчаяния, нежели вдохновения, новый подход казался нам значительно конструктивнее. Процесс подпитывался топливом постоянных дискуссий о целях и форме новой пластинки. Вдохновляясь специфичными текстами, которые поставлял Роджер, мы репетировали – а затем записывали новый материал. Так Роджер видел любые музыкальные или текстовые пробелы и мог их заполнять.

Когда Сид в 1968 году покинул группу, на Роджера легло бремя ответственности за написание большинства текстов наших песен. Дэвид и Рик по-прежнему сочиняли тексты лишь изредка – Рик однажды заметил, что «если бы слова выходили наружу как музыка и нам не приходилось делать больше ничего, тогда их было бы написано побольше». На «The Dark Side of the Moon» Роджер взял эту задачу на себя и справился с ней достойно: его слова обогатили альбом самыми открытыми и специфичными текстами, какие нам к тому времени удавались, – пусть даже впоследствии он порой высказывался о них пренебрежительно: мол, они «для старшеклассников». Впервые мы сочли, что будет уместно напечатать полные тексты песен на конверте альбома.

Обсуждение за кулисами в «Брайтон-Доум», январь 1972 года. Мы всегда воздерживались от предконцертных напутствий и послеконцертного разбора полетов, но в более поздние годы за кулисами неизменно наблюдали цветы в горшках и блюда с мясной нарезкой; до уровня, когда требуешь, чтобы из вазы орехов в разноцветной глазури убрали все коричневые, мы, впрочем, так и не доросли.

Ранняя концертная версия «Dark Side» была сделана за считаные недели. Первая проба композиций, уже под названием «Dark Side of the Moon, A Piece for Assorted Lunatics» (хотя временами мы колебались между ним и «Eclipse»), произошла в театре «Рейнбоу» в северном Лондоне, на протяжении четырех вечеров подряд в середине февраля 1972 года. Бывший кинотеатр «Рейнбоу» был английской версией «Авалона» или «Филлмора» в Сан-Франциско, и его затемненный зал с богатым, но обветшалым декором создавал весьма характерную обстановку, которая напоминала нам давние деньки в «Раундхаусе». Великим облегчением для Пита Уоттса и гастрольной бригады стала возможность установить аппаратуру один раз на все четыре концерта: к этому времени у нас уже было около девяти тонн оборудования в трех грузовиках, семь концертных колонок, новая система усиления, а также 28-канальный микшерный пульт с четырьмя квадрофоническими выводами. Приятно было наблюдать ежевечерний аншлаг: пары реклам в «Мелоди мейкер» хватило, чтобы билеты на все четыре шоу разлетелись.

В лондонском кинотеатре «Рейнбоу», февраль 1972 года: первое представление «The Dark Side of the Moon». К тому времени мы уже обзавелись звуковой системой на 36 0° и 28-канальным микшерным пультом, а для перевозок девяти тонн аппаратуры нанимали три грузовика.

Однако, хотя живая версия «Dark Side» была неплохо проработана, реальная запись альбома растянулась на весь 1972 год. Так уж получилось, что нас постоянно отвлекали не только наши гастрольные обязательства, но и целый набор других проектов: саундтрек к картине «Obscured by Clouds», выпуск нашего собственного фильма «Live at Pompeii» и несколько выступлений с «Марсельским национальным балетом» Ролана Пети. К счастью, альбом «Dark Side» оказался живуч, и все эти отвлекающие моменты его не сломили. Нас вовсе не подавлял такой объем работы, – напротив, он доказывал нам, что мы активные, профессиональные музыканты. После депрессии, с которой мы столкнулись при работе над «Atom Heart Mother», к нам вернулось воодушевление.

Первым нас отвлек «Obscured by Clouds». После успеха «More» мы согласились сделать еще один саундтрек для Барбета Шрёдера. Его новый фильм назывался «La vallée»[27], и в последнюю неделю февраля мы перебрались во Францию, чтобы записать музыку там. Фильм стал прямым следствием Лета Любви: рассказ о компании европейских хиппи, путешествующих в Новую Гвинею, переплетался с неким этнографическим репортажем о местном племени мапуга (один обозреватель провел параллель между этой как бы документалистикой и фильмом Роберта Флаэрти о людях с Арана, в котором снимался отец Стива О’Рурка).

На записи мы использовали тот же метод, что и при работе над «More». Отсматривая черновой монтаж, мы засекали время секундомерами и писали взаимосвязанные музыкальные настроения, которые в конце затухали, чтобы их потом можно было по необходимости монтировать наплывом. Стандартная структура рок-песни не требовалась: иногда одна идея раскручивалась на протяжении целого фрагмента, без всяких припевов и бриджей, а самая сырая и краткая версия порой ложилась как есть, без отдельных соло и прочих излишеств. Во вступительном эпизоде мне удалось опробовать пару электронных барабанов – самой первой разработки, не столь совершенной, как более поздние Pollard Syndrum, скорее похожей на электронные бонги.

Вся мощь основного состава футбольного клуба Pink Floyd – и чирлидеры – готовы к бою с командой группы Family в январе 1972 года на футбольном поле с искусственным покрытием поблизости от моего тогдашнего дома на Сент-Огастин-роуд в Кэмдене.

Второй ряд, слева направо: я, Роджер, Питер Уоттс, «Ливерпульский Бобби», Артур Макс, Дэвид, Сторм, Рик.

Первый ряд, слева направо: Уорик Маккриди, Падди Уоттс, неизвестная чирлидер, Джинджер Гилмор, жена Обри Пауэлла Гэй, Крис Адамсон, Джуди Уотерс, Тони Говард.

Артур Макс, единственный среди нас американец, не постигал правил футбола и вечно порывался потрогать мяч руками, поэтому его мы поставили на ворота. Была зафиксирована ничья 3:3, чему сильно поспособствовала речовка чирлидеров: «Наша команда кайфова и сильна, а команда Family обречена».

Такое свободное творчество было нашей сильной стороной, однако любоваться собой было некогда, потому что время порядком поджимало. У нас было всего две недели на запись саундтрека и очень мало времени впоследствии, чтобы превратить саундтрек в альбом. Теперь я поражаюсь, каким стройным он получился. Мы произвели на свет целый ряд песен, хотя, помнится, их названия были взяты с потолка, потому что на группу давила необходимость уложиться в график фильма.

Запись происходила в Strawberry Studios, базировавшейся в шато д’Эровиль, чуть к северу от Парижа, – поклонникам Элтона Джона оно известно как «Хонки-шато». Превосходная просторная загородная студия, однако, насколько я помню, местной природой мне удалось насладиться лишь в самый последний день. Мы заперлись в студии и принялись играть, а дописав саундтрек, отправились домой. Потом у нас вышел скандал с кинокомпанией, поэтому мы выпустили саундтрек под названием «Obscured by Clouds», а не «La vallée». Позднее мы с удовлетворением обнаружили, что фильм переименовали в «La vallée (Obscured by Clouds)», чтобы увязать его с нашим альбомом.

Роджер и Рик в Morgan Studios работают над «Obscured by Clouds» со звукоинженером Роджером Куэстедом (крайний справа). В Morgan Studios в Вест-Хэмпстеде мы записывали дополнительный материал, если нужно было поработать вне студии на Эбби-роуд или были заняты студии AIR.

Нам по-прежнему требовалось свести материал для выпуска альбома, однако прежде пришлось лететь в очередной тур по Японии. На сей раз мы забронировали самолет DC-8. Даже после загрузки всей нашей аппаратуры на борт осталось много свободных сидений. Мы, естественно, взяли с собой жен и подружек, однако прочие места были заняты пассажирами, имевшими весьма отдаленное отношение к группе. Просто их род занятий, надо полагать, позволял им бросить все и махнуть с нами в Японию – это, как правило, плохая примета.

До того мы обычно летали на гастроли без всякого сопровождения, так что теперь, когда вместе с нами оказались семьи и целый лагерь сторонников, атмосфера сильно изменилась. По моим воспоминаниям, качество концертов от этого пострадало, а в гримерке не удавалось сосредоточиться. Добавил расслабленности и ритм гастролей. В Японии нас ожидали не стремительные переезды из города в город, как в Штатах, а всего около пяти выступлений за три недели. От этого тура создавалось ощущение фешенебельной школьной экскурсии – скорее каникул, нежели рабочей поездки. Мы оказались в Японии вскоре после зимней Олимпиады в Саппоро, а потому направились туда, желая насладиться активным отдыхом на горной лыжне. В Саппоро нас встретила тирольская музыка, дудящая из «танноя» вдоль подъемника, зато вместо глинтвейна были рис и сакэ. Мы еле-еле подобрали себе ботинки – особенно тяжело пришлось Артуру Максу с его гигантским тринадцатым размером ноги. Артура Макса мы прихватили с собой для нашего светового шоу, вспомнив, как изобретательно он подходил к освещению в зале «Филлмор-Ист» в 1970 году.

Дальше последовали очередные гастроли по Штатам – довольно простенькие. От создания базы поклонников среди американской публики никуда не деться. К тому времени мы строили эту базу уже несколько лет, и, хотя по-настоящему успешного в Штатах альбома у нас пока еще не было, нам удавалось заполнять достаточно крупные зрительные залы. Стоит только ввязаться в процесс «покорения Америки», и это никогда не кончится.

После американского тура и нескольких концертов в Европе мы наконец-то получили возможность всерьез приступить к записи «Dark Side» и на весь июнь засели в студии на Эбби-роуд. Трудились мы усердно, бронировали студийное время на три дня подряд, а то и на недели и всякий раз, приходя на очередную сессию, горели желанием как можно скорее включиться в процесс. В студии витала атмосфера уверенности. Со времен «Meddle» мы продюсировали себя сами, а потому сами могли устанавливать график. В тот период мы склонялись работать над альбомом планомерно, трек за треком, пока не будем довольны каждым.

Атмосфера была оживленнее, нежели во время наших ранних визитов на студию EMI. Вместе с рок-музыкой выросло новое поколение звукорежиссеров и техников. Как и сотрудники коммерческих студий нового образца, эти люди прекрасно понимали важность хороших отношений с музыкантами. Ушли в прошлое времена, когда студийные работники болтались возле нас, следя, не стащили ли мы ножницы для монтажа и не мухлюем ли с рабочей панелью.

В самом начале работы над «Dark Side» к нам командировали Алана Парсонса, местного звукорежиссера, который в свое время был помощником инженера записи на «Atom Heart Mother». Пройдя через систему ученичества EMI, Алан, как и все практиканты этой фирмы, приобрел широчайшие познания во всех аспектах звукозаписи. Он стал чертовски замечательным звукорежиссером. Однако Алан также обладал прекрасным слухом и сам был способным музыкантом. Все это в сочетании с его природными дипломатическими навыками необыкновенно нам помогло – Алан внес активный полезный вклад в альбом.

Я был в восторге от звука, который Алан сумел получить на пленке от моих барабанов. В рок-музыке для любого звукорежиссера правильная работа в этом плане – один из главных признаков мастерства. Поскольку первоначально барабаны использовались для того, чтобы подгонять армию на войне, а не завоевывать сердца прекрасных дам, едва ли стоит удивляться, что вокруг барабанного саунда бушуют баталии.

Барабанная установка – фактически единственный акустический инструмент, оставшийся в стандартном рок-контексте, – объединяет много элементов, которые норовят вибрировать, грохотать и резонировать в самом широком диапазоне звуков и плоскостей. Хуже того, удар по одному элементу запускает цепную вибрацию остальных. Во времена четырехдорожечной записи звукорежиссеру требовалось ухватить, но развести по разным каналам твердый удар по басовому барабану и хай-хету для разметки времени, полнокровный звук рабочего барабана, настроенные тона тамтамов и звучание тарелок. Установка микрофонов для улавливания всего вышеперечисленного – черная магия этого бизнеса, а также неплохой способ отличить хороших магов от никудышных. Полный диапазон звукорежиссерских навыков Алана стал очевиден, как только мы начали собирать альбом.

Роджер с гонгом. Некоторое время – дело было до принятия санитарно-гигиенических норм ЕС – мы тестировали всевозможные системы зажигания и подачи топлива, в том числе смеси парафина с метилированным спиртом, а также газовую систему, от которой получался эффект, отчетливо напоминавший походную плитку.

Композиция «Speak to Ме» задумывалась как увертюра и была тем, чем, по нашему мнению, и должна быть увертюра, – прообразом всего, что предстоит. Она была смонтирована наплывами из мотивов всех остальных треков альбома – я вчерне свел ее дома, а затем окончательно собрал в студии. Мы сначала попытались добыть сердцебиение, открывающее композицию, из больничных записей реальных пульсов, однако все они звучали слишком уж напряженно. Тогда мы вернулись к возможностям музыкальных инструментов и использовали очень мягкий бой по басовому барабану, снабженному мягкой прокладкой, что, как ни странно, звучало куда жизненнее, хотя средний темп сердцебиения в 72 удара в минуту оказался слишком быстрым, и мы уменьшили его так, что кардиологи бы занервничали. Колоссальный аккорд на пианино длился больше минуты – мы решительно жали на педаль громкости, – а затем фоном прогонялся наоборот, и увертюра нарастала до следующей композиции.

«Breathe» – первая часть эксперимента по использованию одной мелодии для двух песен – а точнее, для двух совершенно разных фрагментов между куплетами, так что песня повторяется после «On the Run» и «Time».

Композиция «On the Run» – существенно переработанный инструментальный бридж из концертной версии альбома и, по сути, одна из последних композиций, которые мы добавили к альбому, потому что не сразу получили доступ к EMS-SinthyA, преемнику VCS3. VCS (Voltage Controlled Studio) – синтезатор английского производства, изобретенный Питером Зиновьеффом и его командой из BBC Radiophonics Workshop, чья тема к «Доктору Кто» помогла донести чисто электронную музыку до более широкой аудитории, и мы использовали этот аппарат при записи некоторых треков на альбоме «Dark Side». Однако у VCS не было клавиатуры. У синтезатора SinthyA в крышке ящика для переноски клавиатура была. Благодаря этому в композиции «On the Run» мы смогли медленно проиграть бульканье, а затем ускорить его электронно. Для этого трека мы также совершили масштабный набег на фонотеку звуковых эффектов EMI, а вдобавок получили еще один повод вернуться в эхо-камеру за Студией 3 и записать шаги.

Фонотека определенно спасала нас, пока мы торчали в студии: всегда можно было передохнуть и потянуть время, отправившись исследовать ее потенциал. Кроме того, там хранилась куча звуковых эффектов, которые мы обожали, но так никогда и не смогли использовать. Одним из любимых был эффект под названием «Битком набитый шкаф»: слышно, как кто-то открывает буфет и оттуда вываливаются всякие предметы. Еще всем нам очень нравился «Ганга Дин», в котором раздраженного трубача атакует постоянно увеличивающийся в мощи арсенал, явно намеренный стереть жалкого музыканта с лица земли. После каждого ружейного выстрела, автоматной очереди или воздушной бомбардировки трубач упорно продолжает играть, все слабее, однако с упорством.

Впрочем, для часов, открывающих композицию «Time», мы использовали не архивную запись из библиотеки, а элементы квадрофонической демозаписи, сделанной Аланом за месяц-другой до начала работы над «Dark Side». Он тогда отправился в антикварный часовой магазин и записал подлинный экстаз часовщика: бой, тиканье и звон будильников. Основная интродукция для этой песни была изобретена потому, что в студии нашелся набор рототомов, и мы закончили ее всего с нескольких попыток. Рототомы состояли из барабанных кож, растянутых на раме, которая была установлена на оси с нарезкой. Меняя натяжение, рототомы настраиваешь совсем как тимпан, и из них удается извлекать контролируемый ряд тонов.

Алан Парсонс микширует звук на гастролях. Поработав в отделе копирования пленки в EMI, Алан твердо настроился стать звукорежиссером, набрался опыта во время записи битловских альбомов «Abbey Road» и «Let It Be» и затем в качестве полноправного звукорежиссера работал над сольным материалом Пола Маккартни и Джорджа Харрисона, а также над синглами The Hollies «Не Ain’t Heavy» и «The Air That I Breathe». После сотрудничества с нами (за «The Dark Side of the Moon» он получил номинацию на «Грэмми») Алан вместе с Эриком Вулфсоном создал The Alan Parsons Project, и в 1976 году они выпустили свой дебютный альбом «Tales of Mystery and Imagination».

«Great Gig» написал Рик, и вокальная секция в ней как бы парила над инструментальной. Поступило несколько предложений, чей вокал лучше использовать. Моей кандидаткой была обладательница авангардного меццо-сопрано Кэти Бербериан (которую я в то время много слушал), однако даже для нас она была, пожалуй, чересчур радикальна. Клэр Торри, которая в конечном итоге спела на этом треке, пыталась в то время сделать сольную карьеру – Алан с ней уже работал, потому ее и порекомендовал. Мы добивались более европейского звучания, нежели у соул-певиц, работавших с нами на бэк-вокале в других треках. Проинструктированная Дэвидом и Риком, Клэр выдала несколько потрясающих вокальных исполнений. На одном дубле она смутилась оттого, что слишком разошлась, заглянула в аппаратную извиниться и обнаружила, что там все пребывают в полном восторге. После нашего опыта работы над «Atom Heart Mother» удивительно, что мы опять отважились свершить поход в царство сессионных музыкантов, однако все они отлично нам послужили: Клэр, другие певцы и певицы (покойная Дорис Трой, Лесли Данкан, Лайза Страйк и Барри Сент-Джон), а также Дик Пэрри, который добавил густой тембр своего тенор-саксофона к «Us and Them» и «Money».

Мы с Роджером записали звон монет для «Money» в наших домашних студиях, а затем принесли их на Эбби-роуд. Я просверлил в монетах дырки, а затем нанизал их на нити; записанный фрагмент пускался по петле. Роджер записал лязг монет, крутящихся в чаше, которую Джуди использовала для своих гончарных работ. Эффект рвущейся бумаги был создан прямо перед микрофоном, а безотказная фонотека обеспечила нам звон кассовых аппаратов. Каждый звук отмерялся на пленке линейкой, затем эту пленку резали на кусочки равной длины и аккуратно склеивали.

«Us and Them» – лирическая композиция, которую сочинил Рик. Есть такая поговорка, что музыка – это «пространство между нотами». Пожалуй, «Us and Them» весьма изысканно подтверждает эту трактовку. «Any Colour» поистине дает некоторую передышку в плотном звучании пластинки, внося свой вклад в динамику и служа паузой перед «Brain Damage». Хотя обязанности ведущего вокалиста на всем остальном альбоме были поручены Дэвиду, вокал на «Brain Damage» и на «Eclipse» принадлежит Роджеру, и это ясно иллюстрирует, насколько голос Роджера подходил к песням, которые он написал.

В последний трек, «Eclipse», колоссальный вклад еще до записи внесли живые выступления. Первоначальным версиям «Eclipse» недоставало настоящей динамики, однако с постепенным развитием на сцене – где нам всякий раз требовалось заканчивать эту вещь на все более величественной ноте – она набрала мощи и составила подходящий финал.

Обрывки речи, раскиданные по альбому, добавились позже – их мы записали за один вечер как раз перед окончательной сборкой альбома. Роджер предложил вставить в альбом фрагменты речи, и через полчаса мы изобрели способ это осуществить. Роджер набросал список вопросов о безумии, насилии и смертности, а, кажется, я записал их на пачке карточек. Затем мы разложили эти карточки лицом вниз на пюпитре в Студии 3. Дальше мы стали приглашать в студию всех, кого только смогли найти в комплексе на Эбби-роуд: членов нашей гастрольной бригады, звукорежиссеров, других музыкантов, которые тоже там записывались, – в общем, всех, кроме нас. Приглашенных просили сесть на табурет, прочесть про себя выбранную карточку, а затем просто дать ответ в микрофон.

Эта процедура, понятное дело, вызвала некоторый всплеск паранойи, поскольку в студии артист сидит один-одинешенек, а все остальные толпятся в аппаратной, глазея на него сквозь звуконепроницаемое стекло. Получилось так, что некоторые профессиональные исполнители выступили высокопарнее любителей, которые с удовольствием болтали, себя не помня. Пол и Линда Маккартни, к примеру, тогда вместе с Wings записывали свой альбом «Red Rose Speedway» и приняли наше приглашение. Очень отважный поступок – вообще согласиться с нами поговорить, и задним числом мне кажется, что нечестно было ожидать от них откровений об их самых потаенных уголках души – под запись и перед группой едва ли не полных незнакомцев. Линда и Пол вели себя осторожно, очень сдержанно, и их запись мы использовать не стали. Должно быть, мы очень ясно представляли, что хотим получить, – иначе сложно вообразить, как мы решились отвергнуть два столь знаменитых голоса. А вот гитарист Пола Генри Маккалоу («Не знаю, я, вообще-то, был тогда пьян») и его жена разоткровенничались просто страшно: они прямо тут же принялись пересказывать свой недавний и, судя по всему, сдобренный физическим насилием спор, и получился какой-то особо агрессивный выпуск шоу Джерри Спрингера.

Дик Пэрри, чей тенор-саксофон украсил «Money» и «Us and Them», в начале 1960-х играл с Дэвидом в Кембридже. В 1994 году он вновь присоединился к нам на записи альбома «The Division Bell» и последующих гастролях.

Среди других опрошенных оказались жена Питера Уоттса Падди и наш гастрольный менеджер Крис Адамсон, которого легко узнать по легкому северному акценту. Роджер по прозвищу Шляпа, странствующий «роуди» старой школы, который несколько раз на нас работал, обеспечил нам весьма запоминающуюся запись. Вообще-то, его монолог мог бы стать альбомом сам по себе. История, изложенная им с невозмутимой точностью констебля на свидетельском месте в суде, касалась того дня, когда его весьма неразумно подрезал какой-то водитель. «Я сделал ему замечание, – рассказывал Роджер Шляпа. – Он мне нагрубил. Очень нагрубил. Но расплата не заставила себя ждать… я ему врезал».

Некоторые претенденты были отвергнуты по акустическим соображениям: так, Робби Уильямса, который всего вторую неделю работал в нашей гастрольной бригаде, мы забраковали, ибо его сладкозвучный бас был слишком глубок и театрален. Другие тоже, увы, не подходили, каким бы замечательным ни был их текст. Но вот Джерри О’Дрисколл, студийный швейцар-ирландец, стал несомненной звездой. Он целым потоком выдавал шутки и немудрящую философию, приправленные самой чуточкой меланхолии. Его затихающий голос завершает альбом в самом конце композиции «Eclipse», и его фраза: «У Луны нет никакой темной стороны. На самом деле она вся темная» – помогла нам окончательно решить вопрос с названием альбома.

После записи монологов наступил черед монтажа затуханий, а их там была масса. В доцифровую эпоху последовательности, в которых одна вещь затухает, а другая нарастает, все еще требовали чертовски сложных маневров. Со всех концов здания пришлось прикатить гигантские магнитофоны и подключить их к микшеру. Поскольку обычно затухания также включали в себя семи- или восьмифутовые петли, потребовался целый лес микрофонных стоек в качестве временных подставок, чтобы эти самые петли не запутывались. Очень скоро вся студия стала напоминать какое-то безумное изобретение Хита Робинсона.

Даже учитывая весь звукорежиссерский опыт Алана, он не обладал достаточным количеством конечностей, чтобы выполнить все необходимые задачи, а потому члены группы тоже держали пальцы на различных кнопках. Магнитофоны останавливались и снова запускались, дрожащие руки возились с ползунками микшера. Одна-единственная ошибка означала новый запуск всего процесса с нуля. Смысл этой синхронизированной командной работы был в том, чтобы получить правильные уровни на стыках треков и чтобы все звуковые эффекты и речь тоже затухали и нарастали. Как только этот переход успешно достигался, его вставляли в мастер-ленту.

К сожалению, мы лишились Алана, чей профессионализм нам так помог, когда пригласили его стать звукорежиссером следующего альбома, предложив не очень большие деньги, но напомнив, какая это великая честь. Он, к нашему изумлению, отказался. Мы жалостливо покачали головами, а затем увидели, как Алан с группой The Alan Parsons Project произвел на свет колоссально хитовую пластинку и тем самым раскрутил собственную музыкальную карьеру.

Мы намеревались проследить за всеми финальными стадиями производства сами, но в итоге пригласили для микширования внешнего продюсера – в феврале, как раз под конец. Изначально Крис Томас больше понимал в музыке, чем в инженерии, в один прекрасный день попросился в ассистенты к Джорджу Мартину, и со временем Джордж взял его в свою компанию. Некогда Крису пришлось поработать над битловским «White Album» – Джордж тогда уехал и оставил Криса за главного на весьма короткий и тревожный, но совершенно восхитительный период. Крис был знаком и с Pink Floyd. Он много раз бывал на наших концертах – включая буйную ночь в клубе «Фезерс» в Илинге, – захаживал в клуб «UFO», а в 1972 году видел шоу «Dark Side» в «Рейнбоу». Он неплохо знал Стива О’Рурка и, вслед за Дэвидом, спродюсировал второй альбом группы Quiver.

Существует, понятное дело, не один способ микшировать любой отдельно взятый трек. Тут нет правильного или неправильного пути. Одни предпочитают микширование, дающее звучание единого ансамбля, – подобно тому, как классический оркестр способен производить сбалансированный звук, в котором ни один инструмент не перекрывает остальные. В других композициях необходимо поверх всего получить один чистый сольный голос, инструмент или звук. При работе над «Dark Side» мы очень горячо спорили по поводу сведения вокала, звуковых эффектов, гитар и ритм-секции. Порой свои варианты сведения делали сразу трое. Раньше такая система приводила к консенсусу – мы просто выбирали из разных вариантов лучший. Однако с «Dark Side» не сработала даже она.

То были ранние тревожные сигналы фундаментальных разногласий внутри группы. Проводились границы – неотчетливые и нечаянные, но все же проводились. Рискуя чрезмерно упростить, скажу так: Дэвид и Рик отдавали предпочтение чисто музыкальным решениям, а нас с Роджером тянуло к экспериментам с балансом и к более широкому использованию немузыкальных элементов. Дэвид любил эффект эха, а Роджер предпочитал, чтобы звук был гораздо суше.

Не имея особых предубеждений, Крис просто сделал так, как ему показалось правильным. Однако он заявил, что хочет знать мнение каждого из нас. Сейчас Крис припоминает, что, хотя на нас давили сроки выпуска альбома и обстановка порой накалялась, атмосфера в студии была хороша, все работали эффективно и (для музыкального бизнеса) предельно дисциплинированно, отчего ему удавалось заканчивать ровно в одиннадцать вечера, а потом всю ночь трудиться над очередным альбомом Procol Harum.

Со всеми перезаписями, наложениями, вставками и затуханиями объем работы был просто невероятным. А поскольку пленка постоянно прокручивалась, она постепенно портилась. Ленту приходилось тщательно лечить, возвращая ей утраченное здоровье. Тот факт, что Алан и Крис сообща сумели выйти на звуковой финиш, который даже тридцать лет спустя отличается поразительно хорошим качеством, – доказательство их звукорежиссерского искусства.

Когда запись была закончена, сразу же стало ясно, что, при всей разнородности составляющих – монологов, звуковых эффектов и песен, – альбом сложился в единое целое, и когда Крис закончил работу над финальным сведением, вернуться к законченной вещи на свежую голову было приятно.

Выпуск альбома назначили на 3 марта 1973 года. Тем временем мы успели выпустить фильм «Pink Floyd: Live at Pompeii», увидеть плоды нашего сотрудничества с хореографом Роланом Пети и съездить на гастроли в Европу и Северную Америку. Там, помимо прочего, мы выступили в «Голливуд-боул» и дали концерт в Канаде, где вдруг обнаружили, что одна из наших бэк-вокалисток бесследно испарилась. Причиной внезапного исчезновения, как оказалось, стал арест этой самой вокалистки и ее приятеля за ограбление бакалейной лавки.

Фильм «Live at Pompeii», который мы задумали годом раньше, был на удивление удачной попыткой записать на кинопленку нашу концертную программу. К этому нас подтолкнул режиссер Адриан Мабен, который загорелся идеей снять наше выступление в пустом амфитеатре под самым Везувием. Открыв и закрыв программу композицией «Echoes», мы сыграли полноценный концерт, как будто перед аудиторией, и кадры со сцены перемежались фрагментами с булькающей, дымящейся и текущей лавой, а также съемками нашей прогулки по вулканическому ландшафту. Поскольку тогда рок-фильмы были лобовыми концертниками или попытками скопировать «Вечер трудного дня», идея нам понравилась.

Похоже, все получилось – хотя во время съемок в октябре 1972 года мы об этом даже не думали, – потому что мы решили исполнять программу вживую, а не под фонограмму, а окружал нас довольно суровый пейзаж, созданный жаром и ветром. Лишь очень немногие эпизоды были добавлены позднее в студии – версии «Careful With That Axe» и «Set the Controls», а также короткая, слава небесам, переработка композиции «Seamus» с Мадемуазель Нобс.

Путешествие вышло довольно дешевым и приятным. На Питера Уоттса и Алана Стайлза легла тяжелая работа по переправке нашей аппаратуры через всю Европу. Семьи, с которыми пришлось бы осматривать достопримечательности, мы с собой не взяли, поскольку свободных дней нам выпадало всего ничего. И тем не менее, как это порой бывает с фильмами, мы выбились из первоначального графика, в результате чего пришлось отменять один университетский концерт. Впрочем, в итоге он состоялся уже после выхода «Dark Side», так что, думаю, организаторы остались довольны: к тому времени, когда мы все-таки до них доехали, они получили возможность увеличить цену билетов вчетверо, а нам заплатить сумму, предусмотренную в первоначальном контракте.

Амфитеатр, где мы снимали «Live at Pompeii», сделав перерыв на поход в горы – посмотреть, не планирует ли извергаться вулкан. Режиссер Адриан Мабен описывал концепцию фильма как «„Вудсток“ наоборот, где не будет беснующейся публики, но музыка, безмолвие и пустой амфитеатр скажут не меньше, а то и больше, чем многотысячная толпа».

В Помпеях мы снимали ранней осенью, но по-прежнему стояла жара, хоть рубашки снимай. Работа была напряженной – без всяких ленивых вечеров с дегустацией местной кухни и вин, – зато атмосфера царила необыкновенно приятная, и все успешно справлялись со своими задачами. После съемок в амфитеатре мы поднялись на гору, чтобы снять эпизоды среди парящих горячих источников, и получили шанс немного обследовать сами Помпеи.

Впрочем, технические заминки все же случались. Одна катушка с пленкой потерялась, и режиссеру пришлось вставить в фильм длинный эпизод, в котором не видно ничего, кроме меня за барабанами на «One of These Days», поскольку палитра доступных кадров и ракурсов камеры была очень ограниченной.

После единичного показа на Эдинбургском фестивале премьера фильма была запланирована на осень 1972 года в театре «Рейнбоу», однако в последнюю минуту «Рэнк», хозяева здания, припомнили пункт о недопустимости любых мероприятий, «конкурирующих» с их собственной программой «высшего класса». Роджер само это фиаско назвал «гнусностью высшего класса», и меня повеселило замечание промоутера Питера Бойера – мол, он подождет, пока затянутся раны на спине, прежде чем подумает устраивать что-то аналогичное.

В коммерческом плане фильм «Live at Pompeii» нас разочаровал, особенно на фоне успеха альбома «Dark Side», и довольно долго мы получали очень скромное вознаграждение за приложенные усилия. До такой степени, что много лет спустя, в Нью-Йорке, к Роджеру во время концерта подошел один киномагнат, стал рассказывать, сколько миллионов сделал на этом фильме, и очень удивился, когда Роджер не поздравил его, а велел вывести из зала с глаз долой… Позднее мы узнали, что куча документов, связанных с фильмом, была потеряна при пожаре – а это доказывает, как я выяснил с годами, что конторы, занимающиеся подобными материями, подвержены самосожжениям, затоплениям или нашествиям саранчи в масштабах, какие не снились даже ветхозаветным пророкам.

Работа с Роланом Пети (предыдущее фото) и его «Марсельским национальным балетом» – и выход на поклон с Роланом и танцорами, в том числе двумя ведущими исполнителями – Даниэль Жосси и Руди Брианом. В программке балета заместитель мэра Марселя любезно описал нас как «молодежных идолов, счастливых обладателей миллионных дисков и всемирной популярности».

С Роланом Пети в наших поисках высокого искусства нам повезло больше. В 1970 году мы предварительно обсуждали его идею создать балет, основанный на цикле романов Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». Цикл состоит из многих томов детальных реминисценций писателя о его жизни. Я это знаю лишь потому, что вместе с остальными членами группы пытался эти романы читать. В те времена, когда бо́льшую часть нашей литературной диеты составляла научная фантастика, задача была нелегка. Я по-прежнему горжусь тем, что продвинулся по циклу дальше остальных, хотя никто из нас совершенно точно не осилил больше трех томов. Этот проект в конце концов был отменен по множеству причин. Одно прочтение оригинала заняло бы слишком много времени, а для подавляющего большинства зрителей тема была слишком экзотической.

Ролан, однако, не забыл про нас и в конечном итоге привлек к работе с «Марсельским национальным балетом», хотя мы избрали путь наименьшего сопротивления – писать оригинальную музыку не стали, а воспользовались версиями «Careful With That Axe, Eugene» и «Echoes». В последней композиции сюжетная линия строилась плюс-минус по мотивам «Франкенштейна». Сотрудничество с балетной труппой оказалось весьма расслабленным предприятием. В Марселе нам нравилось, а Дэвид бегло говорил по-французски, что оказалось полезно при общении как с танцовщиками, так и с местными официантами. Атмосфера цивилизованной утонченности, по контрасту с рутиной гастролей и работы в студии, пожалуй, пробуждала в нас некий интеллектуальный снобизм.

Для Сторма египетские пирамиды на конверте «The Dark Side of the Moon» обозначали космическую версию призмы. Кредо Сторма гласит, помимо прочего, что в идеале нужны настоящие фотоснимки, а не коллажи, поэтому он отправился в Каир, прихватив с собой жену Либби, маленького сынишку Билла и партнера по «Хипгнозису» По. Когда подошло время съемок, всю компанию подкосила каирская кухня, и Сторм отправился снимать один, во мраке ночи, поскольку для фотографии непременно нужна была полная луна. Он очутился в режимной зоне – там к нему подошли солдаты с автоматами, и он уже воображал тюремное заключение а-ля «Полуночный экспресс». Однако небольшой бакшиш решил все проблемы, успокоил нервы Сторма и позволил ему без помех завершить съемку.

Во время представлений мы играли в глубине на площадке, возвышавшейся над танцорами. Главным барьером для них оказалось то, что они разработали балетные па на основе уже существующих наших записей. Однако «Careful With That Axe» варьировалась по длине на каждом концерте, поскольку прелесть этой композиции как раз в том, что можно импровизировать. Пришлось нам срочно мастерить версию постоянной длины – а эта задача осложнялась нашей легендарной неспособностью как следует считать такты.

Однако судьбе было угодно, чтобы вместе с нами во Франции оказался Лесли Спиц. Лесли был торговцем кроватями на задворках Кингз-роуд в Челси, а также опытным пронырой. Его величайшим триумфом стало попадание на борт нашего чартерного самолета во время японского тура ранее в тот же год. Никто не мог взять в толк, почему Лесли там оказался и кто его пригласил, однако все стеснялись спросить. В уплату за эту халяву мы подрядили Лесли считать такты. Ему вручили стопку карточек с номерами тактов – предполагалось, что, спрятавшись под роялем, Лесли будет каждые четыре такта показывать новую карточку. До метронома ему было далеко, он слишком отвлекался на громкую музыку и гибких балерин, но все-таки нам помог – и вдобавок мы знали, что, если танцоры перестают двигаться, нам пора заканчивать.

Предприятие в целом увенчалось успехом. По-моему, танцорам нравилась непривычная популярная музыка, и, кроме того, у них сложилась на удивление неплохая футбольная команда, с которой мы играли после репетиций. Хореографа, увидевшего, как все эти бесценные ноги носятся по полю в футбольных бутсах, чуть не хватил удар. После завершения марсельских концертов мы перенесли шоу в Париж, где дали несколько выступлений в январе и феврале 1973 года.

Завершилась эта эпопея невероятным обедом у Рудольфа Нуреева в Ричмонде. На свет вновь извлекли Марселя Пруста – на сей раз в виде фильма. Нуреев, Ролан Пети и Роман Полански сидели за одним столом с Роджером, Стивом и вашим покорным слугой. В подлинно экзотической атмосфере изящного искусства и богатого декора мы слегка смущались, и нас изумил довольно-таки распущенный юнец, который встретил нас и исчез, предоставив развлекаться самим, пока не прибыли остальные. Лишь тогда состоялся торжественный выход Нуреева в его неповторимом стиле, разумеется, – закутанного в восточную драпировку.

Кажется, за обедом было очень много вина и очень мало Пруста. По-моему, говорили о том, чтобы воскресить проект «Франкенштейн» в качестве квазипорнофильма, но тут память меня малость подводит. После весьма неформальной трапезы мы откланялись, пока нас не слишком глубоко затянуло это царство полусвета. Мы больше не имели дела с Прустом, Франкенштейном, Нуреевым или Полански, хотя балет еще некоторое время оставался в репертуаре труппы Ролана Пети – уже под фонограмму, а не под живую музыку.

Пока мы были в Марселе, на деловом фронте кипели интриги – улаживалась сделка по выпуску наших пластинок в США. Наши первые американские альбомы выпускал Tower, лейбл Capitol Records, который занимался главным образом джазом и фолком, а потому не очень нам подходил. Затем Capitol, американский партнер EMI, основала новую фирму грамзаписи под названием Harvest, которую возглавил Малькольм Джонс. Предполагалось, что мы, наряду с другими группами британского андерграунда, станем звездами этого лейбла. Однако такой вариант тоже не сработал. Персонал фирмы проявлял нешуточный энтузиазм, однако мы чувствовали, что высшие эшелоны на самом деле не верят в наш коммерческий потенциал, а пластинки наши продавались в Штатах замечательно плохо.

Наши бэк-вокалистки с тура «The Dark Side of the Moon» Венетта Филдс (слева) и Карлина Уильямс. Обе были участницами группы The Blackberries, которая сотрудничала с Humble Pie и Леоном Расселлом; Венетта заслужила прекрасную репутацию, работая сессионной вокалисткой с Би Би Кингом, The Rolling Stones и Steely Dan.

Художник по свету Артур Макс готовится пожурить или, возможно, обезглавить очередную бригаду операторов следящих прожекторов. Кроме того, Артур имел свойство бросать свой пост в самый разгар нашего выступления. В антрактах к нам частенько заявлялся Стив с вестью о том, что Артур шваркнул об пол наушники и интерком, после чего в досаде покинул здание. В конечном итоге такая непредсказуемость стала невыносима, и место Артура занял Грэм Флеминг, его помощник, куда более флегматичный малый. Уйдя от нас, Артур сделался потрясающе успешным художником-постановщиком. Он поработал с Ридли Скоттом, а за фильм «Гладиатор» получил награду BAFTA и был номинирован на «Оскар».

Стив О’Рурк четко донес до EMI, что мы не готовы продолжать работу с Capitol. Мы предлагали придержать выпуск «Dark Side» в США: наш контракт истекал только через пять лет, а мы категорически не желали отдавать свой лучший альбом фирме, которая не собиралась как следует нас поддерживать.

Когда Стив резко заявил, что наши результаты в Штатах недостаточно хороши, даже до EMI дошло, что с американской дистрибуцией у нас проблемы. Бхаскар Менон, недавно назначенный президентом Capitol Records, узнал, что мы недовольны, и потрудился прилететь к нам в Марсель. Его краткий визит сразу все изменил. Бхаскару шел всего четвертый десяток, он был выпускником Оксфорда и индийской «Дун-скул». Познакомившись с сэром Джозефом Локвудом, он произвел благоприятное впечатление, получил приглашение в EMI – а позднее ее возглавил.

Бхаскар убедил Стива, что с Америкой справится, и мы согласились отдать пластинку ему. Очень жаль, что мы не познакомились раньше. Решив расстаться с Capitol, мы в тот год уже успели выбрать себе новых партнеров и договор на американскую дистрибуцию всех наших релизов после «Dark Side» подписали с Клайвом Дэвисом из Columbia. По нашей обычной бесконфликтности мы просто забыли об этом упомянуть.

Американский тур в начале 1973 года также дал нам возможность на всю катушку использовать осветительские навыки Артура Макса. Он прошел славную школу. После учебы на архитектора (подходящее образование для работы с Pink Floyd) Артур оказался в Вудстоке, где трое суток непрерывно (как он сам говорил) оперировал прожектором под началом Чипа Монка, одного из пионеров рок-освещения и передовой сценографии. К нам Артур прибыл, когда мы уже вырастали из наших ранних световых шоу. Есть предел тому, что можно проделать с очередным масляным слайдом, а в крупных концертных точках при долгой проекции в финале слишком уж часто случались блистательные немые сцены, когда трескался очередной стеклянный слайд, а затем сгорал проектор.

Артура интересовала скорее мощь сценического освещения и прожекторов, нежели слайды; особенно талантливо он изобретал методы работы с театральным освещением. В результате наши шоу обогатились множеством визуальных новшеств, и вдобавок Артур замечательно использовал доступные мощности концертных залов и умел находить требуемые решения в альтернативных источниках. Для нашей версии «Echoes» с «Марсельским национальным балетом» Артур передавал потребное франкенштейновское настроение, поставив за сценой сварочный аппарат, – каждый вечер напяливал защитную маску и рукавицы и обеспечивал дополнительный эффект настоящих аргоновых искр.

По-моему, Артуру мы обязаны и вышками «Джинн». Эти вышки стали одной из важнейших инноваций в рок-сценографии. Артур видел, как с помощью этих гидравлических конструкций меняли лампочки на какой-то фабрике, и применил тот же принцип на пользу нашему делу, расположив на вышках рамы с прожекторами. Эти вышки оказались незаменимы на концертах, где не хватало времени установить обычное сценическое освещение, или посреди чиста поля на сцене из нескольких прицепов с платформой. И вишенка на торте: их можно было эффектно поднимать в начале шоу. В тот период мы также обзавелись круглым экранным задником, который по-прежнему остается неизменным элементом наших живых концертов.

Одной из величайших удач Артура стало наше выступление в «Радио-сити-мюзик-холле» в марте 1973 года. Когда этот зал только-только построили, он был чудом техники, и многие годы информация об устройстве подъемника сцены оставалась засекреченной, поскольку технологию позаимствовали прямиком из подъемников для истребителей на американских авианосцах.

Сама сцена состояла из шести секций, и каждая поднималась на двадцать футов, а затем выезжала вперед. Перед сценой имелся паровой занавес – трубка с просверленными отверстиями, которая закрывала сцену завесой дыма. Мы уже могли выйти к инструментам, а публика еще гуськом текла в концертный зал и видела пустую сцену. Когда начинался концерт, дым развеивался, из-за него медленно поднимались мы с уже установленной и готовой к работе аппаратурой, а на вышках «Джинн» сверкали полицейские мигалки. Вот как надо делать – и чтоб никаких вращающихся сцен, как в клубах «Топ Рэнк» прискорбных стародавних времен.

Рик с синтезатором Minimoog на крышке верного органа Хаммонда; справа от него – слайд-гитара Дэвида, вероятно для «The Great Gig in the Sky».

К несчастью, у Артура имелся один крупный недостаток: вспыльчивый норов. После его окончательного увольнения мы с Роджером (два члена группы, с которыми он контактировал больше всего) не разговаривали с ним больше двадцати лет. Я редко сталкивался с людьми, которые бы вспыхивали так стремительно. Артур только и делал, что увольнял операторов следящих прожекторов, но мало того – он еще так истошно поливал их оскорблениями во время концерта, что разбор полетов после шоу терял всякий смысл и представлял угрозу для его жизни.

Выпуск альбома «Dark Side» наметили на март 1973 года, и от рекламной кампании мы были в восторге. Помимо дополнительных постеров и наклеек, ключевой образ получился просто идеальным. Сторм пришел с целым рядом идей, но, едва увидев призму, мы сразу же поняли: это именно то, что надо. Однако на пресс-конференцию в лондонском Планетарии мы не явились. Мы были недовольны, что фирма грамзаписи планировала использовать там звуковую систему, которая недотягивала до наших требований. Мы много трудились над «Dark Side» и не хотели некачественным звуком испортить журналистам впечатление. Конфликт, скорее всего, сводился к деньгам, однако мы отказались уступить и пропустили эту забаву. Музыкальные журналисты и так не слишком нас жаловали, поскольку мы не трудились налаживать с ними отношения.

Поэтому мне придется положиться на репортаж Роя Холлингворта из журнала «Мелоди мейкер». После коктейлей в восемь вечера журналистов препроводили в Планетарий: «…будто стоишь внутри полого бетонного яйца. Яйцо наполнилось, и свет погас. Кто-то засмеялся. Наверное, кого-то ущипнули. А затем началось… Глухое неровное биение человеческого сердца наполняло черноту, нарастало, все громче и сильнее, наваливаясь на слушателя».

В программке, выпущенной к нашим концертам «Dark Side» на зимних гастролях 1974 года, были мои рисунки на странице с составом участников, а также серия комикс-стрипов (см. следующее фото), в которых все мы изображались комиксовыми героями, а Стив О’Рурк – главным злодеем. Я стал Капитаном Мейсоном, Королевский флот Великобритании, Стив – Капитаном фон Роркенсборгом. Остальные члены группы фигурировали под именами Разбойник Родж, Рик Рай и Дейв Дерзинг.

Ладно, пока нормально. Однако через пятнадцать минут публика, судя по всему, заскучала. «Немало народу уже болтали и закуривали. А затем, поскольку веселиться людям веселее, на стене появилось очертание кролика. Кто-то поднес зажигалку к ладони и шевелил пальцами. Потом я еще видел неловкий полет лебедя и пару голубков. А затем какой-то артистичный малый украл лавры подлинного мастера волшебного фонаря, продемонстрировав колоссальное изображение кое-чего неприличного». Пожалуй, наше решение не приходить оказалось мудрей, чем мы думали.

Пластинка разлеталась. К апрелю мы уже получили золотой диск и в Британии, и в США. Вообще, все происходило очень быстро. В мае мы представили полное шоу «Dark Side» в «Эрлс-Корте». Мы показали альбом в самой совершенной его версии, и все сложилось. Репетиции придали музыке стройности, новизна – свежести. Освещение, спасибо Артуру, потрясало воображение. Были и кое-какие дополнительные эффекты – например, пятнадцатифутовый самолет, который под следящим прожектором стрелой промчался по проволоке над головами зрителей и огненным шаром разбился на сцене одновременно с взрывом в «On the Run». Музыку сопровождали фильмы, включая анимацию Иэна Имеса для «Time» и серфинг из «Хрустального мореплавателя», который мы впервые увидели в Австралии в 1971 году. Увы, ни одно из этих шоу не снимали на кинопленку и не записывали на магнитофон.

У всех есть собственное мнение о том, почему «The Dark Side of the Moon» так замечательно продавался – и продается по-прежнему. Статистика ошеломляла даже тех, кто сам участвовал в работе над альбомом. К примеру, общий объем продаж составил свыше 35 миллионов экземпляров, и, согласно подсчетам, альбом в том или ином виде есть у каждой четвертой британской семьи. С 1973 года и до того момента, когда пишутся эти строки, «Dark Side» почти не покидал американских альбомных чартов.

Я считаю, причина у такого успеха не одна – просто многие факторы сработали сообща и умножили эффект. Изначальная причина (и это верно для любого великого альбома) – мощь композиций. Альбом «Dark Side» содержит по-настоящему сильные, яркие песни. Общая идея, которая эти песни связала, – бремя современной жизни – нашла универсальный отклик и по-прежнему захватывает воображение. Тексты песен глубоки, и слушатель отзывается на них с легкостью, но при этом достаточно просты и ясны, поэтому их понимает неанглоязычная публика, что, вероятно, способствовало международному успеху альбома. А музыкальное качество – в первую очередь гитара и голос Дэвида, а также клавишные Рика – задали фундаментальный саунд группы Pink Floyd. Нам было комфортно играть эту музыку, у нее было время повзрослеть, созреть и развиться на концертах – позднее, когда качество звукозаписывающей аппаратуры, которую тайком проносили на концерты, почти приблизилось к студийным стандартам, нам пришлось отказаться от привычки сначала показывать новый материал живьем.

Гастрольная бригада «The Dark Side». Я попросил Робби Уильямса опознать как можно больше народу. Вот его список, дословно:

1 Пол Девайн

2 Пит Ревелл

3 Берни Колдер

4 Пол Мюррей

5 Мик Ключински

6 Волосатый чувак, который сидит спиной

7 Фил Тейлор

8 Не знаю

9 Грэм Флеминг

10 Кун Томпсон

11 Я (то есть Робби)

12 Американский технарь

13 Ник Рочфорд

14 Мик Маршалл

15 Робин Мюррей

16 Не знаю.

Во время «Brain Damage» на задник проецировались портреты современных политиков, в том числе председателя Мао.

Саксофон Дика Пэрри и бэк-вокал придали альбому дополнительный коммерческий лоск. Вдобавок звуковое качество было на высоте – отдадим должное искусству Алана Парсонса и Криса Томаса. Это особенно важно, поскольку ко времени выхода альбома стереоаппаратура класса хай-фай только-только стала предметом широкого потребления и непременным домашним аксессуаром 1970-х годов. В результате покупатели пластинок стали ценить стереоэффекты и радовались любой пластинке, записанной на максимуме возможностей. Нашему альбому повезло – «Dark Side» стала одним из универсальных тестов, на ней люди могли похвастаться качеством своих хай-фай-систем.

Изготовленный Стормом и По в «Хипгнозисе» конверт с запоминающимся символом в виде призмы был ярок, прост и эффектен. Компании грамзаписи, занимавшиеся альбомом (особенно Capitol в Штатах под руководством Бхаскара Менона), напрягли все до единой могучие мышцы маркетинга, что были в их распоряжении. Целеустремленная компания грамзаписи – страшная сила, мощнейший механизм, и, вне всякого сомнения, их старания внесли вклад в успех альбома.

И на десерт: как заметил один музыкальный критик, под «Dark Side» классно заниматься любовью; говорят, некоторые секс-клубы в Голландии и Швеции используют его в качестве музыкального сопровождения своих шоу.

Мне кажется, закончив «The Dark Side of the Moon», мы все понимали, что это очень хорошая пластинка – в своей целостности определенно лучшая из всех, что мы к тому времени успели записать. Однако ее коммерческого потенциала я не постигал и несказанно удивился, узрев, как она мигом завоевала мировой музыкальный рынок.

Когда мы с Линди решили переехать из Кэмдена в Хайгейт, я пошел к своему банковскому управляющему просить краткосрочный кредит. Управляющий поинтересовался, что я могу предложить в качестве гарантии. Я сказал: «Ну, вообще-то, мы выпустили альбом номер один в Америке». Не помогло – управляющий потребовал чего-нибудь чуть более реального и конкретного…

7. Тяжкий труд

Футболка – со времен хождения на ялике, берет – из эпохи дурных головных уборов.

После успеха «The Dark Side of the Moon» пришлось спуститься с небес на землю – нужно было начинать сбор материала для очередного альбома. Тут «Dark Side» стал для нас обузой – нас могли обвинить в том, что мы наживаемся на успехе альбома, просто его копируя, а этого очень не хотелось. Мы были убеждены, что после выпуска одного альбома надо возвращаться в студию и начать следующий, хотя мы тогда и не были связаны контрактом, который требовал бы от нас одного-двух альбомов в год. По сути, у нас не было никаких обязательств выпускать пластинки в определенные сроки. Не помню, чтобы EMI давила и тянула из нас «Dark Side II: The Lunatic Returns»[28], но, может, это объясняется менеджерскими способностями Стива О’Рурка, – может, он просто отбивал все кирпичи и прочие метательные снаряды, которыми швырялась в нас фирма грамзаписи.

Осенью 1973 года, после июньского тура по Штатам и желанного летнего отпуска, мы вернулись на Эбби-роуд. Отпуск мы с Линди прожили в доме близ Ванса в Приморских Альпах, неподалеку от Л’Устаруна, где позднее, во время записи «The Wall», жил Роджер, и довольно близко к дому Билла Уаймена из The Rolling Stones. Совершенно новая обстановка, полная тишина, редкий шанс совершенно расслабиться вместе с семьей.

На Эбби-роуд мы начали работу с чистого листа – после «Dark Side» у нас не осталось ни фрагментов песен, ни неиспользованных проб. Сессии начались неплохо. Надо было сразу почуять неладное.

В предварительных дискуссиях родилась идея пластинки, полностью созданной из звуков, которые производились не музыкальными инструментами. Вполне радикально, решили мы и приступили к проекту «Household Objects». Кажется абсурдным сейчас, когда любой звук можно семплировать и разложить на клавиатуре, что позволяет музыканту сыграть хоть лающих псов, хоть ядерные взрывы. А в 1973 году мы два месяца медленно и кропотливо собирали материал, который сейчас можно склеить за каких-то полдня. Впрочем, затраченное время нас не смущало. Наоборот – мы только радовались. Этот блестящий проект помогал нам тянуть резину – пока мы заняты механикой звуков, а не сочинением музыки, ничего конкретного в обозримом будущем можно не создавать.

Роберт Уайатт, барабанщик Soft Machine, автор песен, рассказчик, рок-н-ролльный ответ Ленину…

Почти все наши студийные записи рано или поздно появлялись в пиратской версии. А вот записей «Household Objects» не существует – по той простой причине, что никакой музыки нам создать так и не удалось. Все время, посвященное этому проекту, ушло на исследование немузыкальных звуков, и получилось у нас разве что несколько пробных ритм-треков.

Всевозможными способами мы постигали мир повседневного саунда. За перкуссию у нас была пилка древесины, грохот молотков разных размеров или рубка деревьев топорами. Для получения басовых нот мы дергали растянутые аптечные резинки, а потом замедляли запись на магнитофоне.

Резвясь, как великовозрастные детсадовцы, мы били лампочки, водили пальцами по ободку бокалов, ставили опыты с водой – например, мешали воду в чашке и выливали в ведро. Мы разматывали катушки клейкой ленты, прыскали аэрозолями, дергали струны яйцерезок и хлопали пробками винных бутылок. Крис Адамсон припоминает, как его послали в местную скобяную лавку за щетками со щетиной разной гибкости и толщины, а также на поиски резинки, которую используют для пропеллеров в моделях самолетов. Экспериментировали мы несколько недель и не продвинулись ни на йоту. Мы больше не могли друг перед другом прикидываться и тихо-мирно похоронили весь проект.

Наш общий импульс почти угас. Прежние дни тотальной преданности делу растворялись во мгле. Некоторые завели семьи, а маленькие дети налагают немалую ответственность и дают много поводов отвлекаться. Моей дочери Хлои недавно исполнилось два года, у Рика было двое детей, Гала и Джейми. Если брать семью Pink Floyd в расширенном составе, то у Стива О’Рурка было две дочери, Кэти и Шена; у Питера Уоттса тоже двое детей – Наоми и Бен; у Роджера детей пока не было, но почему-то именно он старался устроить так, чтобы мы не слишком затягивали гастроли. Три недели отлучки в Штатах – это куча времени. График и стиль гастролей едва ли способствовали семейной жизни в дороге. Одной машины, взятой напрокат в аэропорту, по-прежнему хватало, чтобы группа и менеджеры добрались до отеля или концертного зала. Даже один лишний человек нарушил бы эту отлаженную систему – понадобилась бы вторая машина, и цена транспортировки удвоилась бы.

Между гастролями мы все отчетливее сознавали, что жизнь есть и вне группы. Все мы работали с другими музыкантами – играли или продюсировали. Среди массы демозаписей, которые присылали нам музыканты, Дэвид откопал одну, пришедшую от школьницы, чей талант композитора-песенника и вокальные данные значительно превосходили весь остальной материал. Довольно долго Дэвид поддерживал ее карьеру и впоследствии был вознагражден колоссальным успехом ее первого сингла «Wuthering Heights» и альбома «The Kick Inside». Звали эту школьницу Кейт Буш.

Я работал с Робертом Уайаттом из Soft Machine на его сольном альбоме. Наша дружба с Soft Machine началась еще с андерграундных времен в клубах «Раундхаус» и «UFO», а также с гастролей по США в конце шестидесятых – помнится, в номере нью-йоркского отеля «Челси» их вокалист Кевин Эйерс свешивался вниз головой с кровати, как того требовал процесс переваривания согласно той макробиотической диете, которой Кевин тогда придерживался.

В мае 1973 года я получил открытку от Роберта – он предлагал мне спродюсировать его сольник. В день, когда прибыла открытка, я узнал, что Роберт выпал из окна и парализован до пояса. В ноябре того же года для него организовали бенефис в театре «Рейнбоу»: Soft Machine открывала шоу, а затем мы исполняли урезанную версию концерта в «Эрлс-Корте», с самолетом, который снижался над публикой… впрочем, это не стало прощальным подарком в память о разрушенной карьере.

Через полгода Роберт снова был готов работать – он не мог сесть за полноценную барабанную установку, но с вокалом, клавишными и перкуссией управлялся. Запись его сольного альбома «Rock Bottom» проходила зимой 1973 года в «Особняке», студии Virgin Records близ Оксфорда. Студия была создана для рок-музыки – проживание, расслабленная атмосфера и никакого жесткого графика. Присутствовал также громадный и невозмутимый датский дог Бутлег. Роберт фонтанировал идеями, и наше общение стало самым плодотворным музыкальным опытом, который я получил вне группы.

Опять футбол – на сей раз против команды Pathé-Marconi (французской EMI); они вывели на поле нескольких игроков, которые сейчас, несомненно, на карандаше у «Арсенала».

Вдобавок так я вернулся в «Самые популярные» – помыть, постричь и посушить голову, – поскольку заодно с альбомом мы записали сингл, а он, к нашему легкому удивлению, вошел в чарты. На сингле была довольно нетривиальная версия песни The Monkees «I’m a Believer», сдобренная замечательно авангардным соло на скрипке в исполнении Фреда Фрита из группы Henry Cow. Съемки слегка подпортила Би-би-си, не желавшая показывать Роберта в кресле-каталке, но в конце концов режиссера пристыдили, он сдался, и все остались довольны. Не все участники записи смогли прибыть на телестудию, и пришлось звать подмогу – в том числе гитариста Энди Саммерса, который тогда в основном болтался без дела, поскольку группу The Police еще только предстояло создать.

Почти до конца 1974 года Pink Floyd оттягивала ужасный момент записи пластинки. Как и с альбомом «Relics», который был выпущен, когда застопорился «Meddle», мы поддались на уговоры фирмы грамзаписи и выпустили компиляцию. «Piper at the Gates of Dawn» и «A Saucerful of Secrets» вошли в двойной альбом под названием «A Nice Pair» – в конверте, составленном из визуальных шуток и каламбуров (лично у меня любимый – пара расфокусированных очков, которую придумал Сторм).

Летом 1974 года мы отправились в короткий тур по Франции – отчасти это было расплатой за жадность. Двумя годами раньше мы снялись в рекламной фотосессии для французской компании безалкогольных напитков «Жини». Съемки проходили в Марокко, а результат предназначался исключительно для Франции, и мы решили, что этот эпизод благополучно остался позади – не считая периодических уколов вины за то, что согласились влегкую срубить бабла. Гастроли тогда считались прежде всего способом резко повысить продажи пластинок и, если повезет, получить доход с крупных залов. Продвижение обычно ограничивалось бюджетом рекламного агента и сводилось к афишной сыпи на стенах и паре-тройке интервью группы на радио.

Однако мы позабыли, что в контракте с компанией «Жини» имелся пункт о том, что наш скромный кортеж, так-то на рекламе особо не шикующий, будет сопровождать целый цирк промоутерских статистов «Жини» – в основном «законодатели моды», как они виделись рекламщикам, то есть гламурные топлес-модели и байкеры а-ля «Беспечный ездок». Мучились мы, точно кот, что пытается стряхнуть с хвоста консервную банку, – по всей Франции за нами следовали гигантские плакаты с рекламой горького лимонного тоника «Жини» и позорное стадо модных личностей в темных очках и кожаных куртках. Стив потратил уйму времени, обговаривая дистанцию, на которой мы сможем от них держаться, и все равно, едва мы прибывали в очередной город, от нашего с таким трудом завоеванного доверия французских фанов оставались рожки да ножки.

Фотосессия в Марокко для рекламы газировки «Жини» – ради этого пришлось два дня пилить в пустыню из Марракеша, и мы обрекли себя на унылую рекламную пахоту во время гастролей по Франции.

В коридорах «Ройял-Альберт-Холла».

Зато, насколько мы поняли, гастрольная бригада не жаловалась. Общество нашей свиты их не смущало – более того, они были глубоко благодарны группе за возможность скрасить вечерок с сопровождавшими нас моделями.

В сентябре и октябре мы с Роджером пытались избавиться от этих воспоминаний, работая над серией фильмов для гастролей, которые должны были начаться поздней осенью. На ранних шоу «Dark Side» мы крутили клипы из документального фильма про серфинг «Хрустальный мореплаватель» и анимацию Иэна Имеса для «Time», но теперь хотели целый фильм – показывать его на протяжении всего шоу. И этот фильм, смесь документального материала и специально отснятых эпизодов, был готов к началу нашего крупного британского тура – первого за последние два года, – который открывался концертом в эдинбургском «Ашер-Холле».

На британских гастролях мы одно время помногу играли в сквош. Оказалось, что кое у кого из нас соревновательный дух развит сильнее.

На гастролях 1974 года к нам присоединился Фил Тейлор, успевший поработать не с одной группой, – теперь он эти наши гастроли описывает как «хаотические». Прибыл он во время предгастрольных репетиций в Unit Studios на Кингз-Кросс – неподалеку от бара «Уимпи», – где мы работали над кое-какими новыми песнями, например «Shine On» и «Raving and Drooling». «Репетиционная студия» – это просто большое помещение, где вообще ничего нет, но можно шуметь сколько угодно.

У группы тогда был довольно мрачный период – хотя публика, надо надеяться, не догадывалась. Погода тоже не радовала: холодный дождь и низкие облака сопровождали нас от Эдинбурга до Кардиффа. Хотя нам впервые хватало средств, чтобы устроить достойное сценическое шоу, мы были сильно недовольны тем, что делаем, а может, тем, как мы это делаем. Мы догадались, что идея гастролировать не дольше месяца, казавшаяся нам отличной, имела обратную сторону. На трехнедельных гастролях первая неделя – это, считай, передвижная репетиция; ко второй неделе шоу плюс-минус складывалось, а на третьей неделе мы всё меньше думали о музыке и всё больше – о возвращении домой.

Наше недовольство усугубляли проблемы с персоналом. После семи лет работы главным «роуди» нас покинул Питер Уоттс. Он довольно долго катился по наклонной и в итоге стал совсем ненадежным. Однако, поскольку члены группы были не вполне в ладу друг с другом, а четкой иерархии у нас не существовало, с проблемой мы не справлялись. По меньшей мере однажды Питера утром уволил один член группы, а днем восстановил в должности другой. Я долго не понимал, что у Питера развилась серьезная наркозависимость. Очевидно, у меня сохранялся весьма наивный взгляд на аппетиты гастрольной бригады. Так, много лет спустя я выяснил, что один из наших давнишних работников пришел к нам вовсе не из любви к музыке, а с целью выплатить другому нашему работнику долг за наркотики. Когда ситуация с Питером стала совершенно неприемлемой, мы постарались действовать деликатнее, чем с Сидом, и устроили Питера в клинику – нельзя сказать, что это вообще не принесло пользы, но ключевую проблему не решило, и в 1976 году он, увы, умер от передоза.

Когда Питер ушел, наш главный осветитель Артур Макс был повышен до должности шефа гастрольной бригады, но крайняя вспыльчивость и непомерное самолюбие, которые помогли Артуру стать талантливым дизайнером-осветителем, мешали ему быть хорошим лидером. Однако иных кандидатур в нескладном сборище техников и наладчиков аппаратуры не наблюдалось. Норов Артура вносил свою лепту в общую атмосферу напряженности и хаоса. Фил Тейлор столкнулся с Артуром Максом, когда тот достиг вершин догматизма. Артур отвечал за все технические аспекты, включая звук, о котором мало что знал. Фил спросил: «Что я должен делать?» – на что Артур ответил воплем: «Не лезь ко мне, просто делай!» В другой раз Артур захотел снять концерт на кинопленку, для чего залил сцену ярким белым светом, который убил наше световое шоу на корню.

Мы также в срочном порядке взяли звукорежиссера, но у него не было опыта работы на живых концертах, а из-за всяких технических и личностных факторов ему пришлось еще сложнее. Площадки, где мы играли после успеха альбома «Dark Side», были повыше классом, чем университетские залы. Зачастую то были огромные и гулкие административные помещения с проблематичной акустикой и без подходящего места для размещения микшерного пульта. Усовершенствованный пульт Энди Березы, который нам сделали на заказ, прибыл поздно, у него были серьезные проблемы с доводкой, и плюс ко всему наш звукорежиссер раньше не работал с подобной аппаратурой.

Вдобавок он крупно налажал, не сумев наладить контакт с остальной гастрольной бригадой: однажды ночью его коллеги смонтировали под новеньким микшерным пультом набор фейерверков. Когда бедняга включил пульт, фейерверки рванули, напугав до полусмерти несчастного звукорежиссера, который решил, что взорвал новехонькую аппаратуру к чертовой матери… После такого промаха его дни с нами были сочтены. После трех концертов нам пришлось заменить этого несчастного Брайаном Хамфрисом, инженером, с которым мы познакомились при работе над саундтреком для фильма Барбета Шрёдера «More». Брайан тогда записывал шоу для радио, и едва он закончил работу, мы выдернули его из фургона Би-би-си и посадили за микшерный пульт. Он был знаком и с нами, и с гастрольной бригадой, а его опыт работы в студии и в дороге с группой Traffic по крайней мере вселял в нас уверенность, что качество звука будет приемлемым. Однако, наученные горьким опытом, мы попросили Криса Томаса посидеть с Брайаном и оценить его работу. Брайан то ли продемонстрировал железную уверенность в своих силах, то ли просто не заметил Криса.

Нам как членам группы сильно недоставало ответственности. Похоже, всех куда больше интересовало, к примеру, бронирование корта для сквоша, нежели совершенствование программы. В результате концерты наши как технически, так и музыкально становились бестолковой смесью хорошего и плохого (а порой и злого). Исключением были наши бэк-вокалистки Карлина Уильямс и Венетта Филдс, которые всегда замечательно выступали, классно выглядели и отправлялись спать, как только группа начинала ссориться или дуться.

После отличных выступлений в «Эрлс-Корте» в мае 1973 года гастрольные проблемы лишь добавляли нам разочарований и обостряли ощущение, что все мы тянем группу в разные стороны. Музыкальная пресса, естественно, бичевала нас от души – особенно оттянулся Ник Кент из «Нью мьюзикл экспресс», который, будучи страстным поклонником Сида Баррета, совершенно не стеснялся в выражениях. Самое печальное, что мы понимали: отчасти его критика была обоснованной. Возможно, его замечания тоже помогли нам сплотиться.

На «хаммонде» Рика – Binson Echorec второго поколения, а на нем – Strobotuner, который позволял в ходе концерта настраивать гитары беззвучно.

С Дэвидом и Роджером сидит Обри Пауэлл, он же По, партнер Сторма Торгерсона по «Хипгнозису».

Доставка сухого льда на американских гастролях «Wish You Were Here». Сухой лед – твердый диоксид углерода – у местного поставщика продавался блоками, которые хранились в сундуках, а когда наступала нужда, вентиляторы из сундуков гнали пар на сцену.

Сторм Торгерсон с Дэвидом.

Пожалуй, можно сказать, что тогда мы были близки к распаду. Стив О’Рурк всегда уверял, что на каком-то этапе к нему приходили по одному все члены группы – выпускали пар и даже грозили уходом. Роджер наверняка видел более легкие пути достижения своих целей, Дэвид думал об альтернативах. Даже Рик, известный тем, что в основном подумывает подумать, уже был на грани… Я прикидывал, что еще подержусь, а потом помою за всеми чашки и на выходе прихвачу с собой пишмашинку.

В итоге мы сумели плюс-минус привести себя в порядок. В середине ноября на четырех наших концертах в «Имперском бассейне» в Уэмбли Брайан Хамфрис подтвердил свой профессиональный уровень, обеспечив нам качественное микширование живого звука. Энди Береза настроил чудо-пульт собственного изобретения. Артура Макса переместили на его законное место за осветительным пультом, а техников сцены Робби Уильямса и Мика Ключински повысили до гастрольных менеджеров. Тем временем группе все-таки удалось поговорить, принять дельные решения и понять, как нам дальше играть вместе. Однако всем нам несказанно полегчало, когда пришло Рождество и гастроли закончились в Бристоле. В качестве финальной коды я гордо прибыл к отелю на очередном винтажном приобретении – на сей раз «феррари 265-GTB4». Почти все следующее утро я провел, меняя свечи зажигания, чтобы завести машину, а дальше последовала еще одна адская поездка, привет «бентли»: тормоза «феррари» соглашались разве что легко намекнуть на торможение, хотя я давил на них до судорог в ногах.

Робби Уильямс.

В январе 1975 года мы все-таки вернулись в студию. Все было отнюдь не просто. Отстраненность многодорожечной записи переменила атмосферу, весь процесс затягивался и становился кропотливее. Для меня это означало, что барабанные партии стали четче и их требовалось прорабатывать тщательнее. Раньше мне удавалось держаться ближе к аранжировкам, сложившимся на концертах. Теперь каждый барабан записывался на отдельную дорожку, и для достижения нужного результата требовалось еще больше времени. С усовершенствованием студийной технологии это было неизбежно, но никак не избавляло от ощущения, будто мы больше не группа, которая играет вместе.

После гастролей мы взяли Брайана Хамфриса студийным звукорежиссером. Это по-прежнему было крайне необычно – приводить на Эбби-роуд инженера со стороны, и Брайану пришлось потрудиться, знакомясь с новым оборудованием. Однажды он нечаянно и непоправимо забил эффектом эха минусовку, которую мы с Роджером доводили до идеала несколько часов.

Все мы были немножко разными – по мелочам, но их накопилось достаточно, чтобы обстановка в студии перестала быть конструктивной. Камнем преткновения стала пунктуальность. Если двое прибывали вовремя, а двое опаздывали, мы были вполне способны разгорячиться до праведного гнева. На следующий день роли с легкостью могли поменяться. Виноватыми оказывались все.

Успех предыдущего альбома тоже имел темную сторону. Теперь мы несколько больше думали о том, какой вклад внес каждый член группы и кому достаются какие лавры (и какая доля прибыли). Отныне в деле крутилось куда больше денег. Под руководством Питера Барнса была реорганизована наша издательская деятельность, что привело к основанию в 1973 году фирмы Pink Floyd Music Publishing. Тогда это было довольно ново – чтобы группа имела собственную выпускающую компанию (даже The Beatles владели лишь частью Northern Songs) и чтобы группа напрямую получала деньги от своих заокеанских партнеров. Это решение полностью оправдало себя, когда выяснилось, что EMI попросту позабыла собрать шестизначную сумму заокеанских доходов за последние три года.

Хоть и постепенно, но все же потекли отчисления с продаж «The Dark Side of the Moon». Мы с Линди переехали из Кэмдена в Хайгейт, – впрочем, масштабным хозяйством мы так и не обросли: для переезда хватило грузового фургона и одного грузчика, а кортежа мебельных фур не потребовалось. Мы четверо обзаводились более солидной собственностью и привлекали креативных дизайнеров и мастеров, которые не только работали над улучшением домов, но и участвовали в работе над нашими шоу. Кроме того, я наконец-то уступил своей страсти к автогонкам и завел бизнес – вместе со специалистом фирмы «Астон Мартин» Дерриком Эдвардсом мы реставрировали автомобили.

Несмотря на все проблемы, у нас уже были зачатки композиции «Shine On You Crazy Diamond», придуманной на одной из репетиций в 1974 году и развитой тогда же на репетициях и концертах. Роджер добавил достойный текст к проникновенной и скорбной теме Дэвида, и эта песня неизменно игралась на осенних британских гастролях – мы открывали первое отделение концерта ею и двумя другими песнями Роджера, «Raving and Drooling» и «Gotta Be Crazy», которые мы решили не дорабатывать, а пока что оставить как есть. Роджер уже придумал общую тему альбома, «отсутствие», и стало ясно, что этим двум песням в рамках концепции места нет.

Вступление к «Shine On You Crazy Diamond», первому треку нового альбома, содержало единственный рудимент «Household Objects»: мы использовали старый трюк для вечеринок – наполняли винные бокалы разным объемом воды и водили пальцем по ободку, извлекая тягучие звуки. Их мы затем положили на 16-дорожечную пленку и смикшировали группами аккордов, чтобы каждый аккорд управлялся своим ползунком. Собственно говоря, для достижения того же эффекта изобрели стеклянную гармонику – инструмент, задействующий клавиатуру для управления вращающимися стеклянными пластинками, – но ее мы не использовали.

Рой Харпер с Дэвидом на Эбби-роуд в тот период, когда Рой вызвался записать вокал для «Have a Cigar».

Дэвид и Рик на крыльце Abbey Road Studios во время записи альбома «Wish You Were Here».

С двумя игроками команды по американскому футболу «Питтсбургские пираты» – они помогали в качестве охраны; Питтсбург, июнь 1975 года.

В апреле 1975 года мы сделали перерыв в студийной работе, отправившись в очередное турне по Штатам. Некоторые уроки мы усвоили – вклад профессионалов заметно улучшил наше сценическое шоу. Прежде наши спецэффекты были опасной смесью воображения и мимолетного знакомства с искусством пиротехники. Когда-то на одном выступлении в «Кобо-холле» в Детройте слишком ретивое использование пороха в опасной близости от контргруза, в литье которого оказался дефект, чуть не оборвало все наши карьеры одним взрывом. В кульминации «Careful With That Axe» вместо хлопка и вспышки, которых мы, вообще-то, ожидали, последовал грандиозный взрыв, мигом выбивший диффузоры почти всех наших динамиков. В результате остаток концерта звучал довольно бледно. Что хуже, осколки контргруза разлетелись и попали минимум в одного зрителя, – к счастью, он отказался от госпитализации и в качестве возмещения ущерба удовлетворился футболкой. Наш гастрольный менеджер Крис Адамсон припоминает, что от этого взрыва басовые динамики Роджера улетели в десятый ряд пустых сидений за сценой и гастрольная бригада провела весь следующий день, ремонтируя колонки для очередного выступления.

В другой раз, на концерте в «Бостон-Гарденз», отряды пожарной охраны разместились вокруг сцены, чтобы предотвратить использование запрещенной пиротехники. Наступило время шоу, а никакой пиротехники нигде не было видно. На самом деле вся она была упрятана в ящики, а работникам гастрольной бригады полагалось в нужный момент совершить стратегически важный рывок для детонации каждого заряда. Пожарные раскусили эту тактику, однако бригада их опережала. Когда дюжий пожарный схватил одного «роуди», очередной взрыв возвестил о том, что это был всего лишь отвлекающий маневр. В общем, только ирландская фамилия и бостонские знакомства нашего менеджера спасли нас всех от тюрьмы.

К американскому туру 1975 года мы очень кстати заручились помощью доки в спецэффектах Дерека Меддингса, который отвечал за постановку лучших взрывов в фильмах о Джеймсе Бонде. Опыт Дерека оказался просто неоценим. Его работа в бондиане обеспечила нам доверие пожарных: они поняли, что мы свое дело знаем. Участие Дерека также подчеркивало растущий опыт и профессионализм нашей гастрольной бригады.

В мае и июне мы вернулись в студию и вновь навалились на альбом «Wish You Were Here». До нас донеслась весть, что на Эбби-роуд записываются корифей джазовой скрипки Стефан Граппелли и классический скрипач Иегуди Менухин, и кто-то предложил нас познакомить. Логично было позвать их сыграть у нас. Мы подумали, они смогут что-то добавить к заглавному треку – он для этого подходил лучше всего, так как был, по сути, акустическим. Оба скрипача были рады нашей просьбе, и Стефан принял вызов. Иегуди предпочел постоять и послушать прихотливую джазовую скрипку Стефана. Это был эксперимент, и вместо того, чтобы загнать все на две дорожки и сохранить, мы сразу записали на многодорожечник, а потом забили чем-то поверх, когда решили, что скрипка здесь будет лишней.

Дэвид разъезжает по какому-то стадиону на велосипеде.

Более продолжительным стало сотрудничество с Роем Харпером. Рой был гибридом поэта и трубадура в традициях великих английских эксцентриков. Он был клиентом Blackhill Питера Дженнера и Эндрю Кинга, тоже артистом EMI и записывал на Эбби-роуд альбом под названием «HQ». Мы всё не могли решить, как петь «Have a Cigar». Роджер был недоволен своим вокалом. Мы с Риком считали, что петь должен Дэвид, но и тот сомневался, что отдаст песне должное. По счастью, к нам в аппаратную заглянул Рой (мы частенько заходили друг к другу на сессии) и предложил спеть. Тогда мы сочли, что это удачное решение, но, по-моему, Роджер впоследствии сожалел, что не спел сам, – он все больше проникался идеей, что сам должен петь все свои песни.

Во время тех сессий на Эбби-роуд 5 июня к нам явился совершенно неожиданный визитер. Я вышел из студии в аппаратную и увидел какого-то крупного толстяка с бритой головой, в поношенном бежевом макинтоше. В руке пластиковый пакет, на лице застыла довольно благожелательная, но отрешенная гримаса. С такой внешностью в студию обычно не пускали дальше приемной, и я предположил, что он друг кого-то из наших звукорежиссеров. В конце концов Дэвид спросил, знаю ли я, кто это. Я все равно не смог опознать, пока мне не сказали. Это был Сид. Даже сейчас, двадцать с лишним лет спустя, я помню свое смятение.

Физическая перемена ужаснула меня. Я помнил Сида семилетней давности – на сорок кило легче, темнокудрого и кипучего. Вспоминал я не истощенного Сида, каким он был под конец, а того, каким мы его узнали, когда он приехал в Лондон из Кембриджа. Сида, что играл на сногсшибательной гитаре Fender Esquire с зеркальными дисками, Сида, в чьем гардеробе было полно рубашек от Теа Портер, Сида под ручку с красивой блондинистой подружкой.

Судя по виду, теперь у него особо не было никаких друзей. Говорил он отрывисто и не вполне связно, хотя, если честно, мы все тогда не выказали красноречия. Понятия не имею, зачем он пришел. Его не приглашали, и я не видел его с тех пор, как он покинул группу в 1968 году, хотя в 1970-м Роджер, Рик и Дэвид работали над двумя сольниками Сида: Дэвид играл с Роджером на «The Madcap Laughs», а с Риком – на «Barrett». Сид по-прежнему жил в Лондоне (одно время он снимал номер в отеле «Хилтон»). Очевидно, он услышал, что мы работаем на Эбби-роуд. Внезапно на нас обрушился целый период жизни группы. Вернулась вина. Мы все сыграли роль в том, чтобы довести Сида до его нынешнего состояния, – через отказ признавать очевидное, недостаток ответственности, бесчувственность или откровенный эгоизм.

Сид Баррет в студии на Эбби-роуд, 5 июня 1975 года.

Встреча с Сидом на улице выбила бы нас из колеи, внезапное столкновение с ним в студии просто потрясло. Что еще болезненнее, не просто в студии – в Студии 3 на Эбби-роуд, которая видела величайшие труды Сида и некогда была и его территорией. Напрашивается параллель с Питером Пэном, который возвращается и видит, что его дом на месте, но люди стали другие. Ожидал ли Сид, что за семь лет мы не изменились и снова готовы с ним сотрудничать?

Мы попытались продолжить сессию и поставили вещь, над которой работали (легенда гласит, что это была «Shine On You Crazy Diamond» – на этот трек то ли присутствие, то ли отсутствие Сида повлияло больше всего, – хотя я не уверен, что это так), но всех его появление сбило с панталыку. Сид послушал, его попросили прокомментировать. Ничего конкретного он, насколько я помню, не сказал, но когда мы предложили поставить песню еще раз, Сид произнес: да какой смысл, мы же только что ее слышали…

В тот день в студии был Фил Тейлор. Потом он с Дэвидом и Сидом сидел за столом в буфете на Эбби-роуд. Дэвид спросил у Сида, чем тот занимается. «Ну, – сказал Сид, – у меня есть цветной телевизор и холодильник. В холодильнике свиные отбивные, только они все время портятся, вечно надо новые покупать».

Позднее Фил, уезжая из студии, заметил, что Сид высматривает, кто бы его подбросил. Фил сомневался, что в силах поддержать разговор, и, проезжая мимо, пригнулся.

Визит Сида – в такой момент и в такой обстановке – был дико странный, но надо сказать, что для «Shine On You Crazy Diamond» его присутствие стало катализатором. Текст уже был написан, однако появление Сида подчеркнуло меланхолию и, возможно, повлияло на окончательную версию песни. Я по-прежнему считаю самым сильным моментом на всей пластинке тот, где последние ноты стихают и Рик на высоких тонах повторяет скорбную линию рубато из «See Emily Play».

После успеха «Dark Side» мы со Стормом и «Хипгнозисом» были вольны развивать самые причудливые идеи. Сторм предложил четыре-пять концепций на темы альбома – включая человека, плывущего сквозь песок, застывший нырок, горящего бизнесмена и летящую вуаль. Чтобы не мучиться с выбором, мы взяли все.

Закончив запись, мы переключились на живые выступления. Решив, что нам нужен режиссер на дополнительный материал в фоновое видео, мы подписали контракт с венгерским режиссером Питером Медаком, который поставил «День в смерти Джо Эгга» и «Правящий класс». Он переснял для нас «Money» и «On the Run». Мы хотели перейти на новый уровень, потому и пригласили профессионального кинорежиссера. Из тех же соображений мы позвали Джеральда Скарфа мультипликатором.

Впервые мы познакомились с Джерри через его шурина Питера Эшера, нашего знакомого еще с шестидесятых, – он тогда играл в дуэте Peter & Gordon, у которого был хитовый альбом в Америке с песнями «Lady Godiva» и «World Without Love». Питер никогда не отказывал нам в советах, пусть даже мы не всегда им следовали. Закончив исполнительскую карьеру, он стал весьма успешным менеджером и приглядывал за Джеймсом Тейлором и Линдой Ронстадт.

Я видел чудесный, раскрашенный вручную мультфильм под названием «Долгое затянутое путешествие», который Джерри Скарф выполнил для одной программы Би-би-си, и когда мы стали искать новые идеи для фильма, его имя всплыло тут же. Джерри был очень культурным человеком с ясными воззрениями на политику и жизнь, обладал таким же черным чувством юмора, как и мы, так что мы быстро нашли общий язык. Джерри создал образы и киноэпизоды – в том числе человеческую фигуру, уносимую ветром, а также сюрреалистического монстра, похожего на броненосца. Оба этих образа использовались в композиции «Welcome to the Machine». Как и в случае с Дереком Меддингсом, участие Джерри показало, что коммерческий успех дает нам возможность работать с настоящими профессионалами.

В июне 1975 года мы снова отправились на гастроли в Америку. Наши спецэффекты все усложнялись. Самым красочным провалом стала, пожалуй, надувная пирамида. Полагаясь на архитектурное образование, любезно профинансированное британскими налогоплательщиками, Роджер задумал сделать сцену в форме пирамиды с надувной крышей, решив таким образом все проблемы с дизайном площадки тех размеров, что нам требовались, и заодно обеспечив защиту от непогоды. Идея нас восхитила – мы считали, выглядеть будет просто сказочно. Изюминкой было то, что в кульминации шоу пирамиде полагалось потрясти воображение публики, изящно поднявшись в небеса на канате.

Первое шоу состоялось в Атланте, где сила ветра превысила параметры безопасности, и наше сооружение не сработало. Мы попытались решить проблему и подключили целую бригаду ремонтников – они чинили и перестраивали всю конструкцию, а мы тем временем давали концерты под крышей. Однако, преследуемые скверной погодой, трудностями транспортировки гелия и еще более сильным ветром, мы в конечном итоге – подобно капитану Хорнблауэру, который столкнулся с вышедшим из-под контроля парусом, – отдали распоряжение обрезать канат и выпустить эту штуковину на свободу.

Пирамидальная сцена на разных этапах сборки. Дизайн требовал колонн по углам, высотой в сорок с лишним футов, основания площадью в шестьсот квадратных футов (размер приличного дома), общей высоты конструкции в восемьдесят футов и объема гелия, которого хватило бы дирижаблю. При малейшем дуновении ветра вся конструкция дрожала и колыхалась, как лондонский мост Миллениум сразу после открытия.

Конструкция поднялась на несколько сотен футов и перевернулась. Из ее вершины слезой выполз воздушный шар. «Боже мой, да она рожает!» – выкрикнул какой-то обдолбанный американец. Теперь ткани, понятное дело, уже не хватало подъемной силы – и, пока гелиевая «слеза» направлялась в стратосферу, самое большое влажное одеяло в мире весьма неграциозно накрыло автостоянку, где его разорвали на клочки буйные охотники за сувенирами. После шоу мы вышли к авансцене, спрыгнули на землю и беспрепятственно дотопали до ближайшего отеля. Так до нас дошло, что пирамида куда узнаваемее нас, – и мы были довольны.

Небольшой, но наглядной иллюстрацией размаха наших турне был размер завтрака гастрольной бригады. Я случайно оказался в одной из комнат обслуживающего персонала, когда туда прибыл завтрак. Во-первых, принесли его почему-то в два часа ночи после концерта, но это бы ладно – гораздо больше впечатлял масштаб трапезы. Расчет явно был на то, чтобы никто из гастрольной бригады еще сутки не мог смотреть на еду. Бифштекс, яичница, бекон, картофельные оладьи, вафли, кексы и блины подали вместе со свежими фруктами, кукурузными хлопьями, французскими тостами и лимонадом. Завершали пиршество сок, кофе и широкий ассортимент спиртного.

Стив О’Рурк в общительном настроении в Денвере, проводит аудиенцию за кулисами; среди придворных – Рик, гастрольная помощница Вики Робинсон и Джинджер Гилмор (крайняя справа).

Наш аппетит к сценическим эффектам тоже не знал границ, и продолжалось это до самой Канады, где после нашего финального североамериканского шоу какой-то излишне ревностный член гастрольной бригады, поощряемый Аланом Фреем, нашим давнишним американским агентом, решил, что самый простой способ избавиться от оставшейся взрывчатки – прикрепить ее к табло на стадионе и поджечь. Взрыв оказался поистине сногсшибательным. Табло изрыгнуло из себя дым, огонь, а также счет порядка тысячи очков каждой из команд. Нам пришлось заплатить не только за табло, но и за множество стекол, вылетевших в ближайших домах. К счастью, мы успели откланяться до того, как местные спустили на нас собак.

Зал в Лос-Анджелесе, апрель 1975 года.

Затем мы, повинуясь совершенно безумному графику, метнулись обратно в Англию, на концерт в Небуорте, который должен был поразить публику техническими эффектами. То ли нам не хватило времени, то ли мы слишком вымотались. Генераторы стабилизировать не удалось; в течение дня стало ясно, что электронные клавиши Рика надо настраивать заново. Мы, однако, не оценили важности этого факта, так что, когда опустилась темнота и зажглись юпитеры, высота клавишных стала меняться одновременно с громкостью. Получался кошмар. Всякий раз, когда росла громкость, клавиши фальшивили. Под сценой Фил Тейлор, Робби Уильямс и техник из компании, выпустившей генератор, изображая сцену из «Подводной лодки», отчаянно старались исправить ситуацию и вертели ручку генератора. Фил припоминает, что трудились они «мужественно, но безнадежно», а клавишные тем временем продолжали блуждать между диезом и бемолем.

Наконец Рик в отчаянии бросил свое рабочее место, и мы кое-как дотащились до финала концерта на одном пианино и менее чувствительных клавишных, а также умеренном световом шоу. И тем не менее, несмотря на технические проблемы на сцене и под сценой, мы сумели отвлечь внимание публики на шикарный спецэффект: вместо моделей самолетов, которые использовались на других концертах, в самом начале шоу мы умудрились устроить демонстрационный пролет двух настоящих «спитфайров» над самыми головами зрителей.

8. Воздушный шар поднимается

В аппаратной «Британия-роу», за пультом MCI и в окружении лигнасита.

Настал период, когда мы – возможно, вдохновленные великолепием Небуорта – взялись строить небольшую такую империю. Мы купили дом 35 по Британия-роу, совсем неподалеку от Эссекс-роуд в Ислингтоне. Britannia Row – трехэтажный комплекс церковных помещений, который мы намеревались перестроить в студию звукозаписи и склад для растущих объемов нашей сценической аппаратуры. Не то чтобы мы были недовольны оборудованием на Эбби-роуд. Просто мы проводили в студии столько времени, что казалось логичным создать обстановку, которую можно подстраивать под свои потребности. И создавать свои студии не противоречило духу времени: у Пита Таунсенда была студия Eel Pie, a The Kinks владели студией Konk.

Срок первоначального договора с EMI (куда входило сокращение нашего процента доходов в обмен на неограниченное время на Эбби-роуд) уже истек, и мы опасались эскалации студийных расценок. Невесть как мы внушили себе, что «Британия-роу» поможет нам сэкономить. Более того, даже несмотря на существенные капиталовложения, мы грезили об успешной коммерческой студии.

В то время из всей группы только мы с Роджером жили в Лондоне – Дэвид по-прежнему проживал к северу, около Ройдона в Эссексе, а Рик теперь обосновался в Ройстоне, к югу от Кембриджа. Таким образом, местоположение «Британия-роу» на севере Лондона в районе N1 было плюс-минус удобно для Дэвида и Рика, очень удобно для меня (я жил в Хайгейте, в нескольких милях к северо-западу) и на зависть удобно для Роджера, чей дом в Ислингтоне находился в какой-то паре сотен ярдов от будущей студии. Впрочем, это удобство быстро закончилось: после развода с Джуди Роджер вскоре переехал в юго-западный Лондон.

Из трех этажей купленного нами здания первый этаж отводился под студийную работу. Это означало, что главным складским помещениям предстояло расположиться наверху, а это, в свою очередь, предполагало монтаж лебедки для загрузки и выгрузки многих тонн оборудования плюс вильчатый автопогрузчик, который угрожающе покачивался между улицей и люком. На верхнем этаже находились контора и бильярдный стол – Роджер потребовал его чуть ли не первым делом. Он помогал Роджеру проживать скучные минуты звукозаписи, и в дальнейшем бильярдные столы волшебным образом возникали всюду, где Роджер записывался. Порой остывая к чарам зеленого сукна, он подкреплялся едой, которую поставлял студийный сторож Альберт Колдер, отец одного из наших бывших «роуди» по имени Берни, – именно Альберт изобрел великолепный гамбургер, щедро сдобренный чесноком.

В «Британия-роу» – погрузка и выгрузка.

Наш генеральный план для «Британия-роу» заключался в постепенном нашем превращении в королей арендного бизнеса – мы исходили из того, что другие группы непременно возжаждут попользоваться нашей аппаратурой. К сожалению, большинство не нуждалось в безумно сложном наборе, который требовался для наших шоу, а потому бо́льшая часть осветительных вышек и квадрофонических микшеров так и осталась пылиться в глубинах склада, пока их, точно состарившихся семейных любимцев, с нежностью не переправили в лучший мир. Время шло, члены группы один за другим уклонялись от коммерческого участия как в арендной, так и в имущественной стороне этого бизнеса, и в конце концов я остался единственным пайщиком. К счастью, в 1986 году менеджерская команда в составе Брайана Гранта и Робби Уильямса взяла этот бизнес на себя. Когда я в последний раз слышал про «Британия-роу», она процветала, а в числе ее клиентов среди прочих значились и Pink Floyd.

Арендная компания оказалась камнем, который мы добровольно повесили себе на шею, зато студия была куда интереснее. Разработать проект мы попросили Джона Корпа, нашего старого приятеля по политеху на Риджент-стрит. Джон предложил использовать шлакобетонный блок под названием лигнасит. Лигнасит – композитная смесь, куда входят опилки, песок и цемент, – гораздо хуже кирпича отражает звук, то есть его можно было использовать для чистовой отделки студии вместо нелепого сочетания древесины хвойных пород, бредовой брусчатки и ковра, тогда традиционных в декоре студийных помещений.

С экспертом по звуку Биллом Келси.

Мы планировали построить оболочку, рассчитывая впоследствии исправить любые акустические несовершенства прокладками и мягкими материалами. На первом этаже мы сняли полы и опустили цельную блочную структуру прямо в существующее здание. Студия как бы плавала на резиновых изолирующих прокладках, вмонтированных в бетонную плиту. Это было необходимо, чтобы обойтись без неизбежных жалоб на шум от соседей, а также для изоляции от грохота грузовиков и автобусов на соседней Нью-Норт-роуд. Однако, подобно большинству студий звукозаписи, мы, пожалуй, больше страдали от жалоб на усталые и шумные компании, которые по ночам высыпали из дома, нежели на звуки, вырывающиеся из тщательно продуманных темниц.

Мы также хотели построить студию, которую любой из нас четверых смог бы использовать без помощи постоянно находящегося там опытного звукорежиссера или техника. Это означало разработку простой системы, чтобы приглашенные музыканты включали наушники куда следует, не призывая на подмогу ассистента, который покажет нужное гнездо. Получилось на удивление хорошо. Все было четко помечено доступным языком: разъем для наушников обозначался словом «наушники» вместо не поддающегося расшифровке кода, который считался нормой в больших коммерческих студиях.

Мы решили обойтись без декораторских красивостей, и помещение получилось стильное и спартанское. Это тоже отражало наши природные наклонности – домик смотрителя школы Песталоцци, который мы с Роджером и Джоном Корпом еще студентами архитектуры проектировали по учебе, был так грозен, что ни один здравомыслящий человек не захотел бы там жить. Говорят, что, увидев «Британия-роу» по окончании работ, Роджер сказал: «Да блин, это какая-то тюрьма. Что, пожалуй, сообразно…» Там не было естественного света, и после нескольких часов помещение обретало мрачные клаустрофобные черты ядерного бункера – хотя оно, безусловно, было куда более стрессовым, особенно маленькая аппаратная, ужасно тесная, с неудобными сиденьями вдоль задней стены (видимо, чтобы визитеры не задерживались). Тогда в процессе звукозаписи самым важным пространством была студия. Лишь позднее, получив возможность включать цифровые инструменты и семплеры прямиком в микшерный пульт, группы стали проводить больше времени в аппаратной, отчего большие студии устарели, зато возникла острая необходимость в более просторных аппаратных.

Слева направо: Ник Рочфорд, Робби Уильямс, Брайан Хамфрис и Билл Келси. Ник вместе с Берни Колдером был членом «квадроотряда» – настоящего спецназа грузчиков, на которых лежала ответственность за доставку наших квадрофонических динамиков в самые дальние и высокие уголки стадионов и залов.

Строительство на Британия-роу заняло бо́льшую часть 1975 года, однако уже к его концу нам удалось проверить аппаратуру на паре проектов, в том числе при работе с Робертом Уайаттом над композициями Майка Мантлера. У нас был микшерный пульт и 24-дорожечный магнитофон американской компании MCI, не самый дорогой из имевшихся в наличии, но профессиональный. Здесь мы в 1976 году и записали альбом «Animals». Студии, которыми владели группы, порой позволяли этим последним потворствовать всяким слабостям, но «Британия-роу» воплощала более минималистский или, скажем, более бережливый подход.

За всю звукорежиссерскую работу отвечал Брайан Хамфрис. Хотя Брайан работал над нашей музыкой к фильмам, живыми концертами и альбомом «Wish You Were Here», гнетущая теснота «Британия-роу» вкупе с прелестями гастрольной жизни, похоже, сильно на него повлияли – по мере работы над альбомом у него явно проступали признаки утомления. Это усугублялось тем, что Брайан совершенно не понимал одной важной вещи: общаясь с группой, знаменитой левыми взглядами, мудрее держать свои несколько более правые наклонности при себе, особенно когда в зоне слышимости находится Роджер. Вдобавок невесть почему на протяжении всей работы Брайан стирал метки с микшерного пульта одной и той же кошмарной тряпкой – она стала для него чем-то вроде талисмана. Позднее, когда мы дописали альбом, Роджер вставил эту тряпку в рамку и презентовал Брайану.

Бо́льшую часть материала для «Animals» Роджер уже успел написать. На осенних гастролях по Британии, еще до выпуска «Wish You Were Here», мы исполняли композицию «Dogs» под названием «Gotta Be Crazy», а элементы «Sheep» появились на тех же гастролях как «Raving and Drooling». Эта музыка дозревала больше года, и на ней благотворно сказалась определенная проверка на прочность перед зрительской аудиторией во время тура.

Ближе к концу записи Роджер создал две композиции под общим названием «Pigs on the Wing» для начала и финала альбома – они должны были придать альбому лучшую динамику и усилить «животную» тему. Увы, это поднимало вопрос о доле вознаграждения (которая основывалась на количестве песен, а не на их длине), поскольку давало Роджеру два дополнительных трека. Это также означало, что более длинная композиция «Dogs», написанная в соавторстве с Дэвидом, не будет разбита на части, а останется цельным треком. Позднее такие вот вопросы и впрямь оказались предметом споров.

Перед началом очередных гастролей мы решили усилить группу еще одним гитаристом, чтобы играть вещи, для которых Дэвид в студии записывал несколько партий, и в конечном итоге Стив пригласил к нам гитариста по имени Сноуи Уайт. Стиву его рекомендовала Хилари Уокер, которая работала с Кейт Буш. Сноуи играл с бывшим участником Fleetwood Mac Питером Грином, с Cockney Rebel, только-только закончил тур по Штатам с Элом Стюартом и тут получил сообщение, что Стив пытается с ним связаться.

Сноуи вспоминает, что в аппаратную прибыл в неудачный момент. Брайан взял перерыв, мы с Роджером приняли на себя обязанности звукорежиссеров и успешно стерли недавно законченное Дэвидом гитарное соло. Как раз тот случай, когда я с готовностью признал старшинство Роджера… Сноуи удостоился краткой беседы сперва с Дэвидом («Если бы ты не умел играть, тебя бы здесь не было, верно?»), а затем с Роджером («Раз уж ты здесь, можешь сыграть что-нибудь»). Далее Роджер дал Сноуи соло в «Pigs on the Wing» – партию, которая оказалась лишней, когда трек разбили надвое для окончательной версии альбома. Впрочем, Сноуи мог утешаться тем, что весь трек – включая его соло – выходил на кассете «стерео 8», и его смогло по достоинству оценить избранное меньшинство, которое ее купило. Позднее Сноуи участвовал в туре «Animals», каждый вечер открывая шоу басовым вступлением к «Sheep», чем порядком смущал первые ряды публики, ломавшей голову, который это тип из Pink Floyd, поскольку ни программок, ни объявлений не было и присутствие Сноуи никак не объяснялось.

Элджи взлетает над электростанцией «Баттерси» в декабре 1976 года.

По моим воспоминаниям того периода, записью «Animals» я наслаждался больше, чем работой над «Wish You Were Here». Чувствовался некий возврат к единству группы – может, потому, что мы считали «Британия-роу» своей ответственностью и готовы были вкладываться в успех и студии, и пластинки. Студия принадлежала нам, мы могли торчать в ней сколько заблагорассудится, и, кроме того, не приходилось доплачивать за бесконечные партии в снукер.

В сравнении с нашими предыдущими работами «Animals» довольно прямолинеен. По моему мнению, он не так сложен по конструкции, как «Dark Side» или «Wish You Were Here». Сведение прошло относительно безболезненно – или, может, мы просто наловчились. Должен сказать, у меня нет каких-то особенно ярких воспоминаний о самих сессиях – я больше помню студию «Британия-роу» в целом.

Некоторые критики считают, что музыка на альбоме «Animals» жестче и резче всего, что мы успели сделать. Причин тому может быть немало. В студии мы всерьез засучили рукава. Мы и прежде не поощряли потока гостей на наших сессиях, а теснота «Британия-роу» означала, что в кабине нет места никому, кроме команды.

Некоторая резкость композиций могла быть и подсознательной реакцией на упреки в исполнении «допотопного рока», которые обрушивались на нас, Emerson, Lake & Palmer или, допустим, Led Zeppelin. Мы все заметили, что появился панк-рок, – даже если вообще не слушаешь музыку, невозможно было не заметить, как в свет прожекторов ворвались Sex Pistols. А чтобы мы, запертые в бункере «Британия-роу», ненароком их не пропустили, солист Джонни Роттен любезно щеголял футболкой с поистине очаровательной надписью: «Я ненавижу „Пинк Флойд“».

Вероятно, панк стал реакцией на решение фирм грамзаписи сосредоточиться на тех, кого они считали гарантированно успешными, и не рисковать с раскруткой новых групп, хотя в шестидесятых они подписали бы любое длинноволосое существо, даже шотландскую овчарку, – и сейчас тоже, хотя прошло почти тридцать лет. Если фирма грамзаписи выкладывает крупную сумму за уже наработанную группу, шанс окупить инвестиции немал; с другой стороны, можно потратить ту же сумму на дюжину новых групп и все потерять. В финансовом плане подход вполне понятен, однако так новые таланты не воспитаешь. А панк заявлял, что можно записать пластинку за тридцать фунтов с мелочью. Мы симпатизировали подобным настроениям, но с позиции поколения панка находились по другую сторону баррикады. «Конечно, не нужно, чтобы весь мир был населен допотопными динозаврами, – сказал я в то время, – но очень полезно хоть кого-то из них оставить в живых».

«Британия-роу» вряд ли сошла бы за Зимний дворец, но когда родилось панк-движение, мы вдруг ощутили, что оказались не в том крыле культурной революции – а в андерграундные времена 1966-го и 1967-го мы были в правильном крыле. Десятилетний цикл все перевернул, и, вне всякого сомнения, это повторится еще не раз. Классные кайфующие хиппи превратились в затурканных и замученных родителей, которые ворчат, что программа «Поп-идол» банальна, а тексты песен в «Самых популярных» невнятны. Хипье обернулось собственными предками – но оно хотя бы ясно постигает этот парадокс…

Примерно через год после выхода «Animals» мне позвонил наш издатель Питер Барнс. Он интересовался, не хочу ли я в «Британия-роу» спродюсировать альбом группы The Damned. По-моему, я был не первым кандидатом. Вообще-то, они хотели, чтобы их продюсировал Сид, – это было бы замечательно, однако непрактично. Я получил удовольствие – быть может, даже больше, чем группа. К несчастью, их тогда раздирали музыкальные разногласия, и я не совсем понимал, чего они хотят достичь.

Группа The Damned представляла собой любопытную смесь воззрений. Рэт Скэбиз и Кэптен Сенсибл были убежденными панками, однако из них двоих Кэптен казался мне куда опаснее. Если Рэт вполне мог под влиянием минутного порыва что-нибудь поджечь для забавы, Кэптен провел бы серьезную подготовку, аккуратно собирая легковоспламеняющиеся материалы. Дейв Вэниан был убежденным готом, и лишь Брайан Джеймс мечтал продвинуть группу в новые музыкальные сферы. Кэптену такая философская перемена не нравилась. Партия бас-гитары с глиссандо отвергалась сразу же, а идея сделать больше пары дублей рассматривалась как ересь. Мы закончили и смикшировали альбом примерно за то время, какое Pink Floyd потратил бы на расстановку микрофонов.

Микшировал эти записи Ник Гриффитс, бывший звукорежиссер Би-би-си, который пришел к нам в самом конце работы над «Animals». Ник вспоминает, что кто-то из The Damned сподобился расписать дорогие лигнаситовые стены студии. Пришлось потом эти граффити тщательно стирать. Даже группа была обескуражена, и хотя трудно вообразить Рэта Скэбиза и Кэптена Сенсибла в резиновых перчатках и с тряпкой, кому-то они, безусловно, велели отскрести все каракули.

В декабре 1976 года запись и микширование «Animals» были закончены, и началась работа над конвертом. «Хипгнозис» представил три концепции, и в кои-то веки нам не понравилась ни одна. Так что Сторм делал конверт по мотивам идеи Роджера про тепловую электростанцию «Баттерси», дивное видение будущего на берегу Темзы, уже приближавшееся к концу своего срока службы. Спроектированное сэром Джайлсом Гилбертом Скоттом (дизайнером одного из символов Британии, красной телефонной будки, теперь тоже устаревшей) и построенное в конце 1930-х, здание было комплексом из двух электростанций; вторая, построенная в 1953 году, украсила лондонский горизонт четырьмя высоченными дымовыми трубами. В то время Роджер жил на Броксаш-роуд близ Клэпем-Коммон и чуть не каждый день ездил через весь Лондон в Ислингтон на студию. Маршрут его пролегал мимо гигантских труб электростанции – отсюда и идея.

С Брайаном Джеймсом из The Damned даем интервью Ники Хорну, ведущему вечерней программы «Твоей матери не понравится» на «Кэпитал Радио».

Большой зал «Олимпии», январь 1977 года – пожалуй, первый раз, когда мы прогнали весь концерт в костюмах (а наши надувные друзья – в чем были), в пространстве, где можно было развернуть всю сцену. На гастроли с нами также ездила надувная нуклеарная семья – мать, отец, двое с половиной детей, «кадиллак», телевизор и холодильник.

Макет надувной свиньи был изготовлен Эндрю Сондерсом (с участием Джеффри Шоу), а затем одна немецкая компания сделала нам реальный объект. Ballon Fabrik оттачивала свое мастерство еще на первых цеппелинах, однако в порядке перековки мечей на орала впоследствии изготовила для нас некоторое количество надувных свиней. В начале декабря мы очутились на заброшенной электростанции с гигантским свиноподобным шаром. Звали его Элджи, невесть почему, – в длину футов тридцать, накачанный гелием и весьма вздорный свин рвался с привязи. В качестве дополнительной меры предосторожности мы заручились услугами опытного снайпера на случай, если Элджи даст деру.

Фотосъемка была намечена на 2 декабря, но погода выдалась ненастная, у нас возникли кое-какие проблемы с оборудованием, и мы решили перенести все на завтра. К несчастью, хотя наутро и распогодилось, снайпер не прибыл, и к обеду его на посту не оказалось. Под внезапным порывом ветра стальной трос лопнул, и летучий Элджи устремился в небеса со скоростью двух тысяч футов в минуту – куда быстрее полицейского вертолета, который пошел на перехват. Мы таких фокусов не планировали и прекрасно понимали, что, помимо потери дорогого оборудования, вполне можем вызвать крупную авиационную катастрофу. Были спешно вызваны адвокаты, намечены планы защиты и назначены козлы отпущения.

Одно из моих любимых воспоминаний об этом инциденте – совещание с участием нашего адвоката Бернарда Шеридана и персональной помощницы Линды Стэнбери. Услышав новости о том, что свинья взяла курс на Германию, Линда, которая мыслила исключительно в категориях гастрольной документации, простонала: «Но ведь у нее же нет путевого листа…» (Бюрократия гастролей была устрашающая – бесконечные списки аппаратуры, бланки в трех экземплярах на каждую погрузку фургонов. Ловчить – ни-ни. При любом пересечении границы таможенный контроль мог проверить все, если вожжа под хвост попадет. Причем таможенники, похоже, сами не знали, как обращаться со всякими бланками. Однажды у нас случились проблемы с властями, когда бельгийские таможенники оторвали не ту часть бланка или проштамповали не ту секцию путевого листа, после чего мы потратили три года, убеждая бельгийские власти, что вовсе не проводили колоссальную нелегальную распродажу трех заявленных грузовиков с аппаратурой. Поддержка свободы передвижения внутри Европейского сообщества хотя бы от этого нас избавила.)

К счастью, свин опустился сам собой, был обнаружен фермером в Кенте, и обошлось без ущерба. Ходила история о том, как один пилот заприметил блудную свинью, заходя на посадку в аэропорт Хитроу, но не доложил, побоявшись, как бы служба управления полетами не заподозрила, что он пьян. Увы, это, я думаю, апокриф. Ужасная правда состоит в том, что свинью потом вклеили в фотографию, поскольку лучший снимок электростанции на фоне угрюмых облаков сделали днем раньше, во время разведки, когда Элджи отсутствовал.

Надувные свиньи стали нашими постоянными гастрольными спутницами. На нескольких оупен-эйрах одна такая свинья парила над аудиторией, а потом ее утягивали за сцену. Позднее вместо нее выпускали идентичную, но более дешевую родственницу с полным брюхом гелия и пропана, и взрыв этой свинки был вполне сопоставим с голливудскими катастрофами масштаба «Крепкого орешка». На одной концертной площадке пропан ради эксперимента заменили смесью кислорода и ацетилена, произведшей такой мощный взрыв, что у Марка Фишера до сих пор звенит в ушах – не столько от взрыва, сколько от взбучки, которую устроил ему Стив О’Рурк.

У нас также имелись фейерверки – при детонации они выпускали на свободу парашюты в форме овец, которые затем плавно плыли вниз. Компания, изготовившая для нас эти фейерверки, отточила технологию на заказе от одного шейха из Саудовской Аравии, чью фотографию схожим образом разбрасывали на праздновании его дня рождения; сотрудники этой компании рассказали нам, что работу они унаследовали от предшественников, когда те во время торжественной церемонии возведения шейха на престол нечаянно запустили фотографию его родственника, который был только-только низложен.

«Animals» стал нашим первым «брендированным» туром. Прежде материал нового альбома включался в любые гастрольные программы естественным образом, но теперь мы впервые осознанно отправились в дорогу с целью продвинуть конкретный альбом. Тур открывался 23 января 1977 года концертом в «Вестфаленхалле» в Дортмунде. После Европы в феврале и Британии в марте мы направились в Штаты на три недели в апреле и мае, а затем еще на три недели в июне и июле.

«Animals» на гастролях: сцена на чикагском «Солджер Филд», домашнем стадионе «Чикаго Беарз», июнь 1977 года.

Дэвид и его старшая дочь Элис.

Зонтики на сцене создают обстановку континентального кафе.

Энтузиазм наших промоутеров по поводу свиней мы недооценили. В Сан-Франциско Билл Грэм организовал за сценой целый загон с животными, которые своим визитом явно были недовольны. Жена Дэвида Джинджер – он познакомился с ней во время американского тура двумя годами ранее – придерживалась строгого вегетарианства, обожала всяких зверюшек и пришла в ужас. Она сиганула прямо в загон, требуя свободы для свиней, и отказывалась вылезать, пока ее клятвенно не заверили в их будущем благополучии.

В Мюнхене Марсель Аврам, наш давний немецкий промоутер, презентовал нам поросенка. Для нашего нового друга пришлось искать дом, и, поскольку явно голодные немцы посматривали на поросенка алчно, мы упросили нашего гастрольного менеджера Уорика Маккриди забрать его на ночь в отель. Мы тогда остановились в шикарном «Хилтоне» поблизости от концертной площадки, однако Уорик умудрился протащить туда поросенка контрабандой. Дальше возникла проблема: в номере Уорика были зеркальные стены и оттуда на поросенка смотрели мириады других свиней. Поросенку не понравилось. За ночь он расколотил большинство зеркал у самого пола и развез по всему номеру свои экскременты. Наутро, пока Стив объяснялся с администратором, мы, обозрев этот кошмар, спешно убрались восвояси. Я так и не решился спросить Стива, что за разговор с администрацией у него тогда вышел.

Более просторные стадионы, где мы теперь играли, принесли кучу новых проблем. На площадках поменьше публику запускают в зал перед самым концертом, однако на бейсбольном стадионе уже по размеру толпы и потребной автостоянки ясно, что стадион надо открывать за три-четыре часа до начала.

На гастролях мы редко использовали разогревающие группы. Тому было несколько причин. В более ранние дни между группами с афиши была некая конкуренция – и самые первые участники стремились затмить главных звезд, «сдуть их со сцены», как тогда выражались. Вдобавок с нашим дополнительным оборудованием вроде Далеков перемонтировать сцену после другой группы – довольно долгий процесс. В более поздние времена скорее вставал вопрос о том, что любая разогревающая группа слишком развеселит, утомит или охладит нашу публику, неизбежно разрушив настроение, которое пытались создать мы. Когда же дело касалось стадионов, отсутствие разогревающих групп означало, что публика увидит начало шоу довольно рано, около восьми вечера, и ей не придется перед этим терпеть сеты еще двух-трех групп. Но все равно толпа под палящим солнцем или проливным дождем могла стать неуправляемой. Кто-нибудь непременно загрузится алкоголем или наркотиками и быстренько вырубится, едва группа выйдет на сцену. Порой нас сильно отвлекали попытки высмотреть среди зрителей тех, кто клюет носом или вообще впадает в коматозное состояние.

О контроле над толпой, охране и безопасности мы заботились все больше. Когда кругом плещется народ в количестве до 80 000 человек, тебя словно на один вечер выбирают мэром небольшого городка – со всей сопутствующей ответственностью, включая автомобильные аварии, мелкие кражи, рождение детей… Если повезет, найдется даже место для живой музыки. Наш гастрольный опыт рос – мы уяснили, что можно обращаться к первым тридцати рядам зрителей, но привлечь и удержать внимание бесчисленных рядов на задах толпы очень трудно.

Качество концертов на этих гастролях варьировалось. Мы по-прежнему слегка импровизировали, но не слишком; однако главная проблема заключалась не в этом. Недостаток постоянного уровня качества объяснялся другими причинами. Гастроли были короткими, и на репетициях мы не успевали отработать ключевые аспекты шоу – например, плавный переход от одного номера к другому или синхронизацию с проецируемыми фильмами. По моим воспоминаниям, сценография местами тоже хромала, поскольку нам вечно не хватало времени на сценические репетиции. Кроме того, мы недооценивали фактор погоды. Над нами постоянно нависала угроза ветра и дождя, которые сбивали уровень и качество звука, что отвлекало нас и портило настроение публике.

Однако на гастролях «Animals» была одна деталь реквизита, предназначенная как раз для отражения неизбежной атаки плохой погоды на открытых стадионах: набор механических зонтиков. Они раскрывались, выскакивая из-под сцены, как будто расцветали, и хотя их моторы оказались ненадежными, выглядело это просто колоссально. Подобные устройства вскоре устарели, потому что все больше оборудования мы подвешивали на стропильных фермах, но на тех гастролях еще можно было рассчитывать, что публика удивится внезапной трансформации сцены в европейское уличное кафе. Мы еще пытались использовать отдельные зонтики на гастролях «The Division Bell», однако Дэвид в приступе досады повалил свой зонтик и позднее сказал, что под этой обтекающей пластиковой пальмой чувствовал себя круглым идиотом, а Рик чуть не потерял сознание от удушья, когда дым попал в перевернутый аквариум, который мы заботливо ему соорудили.

По обе стороны от сцены у нас стояли автоподъемники – идею подсказал Артур Макс, и она неизменно приносила плоды. Гидравлические автоподъемники используются для замены ламп в уличных фонарях, только вместо простой люльки каждый подъемник был оснащен прожектором, которым, сидя на корточках, управлял одетый в черное оператор. Они медленно поднимались над сценой в начале шоу – если добавить вращающиеся маяки, эффект выходил потрясающий. Правда, иногда эти лампы оказывались в опасной близости от группы – настолько, что минимум однажды соло-гитаристу опалило волосы.

Несмотря на более крупные концертные площадки и рост количества оборудования, размер гастрольной бригады за пару лет почти не изменился. Мы по-прежнему посылали людей за бургерами (гастрольное снабжение тогда еще не стало точной наукой) или питались тем, чем обеспечивал нас промоутер, – обычно теми же бургерами или мясной нарезкой на гигантском блюде.

В конце 1970-х контор на концертных площадках не было. В основном растущей бюрократией, правовыми, техническими и финансовыми вопросами приходилось заниматься в гостиничных номерах Стива, Робби и Грэма Флеминга, а основная часть документов хранилась в довольно-таки изящных алюминиевых дипломатах, которые стали непременным атрибутом стиля верхних эшелонов гастрольной бригады.

Музыканты ощущали, что большие гастроли приносят и большее отчуждение, – твое обмякшее тело обнаружат в гостиничном номере, лишь когда ты не появишься в автобусе два дня спустя. Кроме того, в больших турне проще изолироваться от остальных членов группы. В те времена, когда мы все ездили в одном фургоне, нужно было просто не ссориться, иначе работать вместе немыслимо. А на крупных гастролях люди имеют свойство раскалываться на мелкие группки.

С ростом статуса от клубов до стадионов местные промоутеры – из любезности и с надеждой на дальнейшее сотрудничество – всегда предлагают развлечения, от прогулок под парусом или на быстроходном катере и гонок по песку на дюноходах до поездки в Диснейленд или визита на местный рыбный рынок в пять утра. Зачастую, обычно поздно ночью, кто-нибудь предлагает что-нибудь такое на завтра. Вдохновленные шампанским и закусками, все соглашаются, и тут же отдаются распоряжения – но к утру энтузиазм иссякает. Когда к дверям отеля прибывает целая флотилия лимузинов, вместо сорока человек там топчутся от силы три усталых и ошалелых члена гастрольной партии, согласных на экскурсию.

Если все же рискнуть и толпой отправиться куда-нибудь без промоутера или чиновника из фирмы грамзаписи, которые заплатят по счету, выход в свет с распитием спиртного может обернуться финансовой катастрофой: более искушенные участники вовремя улизнут, оставив несчастную жертву со счетом в руках и твердым намерением не ходить больше никуда и никогда – по крайней мере, не в дорогущий гостиничный бар.

В конце тура «Animals» случился еще один спад. Дэвид теперь говорит, что в тот период очень отчетливо ощущал, насколько группа близка к развалу. По его мнению, тогда мы достигли того успеха, к которому изначально стремились как группа, – непонятно было, чего еще желать.

Вернувшись в Британию, мы обнаружили, что верхний этаж «Британия-роу» кишит бухгалтерами, а в нашу жизнь все назойливее вторгаются финансовые материи. К тому времени все мы уже приходили на деловые совещания с солидными портфелями из шкур несчастных вымирающих животных. Видимо, так мы чувствовали себя бизнесменами – и нам недвусмысленно давали понять, будто мы зарабатываем столько, что запись очередного альбома можно откладывать бесконечно. Все выглядело так просто: немного поговорил, отобедал – и деньги удвоились.

У людей в полосатых костюмах есть замечательная черта – у них, как и у врачей, изысканные салонные (или застольные) манеры. Ноэл Реддинг, басист из The Jimi Hendrix Experience, жаловался, что его с особым цинизмом ограбили благодаря ухищрениям при составлении контрактов. У Ноэла имелся подходящий афоризм для всякого, кто хотел войти в музыкальный бизнес и спрашивал его совета: «Изучай закон. Купи пистолет…»

Надо было нам прислушаться. После успеха «Dark Side» нас соблазнили заключить договор с компанией финансовых консультантов Norton Warburg. В 1977–1978 годах к нам поступали доходы от «Dark Side» и «Wish You Were Here», а ставка британского налога для высокооплачиваемых работников составляла 83 процента (и 98 процентов на инвестируемую прибыль). Norton Warburg убедил нас воспользоваться схемой, которая должна была уменьшить налог. В моде были слова «венчурный капитал», а нам предлагали стать рабочей компанией и инвестировать деньги Pink Floyd в разные предприятия. У этой схемы был огорчительный минус: даже если бы предприятия оказались успешными, нам все равно пришлось бы от них избавиться, чтобы не привлекать к себе внимания агентов налоговой службы из-за неправедного получения прибыли, потому что сделка была составлена именно так.

Впрочем, это нам вряд ли грозило, поскольку многие из этих бизнес-идей оказались настолько бредовыми, что ни один здравомыслящий банкир даже не стал бы их обсуждать. В тот период мы имели касательство к пластиковым гребным лодкам, производству пиццы и плавучему ресторану. Были у нас один никудышный отель, который переквалифицировался в фабрику сливочной помадки, компания по производству детской обуви, «Мемоквиз» (предтеча «Геймбоя»), контора по прокату автомобилей и фирма по производству скейтбордов под названием «Бенджи бордз». Одна компания, которой, как нас уверяли, «Роллс-Ройс» неофициально санкционировал торговлю подержанными автомобилями, столкнулась с проблемами доставки: машины либо не прибывали вовсе, либо оказывались еще хуже памятного «бентли», на котором мы едва не угробились во время гастролей Джими Хендрикса в 1967 году. В конечном итоге двое директоров этой компании на некоторое время отправились посидеть на иждивении ее величества.

Тут Роджер почему-то оказался в хвосте очереди за футболками.

Однако у нас не было времени все это расследовать, поскольку мы обратили мысли и энергию к выпуску следующего альбома и нам требовался новый материал. Тут возникла проблема. Двое потенциальных композиторов Pink Floyd, Дэвид и Рик, работали над сольными проектами, и лишнего материала для группы у них толком не было.

Сольный альбом Дэвида, названный просто «David Gilmour», вышел в мае 1978 года. На этом альбоме он снова работал с Уилли Уилсоном, партнером по Jokers Wild тех времен, когда Дэвид еще не присоединился к нам. Рик работал над своим сольником «Wet Dream», и в составе его группы на гитаре играл Сноуи Уайт. Я немного поиграл со Стивом Хиллиджем во время производства его альбома «Green», звукорежиссером которого стал Джон Вуд – он работал над нашим первым синглом «Arnold Layne» в студии Sound Techniques в январе 1967 года.

Если кто-то из нас работал сольно, не возникало проблем, какие запросто могли возникнуть – и возникали – в других группах: трения между Миком Джаггером и Китом Ричардсом в 1980-х случились ровно из-за этого. Мы все записывали собственные альбомы, работали с другими музыкантами, и это не становилось источником напряжения или зависти, а наоборот, давало нам полезный предохранительный клапан.

К счастью, проблему нехватки материала решил Роджер. Пока мы все были чем-то заняты, он работал в своей домашней студии. Демозаписи Роджера резко различались по качеству. Одни были так хороши, что нам не удавалось улучшить их в студии, и в итоге мы возвращались к оригиналу. Другие – всего лишь грубые наброски, перемодулированные и искаженные. Правда, Роджер тогда возражал, что его материал сплошь отличного качества, а сейчас грозится в доказательство снова прокрутить мне все это от начала до конца, так что я окажу ему любезность и соглашусь с его мнением.

9. Письмена на стене

«Стенные» очки – прототип ироничного мерча, который мы так и не запустили в производство. Они, однако, указывают на то, что мы уже придумывали не только традиционные футболки, какие выпускались под туры «Dark Side», «Wish You Were Here» и «Animals», – мы надеялись, что так некие доходы с продаж сопутствующих материалов пойдут группе, а не пиратам. От пиратов, впрочем, была и польза: они не давали нам расслабиться, поскольку поклонникам зачастую их продукция очень нравилась.

Момент, который дал искру альбому «The Wall», случился на концерте, проходившем в Монреале на стадионе «Олимпик» во время гастролей «Animals» 1977 года. Это был гигантский спортивный стадион, над которым склонялась футуристическая башня, – строили его для проходивших годом раньше Олимпийских игр. Башня воспаряла до поистине заоблачных высот, так что одним своим масштабом эта концертная площадка не слишком благоприятствовала теплому отклику фанатов.

Ближе к сцене расположилась относительно небольшая, но перевозбужденная группка, у которой явно был полный порядок с химикатами, зато полный непорядок с внимательностью и вежливостью. Поскольку находились они прямо перед нами, их было хорошо слышно, так что они и создавали у нас общее ощущение от публики. В перерыве между номерами эти люди во весь голос советовали, что нам стоит спеть. Когда зоркое око Роджера уловило особенно горластого члена этой компании клакеров, вопящего «Сыграй „Careful With That Axe“, Роджер!», наш басист наконец потерял терпение и плюнул в обидчика.

Поступок был не просто необычный – дикий. С тех пор как ушел Сид, оратором на сцене всегда был Роджер. Он брал на себя вступления, заполнял бреши в ходе концерта, когда ломались проекторы, отвечал на критику из зала и зачастую изрекал комические наблюдения. Инцидент в Монреале ясно указывал, что наладить связь с публикой нам становится все сложнее.

Этот концерт вогнал в уныние не только Роджера. За многие годы у нас сложился стандартный бис: группа исполняла медленный двенадцатитактовый блюз, а бригада тем временем постепенно убирала аппаратуру и инструменты, пока на сцене не оставался один безмолвный музыкант, который затем тоже уходил. В тот раз Дэвида так разозлило настроение публики, что играть на бис он вообще отказался.

Инцидент с плевком всех напряг, зато привел в движение творческие шестеренки Роджера, и он в общих чертах придумал шоу, построенное на концепции физического и эмоционального отчуждения публики от ее кумиров. Повлияла ли конфронтация в Монреале на несчастного оплеванного фана, неизвестно: во всяком случае, он не только не обратился к адвокату, но и не потребовал вознаграждения за то, что вдохновил Роджера творить.

«The Wall» – это множество разных медиа: пластинка, концерты (усиленные показом видео, сценическими эффектами и реквизитом) и кинофильм. Роджер с самого начала так и задумывал. Он и раньше тяготел к исследованию возможностей мультимедиа, но проект «The Wall» пошел значительно дальше. И вдобавок он потребовал массы времени – работа длилась с середины 1978 года, когда Роджер создал первоначальную версию, до 1982-го, когда на экраны вышел фильм.

Роджер по опыту знал, что для успешной работы самое главное – уловить, когда настало время протолкнуть идею. В 1978 году он почувствовал, что время настало, и взялся за работу в домашней студии. К тому времени, когда Роджер прокрутил нам результаты (помню, минимум однажды я ходил слушать к нему домой, и он приносил катушки на Британия-роу), у него на самом деле были вчерне намечены сразу две пластинки – «The Wall» и «The Pros and Cons of Hitch Hiking».

Позднее первая пластинка очень сильно изменилась, во Франции Роджер, по сути, переписал весь альбом, однако демозапись «The Wall» содержала вполне ясные и самодостаточные концепции – одни в зачаточном виде, другие относительно хорошо оформленные, – и нам этого хватило, чтобы понять: там содержится потенциал не просто для очередного альбома. В то же время «The Pros and Cons of Hitch Hiking» вдохновил нас куда меньше – мы решили, пусть лучше Роджер запишет его сам (что он и сделал в 1984 году). Даже тогда было совершенно очевидно, что «The Wall» – целый новый пласт, и я думаю, все мы увидели воочию, как будем его исполнять. И мы вздыхали с громадным облегчением оттого, что на такой ранней стадии у нас уже есть столь полная концепция.

На одном демотреке было слышно, как я ругаюсь по телефону. Роджеру для ритма понадобился телефонный зуммер – полагая, что меня нет дома, он набрал мой номер и даже не потрудился проверить, снял ли я трубку. Трубку я снял и решил, что это розыгрыш, поскольку мне послышалось, будто на том конце линии какой-то псих что-то напевает, – отсюда и ругань. Только позднее выяснилось, что это пел Роджер, а поначалу мы оба очень удивлялись.

Портрет работы Боба Дженкинса. Выполнив свои барабанные обязанности на «The Wall», я успел поработать над альбомом с Карлой Блейи Михаэлем Мантлером. Трудились мы в ненапряжной обстановке Вудстока на севере штата Нью-Йорк и записали сборник песен Карлы, ради простоты выпуска и размера аванса вышедших за авторством группы Nick Mason’s Fictitious Sports.

Стив О’Рурк тоже прослушал демозаписи – он один сумел (или только ему хватило честности) припомнить, что тогда предпочел «Pros and Cons». Так продолжилась освященная временем традиция насмехаться над музыкальным вкусом менеджеров, однако в защиту Стива следует упомянуть, что в демозаписях «The Wall» еще не было таких известных теперь песен, как «Run Like Hell» и «Comfortably Numb».

Степень участия других членов группы в альбоме со временем стала яблоком раздора. Возможно, демозаписи Роджера были слишком завершенными – Дэвиду или Рику особо нечего было в них привнести. Однако Дэвид позднее считал, что его музыкальный вклад, особенно в «Run Like Hell» и «Comfortably Numb», порядком недооценен. Впрочем, потенциальный вулкан будущего раздора пока еще дремал, когда осенью 1978 года в студии «Британия-роу» мы начали делать черновые версии некоторых треков.

В начале работы нам недоставало звукорежиссера. Пожалуй, мы все считали, что Брайан Хамфрис окончательно с нами вымотался и перегорел. Алан Парсонс теперь был группой The Alan Parsons Project, а Ник Гриффитс по-прежнему оставался неизвестной величиной, так что мы начали искать молодого, но талантливого звукорежиссера с приличным послужным списком, чтобы подошел к нашему саунду по-новому. В итоге Алан порекомендовал нам Джеймса Гатри, который уже поработал продюсером и звукорежиссером для нескольких групп, включая Heatwave, The Movies и Judas Priest, а также для команды под названием Runner. Послужной список Джеймса – и особенно та мгновенно узнаваемая мерцающая резкость, что проявилась в его работе с Runner, – предполагал, что он сумеет придать нашей работе свежее, более яркое звучание.

Стив О’Рурк пригласил Джеймса к себе в контору. Джеймс толком не знал, чьим менеджером выступает Стив и о чем он хочет побеседовать. Джеймс говорит, Стив тогда хотел обсудить два проекта. Одним из этих проектов был Том Робинсон, другим – Pink Floyd. «Я спокойно поднял с пола отпавшую челюсть, собрался с духом и сумел профессионально кивнуть, но сердце колотилось отчаянно. Стив сказал, что группа прослушала кое-какие мои работы и хочет познакомиться. Он подчеркнул, что это будет совместное производство. Я подумал: „Эти парни сами себя продюсировали, когда я еще в школе учился. Никаких проблем“». Джеймс встретился с Роджером, про которого запомнил, что он «вежливый и серьезный, тщательно анализировал каждое мое слово и жест». Они обсудили концепцию Роджера для «The Wall», и Джеймсу послали копию демозаписи.

Бесконечно терпеливый Джеймс замечательно уравновешивал предельно энергичного и зачастую вспыльчивого Боба Эзрина. Хотя «Dark Side» и «Wish You Were Here» мы продюсировали сами, Роджер решил привлечь Боба в качестве сопродюсера и участника. Боб уже был успешным продюсером, работал над рядом альбомов Элиса Купера и над пластинкой Лу Рида «Berlin». Мы познакомились с ним через вторую жену Роджера Кэролайн – она раньше работала с Бобом – и взяли его с собой на тот концерт в Гамильтоне, Онтарио, где взорвали табло.

Тогда же Боб прихватил с собой одного друга – психоаналитика и поклонника нашей группы. Увидев, как Роджер порезал ногу, после концерта в шутку затеяв драку со Стивом, психоаналитик сказал, что не помешал бы нам в качестве постоянного члена команды… Зато Джеймс Гатри проницательно заметил, что его, как только сочли достойным доверия, словно приняли в семью («хотя и очень дисфункциональную семью», – вспоминает он мою реплику).

Боб ясно помнит свой первый визит к нам в «Британия-роу». Он опоздал, поскольку мы не сообразили прислать в аэропорт машину – просто назвали адрес и предоставили ему самостоятельно пробиваться через центральный Лондон. В конце концов найдя студию, Боб первым делом встретил там изможденного Брайана Хамфриса, который спускался по лестнице. Выглядел Брайан просто ужасно. Увидев Боба, он сказал: «Это они меня довели…» Войдя в комнату, где сидели мы, Боб узрел, как Роджер многозначительно постукивает пальцем по часам. Боб утверждает, что позднее отвел Роджера в сторонку и сказал: «У меня уже есть отец; не надо со мной так поступать на людях». Тут прибыл Стив О’Рурк и обнаружил несколько напряженную атмосферу и целую конференцию продюсеров, причем Боб уже грозился уйти. Однако конфликт был улажен, и Боб остался.

Приступив к записи, мы стали искать для звука новые пространства. Чтобы добиться звучания живого зрительного зала, мы попытались записать кое-какие барабаны на широком и открытом верхнем этаже «Британия-роу», в зале со стеклянной крышей и деревянным полом, где стоял драгоценный бильярдный стол Роджера. Поскольку помещение было лишено звуконепроницаемости или средств снижения шума, другие обитатели здания, вероятно, не обрадовались нашим опытам. Мало того что играли только барабаны, без бэк-трека и вообще без музыкального контекста, – к тому же несчастные соседи понятия не имели, сколько продлится этот дьявольский грохот.

Тем не менее, в отличие от ранних наших репетиций в чужих студиях, этим зданием мы все-таки владели, а потому плевали на любое недовольство – выходило примерно как с тем парнем из гостиницы «Континентал-Хайет-хаус» в Лос-Анджелесе: он попросил соседа не шуметь и вскоре трое мужчин принялись ломиться к нему в дверь с явным намерением его убить. В ужасе позвонив портье, он получил невозмутимый ответ: «Этот отель обслуживает музыкальный бизнес. Жалоб мы не принимаем».

На «The Wall» партия ударных сохранилась нетронутой до самого конца записи – прежде никогда такого не было. Барабаны и бас сначала записывались на аналоговую 16-дорожечную машину, затем переводились на две дорожки 24-дорожечного магнитофона для перезаписи, а первую запись оставляли для финального микширования. Так мы не запиливали пленку, что случается, если постоянно ее проигрывать, добавляя другие инструменты и вокал.

Студии «Британия-роу» вполне хватало для записи «Animals», однако вскоре стало ясно, что «The Wall» она не потянет. Мы уже заменили немало оборудования. В основном этого требовали Боб и Джеймс, которые хотели обновить аппаратуру в соответствии со своими высокими стандартами, но чуть ли не каждый новый сотрудник тоже приносил с собой любимую технику. Вскоре у нас появился новый 24-дорожечник «Стивенс», и мониторы мы тоже быстренько заменили.

А после всех этих трудов нам пришлось смотать удочки и сменить студию, потому что вмешались внешние события. В тот период все наши бизнес-аферы вне группы буквально взорвались. В свое время по предложению Norton Warburg, той самой компании, которая занималась нашими инвестициями, мы привлекли для администрирования студии «Британия-роу» финансового советника в лице Нормана Лоуренса. Норман, хоть и пришел к нам из Norton Warburg, стал замечать во всей системе неладное и начал расследование.

Тут-то и вскрылась правда: фирма Norton Warburg сливала финансы из своей инвестиционной компании, явно липовой структуры, на катастрофически авантюрные капиталовложения – так и появились все эти скейтборды, пиццы и сомнительные автомобили. В конечном итоге основатель компании Эндрю Уорберг сбежал в Испанию. Лишь в 1982 году он вернулся в Англию, где его арестовали, обвинили и приговорили к трем годам тюремного заключения. Уйма людей потеряла деньги. Поскольку компанию Norton Warburg рекомендовали такие влиятельные организации, как «Американ экспресс» и Банк Англии, толпы народу вкладывали в нее все свои сбережения или пенсии. У вдов и пенсионеров возможности вернуться на работу не было. Нам повезло – мы еще могли работать.

Все эти проблемы мало касались нашей музыки. Однако их последствия существенно повлияли на наши решения по поводу очередного альбома. Выяснилось, что в общей сложности мы вчетвером потеряли порядка миллиона фунтов стерлингов. Убытки венчурных компаний были поистине устрашающими, а поскольку инвестировали мы до вычета налогов (в чем, собственно, и состоял весь смысл операции), у нас образовалась колоссальная налоговая брешь – по словам наших финансовых советников, от 5 до 12 миллионов фунтов.

Проблема усугублялась тем, что вместо одной общей венчурной компании мы завели по компании на нос. Проблему с налогами это по меньшей мере учетверило. Нам посоветовали на один год уехать из страны. Так мы сможем подзаработать, заполнить пустеющие сейфы, а наши бухгалтеры и налоговые консультанты пока постараются спасти что-нибудь из груды обломков. Вся эта история навлекла на нас колоссальную черную тучу. Мы всегда гордились тем, что нас на мякине не проведешь. Мы считали себя образованными представителями среднего класса, у которых все под контролем. Мы сильно ошибались.

Ответом стало изгнание. С расторопностью, которой позавидовали бы Великие Грабители Поезда, мы за две-три недели собрали манатки и смылись. Мы сочли, что так будет лучше всего. Правила налогового резидентства предписывали покинуть Британию до 6 апреля 1979 года и не возвращаться раньше 5 апреля года следующего, даже с кратчайшими визитами. Вообще-то, многие рок-группы с восторгом цеплялись за вариант изгнания и благодарно пользовались очевидной щедростью властей. В нашем случае другого выхода и не было. На более поздних гастролях мы научились извлекать преимущество из возможности жить за границей дольше года при условии нескольких разрешенных визитов на родину (эту уловку первоначально ввело лейбористское правительство в 1970-х годах для поощрения экспорта и благоприятствования нефтяникам, работавшим на Ближнем Востоке).

Невозможно было отказаться от перспективы не только годичной свободы от уплаты налогов, но и нового музыкального старта подальше от разных адвокатов и бухгалтеров. В любом случае Боб считал, что комфортная семейная жизнь, которой мы все наслаждались в Британии, только мешает созданию бескомпромиссного рок-шедевра. Мы почти радовались заморскому побегу. Подобно скверным детям, разбросавшим игрушки, мы оставили за спиной финансовый беспорядок, чтобы вместо нас прибрались профессионалы.

Пока мы работали за границей, наши консультанты разобрали по винтикам наше гастрольное партнерство – рудимент идеалов Blackhill – и реконструировали его по результатам переговоров с леди и джентльменами из Налоговой службы Великобритании. В какой-то момент, припоминает Найджел Истеуэй, одобрения налоговиков дожидались двести комплектов отчетности – вот каков был масштаб проблем. Мы едва могли пробиться на «Британия-роу» сквозь плотные ряды бухгалтеров, однако сделка, которую все эти люди организовали, еле покрыла их зарплату. Чтобы обеспечить нам дополнительный доход, Стив О’Рурк и Питер Барнс обсуждали крупный издательский договор с Chappell.

Студия во Франции, где мы приступили к работе и заложили фундамент «The Wall», называлась Super Bear. Годом раньше и Дэвид, и Рик работали там над сольными проектами, и им понравилась атмосфера. Студия располагалась высоко в Приморских Альпах, примерно в получасе езды от Ниццы, рядом с небольшой деревенькой. Там был свой теннисный корт, бассейн и много места для отдыха. Мы перемежали работу теннисом и периодическими поездками в злачные места Ниццы – относительно долгая дорога не способствовала частым набегам.

Мы с Риком жили прямо в Super Bear, а Роджер и Дэвид сняли виллы поблизости. Тем временем Боб Эзрин остановился в Ницце, в роскошном отеле «Негреско». Обедать с Бобом было все равно что трапезничать с особой королевских кровей. В ресторане отеля Боб был на короткой ноге с метрдотелем, который, по известному выражению, лип к Бобу, как дешевый костюм под дождем. Насладившись потрясающей кухней с мишленовскими тремя звездами, мы бурно благодарили Боба, пока он щедро подписывал счет. Лишь на полпути обратно в горы – вероятно, все еще находясь под воздействием выдержанных вин, предложенных сомелье, – мы вдруг понимали, что, по сути, оплатили счет сами.

Ранние эскизы Марка Фишера для шоу «The Wall». Пока записывался альбом, то есть сильно заранее, Марк Фишер, прежде уже работавший с надувными свиньями во время тура «Animals», уехал на юг Франции, и когда шоу дали зеленый свет, дело было только за созданием трехмерных версий его рисунков – не нужно было, катастрофически опаздывая, начинать с нуля. Марк в конце 1960-х посещал училище Архитектурной ассоциации в Лондоне и даже подписал Pink Floyd для выступления на одной вечеринке в 1966 году, где, как он припоминает, нам заплатили меньше, чем группе The Bonzo Dog Doo-Dah Band.

Отношения со временем были у Боба, мягко говоря, беспорядочными, однако странным образом его вечные опоздания – каждый день он оправдывался все изобретательнее и все менее убедительно – помогли нам сплотиться: Боб стал неизменной мишенью нашего язвительного негодования. Это было классно – мы будто снова оказались на гастролях.

В Super Bear я довольно быстро записал свои барабаны и в основном проводил время в роли заинтересованного наблюдателя. Роджер снял большую виллу близ Ванса – и со временем я туда переехал, поскольку жилые помещения на студии, хотя и прелестные, смахивали на любопытную смесь школы-интерната и «Экспрессо Бонго». Каждый день мы проезжали от виллы до студии сорок миль. За одиннадцать недель мы на двоих с Роджером износили на моей «феррари-дейтоне» два комплекта шин.

Когда партии ударных были готовы, меня отпустили в Ле-Ман. Я отдал Роджеру на хранение свои золотые часы «Ролекс», презент от фирмы EMI за десять лет не столь уж тяжкого труда (Роджер мне их потом вернул), и мы со Стивом махнули на уик-энд поучаствовать в гонках. На самом деле вышло нешуточное приключение. Это был мой первый реальный опыт автогонок, и так уж получилось, что в тему я погрузился сразу на глубину капитана Немо. Несколькими месяцами ранее я сумел пройти краткие тестовые гонки на двухлитровой «лоле» с гоночной командой Дорсета, но еще никогда мне не доводилось развивать таких скоростей, как на пятимильной прямой Мюльсанн, и участвовать в ночных гонках. Это было восхитительно – мчишься со скоростью под 200 миль в час, а затем тебя обходит «порше», который делает на 40 миль в час больше.

Тот факт, что некоторые мои конкуренты были чемпионами автогонок мирового класса, только прибавлял полезного опыта, а паддок стал гоночным эквивалентом закулисья в Вудстоке. Ле-Ман – замечательная гонка, у любителей почти не осталось других возможностей соревноваться с большими мастерами и при этом надеяться на приз. «Лола» шла безупречно, и испугался я только один раз, во время квалификации, когда слишком высоко высунулся над ветровым стеклом. Шлем попал в воздушный поток, и на секунду мне показалось, что голова сейчас слетит с плеч. К счастью, единственным последствием оказалась недельная боль в шее. Мы не только сумели финишировать – что само по себе считается достижением, – но также добились второго места в своем классе и выиграли по качеству. «Феррари» Стива был на несколько мест впереди. Несомненно, эта гонка стала лучшей формой восстановления сил перед возвращением в Бер-лез-Альп.

Первое отделение уже прошло где-то на две трети, строительные работы идут вовсю. Каждый вечер наша бригада умудрялась достраивать стену примерно за 90 секунд эталонного времени. Мы кое-где раздували музыку, чтобы укладка последнего кирпича совпадала с последней строчкой «Goodbye Cruel World», финальной песни первого отделения.

Меня отпустили с легким сердцем, а вот Рику повезло меньше. Однажды летом, вскоре после Ле-Мана, Дик Эшер из Sony/CBS предложил нам сделку, суля увеличить зарабатываемый нами процент, если мы к концу года сможем выдать законченный альбом. Роджер после консультации с Бобом быстренько все подсчитал и заявил, что это вполне возможно. Решили использовать другую студию милях в пятидесяти от Super Bear под названием Miraval. Владел ею джазовый пианист Жак Лусье, а располагалась она в псевдозамке. Помимо всего прочего, там можно было нырять с крепостных стен и купаться во рву. Все студии трубят о своих уникальных предложениях, но Miraval не переплюнут никакие джакузи. Записывались мы в обеих студиях, причем Бобу приходилось постоянно курсировать туда-сюда. И мало ему было физической дистанции – еще приходилось наводить мосты через ширящуюся пропасть между Дэвидом и Роджером. Невесть как ему удалось не только справиться с этой задачей, но и заставить их обоих работать по максимуму.

Клавишные партии, однако, еще только предстояло записать. Чтобы успеть к назначенной дате выхода альбома, Рик должен был сократить свой летний отпуск – другого выхода не было. Ранее мы договорились записываться всю весну и начало лета, а затем отдохнуть. Партии ударных мы записали быстро, и у меня проблем не было. Но, узнав от Стива, что клавишные придется записывать в летние каникулы, Рик категорически отказался. Это известие передали Роджеру, и он пришел в ярость. Роджер считал, что тянет колоссальный объем работы, а Рик не желает и пальцем шевельнуть, чтобы помочь.

Ситуацию усугубило то, что Рик хотел стать продюсером «The Wall» (как будто у нас их и без него было мало), и Роджер сказал, что это можно, если Рик готов вносить существенный вклад. Увы, вклад Рика состоял в том, чтобы просто торчать на сессиях в роли «продюсера» и не делать ничего. Боба это тоже не устраивало – он считал, что у этого бульона и так слишком много поваров, поэтому Рика от продюсерских обязанностей освободили. Боб тем не менее вызвался помочь ему с клавишными партиями, но Роджера постоянно не удовлетворяло исполнение Рика.

В конце концов ниточка, которая лет пятнадцать связывала Рика и Роджера, порвалась, и Рик пал. Довольный Стив путешествовал в Америку на «Куин Элизабет 2», когда Роджер позвонил ему и велел удалить Рика из группы к прибытию Роджера в Лос-Анджелес, где должен был микшироваться альбом. Рик, заявил Роджер, может остаться платным исполнителем на шоу «The Wall», но после этого он больше не будет членом группы. А если нет, Роджер угрожал покончить со всем предприятием. Смахивал он при этом на безумца, который целится себе в голову из пистолета.

Но Рик не развязал войну – он уступил, причем, может статься, с облегчением. Я думаю, тут сыграли роль многие факторы. Рика отстранили от продюсерских обязанностей, ему даже при участии Боба не давались клавишные партии, которые удовлетворили бы Роджера, а вдобавок его брак с Джульетт терпел крах, и, как и все мы, он тревожился о финансовых последствиях, которые ждали нас, если мы не закончим альбом. Как выяснилось впоследствии, уход был Рику на руку: как оплачиваемый исполнитель на «The Wall», из всех нас только он зарабатывал на живых шоу. Мы трое лишь делили убытки…

Я по-прежнему не в состоянии нормально описать некоторые события того периода. Роджер тогда, пожалуй, оставался моим ближайшим другом, и нам приятно было общаться. Однако наша дружба становилась все напряженнее по мере того, как Роджер силился преобразовать вроде бы демократическую группу в коллектив с одним лидером.

После окончания записи все операции были перенесены в Лос-Анджелес для фазы микширования. Оркестровку сочинил композитор и аранжировщик Майкл Кеймен, и он же выступал дирижером. Привлек его Боб Эзрин, и Майкл записал аранжировки на студиях CBS в Нью-Йорке, а с группой встретился только под конец. На автостоянке возле компании Producer’s Workshop в Лос-Анджелесе, где шло микширование, мы записали различные эффекты, включая визг шин для композиции «Run Like Hell» – тогда Фил Тейлор на бешеной скорости носился кругами по автостоянке в фургоне «форд-ЛТД», а внутри во всю глотку орал Роджер.

Тем временем в «Британия-роу» Ник Гриффитс получил длинный список других звуковых эффектов, которые его попросили собрать, – от хора персонала «Британия-роу», распевающего «Tear down the wall!»[29], до грохота, с которым бьются целые тележки фаянсовой посуды. Ради одного эффекта Ник целую неделю разъезжал по стране, записывая подрывы зданий. К его немалому разочарованию, компании по сносу уже так насобачились, что рушили громадные здания малыми объемами взрывчатки, заложенной в слабые точки, получалось не очень шумно, и записывать было нечего. В разгар этого процесса в два часа ночи по лондонскому времени ему позвонили из Штатов. На проводе были Роджер с Бобом, и Ник перепугался, что напортачил с эффектами. Однако Роджер с Бобом всего лишь хотели узнать, не сможет ли он записать, как двое-трое ребятишек трогательно распевают фрагмент из «Another Brick in the Wall». «Конечно», – сказал Ник, но тут же припомнил свой любимый альбом Тодда Рандгрена, где на каждом из стереоканалов пел целый зал. Ник предложил записать детский хор. Ладно, сказали ему, но трех ребятишек тоже запиши.

Во втором отделении мы играли перед стеной с «теневой», как она теперь называлась, группой. Слева направо: Сноуи Уайт, Дэвид, Уилли Уилсон, я, Роджер, Энди Баун, Питер Вуд.

Ник сбегал через дорогу от «Британия-роу» в местную школу, и учитель музыки Алан Реншоу откликнулся очень благожелательно. Ник набросал взаимовыгодную сделку: в обмен на запись школьного хора наша студия запишет школьный оркестр. Рабочую катушку с минусовкой и фотокопию текста привез курьер из Лос-Анджелеса. «Жестковато», – подумал Ник, читая текст ранним утром после бессонной ночи, проведенной в студии.

Джеральд Скарф (слева) и Марк Фишер оснащают «Мать», один из надувных персонажей «The Wall»; еще были надувные Судья, Учитель и, разумеется, свинья. Джерри позднее говорил, что ему не все удалось, и считал, что Судью можно было сделать гораздо радикальнее.

Дэвид – не только вокалист и гитарист, но и музыкальный руководитель шоу; фото Джилл Фурмановски.

Сцена в гостинице.

Бэк-вокалисты Джон Джойс, Джо Шемей, Стэн Фарбер и Джим Хас.

Он расставил микрофоны, записал, как планировалось, трех ребятишек, а затем пригласил всех остальных. Ник воодушевлял школьников, подпевая и прыгая по всей студии, и запись закончили в положенные сорок минут – детей отпустили из школы всего на один урок. Пленку быстро смикшировали, запаковали и отправили назад в Лос-Анджелес. Через несколько дней Роджер позвонил Нику и сказал, что запись ему понравилась, – а в следующий раз Ник услышал этот трек уже по радио.

По словам Ника Гриффитса, вслед за успехом сингла «разверзся ад». Пресса встала лагерем у порога студии, желая заклеймить очевидную эксплуатацию несчастных малолетних ангелочков бессовестными рок-звездами, но обнаружила, что мы находимся в 7000 миль от Лондона. Следуя инструкциям не разговаривать с журналистами, Ник пару раз вынужден был вылезать из здания через окно. В конечном итоге со школой заключили настоящий договор, по которому прибыль получала вся школа, поскольку запись проводили в учебное время.

То, что «Another Brick» вышел синглом, отчасти объяснялось влиянием Боба Эзрина, которому, как ни странно, всегда хотелось спродюсировать диско-сингл. Мы, напротив, отказались от синглов еще в 1968 году, разобидевшись, что «Point Me at the Sky» не сумел пробиться в чарты. Мы так сопротивлялись идее сингла, утверждает Боб, что дотянули трек до нужной длины только в последний момент. Темп был установлен на метрономических 100 ударах в минуту – это считалось идеальным диско-битом, – так что хитовый диско-сингл нам, к нашему недоумению, навязали силой. Недоумение лишь обострилось, когда в Британии он стал номером один в рождественскую неделю 1979 года.

Альбом – двойной – во время финального микширования пережил не одну травму. Я прибыл в Лос-Анджелес через месяц после Роджера и Дэвида (Рик удалился в свой дом в Греции). Поскольку микшированием занимались Роджер, Дэвид, Боб и Джеймс, я использовал время для записи пластинки с Карлой Блей и Михаэлем Мантлером. Когда я приехал в Лос-Анджелес, сведение было почти закончено – в колоссальном цейтноте, когда результат микширования сразу записывался на мастер-ленту, чего обычно не делали, – однако в студии царила неописуемая паранойя. Взаимоотношения с Sony/CBS были нехороши. Роджер вел с ними переговоры об издательских правах и пришел в ярость, когда представители CBS попытались уменьшить долю, которая полагалась ему за каждый трек, мотивируя это тем, что «The Wall» – двойной альбом. Когда Дик Эшер предложил кинуть монетку, Роджер в ответ осведомился, отчего должен рисковать тем, что принадлежит ему по праву. Фирма грамзаписи капитулировала. Стив с головой ушел в переговоры с CBS – та вела собственное сражение, не желая платить независимым промоутерам для продвижения пластинки. Бои шли недолго, и фирма грамзаписи вновь проиграла: радиостанции в США попросту отказывались крутить пластинку, даже рождественский номер один, если ее не будут продвигать независимо.

Менестрели в финале шоу с композицией «Outside the Wall».

Мы пригрозили, что не отдадим CBS «The Wall», а они в ответ пригрозили забрать альбом силой. В студию тогда как раз кто-то вломился. Скорее всего, просто какие-то гопники, но в атмосфере паранойи все решили, что нас наверняка навестил отряд спецназа из обезумевших чиновников фирмы грамзаписи. На самом деле никто не сумел бы превратить гору катушек в некое подобие пластинки без содействия всей команды. Однако в студию мы допускали только тех, кто знал тайный пароль. Теперь я могу раскрыть эту страшную тайну. Паролем была фраза: «Я из „Си-би-эс рекордз“…»

Слепок лица Рика Райта – маска, которую в «суррогатной» группе надевал Питер Вуд. Все маски сохранил Фил Тейлор, и они фигурируют на конверте переиздания концертной версии «The Wall». В 1978 году случилась нелепая история: Стиву О’Рурку прислали телекс из Штатов – мол, некоему человеку, называющему себя Риком Райтом, предъявлено обвинение в краже машины в Тусоне, штат Аризона, и за этим человеком значатся крупные неоплаченные счета в барах и гостиницах города, поскольку он пил и жил в кредит, утверждая, будто Pink Floyd планируют построить себе студию в окрестностях. Насколько мы знаем, самозванца так и не нашли, но, что еще страннее, в одном рапорте американских адвокатов, расследовавших это дело, говорилось, что существует также самозваный «Роджер Уотерс», которого до сих пор ждет крупный неоплаченный счет в одной массачусетской больнице…

Наши отношения с фирмой грамзаписи не улучшало поведение главы промоушена CBS, который, восторженно приняв первые треки на предварительной сессии в Палм-Спрингс, услышал финальную версию и в ярости заявил, что это просто пародия на ту пластинку, которую ему первоначально ставили.

Альбом взбирался по строчкам чартов, и это, как водится, привело к политическим и финансовым последствиям. Нас изводили адвокаты, представлявшие всех тех, кто пытался урвать кусок от выгодного предприятия. Мы записали случайное переключение телеканалов, и на альбоме слышен голос одного актера, который решил, что успех «The Wall» в первую очередь объясняется его вкладом. Мы предложили ему отступные и пообещали удвоить сумму, если он все отдаст на благотворительность. Актер предпочел взять половину, но себе.

Параллельно с микшированием шла работа над живым шоу. Финальный виток концепции выглядел так: публика входит в зал и по бокам от сцены видит фрагменты недостроенной стены. Открывать представление должен конферансье, нечто среднее между церемониймейстером и диджеем, что должно придать всему шоу нереальность и запутать публику.

Со всей помпезностью рок-шоу – фейерверками и спецэффектами – представление начинала группа музыкантов, поднимавшаяся из-под сцены. На самом деле это были не мы, а группа двойников, известная как «суррогатная»: Пит Вудс на клавишных, Уилли Уилсон на барабанах, Энди Баун на басу и Сноуи Уайт на соло-гитаре, – и на всех соответствующие маски (одно из преимуществ работы в Голливуде – изготовить эти маски было проще простого). Пиротехника и спецэффекты устремлялись к кульминации, первая группа музыкантов застывала, и прожекторы освещали настоящую группу у них за спиной. Дальше суррогаты появлялись на сцене уже без масок в качестве вспомогательных музыкантов – в этой своей инкарнации они назывались «теневой» группой. Все их инструменты и костюмы были серыми – а у нас все было черное.

По мере развития шоу стену постепенно достраивали, и к финалу первой половины туда как раз укладывался последний кирпич. В начале второго отделения сплошная стена размещалась перед группой. На нее проецировалась анимация, снятая Джеральдом Скарфом. В какой-то момент в стене откидывалась секция – открывалась сцена в гостиничном номере. Во время «Comfortably Numb» Роджер появлялся перед стеной, а Дэвид играл свое соло, стоя на верху стены.

Коробки были изготовлены из картона, чтобы их можно было складывать, транспортировать на следующую концертную площадку и собирать на месте. Полые кирпичи сцепляла вместе бригада на гидравлических вышках «Джинн», которые по мере роста стены поднимали ее строителей до нужной высоты. Достроенную стену поддерживали крепления – когда стену рушили, ее можно было наклонять наружу или внутрь (потому что терять передние ряды публики не хотелось бы).

Кульминация всей этой истории наступала, когда кирпичи начинали сыпаться. Мы предусмотрели сложную механику, чтобы предотвратить тяжбы, госпитализацию зрителей и закрытие шоу сразу после премьеры, поскольку кирпичи, даже изготовленные из картона, были тяжеленные. После обрушения мы исполняли финальный номер в акустике, точно труппа бродячих музыкантов.

Фишер и Парк начали воплощать идеи Роджера в реальность еще в прошлое Рождество, но даже с этой форой механических проблем возникало множество. Технические репетиции проходили в Штатах. Так было практичнее всего: там была отличная инженерная поддержка, а подходящее место в лос-анджелесских Culver City Studios нам сдали за весьма умеренную цену на целых две недели. На репетициях начались первые трудности. «Джинны», которые поднимали строителей, ужасно шумели, а первые эксперименты по сносу стены едва не уничтожили всю сценическую аппаратуру. Чтобы защитить наше оборудование, спешно были разработаны и изготовлены крупные стальные клетки. Кроме того, для «Джиннов» нашлась какая-то магическая смазка космического качества. Репетиции продолжились, и к началу февраля мы переместились на Спортивную арену Лос-Анджелеса для двухнедельной генеральной репетиции перед премьерой, намеченной на 17-е число.

В вечер перед премьерой мы попробовали прогнать все шоу. Однако во время генеральной репетиции нам пришлось признать, что, хотя бо́льшая часть нашей техники работает, сценическое освещение попросту никуда не годится. Лихорадочные поиски козла отпущения перешли в поиски спасителя. В итоге Стив позвонил Марку Брикмену, которого Роджер приметил на концертах Брюса Спрингстина.

Марк, знавший кое-кого из нашей организации, решил, что это розыгрыш: его друг прикидывается Стивом, а звонит сказать, что достал для Марка билеты на завтрашнее шоу. Да, сказал Марк, буду счастлив, конечно приду. Да нет, сказал Стив, ты не понял. Марк, родом из Филадельфии, занимался освещением с подросткового возраста, работал в музыкальном бизнесе, например с Джонни Мэтисом или уже упоминавшимся Брюсом Спрингстином, а в последнее время занимался телешоу в Лос-Анджелесе. Марк припоминает, что телефон зазвонил в час дня, а в три он уже прибыл к нам.

Джерри Скарф и Роджер быстро просветили его насчет программы и объяснили, что репетиция состоится вечером в семь. Когда Марк пришел вечером, Роджер сказал: «А мы и не чаяли снова тебя увидеть…» Последовало несколько неловкое совещание, после которого Грэма Флеминга отправили восвояси (то есть уволили) и Марка тоже отправили восвояси (исполнять новые обязанности). Учитывая нехватку времени, он был благодарен Робби Уильямсу и Марку Фишеру, которые оказали ему колоссальную помощь.

Премьера вышла драматичнее, чем планировалось, когда после вступительного взрыва вдруг загорелся занавес. Занавес тлел и дымился, пока Роджер не крикнул «стоп!» и не перестал играть, а члены бригады, вооруженные огнетушителями, вскарабкались на самую верхотуру и потушили пожар. К тому времени общие переживания уже сплотили зрителей и артистов, так что шоу смогло продолжиться. Поскольку крик «стоп!» был элементом представления, Роджеру не сразу удалось внушить хорошо вышколенной гастрольной бригаде, что на сей раз у нас тут и впрямь ЧП.

В какой-то момент кто-то предложил гастролировать, а не статично давать представления лишь в нескольких крупных городах. Мимолетной популярностью пользовалась концепция гигантского надувного слизняка, где хватит места для всего шоу плюс публика, но, к счастью для дизайнеров, гастрольной бригады, исполнителей и экспертов по технике безопасности, в реальности она так и не воплотилась. Мы вернулись к более простой идее одного из кратчайших «мировых туров» в рок-истории: семь вечеров в Лос-Анджелесе, пять в нью-йоркском «Нассау-колизее», шесть представлений в «Эрлс-Корте» в августе 1980 года, восемь в Дортмунде в феврале 1981-го – и еще пять вечеров в «Эрлс-Корте», чтобы провести там съемки для фильма.

Почти все шоу прошли достаточно безмятежно. Единственная заминка случилась, когда Уилли Уилсон, барабанщик суррогатной группы, заболел за несколько часов до начала. К счастью, Клайв Брукс, мой давнишний техник по барабанам, – сам очень способный ударник, ветеран английской блюзовой группы The Groundhogs. Клайв занял место Уилли и играл все партии два вечера подряд. С тех пор в его голосе слышится радостное предвкушение всякий раз, когда я на гастролях проявляю признаки хотя бы малейшего недомогания.

В антракте на Спортивной арене, Лос-Анджелес, февраль 1980 года. Достроенная стена состояла из 340 огнеупорных укрепленных картонных коробок, каждая приблизительно четыре фута в ширину, три в высоту и фут в глубину, и простиралась на 33 фута в высоту и 260 футов в ширину.

Роджер и Майкл Кеймен во время записи музыки для киноверсии «The Wall». Майкл, который учился игре на гобое в нью-йоркской Джульярдской школе, с 1970-х начал сочинять музыку для фильмов. После «The Wall» он продолжил в том же духе, и среди его фильмов значатся «Бразилия», «Смертельное оружие», «Крепкий орешек», «Лицензия на убийство», «Робин Гуд, принц воров» (за песню к этому фильму он удостоился номинации на «Оскар») и «Опус мистера Холланда»; кроме того, Майкл создал музыку к телесериалу «На краю тьмы».

Ни одно шоу мы не репетировали так серьезно, и технически оно было на высоте. В этом смысле оно стало предшественником туров, которые позднее организовывали мы с Дэвидом, а также сольной работы Роджера. Кроме того, мы обнаружили, что регулярная структура спасает даже в «плохие» вечера. Шоу пользовалось успехом, поэтому играли мы с колоссальным удовольствием, но невозможность импровизировать или менять музыку слегка угнетала. Впрочем, поскольку строительство стены означало, что один не вовремя засунутый кирпич или излишне торопливый строитель могли повлиять на длину каждого отделения, для ключевых моментов у нас были вставки или купюры.

К пятидневному марафону в «Эрлс-Корте» в июне 1981 года шоу уже шло как по маслу. Однако, как выяснилось, эти пять вечеров – последний раз, когда Роджер, Дэвид, Рик и я играли вместе, и в следующий раз такое повторится лишь спустя почти четверть века. Взаимоотношения в группе стали еще хуже, чем в период записи. Самый прозрачный намек наблюдался в закулисной зоне «Эрлс-Корта», где у каждого члена группы была своя гримерка «Портакабин». Двери Роджера и Рика смотрели не на соседние кабинки, а наружу. По-моему, мы даже афтерпати закатывали по отдельности и аккуратно старались друг друга туда не приглашать.

Несколько месяцев спустя начались съемки фильма с Джеральдом Скарфом и Майклом Серезином в качестве сорежиссеров, а также с Аланом Паркером в качестве главного продюсера, но спустя неделю стало ясно, что такая система нежизнеспособна. Алана повысили до режиссера, Майкл удалился, Джерри поручили другие обязанности, и мы начали заново. Столь скорая перестройка руководящей структуры была, пожалуй, недобрым знамением. Существует куча историй о разногласиях на съемках. У Алана Паркера была четкая концепция, но не менее четкая она была у Джерри и Роджера. Джерри определенно чувствовал себя не у дел, потому что Алан Паркер и новый продюсер Алан Маршалл составили одну самодостаточную фракцию, а Роджер и Стив О’Рурк – другую. Все это было явным рецептом катастрофы, но, мне кажется, в результате талант одержал победу над организацией. Анимация Джерри пережила переход со сцены на большой экран, и с Бобом Гелдофом, исполнителем главной роли Пинка, тоже все сложилось хорошо.

И Боб, и Роджер рассказывают историю о том, как Боб со своим менеджером ехал на такси в аэропорт и менеджер сообщил, что Боба зовут сыграть Пинка в фильме и что это потрясающий карьерный ход. Боб взорвался, изрыгнув примерно следующее: «Да мне насрать. Я, ёпта, ненавижу „Пинк Флойд“». Роджер вспоминает так: «Это продолжалось, пока они не добрались до аэропорта. Боб, однако, не знал, что за рулем такси сидел мой брат. Который позвонил мне и сказал: „Ни за что не угадаешь, кого я только что вез…“» К счастью, Боб передумал и согласился сыграть эту роль.

Алан Паркер на съемках «The Wall» на Сонтон-Сэндз. Алан, по словам Боба Гелдофа, следовал сентенции режиссера Майкла Уиннера: «Демократия на площадке – это когда сто человек делают то, что я им скажу» (философия, которую разделяли и другие ключевые участники проекта).

На пробах он покорил всех, показав одну сцену из «Полуночного экспресса» и телефонную сцену из «The Wall». Умасленный Аланом Паркером, Боб всего за пару часов из сдержанного новичка преобразился в мелодраматического трагика. Одна беда: лишь позднее он осознал, что в фильме у него почти нет реплик.

Съемки фильма оказались под угрозой, когда застопорились переговоры с менеджментом Боба о деталях его контракта. Едва ответственная персона наконец-то приземлилась в Лондонском аэропорту, ее тут же задержали и увезли на допрос. Но хотя всевозможные контрактные вопросы не были улажены, Боб самоотверженно приступил к работе.

Несмотря на свои сомнения, Боб, по словам Алана, отдал роли все, что только мог. Для одной сцены он даже готов был сбрить брови. Плавать Боб не умел, и, опять-таки по словам Алана, «сцены утопления в бассейне на крыше дались ему легко – они были совершенно подлинными». Пожаловался Боб лишь однажды, когда холодной ночью во время съемок на старой кондитерской фабрике в Хаммерсмите ему пришлось раздеться, после чего его обмазали розовой слизью и велели превратиться в фашиста.

Для съемок построили два немецких бомбардировщика «штука» – один пропал без вести где-то над западным побережьем Англии, другой по сей день висит у меня в кабинете.

Войска на Сонтон-Сэндз.

Сцены на поле боя снимались на Сонтон-Сэндз в Девоне. Этот замечательно полезный пляж подарил нам некоторое число задних планов, включая койки с конверта альбома «A Momentary Lapse of Reason». Один из макетов немецкого бомбардировщика «штука», вдвое меньше настоящего размера, под управлением опытного пилота, сыграл свою роль прекрасно. Другой потерпел катастрофу, и его поглотило море. Припоминаю одно раннее утро в песках, когда во мгле и дыму сражения мы возрадовались, узрев сервировочный столик на колесиках, которым поставщик провизии мужественно маневрировал по дюнам, чтобы мы безопасно подкрепились чаем и бутербродами с беконом.

Другим знатным местом для съемок стал Королевский садоводческий зал в Лондоне – там две тысячи скинхедов были рекрутированы изображать толпу на рок-концерте пополам с политическим митингом. Склонность пропивать гонорары в ближайших довольно дорогих барах и ненависть к форменной одежде (пусть даже на несчастных статистах) обеспечила весьма оживленную атмосферу на грани угрозы жизни. На хореографа Джиллиан Грегори легла невозможная задача – обучить скинхедов простейшим танцевальным па. Два часа Джиллиан упрощала танец, понижая уровень сложности, а потом сдалась. Увы, военная четкость, которой она добивалась, оказалась недостижима: если посмотреть на результат, видно, что они делают что-то такое в унисон, вопрос только в том – что?

У Алана Паркера сохранилось одно воспоминание о Стиве О’Рурке. Во время постпродакшн Стив разговаривал по телефону из конторы Алана, бунгало в садах студии Pinewood. Звонил ему Роджер из главного здания. Стив побежал было к нему, но «со своим плохим зрением не разглядел стеклянных дверей, которые вдребезги разбились, когда он их протаранил. Стив сильно порезался, потерял сознание и рухнул. Открыв глаза, он увидел мою секретаршу Энджи, которая нежно вынимала из его лица осколки. Стив влюбился тут же и в конечном итоге на ней женился».

Я убежден, что Алан был лучшей кандидатурой для этой работы. И вообще-то, временами он прислушивался к тому, что говорили или предлагали другие. У меня по-прежнему хранится небольшой контейнер с пленкой, который он мне послал. Мы с Аланом некоторое время спорили о кадрах, где мальчик стоит на пляже, – я считал, они чуток вычурные. В контейнере лежала пленка с этими кадрами и записка со словами: «О’кей, твоя взяла». Алан не помнит, чтобы у них с Роджером часто случались творческие разногласия из-за материала (получившимся фильмом он страшно горд), но признает, что из-за проблем, которые возникают при столкновении двух очень сильных эго, нередко был несчастен. Табличка на двери Алана в Pinewood гласила: «Just Another Prick on the Wall»[30].

Стив как исполнительный продюсер отвечал за то, чтобы мы пережили финансовые катастрофы кинопроизводства. «Что касается расходов, – говорит Алан, – кто-то сказал мне, что Стив О’Рурк занес стоимость производства анимации в такое количество гроссбухов, что ими можно было забить целую полку в книжном „Фойлз“». Изначально мы рисковали выложить за фильм два миллиона долларов (все наши доходы с продажи альбома «The Wall»), но в итоге Дэвид Бегельман из MGM гарантировал десять миллионов, которые нам требовались. Бернд Айхингер из Neue Constantin Film дал еще два миллиона, а Goldcrest Films через финансистов Lazard предоставила деньги на реальное производство. К несчастью для Goldcrest, компания была ликвидирована, как раз когда мы собрались выплатить причитающуюся ей часть прибыли, но позднее, в 1994 году, Джейк Эбберт, бывший президент Goldcrest, позвонил нам и мы дали ему два бесплатных билета на шоу в Канаде.

Боб Гелдоф в роли Пинка. В своей автобиографии «И это всё?» Боб рассказывает историю об одной сцене из фильма, когда некая американская актриса, обученная системе Станиславского, должна была показать, что боится Пинка. Актриса спросила у Алана Паркера, какова тут ее мотивация. «Деньги», – со вздохом ответил Алан. Я так понял, сцену сняли следующим же дублем.

Алан Паркер припоминает, как они со Стивом впервые предложили фильм MGM (Алан недавно снял для них фильм «Слава»): Дэвид Бегельман «сказал, что вверяет мне миллионы долларов инвестиций, хотя понятия не имеет, о чем фильм. Более того, об этом не имел понятия и его восемнадцатилетний сын, который был фанатом „Пинк Флойд“. Мы трое договорились, пожали Бегельману руку, и я сказал: „Не волнуйтесь, Дэвид, вы можете нам доверять, потому что мы обращаемся с чужими деньгами как со своими“». Уже в лифте Стив заметил, что, пожалуй, эта ремарка была неуместной: Дэвида Бегельмана выгнали с предыдущего поста президента Columbia Records, обвинив в присвоении чека на 60 000 долларов.

Саундтрек к фильму так и не вышел – отчасти потому, что он неизбежно стал бы копией оригинальной пластинки. Однако там были кое-какие интересные версии песен в собственных интерпретациях Боба Гелдофа.

В 1982 году в разных залах прошли премьеры – включая поздний вечерний показ на Каннском кинофестивале; вышло особенно хорошо, потому что совпало по времени с Гран-при Монако, и в качестве гостя я привел не кого-нибудь, а Джеймса Ханта. Звуковую систему в старом Дворце фестивалей усовершенствовали, подключив склады «Британия-роу». Когда зазвучала музыка, с потолка посыпалась штукатурка и все заволокло пеленой пыли и краски. Алан Паркер вспоминает, что на каннском показе был Стивен Спилберг: «Когда все закончилось и вспыхнул свет, он поглядел на меня с бесконечной жалостью и пожал плечами, словно бы говоря: „Это что была за херня?“»

Состоялись также шоу в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, в том числе одна американская пресс-конференция, где продюсер Алан Маршалл, когда его спросили, про что фильм, весьма лаконично изрек: «Ну так про одного психованного ублюдка и эту самую стену…»

10. Сбой связи

После напряженной работы над «The Wall» мною владела – и тут уже вырисовывается паттерн – скорее усталость, нежели эйфория. Шоу мы сыграли всего тридцать с чем-то раз за два года, так что трудно списать это на чисто физическое утомление. Скорее было ощущение, что весь проект тянется уже целую вечность. Может статься, однако, что причиной подавленности и нехватки энтузиазма была мысль о том, что теперь нам придется снова тесно контактировать друг с другом.

После тура и фильма группы Pink Floyd из четырех человек, какой она была с 1968 года, уже не существовало. Рик наслаждался своим изгнанием: он жил в Греции, в доме своей второй жены Франки, и смаковал лотос. Отсутствие Рика лишь подчеркивало тот факт, что мы попали в замкнутый круг потери коммуникации.

В июле 1982 года фильм «The Wall» вышел в широкий прокат. Мы все в той или иной степени участвовали в его продвижении. Помнится, меня единственным полномочным послом отправили на премьеру в Испанию (поскольку остальные, по-моему, были в Америке на премьерах в Нью-Йорке и Калифорнии). Скрипя зубами, я улыбался перед камерами. Также я изображал царственность, маша рукой из королевской ложи в Мадриде, и скромно признавался, что на самом деле это не только моя работа…

Вернувшись в Лондон, Роджер начал работу над альбомом, который стал преображаться очень быстро. По моим воспоминаниям, изначально предполагалось включить туда треки, оставшиеся от «The Wall». Несколько песен вошли в саундтрек фильма, но не вошли в оригинальный альбом, и их следовало дополнить новым материалом.

Идея родилась из первоначального рабочего названия альбома «The Final Cut» – «Spare Bricks»[31]; впрочем, эту схему отбросили, когда альбом вызрел в нечто совершенно иное. Думаю, на смену курса повлияло много чего. Поэтапный подход уже не удовлетворял Роджера, и у него сложилось более ясное представление о том, чего он хочет добиться. «The Final Cut – A Requiem for the Post War Dreams» получился куда сфокусированнее. Альбом по-прежнему был связан с некоторыми элементами «The Wall», но речь в нем шла о чувствах Роджера по поводу гибели его отца под Анцио во Второй мировой войне. В первые годы войны отец Роджера был сознательным ее противником, и это добавляло всей истории пронзительности. В альбоме акцентировалась неспособность послевоенной Британии создать лучший мир, за который погибло так много людей.

Другой внезапной кандидаткой на роль музы стала Маргарет Тэтчер. В 1982 году Британия под руководством премьер-министра Тэтчер объявила войну Аргентине из-за суверенитета Фолклендских островов. Хорхе Луис Борхес остроумно описал этот конфликт как «двое лысых дерутся за расческу». Атмосфера в Британии тогда воцарилась откровенно ура-патриотическая, и, я думаю, это особенно расстраивало Роджера. «The Final Cut» стал реальным инструментом для выражения его ужаса пред текущими событиями.

Я едва ли мог не сочувствовать таким политическим убеждениям, а вот Дэвид, по-моему, считал, что на альбоме группы это все неуместно. Кроме того, Дэвид хотел производить собственный материал. Однако Роджер, сильно увлекшись, не собирался ждать. Он хотел работать, а когда он вцепляется в идею, чужие колебания ему неинтересны. Вдобавок Роджер, судя по всему, сомневался, что Дэвид в обозримом будущем что-нибудь сочинит.

Роджер назначил крайний срок для завершения альбома, и это, конечно, пришибло Дэвиду творческий порыв. Не уверен, что Роджер давил на нас сознательно. Я подозреваю, его могла злить или просто раздражать медлительность Дэвида, или, может, Роджер уже настроился переходить к сольной карьере и просто хотел, чтобы мы с Дэвидом ему помогли. При записи «The Wall» мы поддерживали некое подобие демократии, но даже это подобие теперь оказалось под угрозой. Разногласия быстро превратились в «проблему» и, будто вражеская подлодка, высунули перископ над мутными водами наших отношений.

В результате альбом целиком состоял из композиций Роджера. Вклад Дэвида был минимизирован – не считая его гитарных соло, на которые даже Роджер не рисковал покушаться, – и, что еще важнее, почти все вокальные партии Роджер тоже взял на себя, оставив Дэвиду вокал только в песне «Not Now John». В прошлом интонирование Дэвида неизбежно и тонко меняло мелодическую структуру песен Роджера. Теперь же отсутствие этого разнообразия, а также фирменных клавишных Рика означали исчезновение ключевых элементов того, что уже стало «пинкфлойдовским саундом».

Джеймс Гатри, сопродюсер «The Final Cut», вспоминает, что обычно во время записи Роджер быстро разогревался и выдавал проникновенный вокал довольно легко.

Другим недостающим звеном оказался Боб Эзрин. На языке группы наше расставание описывалось словами «музыкальные разногласия», но на самом деле его можно объяснить целым рядом инцидентов. Роджер по-прежнему кипятился из-за неудачного интервью, которое Боб дал одному американскому журналу как раз перед шоу «The Wall». Один друг-журналист (теперь уже не друг) вытянул из Боба – и опубликовал – полное описание шоу, включая эксклюзивное откровение насчет обрушения стены в качестве гранд-финала. Боба это предательство бывшего друга ужаснуло не меньше, чем всех остальных, однако, подлив масла в огонь, журналист приписал Бобу куда больше того, что Боб заслуживал, – по крайней мере, больше того, что он заслуживал на наш взгляд.

Стив позвонил Бобу, пригрозил судебным процессом и намекнул, что, своим разговором с прессой нарушив контракт, Боб может лишиться заработанного тяжким трудом вознаграждения. Боба все это потрясло. Совсем недавно он был полноправным членом внутреннего круга – и вдруг очутился в изоляции. Ему ясно дали понять, что даже его присутствие на шоу нежелательно. Сейчас я думаю, что мы просто не понимали, до чего устрашающим бывало наше общее неодобрение. Пластинка только-только начинала проявлять характерные признаки будущего хита, а Боб даже не мог насладиться моментом славы.

В конце концов конфликт был забыт, но пыль висела в воздухе еще пару лет, и Роджер совершенно не готов был снова взять Боба на борт – это если предположить, что Боб мечтал вернуться. На мой взгляд, это было очень прискорбно. Да, у Боба на уме могла быть ерунда, зато все, что было у него на уме, сразу оказывалось на языке…

Брешь, возникшую после ухода Боба, отчасти заполнил Майкл Кеймен, не только высококлассный композитор – позднее номинированный на «Оскар», – но и очень хороший клавишник. Это решило практические проблемы, оставшиеся после ухода Рика. Однако конфронтационный подход к записи Майкла не привлекал. Да и зачем бы ему? В любой ситуации он попросту замечательно делал свое дело. Над «The Wall» он работал, даже не общаясь с нами живьем, и политика группы не входила в круг его интересов.

Джеймс Гатри в период работы над «The Final Cut». Ранее Джеймс уже работал с нами над перезаписью «Money» для сборника «A Collection of Great Dance Songs». Дейв запрограммировал ритм на недавно выпущенной драм-машине LinnDrum, а затем я пришел в студию, чтобы перезаписать живые барабаны. К несчастью, мой хронометраж не совпал с машинным. Джеймс объяснил мне, что у нас проблемы – расходятся и тембр, и хронометраж. Он припоминает, что я внимательно выслушал его замечания, кивая и взвешивая каждое слово, а затем сказал: «Н-да, хронометраж и связность мне никогда не давались. Я обычно куда лучше выступаю на вечеринках после шоу».

Бо́льшая часть работы над альбомом «The Final Cut» прошла на студии Mayfair на Примроуз-Хилл в северном Лондоне. Студия удобно располагалась рядом с рестораном, который нам всем нравился, и вдобавок в ней хотел работать Джеймс Гатри. Некоторые партии записывались и на других студиях – в том числе Olympic, RAK, Eel Pie, а также на домашних студиях Роджера и Дэвида (обе к тому времени были оборудованы на профессиональном уровне). Название студии Роджера The Billiard Room[32] намекало, каким оборудованием он дополнил 24-канальный магнитофон…

Отчасти все это объяснялось нежеланием возвращаться на «Британия-роу» – технически она теперь была в куда лучшей форме, но ей по-прежнему недоставало ряда качеств, которые Джеймсу представлялись весьма существенными. И пожалуй, работать на нейтральных студиях, а не в «Британия-роу» было мудро: запершись в нашем ядерном бункере, мы бы скорее взорвались изнутри. Единственную техническую заминку в Mayfair устроил один ассистент, который проспал и продержал нас на пороге студии в выходные перед Рождеством. Ради его же безопасности ассистенту посоветовали в новом году на студию не возвращаться.

Джеймс припоминает довольно удручающую сессию записи «The Final Cut» в The Billiard Room, когда Роджер оттачивал свой вокал: «Роджер, как водится, пел, нацепив наушники и сидя на краю бильярдного стола. Обычно Роджер был в форме и быстро улавливал проникновенное вокальное настроение. Но тогда был не его день. Высота давалась ему тяжело, и уже накапливалось напряжение. Майкл тоже был не в духе. Он надолго замолчал, явно где-то витал и очень сосредоточенно черкал в блокноте».

Наконец Роджер, которого равнодушие Майкла отвлекало, ворвался в аппаратную и осведомился, что Майкл такое пишет. «Майкл, оказывается, решил, что необходимость выслушивать пробу за пробой одной и той же вокальной партии – это кармическая расплата за какой-то его страшный грех в прошлой жизни. И теперь он страницу за страницей, строку за строкой исписывал блокнот одной и той же фразой: „Я не должен трахать овец“. Майкл не знал наверняка, что именно натворил в прошлой жизни, но „Я не должен трахать овец“ походило на правду».

Несколько лет спустя, когда Майкл был на гастролях в составе группы Роджера, всей гастрольной команде раздали специальные футболки. На всех футболках была зеркальная надпись «У меня высокий КПД?» (чтобы по утрам читать ее первым делом, глядя в зеркало), однако на футболках членов группы красовались индивидуальные сообщения. На футболке Майкла значилось: «»… Удивительно, пожалуй, что и Майкл, и Джеймс были в числе тех немногих, кто умудрился выжить и впоследствии еще поработать со всеми нами.

Некоторое время моя роль была минимальна. Я все больше времени посвящал автогонкам, хотя в 1981 году мне не удалось попасть в Ле-Ман, поскольку представления «The Wall» были важнее. Стив, однако, роскошествовал и умудрился побывать и там и там: он проехал начало гонки, метнулся в «Эрлс-Корт» на шоу, проходившее в субботу вечером, а затем вернулся на трассу и воскресным утром проехал вторую половину. Желая возместить свое упущение, я организовал один замечательно хитроумный промоушен: предложил Вильфреду Юнгу, президенту немецкого отделения EMI, проспонсировать «лолу-298» для участия в 1000-километровой гонке на «Нюрнбургринге» в 1981 году в полном облачении из «The Wall». Было не очень сложно: Вильфред – ярый фанат мотогонок. Мы, мне кажется, оба сочли, что именно так и нужно упрочивать отношения артистов с компаниями. На следующий год я вернулся в Ле-Ман, где ехал вместе со Стивом. Я занимался охотой на спонсоров, тренировался и был совладельцем одной из команд, участвующих в Гран-при (вышло очень неудачно), – удивительно, как у меня находилось время добраться до студии…

Тем не менее несколько дней я все же записывал партии ударных и периодически торчал в студии, демонстрируя готовность к работе и напоминая о своем существовании. Эти необременительные обязанности только возросли в объеме, когда стало ясно, что ожиданий не оправдал еще один ингредиент: не работали голофонические звуковые эффекты. В начале записи к нам обратился итальянский спец по звуку Уго Дзуккарелли. Он утверждал, что изобрел новую голофоническую систему, которую можно просто записывать на стереомагнитофон. Мы не поверили, поскольку несколько предыдущих вторжений в чудесный мир квадро в 1970-х оказались слишком заковыристыми. Процесс квадрозаписи требует обширного пространства дорожки и бесконечной регулировки, чтобы точно разместить звуки в квадрофоническом спектре. И мало того что процесс безумно сложен почти во всех аспектах – вдобавок не так много найдется психов, готовых поставить кресло точно в центре гостиной, чтобы получить максимальное наслаждение от квадрофонического звука.

Автогоночный разворот. На гонке в Ле-Мане в 1984 году (с. 374, вверху) веду «порше-956» с Ричардом Ллойдом и Рене Метжем, но до финиша мы не доехали: после шестичасовой гонки машина среди ночи сошла с дистанции (вмешалась паровая пробка в топливной системе). С. 374, внизу: я не очень смущался щеголять логотипами табачной компании. Слева: Стив О’Рурк в Ле-Мане за рулем «феррари-512-BB» в оригинальных цветах команды Ecurie Nationale Belge.

Однако голофоническая (или «полнозвучная») система Уго Дзуккарелли – совсем другое дело. Она действительно работала. До сих пор толком не понимаю как, потому что в ней использовалась всего пара микрофонов внутри искусственной головы. Система обеспечивала некоторое пространственное звуковое качество, которое затем в наушниках воспроизводило то, как человеческое ухо работает в повседневной жизни. Первая демокассета Уго нас поразила: помню один эффект, когда коробок спичек трясли и двигали вокруг головы и казалось, что он то сзади, то сверху, то снизу. Если надеть наушники и закрыть глаза, эффект получался очень убедительный и запутывал напрочь.

Мы немедленно решили использовать эту систему для всех звуковых эффектов на альбоме, и я вызвался возить голофоническую установку (которая откликалась на имя «Ринго») в разные места и записывать церковные колокола или шаги. Роджера особенно завораживал эффект Доплера от движения транспорта – музыкальный эффект смены тона, когда машина проезжала мимо. Наконец-то окупился мой гоночный опыт: я провел немало счастливых часов на Куинз-хайвей, записывая шум автомобилей, и на скользком испытательном треке Хендонской полицейской автошколы, где пытался записать визг шин (и потерпел неудачу: даже при полностью выжатых тормозах автомобили скользили по масляному покрытию в зловещей тишине).

Еще Роджеру требовался рев самолетов, как на войне. Через одного знакомого в высшем звене Военно-воздушных сил я получил разрешение записывать «торнадо» на базе ВВС Великобритании в Хонингтоне, что в Уорикшире. Это было потрясающе – стоять в конце взлетно-посадочной полосы, пытаясь настроить уровень записи: звук был так силен, что, едва врубались форсажные камеры, самый воздух трещал от звуковой перегрузки. Я также задействовал старых друзей и убедил одного приятеля, который летал на «шеклтонах», записать самолет в полете. Перспектива полдня бессмысленно кружить над океаном, высматривая несуществующие субмарины, совершенно меня не вдохновляла, однако «Ринго» мужественно справился с возложенной на него миссией и вернулся к завтраку и наградам вместе с двенадцатью часами самолетного гудения на пленке. Меня по-прежнему гложет совесть: друзья в вооруженных силах так мне помогали – а все ради протестного антивоенного альбома. Надеюсь, они уже меня простили.

Сольный проект Рика 1984 года – альбом «Identity» группы Zee, его дуэта с Дейвом Харрисом, бывшим вокалистом группы Fashion.

Жалко, что еще до начала моей работы над «The Final Cut» Роджер агрессивно объявил, что я, поскольку «только барабаню», не могу рассчитывать на дополнительное вознаграждение или указание авторства. Это уже граничило с манией величия, тем более что никакой угрозы планам Роджера я не представлял. Я решил сосредоточиться на плюсах: по крайней мере, теперь у меня был повод сбежать из гнетущей атмосферы в студии.

Мне было невесело, но и Дэвиду приходилось тяжко. Роджер старательно игнорировал любые его предложения – затем, видимо, и хотел, чтобы Майкл за пультом увеличил собственный музыкальный вклад. Со своим мелодическим талантом, а также опытом композиции и аранжировки Майкл, пожалуй, заменил не только Рика или Боба, но и Дэвида. Может, конечно, это и паранойя, однако складывалось впечатление, что Дэвида вытесняют. К концу работы над «The Final Cut» Роджер заправлял фактически всем. Мы, пожалуй, всегда исходили из того, что в производстве последнее слово остается за авторами. А поскольку Дэвид ничего не написал, его роль неизбежно стиралась.

Я, впрочем, не помню, чтобы мы обсуждали, не надо ли выпустить «The Final Cut» как сольный альбом Роджера. Думать об этом в любом случае было, скорее всего, уже поздно. Звукозаписывающая компания ожидала альбома Pink Floyd и вряд ли обрадовалась бы сольнику Роджера Уотерса. Так или иначе, я бы возражал, потому что, на мой взгляд, такой поворот событий сигнализировал бы о конце группы, а я, увы, склонен жить, исходя из того, что «если ничего не делать, может, проблема как-нибудь сама собой рассосется». В голове не укладывалось, что в обозримом будущем мы с нуля начнем работу над другим альбомом. Надо было, конечно, решить все эти вопросы сразу, но мы невесть как умудрились от них уклониться.

Мы обладали замечательной способностью бесить и расстраивать друг друга, сохраняя бесстрастность, но так и не овладели навыком разговаривать друг с другом о важном. После «The Dark Side of the Moon» у всех нас появилась привычка критиковать грубо – и еще хуже воспринимать критику. Роджера порой обвиняют в том, что он любит конфронтации, но я не думаю, что дело обстоит так. Я думаю, Роджер порой не сознает, до чего пугает людей; едва решив, что конфронтация необходима, он угрюмо устремляется к победе, используя в бою весь свой арсенал – а весь его арсенал бывает очень страшен. Есть и плюсы: я думаю, это качество служит Роджеру колоссальным подспорьем в гольфе, теннисе и покере… Дэвид, напротив, изначально может быть не таким упертым, но едва он выбрал курс, его уже не сбить с пути. Когда этот неподвижный монолит повстречался с непреодолимой силой Роджера, сложностей было не избежать.

Когда работа завершилась, мы грандиозно поспорили о списке участников; в конечном итоге имя Дэвида из списка исчезло, хотя была достигнута договоренность о том, что ему заплатят. Майкл Кеймен остался сопродюсером – заодно с Джеймсом Гатри.

Почему мы пошли на поводу у Роджера, совершившего натуральный захват власти? Мы как неизбежность принимали множество вещей, которые теперь, в ретроспективе, кажутся совершенно ненужными. Может быть, это малодушное смирение – результат постепенных перемен в структуре группы, выкованных предыдущим десятилетием. Может быть, сомневаясь в своих композиторских способностях, Дэвид считал, что, подняв соответствующие вопросы, мы рискуем потерять Роджера и тем самым потеряем все. Или, может, после ухода Рика мы боялись, что нас обоих будут бойкотировать и вытурят из группы по одному. Мне больно это признавать, но, как бы то ни было, объявить Роджера главным злодеем хоть и заманчиво, но, пожалуй, неуместно.

С Риком Фенном, рекламируем сингл с альбома «Profiles» «Lie for a Lie», на котором спел Дэвид. С Риком я познакомился через Эрика Стюарта из 10cc, куда Рик пришел в середине 1970-х после ухода Кевина Годли и Лола Крима, – а с Эриком нас вдобавок связывал интерес к машинам: одно время у него была хорошая коллекция «феррари».

Этот период я запомнил как особенно напряженный, как будто все мы цеплялись за группу и держались с трудом. В личной жизни у меня тоже все шло не совсем гладко. После года отсутствия я разбирался с собственными драмами. Я разводился с Линди и собирался окунуться в новые отношения с моей нынешней женой Аннетт. Учитывая мою склонность избегать конфликтов в эмоциональных вопросах и в реальной жизни, сказать, что было нелегко, – ничего не сказать. Хуже всех пришлось Линди и двум моим дочерям – Хлои и Холли, хотя меня гложет чувство, будто я тогда считал, что поистине страдаю я один.

К выходу альбома в марте 1983 года была обрублена еще одна пинкфлойдовская ниточка. Из-за крупного перерасхода на одной видеосъемке Сторм и По расформировали «Хипгнозис» (возможно, ссылаясь на «визуальные разногласия»); в оформлении «The Wall» участвовал Джеральд Скарф, однако Сторм мог резонно рассчитывать на работу над конвертом нового альбома. Но конверт не достался ни Джерри, ни Сторму: Роджер предпочел разработать дизайн сам. Фотографировал для него Уилли Кристи – которому, я думаю, было немножко неловко, потому что он был не только превосходным фотографом, но и шурином Роджера, – однако отсутствие «Хипгнозиса» добавило несколько децибел к «сигналу отбоя», явственно прозвучавшему для компании, которая некогда была группой Pink Floyd.

Не думаю, что Роджер полностью доволен альбомом, – если не ошибаюсь, однажды он назвал «The Final Cut» «глубоко дефектным», – но, видимо, он там много чем гордится. Альбом посвящался его отцу: ясно, до чего личной эта пластинка была для Роджера и отчасти – до чего чужими ей были мы. Для меня она олицетворяет настолько тяжелый период в моей жизни, что спокойно проанализировать композиции я не в силах. Как бывало со всеми нашими пластинками, завершенный альбом – скорее дневник нескольких месяцев моей жизни, чем музыкальное произведение, о котором я могу объективно судить.

На концерте «Live Aid» на стадионе «Уэмбли» 13 июля 1985 года Дэвид сыграл с группой Брайана Ферри, и там ему выпал шанс познакомиться с клавишником Джоном Кэрином.

Музыка способна пускать корни прямо в конкретную фазу твоей жизни, и ты на многие годы сохраняешь пристрастие к кошмарным песням («Поразительно, какова сила дешевой музыки» – так выразился Ноэл Кауард). Для записывающихся музыкантов странность в том, что временна́я рамка сдвинута, – эмоциональная подоплека альбома существует в реальности на протяжении максимум года до его выпуска. Для меня «The Final Cut» – это скорее вторая половина 1982-го, нежели 1983-й…

Никаких планов на будущее после «The Final Cut» у нас не было. Насколько я помню, не было и промоушена, и предложений о живых концертах в поддержку альбома тоже не поступало. Так или иначе, сложно вообразить, какое шоу можно поставить после «The Wall». Однако это лишний раз показывает, как по-разному мы видели будущее. И я, и Дэвид всегда считали, что игра вживую и гастрольные поездки – неотъемлемая часть работы в группе. Если участие в Pink Floyd под началом Роджера означало, что концертов больше не будет («ввиду непослушания все гастроли в этом семестре отменены»), а будет одно сплошное расстройство в студии, перспективы не вдохновляли нас ни капли.

Поэтому и Дэвид, и Роджер взялись за сольную работу. Альбом и тур Дэвида «About Face» строились больше на игре, нежели на зрелище. В основном Дэвид играл материал со своих сольников, однако тур и альбом немало помогли позднее: они выставили Дэвида в лучшем свете как музыканта, и он сумел выстроить прочные отношения с прессой и с фирмами грамзаписи, что принесло нам неоценимую пользу четыре года спустя, когда мы в этом больше всего нуждались. Возможно, до самого Дэвида вдобавок дошло, что, если хочешь собирать большие арены, надо устраивать полноценное зрелищное шоу.

Перед «Хаммерсмит Одеоном» Дэвид связался со мной и сказал, что было бы мило, если бы мы с Риком появились в финале его последнего лондонского шоу и мы вместе сыграли «Comfortably Numb». Я решил, что будет занятно, и приехал во второй половине дня – порепетировать и освоиться с чужой барабанной установкой. Чувствовал я себя довольно странно, тем более что не играл эту песню уже четыре года, но Крис Слейд, гастрольный ударник Дэвида, был сама любезность. После многих лет, когда барабанщики угрюмо сдавали свою установку со словами: «Только рабочий барабан не трожь», этот случай доказал: чем компетентнее ударник, тем спокойнее он к таким вещам относится… Песня прозвучала чудесно, и нам понравилось ее исполнять. Не хотелось бы переходить на язык метафизики, но мы правда ощущали некую особую магию, снова выступая вместе, и, я думаю, этот момент повлиял на последующие события 1986 года.

Роджер тем временем оживлял проект «The Pros and Cons of Hitch Hiking», для которого несколькими годами ранее приготовил демозаписи в качестве альтернативы «The Wall». Альбом вышел вскоре после концерта Дэвида в «Хаммерсмите», а затем Роджер приступил к своей версии пинкфлойдовских гастролей – с анимацией Джерри Скарфа и кое-какими элементами от FisherPark. Я ходил на его концерт в «Эрлс-Корт», и это зрелище оказало на меня поразительно гнетущий эффект. Первое отделение состояло из номеров «Флойд», и я был как (довольно пожилой) Питер Пэн под окном детской: мою роль играл кто-то другой. Сейчас ясно, что это событие не меньше прочих меня и подстегнуло. Я понял, что не могу так просто сдаться и смотреть, как поезд катится дальше без меня.

Рик работал с Дейвом Харрисом над проектом под названием Zee (альбом они выпустили почти одновременно с Роджером), а я занялся коротким документальным фильмом, в котором музыка удачно сочеталась с автогонками. Это идеально увязывалось с сотрудничеством, которое я наладил с моим другом Риком Фенном, – мы с ним основали небольшую компанию по производству музыки для рекламы и кино.

Идея «Life Could Be a Dream» включала в себя сделку с компанией «Ротманс» и ее автомобильной командой «порше- 956», участвовавшей в чемпионате мира среди спортивных машин. Мне предстояло вести «порше» при содействии бригады «Ротманс» в нескольких гонках на 1000 километров с камерой на борту. В качестве дополнительного бонуса мне удалось проехать Ле-Ман вместе с Рене Метжем и Ричардом Ллойдом (по чистому совпадению Ричард прежде был продюсером фирмы Decca и отвечал за запись первой песни Рика с группой Adam, Mike & Tim). Записав саундтрек, мы подумали, что у него может быть коммерческий потенциал. Должен признаться, что, как ни прискорбно, меня вовсе не смущало носить логотипы табачной компании – и на каверзные вопросы по поводу курения я отвечал очень аккуратно. Затем мы сделали альбом, куда вошел сингл «Lie for a Lie», для которого Дэвид великодушно предоставил вокал. Впрочем, даже с его помощью синглу так и не удалось даже близко подобраться к чартам – не говоря уж о том, чтобы в них зацепиться.

Роджер с акустической гитарой – воспоминанием о той, с которой он явился в политех на Риджент-стрит. В 1984 году он работал над своим сольным альбомом «The Pros and Cons of Hitch Hiking».

Концерты Pink Floyd в тот период были крайне маловероятны, хотя в 1985 году возникла смутная возможность появиться на концерте «Live Aid». В конечном итоге из всех нас туда попал только Дэвид: он сыграл с Брайаном Ферри, и у этого был дополнительный плюс, потому что там Дэвид познакомился с клавишником Джоном Кэрином.

Я тратил все больше свободного времени, учась летать на самолете, – я наконец-то преодолел страхи, накопившиеся в кошмарных гастрольных полетах. Очевидно, это задало моду, и вскоре Дэвид тоже получил лицензию пилота – как и Стив О’Рурк. Самолеты мы потом делили не один год – никаким коммерческим перелетам не удавалось напугать нас так, как мы пугали себя сами.

Эта фаза соло-проектов – которая вполне могла послужить нам четверым отдушиной – стала лишь очередным источником недовольства. Примерно тогда Роджер решил пересмотреть условия своей личной сделки со Стивом – и переговоры пожелал провести конфиденциально. Однако Стив – по моральным, а также, вероятно, по финансовым причинам – счел, что обязан проинформировать остальных участников группы. Роджер это расценивал как предательство и вдобавок был убежден, что в раздраженных переговорах по поводу альбома «The Final Cut» Стив больше представлял интересы Дэвида, – поэтому Роджер захотел сменить менеджера.

Мы все-таки встретились и поговорили; в 1984 году у нас даже состоялась относительно спокойная встреча в японском ресторане, где мы, наслаждаясь суши и сакэ, обсудили все, чего не будем делать, – и затем к нам пришел Стив, чтобы тоже послушать. Роджера, несомненно, ввела в заблуждение наша общая доброжелательность и уступчивость – он посчитал, что мы уже смирились с близким концом Pink Floyd. Тем временем мы с Дэвидом думали, что теперь, когда Роджер закончил «Pros and Cons», все пойдет по-старому. В конце концов, паузы у нас случались и раньше. Сейчас Роджер видит в этой встрече двуличие, а не дипломатию – но тут я с ним не согласен. Очевидно, что наши навыки общения по-прежнему стремились к нулю. Из ресторана мы вышли с диаметрально противоположными мнениями о том, до чего же мы договорились.

11. Возобновить… и возродить

Во время тура «Another Lapse», Москва, июнь 1989 года. Помню коммунистических партийных бонз, сидевших в зале на лучших местах в первом ряду, и помню, какое это было удовольствие – играть перед людьми, которые никогда в жизни не видели подобного шоу.

В 1986 году мы с Дэвидом решили попытаться выпустить новый альбом без Роджера. Не то чтобы нас внезапно посетило откровение и поэтому мы двинулись дальше. На самом деле Дэвид давно все для себя решил и уже работал над кое-какими демозаписями. Последовало несколько довольно-таки расплывчатых разговоров, когда Стив О’Рурк спрашивал: «Так вы хотите?..» или Дэвид говорил мне: «Может, имеет смысл попробовать?..» В конце концов эти дискуссии привели к тому, что мы наконец договорились: «Давайте сделаем». Едва решение было принято, оно стало необратимым. Немножко напоминало потерю Сида в 1968 году: альтернативы пугают только задним числом. Сейчас мы не знали наверняка, как это сделать, – только чувствовали, что это возможно. Несмотря на мою репутацию рок-н-ролльного конформиста, я стойко следовал принятому решению. Эта твердость воли удивляет меня по сей день. Наша работа во многом строилась на песнях и режиссуре Роджера, но я очень верил, что Дэвид способен довольно быстро пробудить свои дремлющие таланты, и был убежден в силе его вокальной и гитарной работы, которая внесла такой весомый вклад в саунд группы.

По-моему, правовые последствия мы не обсуждали, однако совершенно точно сознавали риск. В то время прессу по-прежнему интересовала наша стычка с Роджером, и была опасность доставить журналистам удовольствие, выпустив альбом, который докажет правоту наших противников и разоблачит нас как охочих до денег бездарей. Еще один потенциальный кошмар состоял в том, что бывший коллега победит нас в борьбе за потребителя, – тоже мощный удар и прискорбное доказательство нашей подлинной мотивации: стремления к деньгам вместо мечты дарить прекрасную музыку прекрасным людям. Потенциальный ущерб для наших эго мог оказаться куда серьезнее любых финансовых катастроф.

Пока мы записывались, нас развлекала неослабная борьба с Роджером – этакие американские горки. Бесконечные звонки от адвокатов сменились длинными заседаниями – зачастую в диккенсовской обстановке судебных иннов. В надежде обнаружить недостающую улику мы часами обсуждали скучнейшие аспекты нашей истории, а именно те правовые тонкости, о которых мы вроде бы договорились восемнадцатью годами раньше. Судебная тяжба – замечательный опыт: выбираешь себе гладиаторов согласно их боевым навыкам, а затем сидишь и наблюдаешь за побоищем. Пожалуй, самая дорогая форма развлечения, с какой я когда-либо сталкивался, а также самая травматичная.

В тылу, вдали от правовой передовой, велись разговоры и предпринимались попытки примирения. Однажды вечером я ужинал с Роджером, и он сказал, что его устроит освобождение от контракта со Стивом. К несчастью, Стив был важным элементом нашего предприятия, и мы, видимо, считали, что связаны с ним нерушимыми узами, – может, мы и преувеличивали. Отчасти проблема была в том, что редкий наш договор фиксировался на бумаге. Между Стивом и группой было устное соглашение – столь же обязательное, как и письменное, сказали нам адвокаты, – которое гласило, что любые действия одного индивида должны согласовываться со всей группой. Обсуждения запутывал недостаток понимания (по крайней мере, мной) серьезности последствий – в результате вопросы оставались неясными, а любое доверие непрочным. Сейчас-то понятно, что нам с Роджером надо было договориться – и дело с концом.

Но мне казалось, что я понимаю его затруднения. Роджер считал, что он и есть Pink Floyd, что он десять с лишним лет тащил группу на своих плечах как главный автор и руководитель. Однако существование группы как некой общности угрожало его сольной карьере: фирма грамзаписи всегда предпочтет альбом Pink Floyd. Любую его сольную работу сочли бы просто затычкой, и она вряд ли получила бы такую поддержку в плане промоушена, какая выпала бы на долю альбома группы.

Роджеру требовался формальный роспуск Pink Floyd – это бы мгновенно расчистило дорогу для его сольной карьеры, – и, вероятно, он считал, что роспуск неизбежен, если он лишит нас своих услуг, тем более что Рик технически в группу не входил, я занимался в основном автогонками и гаражом, и даже Дэвид в последнее время был скорее продюсером и приглашенным гитаристом у других музыкантов, нежели членом Pink Floyd. Вот только никто не ожидал, что Дэвид откликнется так, – а Дэвид, насколько я понимаю, считал, что его недостаточно уважают и не признают весомости его вклада и идей. Раздел добычи (или, точнее, почестей) зачастую несправедлив, однако Дэвид, пожалуй, пострадал от несправедливости больше всех. Даже я, совершенно не склонный к конфронтации, бесился оттого, что двадцать лет спустя мне как будто приказывают лечь смирно, задрать лапки и вообще замолкнуть.

Портрет работы Дэвида Бейли к выходу альбома «A Momentary Lapse of Reason».

В прошлом я, как правило, объединялся с Роджером – он же все-таки был одним из самых старых моих друзей, – но меня оскорбляло предположение, что я ничего не привнес в группу и теперь, без Роджера, ни на что не способен. Мне приписывают одну цитату, которую я особенно ценю: «Роджер всегда говорил, что незаменимых нет… и был прав».

В ретроспективе представляется, что Роджер допустил тактическую ошибку, отправившись к юристам, – а в какой-то момент в суд собирались мы все. Но поскольку слово «терпение» в словаре Роджера отсутствует и он склонен действовать с наскока, ситуацию он довел до кипения – и достиг не желаемого, а ровно наоборот. Дэвида сильно подстегнули слова Роджера – тот, услышав о запланированном новом альбоме, сказал: «Ничего у вас не выйдет».

Роджер уже намекал, что, на его взгляд, с группой Pink Floyd все кончено, а его ссора со Стивом обострилась. Все злились, рыли траншеи, удерживали позиции и наотрез отказывались идти на уступки. Роджер разжег пустозвонную войну, объявив всему миру, что группа распалась. Тут мы все удивились. И это тоже подтолкнуло нас записать альбом.

В общем, мотивации было выше крыши. Теперь нас интересовало кто, как и куда. Вопроса «когда» не стояло. Никаких обязательств перед фирмами грамзаписи у нас не было, и нас не связывали гастрольные даты. Темп работы могло диктовать производство альбома.

Вопрос «как» сводился главным образом к тому, какие композиции и каких рабочих партнеров выберет Дэвид. Сначала он хотел позвать в сопродюсеры Боба Эзрина. К несчастью, Боба рассматривали в качестве продюсера «Radio K.A.O.S.» – Роджер записывал альбом примерно тогда же. Боб утверждает, что не стал работать над пластинкой Роджера, потому что они не договорились о графике, который устраивал бы обоих. Боб категорически возражал против долгих отлучек из дому, а Роджеру хотелось поскорее взяться и закончить работу. Но в результате, когда Боб примкнул к «оппозиции», Роджер все равно счел, что его предали, – по словам Боба, Роджер в тот период прозвал нас «Маппетами».

Тем временем Пат Леонард, который работал с Дэвидом прежде и был причастен к нашей пластинке, в итоге радостно переметнулся к Роджеру, так что мы, пожалуй, были квиты. Звукорежиссером мы наняли Энди Джексона – он работал с Джеймсом Гатри над саундтреком к фильму «The Wall». Зная Джеймса, мы надеялись, что его выбор окажется мудрым, и наши ожидания он полностью оправдал.

После опыта записи «The Wall» во Франции Боб, как выяснилось, полностью соответствовал духу нашего проекта. У него есть прекрасное качество – он умеет в конкретной ситуации прибегать к конкретному набору навыков. Сейчас Боб быстро сообразил, что на этом альбоме его главная задача – поддержать Дэвида, сыграть роль катализатора и своего рода личного музыкального тренера. Подстегивать Дэвида ему удавалось отлично.

Что до сочинительства, Дэвид решил провести эксперимент – поработать с приглашенными музыкантами и посмотреть, что получится. По ходу дела он успел посотрудничать с гитаристом Roxy Music Филом Манзанерой, Эриком Стюартом из 10сс, ливерпульским поэтом Роджером Макгофом и канадкой Кэрол Поуп. На этих пробах обнаружилось, что на самом деле Дэвиду нужен автор текстов, и в конце концов им стал Энтони Мур, бывший член группы Slapp Нарру, которая многими лунами ранее была в числе клиентов Blackhill Enterprises.

На ранних стадиях записи мы обосновались в студии Дэвида «Астория» в плавучем доме, стоявшем на приколе на Темзе близ Хэмптон-Корта. Это любопытное судно построили в начале 1910-х годов (и стоило оно 20 000 фунтов стерлингов – заоблачная сумма по тем временам) для старого импресарио мюзик-холла и варьете Фреда Карно – тогдашнего Харви Голдсмита, – который развлекал на борту персонажей вроде Чарли Чаплина. Судно – девяносто футов в длину, на крыше можно разместить оркестр из семидесяти исполнителей, если придет охота (мы воздержались). Дэвид жил в паре миль от «Астории» и купил ее в качестве плавучей домашней студии как-то так ни с того ни с сего.

Дэвид, музыкант конца двадцатого столетия, поощряемый и подстрекаемый Филом Тейлором, соорудил студию в перестроенной столовой – тесновато, но туда помещались барабанная установка, бас-гитара и электронные клавишные. Окна аппаратной, сооруженной в главной кают-компании, выходили на оба берега реки и на прибрежный сад. Пространства для сопутствующего вспомогательного оборудования на судне тоже хватало.

Для начала мы взяли аналоговую 24-канальную машину и перезаписали дорожки на 32-канальном цифровом магнитофоне Mitsubishi. Так мы впервые вторглись в сферу цифровой записи на пленку. У новой технологии был ряд достоинств – качество звука лучше, пленка не запиливается. Расположение нашей плавучей резиденции тоже было удачное. Фил Тейлор припоминает, что во время записи «A Momentary Lapse of Reason» Дэвид пошел вверх по реке, на один уик-энд остался на борту и записал композицию «Sorrow» целиком, включая все гитарные партии, вокал и драм-машину, так что, когда мы в понедельник воссоединились, оставалось все это дело лишь малость отполировать.

К борту «Астории» была пришвартована «Форель», моторная лодка 1930-х годов, которой пользовались все, кому нужно было отбыть, – собственно, все местные, кто хотел попасть домой, лишившись, допустим, водительских прав. Это было довольно радикально – работать, любуясь окружающим миром, тем более такой красотой (впрочем, в последующие годы записываться в подобных великолепных условиях стало в порядке вещей). И оказалось, что это полезно, – даже когда работа останавливалась, никто не торопился покидать такую приятную обстановку.

Всякий раз, когда мимо проходило большое судно, «Астория» пугающе раскачивалась на волнах, но обычно все движение на реке сводилось к редким лодочникам и сотням лебедей из местной бухты. Однажды к нам без приглашения заявилась бригада из теленовостей – на борт их не пустили, и они, по их же словам, натянули водолазные костюмы и сняли нас из-под воды, как в «Волнах над нами». Им для этого пришлось бы проторчать в воде очень долго, от холода они бы околели, а записали бы в итоге разве что обрывки приглушенного водой звука, поэтому, я думаю, история эта из той же серии, что инопланетяне, которые вдохновляют нас творить, прилетая с других планет…

Более серьезная угроза возникла, когда река стремительно поднялась и плавучий дом, пришвартованный к причалу, резко накренился. Страшно было подумать, что «Астория» вот-вот исчезнет в пенящихся водах на манер «Титаника» под музицирование группы, хотя приятно воображать, как Леонардо Ди Каприо успешно передает мой мальчишеский шарм в телевизионном эпосе, который, несомненно, сняли бы впоследствии. Однако наш верный лодочник и сторож Лэнгли оказался под рукой и отдал швартовы. Отерев пот со лба, позднее мы в благодарность пригласили его стать главным персонажем наших концертных фильмов (играл он гребца). Лэнгли живет на судне и занимается греблей каждый день – мне никогда не встречался более близкий эквивалент Рэтти из «Ветра в ивах».

Рабочей жизни на судне очень способствовали новые технологии, появившиеся со времен «The Wall» и «The Final Cut». В последние годы ни одна аппаратная не обходилась без компьютерного оборудования и программного обеспечения. Подобно многим технологическим достижениям, компьютеризация давала неоценимое преимущество: любые решения можно было откладывать, бесконечно перебирая варианты звуковых эффектов и микширования.

На «A Momentary Lapse of Reason» мы впервые широко пользовались семплированием: семплами легко манипулировать, и песни развивались из самих звуков. В партиях ударных можно было менять темп, сбивки, даже потактово – только приходилось варьировать темп, чтобы звучало чуть более по-человечески. Разумеется, компьютеры по-прежнему не умеют выбрасывать телевизор из окна отеля или напиваться и блевать на ковер, поэтому вряд ли в ближайшем будущем они заменят барабанщиков.

Вообще-то, при работе над этой пластинкой компьютеры меня подавляли. Я четыре года не играл всерьез, и мне не нравились ни ощущение, ни звук собственной игры. Возможно, меня деморализовал конфликт с Роджером. Некоторые партии мне, безусловно, давались с трудом. Когда время стало поджимать, часть из них я передал кое-кому из лучших сессионных музыкантов в Лос-Анджелесе, включая Джима Келтнера и Кармайна Эпписа, – странное чувство, все равно что одалживать свой автомобиль Михаэлю Шумахеру. Это не только пахло пораженчеством, но также означало, что мне пришлось учить все эти чертовы барабанные партии для живых концертов (этот опыт проходит по разряду «больше никогда и ни за что»).

Очередной напряженный рабочий день. В аппаратной «Астории», плавучей студии Дэвида.

Когда Боб затосковал по дому и захотел студию побольше, мы, отчасти вопреки собственному здравому суждению, переправились в его родной Лос-Анджелес, и там приглашенные музыканты стали симптомом нашей общей паники. В студии А&М мы насладились не только талантами гг. Келтнера и Эпписа, но также саксофоном Тома Скотта и клавишной работой Билла Пейна из группы Little Feat. В А&М тогда записывался и Боб Дилан, так что весь этот опыт – после лебедей и бутербродов с огурцом на борту «Астории» – ощущался как возвращение в реальный мир музыки.

В Калифорнии я столкнулся с новой породой человеческого существа: барабанным доктором – не почтенным гастрольным техником, который следит за установкой барабанов, а подлинным волшебником, который из всех доступных ресурсов извлекает поистине неслыханные звуки. Барабанный доктор прибыл с полным фургоном оборудования, презрительно обнюхал мою установку и возвел целую батарею сказочно звучащих инструментов: полдюжины малых барабанов с тонкой нюансировкой, мириады тарелок. У меня просто-таки открылись глаза: как будто под рукой постоянно есть Дживз, только он обеспечивает меня не галстуками, а тарелками.

Рик подключился довольно поздно, и мы держали его на карантине, чтобы уберечь от любых финансовых и юридических претензий Роджера. Решили мы так в основном из практических соображений. Насчет положения Рика в группе ясности не было. Когда Дэвид и я только собрались поговорить с Риком, в его договоре об уходе в 1981 году обнаружился пункт, не допускающий его возвращения в группу. То есть с понятием «член группы» нам приходилось осторожничать, и на конверте альбома появились только мы с Дэвидом.

Большинство песен на «Momentary Lapse» были закончены еще до начала записи, и набивки на альбоме оказалось очень мало. Приехав в Лос-Анджелес послушать, как идет первый этап микширования, я слегка растерялся. В звуковом смысле альбом был перегружен. Мы записали уйму материала, и в микс он попал чуть ли не целиком. Раньше у нас при микшировании происходил отсев. Мы все согласились, что звучит как-то не так, и в окончательной версии стало больше воздуха и пространства.

Кое-что на законченном альбоме обращает на себя внимание. Сейчас я жалею, что мне не хватило веры в себя сыграть все партии ударных самому. Кроме того, в первое время после Роджера мы с Дэвидом, видимо, считали, что должны сделать все как следует, иначе нас распнут. В результате получился очень «аккуратный» альбом, где мы почти не рисковали. Из-за всего этого «Momentary Lapse» мне немножко чужой – вплоть до того, что он не всегда звучит как Pink Floyd. А вот «Learning to Fly» – почему-то да; это какой-то очень «родной» трек.

Мы провели непременные три недели, агонизируя над названием альбома: каждый вариант нужно было взвесить с нескольких точек зрения. Нравится ли нам, подходит ли к музыке, используют ли его против нас Роджер и критики? В итоге мы сообразили, что в природе нет такого слова или фразы, над которыми кто-нибудь не сможет посмеяться, остановились на «A Momentary Lapse of Reason» – цитате из текста песни, написанного Дэвидом и Филом Манзанерой, – и стали психовать по другим поводам.

Для оформления конверта мы снова обратились к Сторму Торгерсону. Поскольку записывались мы по большей части на реке, а в тексте возникало видение пустых коек, концепция превратилась в реку пустых коек, сфотографированную на Сонтон-Сэндз в Девоне, где снимали большинство военных эпизодов для фильма «The Wall». Не обошлось без сопутствующих проблем – быстрых приливов, скверной погоды. Был и бонус: теперь, когда в нашем распоряжении оказались все альтернативные форматы – CD, винил, кассета, мини-диск, версии для разных регионов, – мы смогли по максимуму использовать все удачные идеи дизайна, которые в ином случае пришлось бы отбросить, и при этом ловко избежали длинных споров и трудных решений.

Теперь мы уже готовили тур. Канадский промоутер Майкл Коль был нам надежной опорой, пока мы бились над окончательной доработкой альбома и кое-какими юридическими вопросами. Майкл продюсировал концерты еще с конца 1960-х годов – поначалу в родной Канаде, затем расширив охват на всю Северную Америку. Он очень плотно работал с The Rolling Stones, продвигая их тур «Urban Jungle/Steel Wheels», а впоследствии – туры «Voodoo Lounge», «Bridges to Babylon» и «Forty Licks».

Майкл был уверен, что тур возможен, и начал рекламировать наше шоу, рискуя тем, что Роджер запретит любому промоутеру торговать билетами. В период, когда мы сами не знали, как все повернется, подобная поддержка была бесценна и гарантировала Майклу место в нашем личном зале славы. Предварительные продажи билетов были высоки; теперь можно было переживать лишь о том, не подадут ли на нас в суд, не разъярится ли публика, не увидев на сцене Роджера, и как нам расплатиться за постановку того шоу, которое мы хотели устроить…

С начала 1980-х важнейшим элементом гастрольного финансирования стало спонсорство – вариант привлекательный, однако нам недоступный. Слишком много было неизвестных величин, неведомо, как нас примет аудитория (и не облажаемся ли мы), поэтому у нас под дверью не особенно толпились производители колы или кроссовок. Распродать все билеты и потратить деньги сразу мы тоже не могли. Нам с Дэвидом оставалось только раскошелиться.

Потребных миллионов у меня под рукой не было, и пришлось идти в люксовый эквивалент ломбарда и закладывать свой «феррари» 1962 года. Этот автомобиль – вероятно, моя самая ценная собственность, а также старый друг семьи (я купил его в 1977 году) – добавил новую страницу к своей выдающейся истории состязаний. Поскольку автомобильный рынок незадолго до того сошел с ума, с этим наибезумнейшим символом безумия (по слухам, одна такая машина в ту пору ушла за 14 миллионов долларов) у меня не возникло особых проблем с оплатой моей части гастрольных расходов.

Подбирая команду для работы на гастролях, мы столкнулись с новыми гранями человеческих понятий о справедливой игре и преданности. За сценографией мы первоначально обратились к FisherPark, но они отказались, поскольку уже пообещали работать над шоу Роджера «Radio K.A.O.S.». Вряд ли обе стороны были бы рады делиться талантами. Если учесть, что этим дизайнерам предстояло работать над Роджеровой постановкой «The Wall» в Берлине двумя годами позже, они, пожалуй, правильно сделали, что предпочли держаться его команды.

Понятия не имею, так это было или нет, но я чувствовал, что Джонатан Парк особенно предан Роджеру, а не нам, но вот Марк Фишер был бы рад заняться обоими проектами. Я упоминаю об этом потому, что вопрос всплыл семь лет спустя, когда мы (вот такие мы сволочи) попросили Марка поработать на нас в одиночку. Да, порой мы забываем отдать должное тому, кто этого достоин, зато горазды запоминать реальные или воображаемые обиды.

Тогда Стив исследовал, какие бывают сценические дизайнеры, и нашел нам Пола Стейплза. Как только мы с ним поговорили и посмотрели его труды, мы поняли, что Пол справится с задачей. Он привнес в нашу сценографию немало свежих мыслей; у него уже был опыт работы в театре, а также на бесчисленных выставках и презентациях. Пол пришел к нам с целой тележкой идей, – как водится, некоторые отправились в мусорную корзину, зато другие выжили. Шоу первоначально задумывалось для закрытых залов, но все равно требовало крыши, чтобы вешать экран. Нам хотелось сцены побольше, а также – хотя это обычно остается недостижимой мечтой – максимальной пустоты на сцене.

Кроме того, для проекционных целей нам требовалась максимальная темнота, что привело к созданию, по сути, большого черного ящика. По сравнению с другими гастролирующими группами у нас было одно специфическое преимущество. Поскольку мы решительно не умели изображать «лунную походку» и «утиный шаг», поджигать волосы или играть на гитарах зубами, публике не нужно было постоянно наблюдать на мониторе, что мы там такое вытворяем. Порой меня спрашивают, почему мы вместо себя не выпускаем на сцену компьютеры. Обычно я отвечаю: «Нет, не выйдет – они слишком суетятся…»

Анонс тура «A Momentary Lapse of Reason» в Лондоне и Сиднее. Надувная койка отсылает к конверту альбома, вездесущую свинью уже (нарочно) отпустили в небеса с поклоном Элджи (следующее фото).

Кинопленка неудобнее, чем видео, но качество и яркость у нее выше, поэтому она лучше подходит для стадионов. Вероятно, будущее сулит нам лазерную полноцветную голограмму в искусственном облаке над зрительным залом, однако в 1987 году ничего такого совершенно точно не было.

Марк Брикмен, некогда в рекордные сроки призванный на шоу «The Wall», снова ответил на звонок Стива, который попросил его прилететь из Лос-Анджелеса. Марк припоминает разговор с Дэвидом: по его мнению, Дэвид «был в ярости» оттого, что Роджер считал, будто имеет полное право закрыть Pink Floyd. Марка взяли дизайнером-осветителем, и он начал работать с Робби Уильямсом и Полом Стейплзом. Марк и Робби отправились в Брюссель на встречу с Полом, который работал там с балетной компанией. Они пили кофе в ближайшем кафе, и тут мимо прогремел трамвай. Марк с Полом переглянулись – в мозгу у них вспыхнули лампочки. Так на гастролях появились бегающие по рельсам огни, которые останавливались аккурат над головой Рика, когда тот играл вступление к «Wish You Were Here». Другой эффект тоже появился нечаянно. При проверке сигнальных огней и круглого экрана случился компьютерный сбой. Марк перезагрузил компьютер, и все огни буквально взбесились. Тогда он понял, что они могут «плясать», и это стало важным элементом шоу. Были и другие новые игрушки – например, периакты, крутящиеся секции, встроенные в переднюю часть основания сцены. Они вращались на разных скоростях или вспыхивали по заданной программе.

Одно из самых толстых досье в гастрольном департаменте носит название «Не пригодилось». Куча времени тратится на многообещающие эффекты, которые в итоге оказываются слишком опасными, баснословно дорогими и работают лишь один раз из пятидесяти. Порой (см. «надувная пирамида»), даже выполняя все три условия, они все равно умудряются просочиться на сцену. На сей раз мы посреди тура решили отбросить Икара, якобы летучую фигуру, которая выплывала под «Learning to Fly» и порхала над сценой. Икар никогда как следует не работал и смахивал на великанскую постирушку на бельевой веревке.

Репетиции в Торонто. Одним из важнейших аспектов этих репетиций стала разработка наиболее эффективного способа упаковывать оборудование в фургоны: экономия одного грузовика в течение одного года гастролей сохранила бы нам около 100 000 долларов. (Также см. след. фото.)

Одна идея – летающая тарелка – была прекрасна. Большая, наполненная гелием хреновина управлялась по радио и парила над зрительным залом, истекая светом и искрясь эффектами, без всяких проводов и крепежа. Одна беда: это была фантазия. Чтобы нести элементы питания для задуманной световой аппаратуры, эта тарелка должна была стоимостью, размерами и безопасностью соперничать с «Графом Цеппелином»…

Построили пристойную модель сцены – по ней было понятно, как всю эту механику собирать, складывать и перевозить. Но это еще полбеды. Помимо прочего, нам необходимо было заново собрать группу – и сколько моделей ни построй, музыканты должны быть людьми хотя бы отчасти. Мы и раньше использовали приглашенных исполнителей. Дополнительные вокалисты участвовали в шоу еще со времен «Dark Side». Сноуи Уайт добавил вторую гитару к «The Wall», плюс был тот краткий период в начале 1968 года, когда Сид с Дэвидом вместе играли на гитарах. Мы также брали дополнительного барабанщика для «The Wall». Теперь нам, очевидно, требовался басист. Пожалуй, самой существенной переменой стало прибытие второго клавишника. Он не только отвечал за цифровые технологии – нам нужен был человек, понимающий в секвенсорах и семплерах, – но и обеспечивал более полное, более сложное звучание, которого мы добились в плавучей студии.

Наш второй клавишник Джон Кэрин познакомился с Дэвидом на шоу «Live Aid» на стадионе «Уэмбли». Джон выступал с Брайаном Ферри, а поскольку Дэвид играл в той же группе, у него была возможность оценить таланты Джона лично. Джон также был на «ты» с технологиями семплирования, что было очень полезно, когда выяснилось, что нам надо заново воссоздавать звуки, которые производились давно позабытыми клавишными, ныне чахнущими в Музее науки.

Гай Пратт прослушивался в «Астории» при мне, потому что Дэвиду требовалось еще одно мнение. Гая, который особого уважения к динозаврам рока не выказывал, попросили пробежать басовые партии, и мы поняли две вещи: во-первых, он все это способен сыграть с закрытыми глазами – а порой с монументального похмелья и даже с похмелья и не открывая глаз – и, во-вторых, гастрольный спутник из него выйдет лучше, нежели из человека, который изначально перед нами благоговеет, а затем, познакомившись поближе, переживает горькое разочарование. По случайному совпадению отец Гая Майк вместе с Лайонелом Бартом и Томми Стилом написал песню «Rock With the Caveman» – приятное напоминание о моем подростковом походе на концерт Томми в конце пятидесятых.

Музыканты на гастролях. Левая страница, по часовой стрелке с левого верхнего угла: Скотт Пейдж; Гэри Уоллис; Гай Пратт; бэк-вокалистки Лорелей и Дурга Макбрум и Рейчел Фьюри; Джон Кэрин; Тим Ренвик. Поскольку у Скотта Пейджа были только саксофонные партии, он то и дело возвращался на сцену и, а-ля Status Quo, пристраивался к Дэвиду во время соло. В отсутствие радиомикрофона Скотт пользовался стандартным гитарным проводом, и гастрольная бригада – вероятно, вдохновленная опытом нашего гастрольного менеджера Морриса Лайды, бывшего участника родео, – каждый вечер укорачивала этот провод на несколько дюймов, чтобы хоть как-то Скотта сдержать. Ему еще повезло, что «роуди» не связывали его по рукам и ногам.

Перкуссиониста Гэри Уоллиса заприметили, когда он играл с Ником Кершоу на одном благотворительном концерте, где выступал и Дэвид. Мы оба никогда не видели ничего подобного. Вместо того чтобы спокойно сидеть и играть, Гэри работал в этакой клетке, составленной из ударных инструментов. Некоторые висели так высоко, что ударить по ним можно было, лишь на три фута подпрыгнув. В сочетании с очевидным музыкальным мастерством Гэри подобная театральность идеально дополняла сцену, которая без него выглядела так, будто ее заполонили живые мертвецы.

Саксофонист Скотт Пейдж тоже был театральным шоу сам по себе. Наша единственная проблема заключалась в том, чтобы как-то его удерживать – возможно, даже привязывать. Саксофонных партий на протяжении концерта было относительно немного, и Скотт был у нас каким-то Призраком оперы. По любому поводу он выскакивал на сцену, теперь уже с гитарой на шее, прикидывая, что бы ему еще такое сыграть.

Касательно гитары лучшие верительные грамоты были у Тима Ренвика. Родом из Кембриджа, он учился в той же школе, что Роджер, Сид, Дэвид и Боб Клоуз, но несколькими годами позже. Ранние группы Тима продюсировал Дэвид; Тим также играл в сольных проектах Роджера. Когда Дэвид отсутствовал на репетициях, Тим прекрасно его заменял в роли музыкального руководителя.

Гастрольные бэк-вокалистки пришли к нам разными путями. С Рейчел Фьюри мы познакомились через Джеймса Гатри, а Маргарет Тейлор, певица из Лос-Анджелеса, работала с нами на записи альбома. Завершала трио Дурга Макбрум, участница группы Blue Pearl. На последнем этапе тура ее сестра Лорелей заменила Маргарет.

В начале августа 1987 года мы приехали репетировать в Торонто. Главным образом это объяснялось канадскими связями Майкла Коля; кроме того, гастроли начинались там. Дэвид прибыл позже, после сведения пластинки, а мы сразу обосновались в очень жарком репетиционном зале с целой горой аппаратуры. Мы оба хотели, чтобы группа звучала гомогенно, а не дробилась на главных действующих лиц и статистов. В любом случае такова была природа новой музыки – четверо музыкантов едва ли запросто сыграли бы ее вживую. После двух недель материал зазвучал плюс-минус как надо, хотя и ценой бессонных ночей Джона и Гэри, которые сражались с бесконечными дисками семплов («Все ёкнулось, чувак, еще два дня не поспим – и порядок»).

В основание сцены встроены «периакты» – так мы назвали прожекторные секции, которые крутились, производя всякие эффекты.

Затем группа переместилась в аэропорт, где уже работала гастрольная бригада. Место мы выбрали удачно и с тех пор питали слабость к аэродромным ангарам в качестве репетиционных баз: там превосходные инженерные мощности и легко организовать доставку постоянного потока высокотехнологичных и тяжеловесных элементов оборудования, которые неизбежно прибывали с опозданием.

Поддерживать безопасность оказалось легко; мы потеряли куда больше инструментов и примочек в модных отелях, нежели в ангарах. И работать можно было без опаски. Не требовалось играть для бесконечного потока людей, которые зачем-то торчат на репетициях. Вдобавок нам удалось полетать вокруг башни Си-Эн на имитаторе «747», посидеть в армейском сверхзвуковом F-14, который привезли на авиационную выставку, и вообще поболтаться по аэродрому – тоже приятно. И я, и Дэвид немало полетали в период, предшествовавший записи альбома, и авиационная тема прослеживалась в этом туре даже помимо «Learning to Fly». MTV предоставляла уроки самолетного вождения в качестве приза рекламной кампании, а наша гастрольная компания щеголяла летными куртками вместо обычных бейсбольных с вышивкой.

Уже все было готово для выпуска альбома. Мы с Дэвидом увеличили свою рабочую нагрузку, каждое утро давая бесконечные интервью по телефону. Это было проще, чем мотаться по американскому захолустью, навещая телевизионные и радиостанции, а до Европы дорога долгая, так что мы смирились и отвечали на те же вопросы, что выслушивали предыдущие тридцать с лишним лет: «Как появилось название группы?», «Где Сид?» и «Как получилось, что группа так долго держится?», а также кое-какие свежие, про ссору с Роджером, и старались делать вид, что все это очень ново.

Тем временем в аэропорту Пол, Робби, Марк и Моррис Лайда пытались собрать сцену из сотни тонн стали и прикинуть, как все это потом затолкать в фургон. С Моррисом мы познакомились незадолго до того, хотя в рок-н-ролльных кругах он уже был легендой. Прежде он выступал наездником на родео, а затем перешел на еще более опасную работу, став менеджером рок-гастролей. Необходимый опыт у Морриса был – вместе с половиной нашей бригады он работал на гастролях группы Genesis. Как обычно, первое впечатление от профессиональных и ответственных техников несколько смазалось, когда один французский оператор получил нагоняй за то, что на спор съел содержимое пепельниц в каком-то ночном клубе…

«Они существуют…» Наши преданные поклонники отрываются. Даже не знаю, как я не поддался соблазну добавить этот транспорт к своей коллекции.

Моррис Лайда, менеджер по производству и бывший наездник родео.

Когда мы прибыли в ангар, гастрольной бригаде только нас и не хватало. Мало того, что мы испортим их прекрасно обустроенную сцену и потребуем что-нибудь менять, – вдобавок мы врубали 50 000-ваттный усилитель, а под него особо не поговоришь. В итоге мы достигли компромисса и брали паузы, когда техникам было нужно, однако дело двигалось куда медленней, чем мы хотели. С бригадой такого размера мы еще никогда не имели дела. Даже на «The Wall» работало всего шестьдесят человек; теперь их было больше ста. Выучить имена было очень сложно даже спустя год, тем более что некоторые «роуди» то приходили, то уходили, то работали посменно на одном шоу из трех.

Среди трудностей выпадали и уникальные моменты. Марк нередко программировал освещение ночами напролет – никогда не забуду, как я впервые увидел, что у него получается: это было невероятно красочно. На сцене понятия не имеешь, как все выглядит извне. К примеру, круглый экран, опоясанный лампочками, с моего места за барабанной установкой выглядел просто световой фермой. Лишь глядя на сцену снаружи, я увидел, какой эффект производят эти световые вихри.

Помимо разросшейся бригады, мы располагали телефонами в трех экземплярах, радиосистемами, факсами и чертежным бюро. На последнем туре у нас не было даже производственного отдела. Моррис проводил инструктаж, уместный скорее при высадке десанта в Нормандии, нежели на рок-концерте. После оценки, раздачи и обсуждения рабочих заданий звучала краткая нотация об агрессии в полевых условиях. Говоря «морские», Моррис имел в виду не дельфинов, а пехотинцев. Такие люди нам и были нужны.

Одним из первых заданий, расписанных после прибытия группы, стала погрузка гребного тренажера, который Дэвид возил с собой. Дэвид, похоже, считал, что ссора с Роджером разрешится скорее на кулаках, чем в суде, и каждый день тренировался на этой чудо-машине, которая показывала результаты на электронном табло и позволяла сверять их с любым соперником, какой в голову взбредет. Были и минусы: весил тренажер четыреста фунтов и насчитывал десять футов в длину. В упакованном виде он смахивал на гроб Невероятного Халка. Пакуя фургоны, на него никто не рассчитывал. В конце концов его назначили наказанием для того грузовика, что собирается и выдвигается в путь последним, – этот грузовик и забирал тренажер. Эффективность погрузки возросла на 30 процентов.

Тем временем мы призвали на помощь Боба Эзрина. Кто-то должен был посмотреть все шоу свежим взглядом. Мы, пожалуй, так увлеклись музыкой, что, даже несмотря на сказочное освещение, группа на сцене погрузилась в хаос. Такие проблемы – как раз конек Боба. Вооружившись мегафоном, он развлекал нас, вышагивая туда-сюда перед сценой, громко, но неразборчиво выкрикивая советы, и бешено жестикулировал, дирижируя сбивками ударных. Позднее эти высокие технологии коммуникаций стали чуть повыше.

Нам также требовалось решить относительно простые, но важные вопросы: как и когда выходить на сцену, как заканчивать номера, будут ли перерывы между песнями или мы переходим от одной к другой без пауз. А если какому-нибудь музыканту надо ходить по сцене, мы не хотели, чтобы он потерялся навеки, провалившись в один из люков, что маскировали экзотическую осветительную аппаратуру.

Последняя генеральная репетиция перед отъездом в Оттаву проходила ближе к ночи. Стоял теплый летний вечер, мы играли, распахнув массивные двери ангара, а по взлетно-посадочным полосам медленно катили реактивные самолеты. Когда музыка поплыла по окрестностям, к нам стала прибывать незваная публика, состоявшая из персонала аэропорта. Постепенно в ангаре и вокруг собрался дивный парк служебного и аварийного транспорта, вращавшего янтарными огнями. Огоньки зажигалок и рядом не стояли.

Атмосфера в предвкушении первого концерта в Оттаве была наэлектризованная – за кулисами точно, насчет довольно сырого поля перед сценой не уверен. Новый альбом еще не продавался в магазинах, и гастроли начались с того, что мы сыграли незнакомую музыку перед скептической, вероятно, аудиторией. Мы присудили себе высший балл за выживание, но ясно сознавали, что, хотя технически почти все сработало, исполнение получилось ниже среднего. Стиснув зубы, мы приготовились репетировать дальше и пересматривать сет-лист.

Ролик «Learning to Fly» на круглом экране в кольце вращающихся огней. В композиции звучит речь, записанная, когда я взаправду учился у летного инструктора Майка Уэннинка, который обучал летать и меня, и Дэвида.

График мы себе задали довольно жесткий, все начало складываться стремительно, и за несколько первых выступлений мы не столько выучили программу, сколько отточили и изменили. Нам по-прежнему не хватало материала, и с одним лишним вызовом на бис у нас кончались песни; мы взялись сыграть «Echoes». С исполнением этой композиции мы были не очень хорошо знакомы, и она прозвучала слегка натужно – больше мы не играли ее никогда. Теперь Дэвид замечает, что мы не смогли уловить ощущение оригинала в том числе потому, что наши теперешние коллеги, молодые музыканты, играли так мастерски, что не способны были разучиться технике и просто валять дурака, пробуя то и се, как мы в начале семидесятых.

Мы исправили кое-какие музыкальные и технические аспекты, и концерты пошли довольно гладко, хотя осечки порой и случались. Теперь в памяти отдельные шоу сливаются в сплошной поток. Более того, мы так освоились, что снимать начали почти сразу – но, увы, отсняв концерт в «Омни», что в Атланте, остались недовольны результатами. Мы сэкономили на съемках, и это было заметно. Тогда, желая наказать себя, а также всех остальных, мы попробовали опять в августе следующего года в Нью-Йорке. Мы заказали двадцать кинокамер и получили двести часов материала. Кто-то, вероятно, по сей день сидит под замком в монтажной и отсматривает, что получилось.

Одновременно по Северной Америке курсировал тур Роджера «Radio K.A.O.S.». Мы умудрялись старательно друг друга избегать, хотя кое-кто из нашего персонала ходил на его шоу. Я не хотел этого видеть – с глаз долой, из сердца вон, – и, по слухам, нас бы и не пустили, а я не желал, чтобы меня позорно изгнали из зала. В конце концов мы заключили с Роджером соглашение. В сочельник 1987 года, во время перерыва в гастролях, Дэвид и Роджер договорились о встрече на высшем уровне, которая прошла в плавучем доме с участием Джерома Уолтона, бухгалтера Дэвида. Сладкие пирожки, четвертьпинты и праздничные шляпы были отодвинуты в сторону, пока Джером скрупулезно печатал костяк соглашения. По существу – хотя там все было куда сложнее, – этот договор освобождал Роджера от обязательств перед Стивом, а нам с Дэвидом позволял двигаться дальше в качестве группы Pink Floyd. Документ вручили нашим (дорогостоящим) адвокатам, чтобы они перевели его на юридический жаргон. Им всем это решительно не удалось; в конце концов суд принял версию Джерома как окончательный и обязательный документ, после чего должным образом скрепил его печатями.

Рик развлекает личный состав с какими-то бродячими музыкантами, – вероятно, они исполняют «The Great Gig in the Sky», «The Entertainer» или «You’re the Reason Why».

После первой части тура в Штатах мы впервые отправились в Новую Зеландию: как будто попали в застрявшую во времени Англию, только приятную. Увидев местных музыкантов, я понял, как тяжело, должно быть, там начинать: даже если станешь крутым в Новой Зеландии, фирма звукозаписи на тебе ничего не заработает, надо переезжать в Австралию – и еще немало ступенек одолевать там. Отыграв несколько шоу в Окленде, мы после долгого отсутствия вернулись в Австралию. В 1971 году, когда мы играли там в последний раз, мы прибыли в неудачное время года и попали в жуткий колотун. На сей раз мы подумали об этом заранее – и все оказалось легко и просто. Ведомая новыми рекрутами, группа периодически отправлялась в какой-нибудь клуб поджемовать. Несколько раз они выступили в Австралии под названием The Fisherman’s (от Fisherman’s Friend). По-моему, они куда энергичнее репетировали версии «Unchain My Heart» и «I Shot the Sheriff», нежели готовились к основному шоу…

После Австралии была Япония, и там вышло немного сложнее. Концертов на открытом воздухе не было, а мотаясь из одного крупного зала в другой, мы толком не успевали посмотреть страну. На сей раз даже местные фотоаппараты оказались дороже. По пути обратно в Штаты мы с Нетти заехали на Гавайи на пару восхитительных недель, хотя периодические проливные дожди напоминали о классических каникулах на английском взморье.

Эти гастроли были рекордно приятны в профессиональном отношении – и тем более в личном плане. Все это время, начиная с репетиций в Торонто, Нетти была со мной, и от этого все предприятие было неизмеримо лучше. Нетти гастролировала как театральная актриса, но масштаб нашего действа, количество людей, объем материалов и сложность логистики ее потрясли. Я отчетливо понимал, что гастрольные разъезды без партнера, скорее всего, для большинства отношений обременительны, – однажды я выяснил, что 90 процентов сотрудников на этих наших гастролях оставили за собой след разбитых браков и разорванных партнерств. Похоже, выбор невелик: на гастроли надо брать с собой либо жену, либо адвоката по разводам.

Дурга Макбрум отдыхает в американском аквапарке.

Вторая часть тура в Штатах подтвердила закон, что все спецэффекты чреваты катастрофой: на концерте в Фоксборо, штат Массачусетс, наша летающая свинья на что-то наткнулась, и публика в пылу то ли энтузиазма, то ли фанатичного веганства разорвала ее на куски.

К тому времени, когда мы прибыли в Европу, группа уже вошла в колею: наша трудолюбивая команда музыкантов – Джон Кэрин в особенности – регулярно прослушивала записи предыдущих концертов, отыскивая несовершенства. Их профессионализм был безукоризненным: даже если Гай Пратт последним выходил из бара накануне вечером (а то и утром), на сцене он играл безупречно – свидетельство то ли его железного здоровья, то ли чрезмерной простоты нашей музыки.

Версаль, июнь 1988 года, с дочерью Хлои, ненадолго прервавшей сортировку гостевых проходок.

У нас сложился комфортный стиль гастрольной жизни и работы – мы не делились на отдельные клики и умеренно развлекались. После шоу мы временами закатывали буйную вечеринку, куда полагалось наряжаться как можно чудовищнее. В такие дни в местных секонд-хендах начисто пропадали спортивные костюмы – на повестке дня был нейлон. По словам Фила Тейлора, который с нами ездил с середины семидесятых, на этих гастролях было весело, все были в духе и вздыхали с облегчением оттого, что мы снова концертируем.

Если же назавтра кто-нибудь скисал, страдалец мог обратиться к Скотту Пейджу, который на этих гастролях стал неофициальным поставщиком травяного чая. Торговля давалась ему ничуть не хуже игры на саксофоне, и вскоре уже немало музыкантов таскали с собой подозрительные бутылочки с жидкостью цвета мочи и пили ее с утра до ночи. К счастью, подобно большинству гастрольных причуд – японским фотоаппаратам, ковбойским курткам из оленьей кожи и коктейлю «Текила санрайз», – мода прожила недолго, и я только надеюсь, что где-нибудь у Скотта на чердаке по-прежнему хранятся груды этих жутких трав.

В Европе шоу были неоднороднее и гораздо лучше отложились у меня в голове – главным образом благодаря концертным точкам, которые мы выбирали. Порой мы их разнообразили дополнительно: так, в Роттердаме мы перед концертом организовали авиашоу: из колонок играла «Echoes», а в небе кружили два мотопланера – за штурвалом были наши с Дэвидом друзья, с которыми мы познакомились, когда учились летать. Воздушная балетная грация этих планеров, за которыми тянулся дым, была бы уместна и на других концертах, но получить разрешения на полеты в воздушных пространствах ограниченного доступа оказалось для нас неподъемно.

Подготовка сцены во дворе Версаля. Дочь Хлои на первом плане.

Пожалуй, нашими самыми грандиозными европейскими концертами стали шоу в Версале. Все сложилось, потому что Стив разыскивал концертные площадки, а заинтересованные стороны сами вышли на связь. В то время министром культуры в правительстве Франсуа Миттерана был кипучий Жак Ланг. Он поддерживал версальский проект, помогая убедить сомневающихся, и мы замечательно нашли общий язык.

Обстановка была величественна, и большинство французов были рады нас там увидеть. Разумеется, местные сановники толкали пространные речи. Один, похоже, готов был нас поддержать лишь при условии, что его фамилия появится на именной табличке у группы над головами. Меня в последний момент тоже призвали произнести краткую речь – кое-как склеив и пробубнив пару-тройку клише, я вряд ли заинтересовал историков своими дипломатическими талантами. Погода стояла классная, и концерт получился неповторимый. В том и смысл работы в уникальных местах. Да, стадион куда больше подходит для любого крупного шоу, однако там такой специфической атмосферы не создашь. По возможности надо использовать концертные площадки с особым духом и историей.

В качестве жеста доброй воли по отношению к нашим итальянским фанам мы согласились выступить на Гранд-канале в Венеции. Выяснилось, однако, что приглашение одобрили не все отцы города. Одна фракция была в восторге, другая считала, что мы спровоцируем то, чего тысячу лет не удавалось сделать водам лагуны, и за один вечер затопим город. Мы провели пресс-конференцию, убеждая городской совет, весь народ и отдельных консерваторов, что не собираемся не только грабить город, но даже по мелочи мародерствовать. Кое-кто продолжал сомневаться.

Поскольку Венеция не может вместить всех желающих, по плану полагалось ограничить в тот день число прибывающих туристов. Мы остались за городом, в Лагуне, рассудив, что жизнь и так сложна – не обязательно еще и пробиваться сквозь толпу фанов и городских властей. Тем временем мэр города сговорился с полицией, и они впустили всех туристов, закрыли магазины и убрали все заранее обустроенные туалеты и мусорные баки. Не исключено, что мы лишились поддержки, потому что не все заинтересованные стороны получили причитавшуюся им плату.

Выступление в Венеции 15 июля 1989 года на воде у площади Сан-Марко – и вживую по телевидению для аудитории в 23 странах.

Жаль, что вас не было с нами…

К нам явился представитель профсоюза гондольеров и заявил, что его коллеги весь концерт будут дуть в свистки, если мы не заплатим им 10 000 долларов (все их лодки уже были забронированы по двойному тарифу). Это был блеф чистейшей воды – я в жизни не видал таких свистков, что могли перебить шум, который производим мы. Нашу сценическую баржу объявили мореходным судном и пообещали, что обложат нас дополнительным налогом, если мы двинемся на ней по Гранд-каналу, а полиция перекроет все входы и выходы. К счастью, нам удалось выйти в открытое море и спастись в лучших традициях Горацио Нельсона.

Все эти отвлекающие маневры не помешали успеху шоу, которое особенно хорошо смотрелось в прямой телетрансляции. Расстроился только Майкл Кеймен, который должен был с нами играть. Мы его иногда приглашали и раньше, однако на сей раз хотели, чтобы он плотнее вписался в структуру концерта, тем более что всё это должны были показать по телевизору. Увы, Майкл попал в толпу и в критический момент застрял ввиду нехватки водного транспорта – ему удалось добраться лишь до микшерного пульта, да и то слишком поздно, и пришлось наблюдать с берега, с двухсот ярдов, точно какой-то бородатой любовнице французского лейтенанта.

Был блистательный момент, когда прибыла царственная баржа с теми самыми сановниками, что так усложняли нам жизнь. Сияя огнями, баржа, где подавалась трапеза из семи блюд, бросила якорь прямо перед сценой, между нами и публикой, и перекрыла весь обзор. Публика просто взбесилась. На сановников обрушился град бутылок и разного мусора. Официанты мужественно защищали своих господ, как центурионы, прикрывая их серебряными подносами. Вскоре баржа тронулась и на сей раз попыталась сбоку пристроиться к нашей платформе. Однако, едва глянув на гастрольную бригаду, рядом с которой пираты Черной Бороды показались бы «Семейкой Партридж», сановники отчалили, уплыли прочь, и больше мы их не видели.

Играть в Венеции было нелегко, но за несколько недель до того мы сыграли серию концертов в Москве, и это был логистический кошмар. Недостаток свободно конвертируемой валюты означал, что для русского промоутера было практически невозможно оплатить тур, но в конечном итоге мы разработали сделку, которая, по сути, покрыла все практические аспекты выступления. Во-первых, русские взяли на себя переправку нашей аппаратуры из Афин в Москву, а затем дальше в Хельсинки. Для этого они командировали армейский «антонов», самый большой грузовой самолет в мире. Выглядел он фантастически и с легкостью вобрал в себя все наши манатки. Жили мы в гигантском отеле на Красной площади, где на каждом этаже по-прежнему толпились агенты КГБ и стояли самовары с горячим чаем. Ввиду плотности охраны и колоссальных размеров гостиницы мы три дня искали, где выпить вечером и позавтракать утром.

Сцена в Венеции. Боковые панно создавались для первой серии концертов в Европе и заменили панно с «космическим мусором», которые использовались в США, – те были разрисованы спутниковыми тарелками.

Мы также привезли своих поваров, что эффективно открывало нам всевозможные двери. Приглашение на обед любого чиновника сулило разнообразнейшие выгоды. Через Найджела Истеуэя, нашего советника по налогам, который по совместительству был членом правления Исследовательского фонда русской авиации, мы получили возможность посетить Монино, русский Музей военно-воздушных сил – крупнейшее и в то время самое закрытое из всех европейских собраний самолетов. Там мы увидели кое-какие воздухоплавательные изобретения Игоря Сикорского, несколько русских бомбардировщиков-монопланов 1930-х годов (когда Королевские военно-воздушные силы Великобритании еще использовали устаревшие бипланы) и политически корректную версию истории полетов, а также фрагменты шпионского самолета Гэри Пауэрса U-2, сбитого в 1960-х годах, и те самые бомбардировщики, что кружили над Красной площадью во время майских парадов, дабы американские наблюдатели уверились в мощи русских ВВС. Нам особенно польстило, что военно-воздушный атташе Британского посольства подобного приглашения так и не получил.

В Венеции на лодках перевозят все, от гробов до мусора, но горами гастрольных сундуков их все-таки нагружают редко.

Венецианский сет-лист подогнали под нужды телетрансляции.

Москва, июнь 1989 года – сестры Макбрум и Рейчел Фьюри трудятся на благо гласности.

Нутро грузового самолета «антонов», который доставил нашу аппаратуру из Греции в Россию. После московских концертов все отправилось дальше на грузовиках – Фил Тейлор вспоминает прибытие из Москвы в Хельсинки как смену «черно-белой пленки на „Техниколор“».

Британское посольство устроило в нашу честь роскошный обед, и мы получили сотни русских матрешек и широкий ассортимент меховых шапок. Я только жалею, что спросил, из чего эти шапки сделаны, – выяснилось, что некоторые шили из меха бельков. Мы также разок навестили Университет – хотели поговорить о политике, искусстве и жизни, но все опять свелось к пресс-конференции типа «Откуда взялось название вашей группы?». Мы отбыли, экспроприировав лимузины взамен тех, на которых приехали, поскольку их, в свою очередь, экспроприировал кто-то поважнее нас. Затем наша аппаратура нон-стоп отправилась в Хельсинки в сопровождении полицейского эскорта – как ни посмотри, та еще поездочка.

После тура был сведен концертный альбом «Delicate Sound of Thunder» – на Эбби-роуд, в Студии 3, полностью перестроенной после того, как мы работали там в прошлый раз. Приятнее всего то, что музыка почти не потребовала доработки. Без сомнения, это мы хорошо придумали – записываться ближе к концу тура.

Тем временем Роджер заново поставил «The Wall» в Берлине, и мы просто не могли об этом не услышать. Не в последнюю очередь потому, что он подчеркнуто пригласил туда всех наших бывших жен, хотя мое приглашение, конечно, могло просто затеряться при пересылке… Путаница насчет того, кто именно играл в Берлине, по-прежнему осталась – понятия не имею почему. Это было шоу одного Роджера, но люди до сих пор благодарят меня и рассказывают, какое оно было потрясающее. Я так и не решил, что делать – вежливо улыбаться, притворяясь, будто мы и впрямь там играли, или пространно объяснять, что там выступал только Роджер с тысячами приглашенных участников. Когда фаны продолжают доказывать, что я все-таки там был, я, чтобы не сеять смуту в умах, отвечаю слабой улыбкой и гляжу в пространство.

Почти через год после финального шоу того тура (в Марселе), в июне 1990-го, мы поехали на оупен-эйр в Небуорте, играть на бесплатном концерте в пользу Благотворительного общества музыкальной терапии Нордоффа-Роббинса. В сравнении с изобилием трех предыдущих лет год выдался тихим, и нам было как-то странно собираться всего на одно шоу. Репетировали мы минимально – решили, что, раз эта самая группа уже дала двести с лишним концертов, партии она, скорее всего, вспомнит. Порепетировали мы только пару дней в студиях Bray и выписали из Америки Джона Кэрина и Марка Брикмена. Однако вместо Скотта Пейджа, который, по-моему, был занят, мы пригласили Кэнди Далфер, голландскую саксофонистку (у нее незадолго до этого вышел совместный с Дейвом Стюартом британский хит «Lily Was Here»); удачный европейский штрих, сочли мы. Как и со Скоттом, единственный минус – крайне эпизодическая роль саксофона в нашем шоу; с учетом талантов Кэнди ей не хватало времени и пространства показать, на что она способна.

Фестиваль в Небуорте, июнь 1990 года.

На бэк-вокал мы пригласили Викки Браун и ее дочь Сэм, которая, продолжив династию Браун, стала постоянной участницей нашего следующего тура. Также мы добавили Клэр Торри, первую исполнительницу «Great Gig».

После двух лет гастролей в изоляции радостно было посмотреть, как играют другие люди, и поболтаться за кулисами в Небуорте, как положено рок-божествам. За кулисами случился какой-то день музыкальных ветеранов на горе Олимп. Там играли Марк Нопфлер и Эрик Клэптон, Элтон Джон и Genesis. Завершали список Status Quo, Клифф Ричард и Пол Маккартни. Рик представил нас своей новой подруге Милли, и все мы прибыли туда а-ля «Апокалипсис сегодня» – в гигантских вертолетах «Хьюи», из которых извергались наши обширные семьи и бригада.

За то, что наша группа первой согласилась на участие в шоу, мы выговорили для себя последнее место в списке. Мы значились хедлайнерами, но это не окупилось. Денек был типично английским, солнце и ливень стремительно сменяли друг друга, но, когда уже приближалась наша очередь, погода неизбежно испортилась, обрушив на нас дождь и холод.

Закрытие шоу нас устраивало – в середине лета нам нужна была темнота, – однако время шло, Пол Маккартни затягивал очередную песню, и нам становилось уже как-то не до мира и любви. В итоге мы играли под проливным дождем. Толпа зрителей, похоже, наслаждалась – оно и к лучшему, они в любом случае не могли уехать, потому что все машины безнадежно утонули в грязи.

12. Задним умом крепче

Во время тура «The Division Bell», за рототомами и со светящимися палочками. К палочкам подсоединялись оптоволоконные кабели – эффект получался фантастический. Но играть трудно – как будто из палочек шланги торчат.

Для Pink Floyd 1990-е могли и отмениться. В начале десятилетия случился очень болезненный – едва не ставший фатальным – инцидент, который чуть не положил конец любым нашим планам на будущее. А все потому, что мы со Стивом и Дэвидом решили поучаствовать в «Каррера Панамерикана», славных гонках спортивных автомобилей, которые проходили в 1950-х по всей Мексике. Возрожденная в 1988 году версия была не так сурова, как первоначальная на 2178 миль, но все же состояла из 1800-мильного маршрута с самого мексиканского юга до техасской границы, и гонки на скорость перемежались в ней этапами «время-скорость-расстояние». Рик от гоночных восторгов мудро уклонился и предпочел ходить под парусом в Эгейском море.

За пару лет до того мы со Стивом уже участвовали в «Каррера Панамерикана». Тогда Стив приехал в Мексику в назначенное время, небрежно помахивая защитным шлемом, а вот автомобиль, который ему предстояло вести, не прибыл, и Стив несколько дней ошивался на старте, надеясь резко прорваться вперед, когда автомобиль наконец-то появится. Насколько я помню, машина прибыла, но капитально вышла из строя, пройдя несколько миль.

На сей раз, решив добиться хоть чего-нибудь хорошего при любом раскладе, Стив загодя продал права на фильм, который мы намеревались снять. План состоял в том, чтобы фильм заранее окупил большинство затрат на его производство – или даже все эти затраты. Вот шанс от души повеселиться, думали мы, и получить за это кое-какое вспомоществование. К тому же мне понравилась смутная параллель с карьерой моего отца. В 1953 году он участвовал в марафонских автогонках «Милле Милья», проехал по Италии в операторском автомобиле, и я видел себя продолжателем традиции.

Мы пустились в дорогу на двух «ягуарах тип С», плюс-минус копиях автомобилей, которые в 1953 году выиграли «24 часа Ле-Мана». Еще мы взяли с собой две операторские бригады и пару сопровождающих машин с проверенными механиками, которые эти машины реставрировали. В одном автомобиле ехали я и мой друг Вэлентайн Линдси. Другую вели Стив и Дэвид. Через пару дней все это предприятие превратилось в восхитительную поездку, несколько омраченную неизбежными жалобами на расстройство желудка, – европейские гонщики не сразу приспосабливались к мексиканской кухне. К счастью, мне показали, как справляться с симптомами при помощи иглоукалывания. Исключительно эффективный метод: стоило людям бросить взгляд на мою коробку с иголками, как с желудком у них становилось намного лучше.

С Вэлентайном Линдси на «Каррера Панамерикана» в 1991 году. Вэлентайн, сын аукциониста «Кристис» и прославленного коллекционера автомобилей Патрика Линдси, – вдобавок бас-гитарист, играл в престижной кавер-группе The Business, которая в результате генетической модификации превратилась в Planet Potato.

На третий день мы с Вэлом достигли контрольного пункта, где нам рассказали, что произошла авария. Однако делать было нечего – только ехать дальше и выяснять детали позднее. Добравшись до вечерней остановки, мы наконец-то узнали, что авария, собственно, случилась с другой машиной из нашей команды, которая на скорости 80 миль в час слетела с обрыва. Дэвид – который вел автомобиль – испытал сильный шок, очень испугался, однако, не считая нескольких порезов и синяков, остался цел и невредим. Стив, исполнявший обязанности навигатора, получил открытый перелом ноги и попал в больницу; нельзя так грубо обращаться со своим менеджером. На следующий день, увидев обломки машины, я понял, как невероятно повезло Дэвиду и Стиву, что они отделались относительно легко.

Нам с Вэлом удалось финишировать шестыми, но мы потеряли половину действующих лиц и вынуждены были пуститься в некое кинематографическое жульничество, которое крупные голливудские магнаты, вне всякого сомнения, распознали бы запросто. Помимо прочего, мы проводили съемки в мексиканском ресторане в Ноттинг-Хилле, ловко расположив кинокамеры так, чтобы в кадр не попали двухэтажные автобусы 98-го маршрута, и прятали загипсованную ногу Стива. Кроме того, нам выпала роскошь переснять разговоры перед началом гонок и на сей раз продемонстрировать стопроцентную точность прогнозов.

Потом мы этой истории слегка смущались, особенно Дэвид (не знаю точно, что его смущало – музыка или собственное вождение). Однако в визуальном смысле получилось бледно. Чтобы отдать гонкам должное, потребовался бы голливудский бюджет, стая вертолетов и Стив Маккуин. А чтобы с удовольствием смотреть ту низкобюджетную версию, которую произвели на свет мы, надо быть преданным поклонником спортивных автомобилей 1950-х, мексиканских пейзажей или кактусов.

Запись «The Division Bell» на борту плавучего дома Дэвида, с Бобом Эзрином на басу.

Однако вышло и кое-что хорошее: музыка к этому проекту дала нам основу для следующего альбома – никаких заготовок мы в студию не принесли. Получилось так же, как с «Obscured by Clouds», – весь альбом мы состряпали во время сессий в студиях Olympic в Барнсе за пару недель в ноябре 1991 года. Кроме того, почти всё мы записали, вместе работая в студии. После многих лет одинокой записи отдельных дорожек это было очень классно. Мы пригласили Гэри Уоллиса, Джона Кэрина и Гая Пратта с гастролей 1987/88 года; по счастливому стечению обстоятельств в соседней студии над альбомом Брайана Ферри работал Тим Ренвик, который иногда мог поиграть и с нами.

Мы начали с пары блюзовых вещей, а остальное попросту сымпровизировали. Обычно треки произрастали из тех идей, что появлялись, когда Дэвид пробовал что-нибудь на гитаре, а затем подхватывались всеми остальными в студии. Если выходило многообещающе, мы потом развивали в подходящую форму для эпизода фильма. Нам кажется, что мы не превратились в оркестр марьячи из Хаммерсмита, хотя сцены с кактусами нас и провоцировали. Но мы пережили краткое заигрывание с этнической музыкой на первом альбоме, а также в гитарной части на саундтреке «More» и, по-моему, понимали, что этот диапазон музыкального спектра (а также забавные шляпы, будь то феска или сомбреро) – не наше форте и даже не наше пианиссимо.

Чуть больше года спустя мы применили тот же метод, когда в январе 1993 года начали работу над следующим альбомом Pink Floyd. Процесс звукозаписи опять оказался в высшей степени позитивным: на сей раз мы предприняли сознательно-подсознательную попытку действовать как группа. Мы отмечали неделю в календаре и отправлялись в студию «Британия-роу» – которая теперь мало походила на гнетущий бункер времен «Animals». Все комнаты были перестроены так, чтобы туда попадал солнечный свет, и, конечно, студия обзавелась более просторными зонами отдыха, чтобы клиенты тратили еще больше дорогого студийного времени.

Дэвид Гилмор с журналисткой и писательницей Полли Сэмсон – они поженились во время тура «The Division Bell» в июле 1994 года.

Помимо бронирования «Британия-роу», мы почти не готовились к будущему релизу. Никто не пришел с идеями в рукаве – мол, вот, я тут кое-что заранее припас. Больше никаких наемников – только Дэвид, Рик и я плюс звукорежиссер за пультом, постоянно крутящийся двухдорожечник и столько времени, сколько нам было нужно. Горький опыт научил нас готовиться к разочарованиям, на нас никто не давил и не требовал показать результат этих сессий, но сам факт аренды студии доказывал нашу решимость.

Если ничего из наших упражнений не выйдет, мы готовы были искать помощь извне или подождать, пока кто-нибудь из нас не напишет песни в собственном темпе – очень медленном, как показывала практика. Вдобавок мы уже некоторое время убеждали себя, что вместе действительно создаем нечто уникальное. Если бы мы теперь ничего не записали, это бы глубоко ранило наше самолюбие и могло побудить нас поставить крест на всем проекте. Мир ждал затаив дыхание, а мы посылали кого-нибудь за сэндвичами.

Впрочем, в первый же день стало ясно, что мы все-таки запишем что-то хорошее, и после еще пары сессий мы пригласили Гая Пратта играть на басу. Музыка наша мигом стала сильнее, и вдобавок произошло нечто интересное: игра Гая меняла настроение музыки, которую создавали мы.

Нечаянные открытия тоже сослужили нам хорошую службу. В какой-то момент Дэвид, обозлившись из-за того, что от Рика невозможно добиться какой-то конкретной идеи, записал, как тот тренькает на клавишах, не замечая, что катушка по-прежнему крутится. Из этой импровизированной сессии мы извлекли три потенциальные композиции, в том числе одну партию клавишных, которую впоследствии так и не смогли толком воссоздать. В конце концов мы использовали первую версию, которую Рик сыграл на «Британия-роу», – вышло так же, как со звуком гидролокатора в «Echoes».

Однако импровизации, которые мы выдавали теперь, не походили на фрагменты-настроения, подобные обреченным «Nothings 1–24», что мы производили перед записью «Meddle». Вместо этого мы просеивали результаты, записанные на двухдорожечник, в поисках крупиц музыкальных идей. Так появились на свет ядра композиций «Cluster One» и «Marooned» – они дожили до окончательной версии альбома. Но важнее всего то, что каждая такая импровизация давала импульс к творческому процессу. Этот импульс, давно заметили мы, и был нашей главной проблемой. Когда мы позволяли себе играть что придет в голову, без табу или запретных зон, у нас, мне кажется, распахивалось поле обзора, которое сужалось на протяжении последних двух десятилетий.

Мои сыновья Кэри и Гай берут на себя саундчек.

Моя дочь Холли вспоминает, как в Роттердаме она и другие отпрыски группы решили выяснить, правда ли, что в Нидерландах можно легально купить марихуану. Контактов с родителями они потом тщательно избегали до самого вечера…

За две недели мы записали поразительную подборку риффов, паттернов и музыкальных виньеток: одни были похожи между собой, другие напоминали наши старые песни, третьи – явные вариации известных чужих композиций. Последние – которые мы называли «Нил Янг» или еще как-нибудь, по имени автора, – быстро сходили с дистанции. Но даже когда мы их отбросили, у нас осталось штук сорок идей. В прошлом некоторые наши записи мучительно произрастали из месячного труда по производству одной-единственной полезной ноты, так что это был весьма многообещающий фонд потенциальных композиций. При наших темпах работы его хватило бы, чтобы записываться до двадцать первого столетия и дальше. Незаконченного материала набралось столько, что мы подумывали выпустить второй альбом; в том числе остался сет, нареченный нами «The Big Spliff»[33] – эмбиент той разновидности, что исполнялась, к нашему недоумению, какой-нибудь группой The Orb (хотя нас – в отличие от Стива Хиллиджа из Gong – новое поколение музыкантов к себе на сцену не зазывало).

Под водительством Дэвида и не без некоторого вклада Рика мы создавали песни. По-моему, Дэвид наконец-то овладел способностью производить музыку, когда она нужна. Может, дело в том, что бремя сочинения текстов с Дэвида отчасти сняла Полли Сэмсон, его новая подруга, а затем и жена. Возможно, предыдущие гастроли и альбом тоже что-то доказали. Так или иначе, задача нас не так подавляла, и Дэвид с Риком писали музыку легче. Дэвиду по-прежнему полагалось направлять процесс, но с нами вновь работал Боб Эзрин, из-за пульта выглядывало дружелюбное лицо звукорежиссера Энди Джексона, и наша команда стала почти домашней.

Мы с Нетти в очках- «авиаторах» – в самый раз для вылазки а-ля «Лучший стрелок». Миссия наша, однако, – полет на дирижабле: не воздушная стычка, а расслабленная прогулка.

На протяжении всей этой подготовительной фазы царила приятная спокойная атмосфера. Превыше всего мы были избавлены от тяжб, поскольку наши дебаты с Роджером через юристов завершились. Столько времени – и так целеустремленно – играть с остальными мне было очень полезно. В плане отработки техники я никогда не был самым прилежным ударником на свете, и просто регулярная совместная игра помогала мне обрести некое подобие формы. С Небуорта в 1990 году моим единственным настоящим живым выступлением был концерт на балу «Челси артс» в «Ройял-Альберт-Холле». Клуб «Челси артс» тогда возобновил работу – и в честь возрождения хозяева решили устроить бал, который стал одним из крупнейших событий за все время существования клуба. Там ожидался Том Джонс, а мы – поскольку Гэри, Тим и Гай с ним работали – согласились выступить как гости с тремя номерами. К нам неизбежно явились Джон Кэрин и Тим. День-другой порепетировав, мы сыграли довольно неброско, почти без сценических эффектов, фильмов или фейерверков.

Закончив работу на студии «Британия-роу», мы снова собрались в плавучем доме Дэвида развивать ядро композиций. С февраля по май 1993 года мы работали где-то над двадцатью пятью разными идеями и старались как можно больше играть вместе в студии. Плавучий дом благоприятствовал записи гораздо больше, чем бункер. Дэвид успел добавить к дому на барже отдельное помещение с кухней, гостиной и столовой. Речной пейзаж и работа при дневном свете опять подействовали как по волшебству – и помогало то, что была отчетливая граница между рабочим пространством в плавучем доме и зоной отдыха на суше, где мы сидели и обсуждали наши успехи.

На Гонке «ветеранов» Лондон—Брайтон в 2015 году, с Хлои, зятем Тимом и внуками Оскаром и Феликсом.

Дирижабль, который использовался для рекламы тура «The Division Bell» в США, – обладатель рекордов по расстоянию и времени полетов. Мне удалось им поуправлять, и моя семья тоже прокатилась.

Альбом ощущается очень домашним – ясно чувствуется, что группа играла вместе в одном пространстве. По сравнению с «Momentary Lapse» Рик, мне кажется, на сей раз встроился в процесс гораздо плотнее. Приятно было, что он вернулся.

Песни прошли придирчивый отсев. У нас была куча материала и ни капли отчаяния: можно было просто сосредоточиться на развитии идей. На собраниях группы мы уже сводили возможные песни к вероятным. Мы ввели предельно демократичную систему: Дэвид, Рик и я ставили каждой песне отметки по десятибалльной шкале независимо от того, кто какую песню написал. Все бы получилось, если бы Рик верно истолковал демократические принципы в основе системы голосования. Он просто поставил всем своим песням по десять баллов, а остальным нули. То есть все композиции Рика получили десятибалльную фору, и мы с Дэвидом не сразу сообразили, почему новый альбом стремительно превращается в опус Рика Райта. Систему пришлось пересматривать – мы придумывали новые, с электоральными коллегиями и дополнительным ранжированием, которые пригодились бы даже на выборах мэра.

Эскизы Марка Фишера для шоу «The Division Bell», в том числе крутящийся круглый экран и свинарники (наверху) и зеркальный шар (внизу).

Тот же вопрос всплыл десятилетием позже, когда мы выбирали треки для компиляции «Echoes», которая требовала участия всех четверых членов группы. Мало того что нам путала карты целая толпа чиновников от звукозаписи, инженеров, продюсеров и менеджеров – вдобавок Роджер, как и Рик, голосовал только за собственные треки. Боже, храни демократию.

Перед летними каникулами мы взяли восемь-девять самых полюбившихся треков в студию Olympic в Барнсе, позвали других исполнителей – не считая бэк-вокалисток – с наших последних гастролей (Гэри, Гая, Тима и Джона) и все записали за неделю. Это дало нам приличный разгон – зная, что все основное в песнях уже есть, мы могли подольше поработать над их развитием.

В итоге с такой страховочной сеткой мы после летнего перерыва подошли к записи совсем иначе, нежели ко всем нашим предыдущим альбомам. Все бэк-треки мы записали на «Астории» втроем – Дэвид, Рик и я, – а за пару недель в сентябре всё довели до ума. Со времен «Momentary Lapse» технологии шагнули вперед, поэтому мастера мы записывали в плавучем доме на исходе полугода работы – хотя в финале, как обычно, имели место безумная паника и напряг с беготней по другим студиям и записью дополнительных дорожек. Некоторые традиции укореняются слишком глубоко – нельзя отказаться от них вовсе.

Опять же славно, что с нами вновь был Боб Эзрин – он разбирался с барабанными партиями и помогал с откровенно скучным процессом записи и обработки ударных. Когда сложились финальные очертания песен, мы привлекли к работе Майкла Кеймена: он предложил написать нам струнные аранжировки, если мы одолжим ему акустическую систему и кое-какое освещение для детской оперы, которую он ставил в Ноттинг-Хилле. Сделка века, решили мы, – в обмен на пару динамиков и несколько прожекторов нам достанется оскароносный композитор. Мы, правда, не понимали, что музыкальная феерия, которую планировал Майкл, запросто затмила бы «Звездный экспресс»…

Операторы лазеров Марк Грега (слева) и Скотт Каннингем. Лазеры на этих гастролях были гораздо мощней прежних и расщепляли свет на разные цвета, не ограничиваясь обычным зеленым.

Довольно полный состав участников и гастрольной бригады, хотя одновременно собрать на сцене вообще всех не представлялось возможным.

Теперь, когда мы продвинулись так далеко, оставалось только назначить дедлайн – что, вообще-то, для «Флойд» сущая анафема. Однако при работе над предыдущим альбомом мы усвоили один благотворный урок: мы тогда с работой затянули, фирма грамзаписи засомневалась и в результате наш альбом вышел одновременно с «Bad» Майкла Джексона и «Tunnel of Love» Брюса Спрингстина. Неудивительно, что при такой конкуренции наше положение в чартах отчетливо попахивало бронзой.

На сей раз мы задали себе крайний срок, согласившись поехать на крупные гастроли в апреле 1994 года. Мы думали, что так нам хватит времени распланировать дорогу загодя и сконструировать самый эффективный маршрут по обширным стадионам США. Но поскольку никто из нас особо не был футбольным фанатом, мы упустили из виду довольно важное обстоятельство: наш тур 1994 года совпадал с чемпионатом мира, который проводили в США. То есть некоторые стадионы не только были недоступны в критически важные даты – перед матчем на них неделями нельзя было даже выходить, чтобы не дай бог не повредить драгоценный газон. Маршрут у нас получился не логичный и изящный, который мы себе представляли, а такой, будто человек с завязанными глазами швырял дротики в карту Соединенных Штатов или хуже того – будто этот маршрут составляла старая команда из агентства Брайана Моррисона.

На финальных стадиях мы пережили травму – наречение альбома и дизайн конверта. На выборе названия всё в очередной раз застопорилось. Мы так и не договорились даже к январю 1994 года – только каждый день лихорадочно дискутировали, а между тем крайние сроки приближались, наступали и проходили. Дэвид предпочитал «Pow Wow», мне нравилось «Down то Earth»[34]. У всех было любимое название. Никак не получалось достичь большинства голосов (даже если задействовать теперь уже обширный арсенал прихотливых систем голосования).

Руку помощи протянула во всех смыслах крупная фигура – Дуглас Адамс, автор романа «Автостопом по Галактике», подлинный гений «Макинтоша», гитарный энтузиаст и – к нашему счастью – фанат Pink Floyd. Самые отчаянные минуты он умел скрасить блистательным чувством юмора. Дуглас принял участие во многих дискуссиях о названии альбома. Мы находили колоссальное утешение, беседуя о своих страданиях с такой же жертвой крайних сроков, – Дуглас однажды заметил, что любит слушать, как над головой просвистывают дедлайны.

Из хлева появляется одна из свиней.

Однажды вечером за ужином мы пообещали сделать взнос на благотворительность по выбору Дугласа, если он придумает название для альбома, которое нам понравится. Дуглас поразмыслил, а затем предложил «The Division Bell». Досаднее всего, что это словосочетание уже было в наших текстах: надо было читать внимательнее.

Наконец-то вооруженный названием, Сторм Торгерсон явился к нам с огромной кучей идей, и мы сошлись на концепции пары голов, сливающихся в одну, – такая визуальная иллюзия. Сторм знаменит тем, что непременно мастерит реальные предметы, а не прибегает к фокусам, так что головы (отнюдь не с первой попытки наконец сконструированные из камня и металла) разместили на подходящем поле где-то поблизости от города Или.

Как-то холодным февральским деньком я навестил фотосъемки: картина была ошеломительная, головы торчали прямо из торфяника. Мы очень переживали, как бы спрятать их от прессы, – наверняка журналисты не отказались бы опередить выпуск альбома. Магазины по продаже списанной военки подверглись набегу, а мы приобрели кучу камуфляжной сетки, которой довольно халатно замаскировали головы. Эксклюзива прессе не досталось – я думаю, либо мы переоценили интерес к альбому, либо холодные ветры, что задувают на восточное побережье из самой Сибири, не так приятны, как простые радости бара «Граучо» в Сохо.

Тем временем мы разрабатывали сценическое шоу. В 1973 году мы давали концерт в «Голливуд-боул», и фотография в кабинете Стива О’Рурка постоянно напоминала о том, как круто может выглядеть сцена. Мы подумывали кое-что из этого шоу позаимствовать и приспособить для тех стадионов, где нам предстояло играть. Еще мы хотели добавить концерту гибкости. На предыдущих гастролях вся программа была буквально прибита гвоздями – по самую шляпку, рассчитана чуть ли не до секунды. На сей раз мы хотели иметь возможность менять песни и их порядок.

В туре «The Momentary Lapse of Reason» у нас на сцене был зеркальный шар с раскрывающимися лепестками, а на концертах «The Division Bell» шар вырастал из аппаратной прямо посреди зала.

Съемки для конверта альбома «The Division Bell» с собором Или на заднем плане. Сторм вспоминает, что из-за болотистой почвы погрузчик с низкой посадкой не мог добраться до центра поля и глухо ворчащей группе помощников фотографа пришлось вручную тащить тяжеленные хреновины по грязи и затем их там устанавливать. Еще громче помощники заворчали, когда Сторм сообщил, что это не то поле.

Мы снова устояли перед соблазном больших видеоэкранов, на которых показывалось бы живое представление. Мы никогда не демонстрировали крупные планы группы – и, по всей видимости, никогда не будем. Но нам все-таки хотелось киносопровождения для новой музыки, а поскольку мы решили исполнить кое-что из «The Dark Side of the Moon», настала пора пересмотреть соответствующие клипы. Многие отлично сохранились и были использованы для сюиты «Dark Side», но по большей части эти съемки сильно устарели. В частности, политики двадцатилетней давности из клипа «Brain Damage» давно канули в Лету – добрая половина аудитории была слишком молода и не знала их в лицо. А другая половина, вероятно, успела забыть.

Мы провели несколько производственных совещаний с нашей бригадой – вероятно, лучшей за все время. Марк Брикмен (хорошо зарекомендовавший себя на открытии Олимпийских игр 1992 года в Барселоне и навеки рассорившийся с Барброй Стрейзанд), вооружившись солидным багажом новой технологии, снова стал нашим художником по свету. К нему присоединились Марк Фишер в качестве сценографа и Робби Уильямс в качестве директора производства. Сторм тоже вошел в эту группу, поскольку отвечал за все дополнительные киноэпизоды – штук шесть, минут на сорок. Впрочем, «вошел» – не совсем правильное слово, потому что у Сторма есть обаятельное качество: он умеет работать только в должности диктатора.

Первоначальный дизайн предполагал лежащую на земле полусферу, которая раскрывалась, обнажая сцену. Этот вариант пришлось отбросить, когда стало ясно, что ради подобной конструкции – очень элегантной, спору нет, – из зоны перед сценой придется удалить всю публику. Финальная версия получилась из череды замысловатых моделей, но даже по ним не было ясно, какие трудности возникнут при работе с реальной конструкцией.

Когда сцену соорудили, обнаружилось, что из-за множества уровней, ниш и альковов, которые мы предусмотрели, не все музыканты видят друг друга, – то есть для контакта нужны видеоэкраны либо телепатия. Вдобавок на площадке было столько люков, что на технике безопасности можно было ставить крест. Я и в предыдущем туре ориентировался на сцене с трудом, однако новый вариант был прямо-таки лабиринтом, покруче подлодки: запросто по ошибке свернешь в тупик под сценой – или серьезно покалечишься, провалившись в какую-нибудь не нанесенную на карту дыру.

Кое-как совладав со сценой, мы занялись инструментами, дабы наши чудесные гладкие плоскости не превратились в какую-то свалку. Много счастливых часов мы провели в Drum Workshops, на фабрике моего техника по барабанам Клайва Брукса, где изобретали стойки, которые сгодятся на такой сцене. В конце концов у нас с Гэри Уоллисом оказалось тридцать с чем-то барабанов, двадцать пэдов, сорок с лишним тарелок, без счету другой ерунды, привинченной к стойкам, – и с этой инсталляцией нас наверняка могли бы выдвинуть на премию Тёрнера.

Мы надеялись использовать наушники и обойтись без уродливых мониторов, которые замусоривают авансцену. Увы, не сложилось, и пришлось вернуться к мониторам (пожалуй, то был один из последних туров, где использовались большие мониторы, поскольку наушники вскоре усовершенствовались). Однако я все же предпочел крошечное радио и наушники, а у них громкость не выше скромного «уокмена», и слышал я главным образом бас, перкуссию и соло-гитару – не рекомендую выпускать в продажу такой микс.

Между тем Марка Брикмена отрядили искать новинки в области спецэффектов и освещения. Помимо прочего, он отправился с экспедицией в корпорацию Хьюза. Когда завершилось противостояние с СССР, «Хьюз», один из крупнейших американских производителей оружия, искала, к чему применить свои военные технологии, которые теперь простаивали. Перековать мечи на орала – это, в принципе, классно, но сложнее, чем может показаться. К сожалению, несмотря на потрясающую дешевизну, мы так и не придумали, куда применить ракету «Сайдуайндер» – по крайней мере, на концерте…

Наш поиск технических инноваций дал сбой, когда мы обнаружили, что не можем использовать один невероятно мощный проектор – мы думали заменить им видео, – потому что, как только его похожий на турбину мотор заводился, его уже нельзя было остановить, иначе вся штуковина взорвалась бы. Перспектива возить по земному шару проектор, постоянно работающий на 400 000 оборотов в минуту, устрашила даже самых стойких профессионалов из рабочей бригады. Никто из группы совершенно точно не был готов лететь с ним в одном самолете.

Марк Брикмен и Стив О’Рурк.

Близкие контакты «пинкфлойдовской» степени; снято из-за осветительского пульта – освещение было сложное, и операторов нам требовалась целая толпа.

Просматривая дискографию и решив вернуться кое к какому старому материалу, мы возобновили знакомство с Питером Уинном Уиллсоном. Поработав с Pink Floyd в 1967 и 1968 годах, Питер в разное время разъезжал на автобусе с театральной труппой хиппи, организовывал освещение для других групп, трудился столяром, производил мебель для хореографа Pan’s People Флик Колби, изготавливал призмы для диско-революции и разрабатывал устройство под названием «PanCam», в котором управляемое зеркало двигалось перед прожектором.

Питер подключился к Марку Брикмену и, по его словам, «замечательно повеселился», работая с жидкими слайдами и воссоздавая Далеков. Вообще-то, технический прогресс порядком затруднил восстановление оригиналов. Уровень нагрева от шести киловатт света был таков, что вместо первоначальных цветов появляются диахронические. И если в шестидесятые Питер мог отчасти использовать тепло проектора, а также фены для нагревания и охлаждения слайдов, для новых версий потребовался монтаж целой системы «AirCon». Однако новые огромные Далеки в одном плане были куда лучше прежних: благодаря элементам системы безопасности, о которых в шестидесятые даже не думали, они, к счастью, не подвергали нашу жизнь опасности, как те, что в свое время, будто безумные самураи, норовили срубить нам головы.

На осветительном фронте дела шли неплохо. Однако в противоположном углу, где отбирались новые киноклипы, росла кипа раскадровок, Сторм отчаянно пытался добиться от нас не то что решений, но хоть какой-то реакции, а время утекало. Нам никак не удавалось выбрать, что мы будем играть на концерте. Без толку делать фильм стоимостью в полмиллиона долларов, если мы потом решим, что песня нам не по душе. В итоге у нас в производстве оказалось пять клипов – и если бы в то же самое время нам не надо было спешно заканчивать пластинку и репетировать, эта миниатюрная голливудская студия нас бы развлекла.

Музыкальные репетиции проходили в Black Island Studios в западном Лондоне и слегка задержались ввиду неявки соло-гитариста и главного вокалиста, который опять застрял в плавучем доме, работая над окончательным сведением. Музыкальным директором снова назначили Тима Ренвика. К счастью, поскольку все мы уже играли эти вещи на пластинке, музыка была знакомая – и куда проще, чем на предыдущем альбоме.

Затем мы перебрались в Палм-Спрингс, но, вместо того чтобы отрабатывать теннисные удары, поехали прямиком на реальные производственные репетиции – на военно-воздушную базу Нортон, близ Сан-Бернардино. Без драмы не обошлось. В какой-то момент заметно потрясенный сборщик, который работал на высоте двадцати футов в своде арки, спустился и предложил нам очистить территорию. Вся конструкция покосилась, и при мысли об обрушении сотни тонн стали – после чего шоу неизбежно пришлось бы отложить по меньшей мере на три месяца – похолодел даже закаленный гастрольный персонал. К счастью, изъян оказался вполне поправимый, но история в очередной раз доказала, что мириады расчетов и схем не равны финальной сборке.

Объем возникавшей и произведенной работы был просто колоссальным. Мы снимали фильмы, занимались сценографией, конструировали спецэффекты, собирали оборудование; новые детали сцены и шоу требовали громадного труда по отладке и модификации. Как водится, устройств мы смастерили на тридцать процентов больше, чем понадобилось в итоге, – пришлось отбросить то, что недотягивало по качеству либо оказалось слишком дорогим или опасным.

Классический пример – особо проблемный пятитонный механический кран с осветительной аппаратурой, который ездил над нами по направляющей. Когда этот кран вместе с направляющей в конце концов рухнул (к счастью, не причинив никому вреда), расставанию с ним ужасно обрадовались не только Марк Фишер и Робби Уильямс, отвечавший за транспортировку проклятой штуковины, но и члены группы, за нее заплатившие, – им-то приходилось под ним играть.

ПРОДАЕТСЯ

Один пятитонный кран. Дополнен направляющей и световой аппаратурой. Подойдет строительной компании или пожилой рок-группе. Цена 100 долларов. Самовывоз с военно-воздушной базы Нортон, Сан-Бернардино…

Как обычно, случился неловкий день-другой, когда группа прибыла и испортила все, над чем две недели кропотливо трудилась бригада. В этот период бригаде также пришлось пережить самый душераздирающий этап – вычислять, как лучше всего паковать грузовики, и для этого разбирать и собирать сцену. Это не бессмысленная муштра. Существует строгий порядок погрузки, в зависимости от того, что разбирается первым и что первым грузится. А поскольку места за кулисами не очень много и есть такой же строгий график парковки грузовиков в надлежащем порядке, играет роль экономика: один грузовик, сэкономленный за девять месяцев, окупает двенадцать сотрудников рабочей бригады, новый автомобиль или просто-напросто счет от адвоката за пару дней (или часов).

Дурга Макбрум, которая пела с нами в турах «The Momentary Lapse» и «The Division Bell».

Клодия Фонтейн.

Сэм Браун.

Почти все возникшие проблемы нам удалось успешно преодолеть. Поскольку фильмы Сторма монтировались под песни с альбома, мы обнаружили, что с концертными версиями они слегка расходятся. Впрочем, мы уже поднаторели в этом ремесле и знали, что фильм должен быть достаточно абстрактным в середине и давать нам некоторую свободу маневра, а Джим Додж, наш киномеханик еще с предыдущих туров и уже непревзойденный специалист, регулировал скорость проектора, чтобы начала и особенно финалы песен совпадали с действием на экране.

Сет состоял из старого и нового, включая «Astronomy Dominé», которую мы не играли уже лет двадцать, если не больше, и которая опять напомнила нам, как на сцене стоял Сид со своими широченными рукавами. Еще была новая «High Hopes» – с гигантским парламентским колоколом, которым, как ни грустно, управляло пусковое устройство, а не мускулистый джентльмен из организации «Рэнк».

Под сценой, где стояла светозвуковая аппаратура, оставалось место, где музыканты и гастрольная бригада устроили мобильный ночной клуб, который нарекли «The Donkey’s Knob»[35], – там прошло немало неформальных концертов по окончании шоу. На фото Уоррен «Уигги» Толл из лазерного отдела играет на наколенной гитаре, а в составе ритм-секции выступает Гэри Уоллис на барабанах. Дело происходит на стадионе CNE в Торонто в июле 1994 года.

Шоу обретало форму. На этих гастролях у нас все-таки прорезалась способность учиться на собственном опыте. Первые концерты гастролей 1987 года были замечательными, но слабыми в плане сыгранности (несмотря на индивидуальное мастерство музыкантов), а теперь мы понимали, как добиться безупречного результата. Надо только за него заплатить.

По поводу гастрольного спонсорства у меня по-прежнему смешанные чувства. Возить с места на место большое шоу становится чертовски дорогостоящим предприятием, и, если добавить спонсорство, может выйти польза. Однако в глубине души меня мучает подозрение (и, по-моему, Дэвида оно мучает еще сильнее), что спонсорство может подрывать творческие силы. На аргумент, что без спонсорства цены на билеты будут выше, есть контраргумент: группа может взять гонорар поменьше и добиться того же эффекта. Вне всяких сомнений, переговоры о размерах и размещении рекламы и логотипов бывают довольно тяжелы.

Невзирая на вышеизложенное, я был счастлив, что реальным спонсором наших гастролей стал «Фольксваген». Первым пунктом их программы в рамках наших новых отношений стала машина Pink Floyd. У «Фольксвагена» уже был опыт работы с группами: годом раньше они спонсировали тур Genesis. И вынесли урок из пары ошибок. Так, нам рассказывали, что одну версию машины выпустили в цветах гей-прайда, чего не оценила традиционно маскулинная индустрия торговли автомобилями.

В начале наших дискуссий мы достигли соглашения, что не хотим ассоциироваться с диким и ультрабыстрым хетчбэком. Вместо этого мы решили производить версию «гольфа», который считается самым безопасным и экологичным автомобилем (казалось бы, экологичный автомобиль – это оксюморон, вроде крокодила-вегетарианца, но есть нюансы…).

За помощью мы обратились к нашему другу Питеру Стивенсу. Питер – весьма уважаемый дизайнер автомобилей и вдобавок профессор в Королевском колледже искусств. За прошедшие годы мы порой пересекались, и Питер разрабатывал графику для машин, на которых я соревновался в Ле-Мане в составе гоночной команды Ричарда Ллойда. Еще Питер сотрудничал с Гордоном Мюрреем, одним из величайших дизайнеров гоночных автомобилей (вдобавок всю жизнь помешанным на электрогитарах), во время работы над машиной для команды «Макларен» в «Формуле-1». У Питера был опыт с автомобилями всех сортов, поэтому наши предложения хотя бы остались в пределах возможного и мы не изобретали новации, на реализацию которых ушло бы семь лет. Самый замечательный момент настал, когда мы навестили громадный завод «Фольксвагена». Там, вероятно, ожидали, что обойдется формалистикой, однако их властительные инженеры испытали шок, увидев, что мы прихватили с собой герра профессора Стивенса, их бывшего наставника, который сейчас будет оценивать их работу.

Для Питера та поездка тоже не прошла зря. Он заметил, что Стив О’Рурк все время таскал с собой тяжелое пальто, однако надел его лишь перед совещанием. Питеру стало любопытно, и он спросил Стива, почему так. Стив объяснил, что это его пальто типа «злобный ублюдок». Оно придавало фигуре дополнительный объем, все совещание Стив проводил стоя, а не сидя, и все это – мощный инструмент переговоров. Пальто Питер себе не купил, зато не пожалел денег на пару ботинок типа «злобный ублюдок» и по-прежнему надевает их на конфликтные переговоры. Уверяет, что ботинки крайне эффективны.

За много лет самостоятельной и свободной работы мы отвыкли от общения с другими организациями, которые действуют по совершенно иным правилам, так что споры у нас случались. Но конечный продукт оказался более чем достоин затраченных трудов – машина неплохо продавалась даже в Европе, и она, безусловно, милей моему сердцу, чем лучшая из газировок.

Некоторые особенности климата никуда не деваются – пока мы репетировали, было сухо, но с первого же концерта зарядили дожди. На одном шоу – мокрее мокрого – аппаратуре становилось все хуже и хуже. Колонки откровенно хрипели, мониторы вырубались, а мои барабаны все больше пропитывались водой. Подобно капитану Хорнблауэру, мы принайтовили себя к грот-мачте и играли, сколько могли, но в конце концов нам все же пришлось покинуть судно. Этот случай напомнил нам, что стадионные шоу, конечно, сулят золотые горы, однако ими гораздо сложнее управлять. У нас были сказочные эффекты – особенно гигантский зеркальный шар, – но, если на сцене потоп, толку от них чуть.

После работы на «Британия-роу» мы с Риком и Дэвидом еще острее ощущали себя цельной гастролирующей группой. Однако с нашей традиционной сдержанностью мы забыли сообщить об этом остальной команде – примерно той же, что работала на туре 1987 года, – и с их точки зрения ситуация выглядела несколько по-иному. Наше с Дэвидом и Риком позитивное единение подрывало общекомандный дух и явно изменило внутреннюю динамику. Когда вскоре после начала тура мы решили выйти на первый поклон втроем, это, мягко говоря, положения дел не улучшило.

После трех концертов во Флориде и в Техасе мы направились к югу от границы на единственное шоу в Мехико. Так нам впервые довелось выступить в Латинской Америке. Атмосфера была дикая, буйная, а зрительская аудитория значительно моложе, чем в США. Эта аудитория не только впервые видела Pink Floyd, но, похоже, впервые открывала для себя музыку. Пару вечеров отыграв в Нью-Йорке и закончив с гастролями в Северной Америке, мы вылетели в Лиссабон, где с ходу приступили к европейской части, которую ненадолго прервали в июле, когда Дэвид сочетался браком с Полли в Лондоне.

В начале сентября мы оказались в Праге (тоже новая для нас площадка). Вечером накануне концерта на Страговском стадионе перед 120 000 человек мы ужинали с Вацлавом Гавелом, драматургом и бывшим узником совести, который теперь стал президентом. Это был вовсе не «шикарный банкет», которые предпочитают таблоиды (и почему им непременно надо изъясняться на этом жаргоне?), а неформальный фуршет в кафе на берегу реки. Кое-кто из нас серьезно подготовился, почитав книги чешского президента по пути на концерт, чтобы показать знакомство с его работами, и теперь гадал, не провел ли Вацлав всю ночь, перебирая свою коллекцию дисков. Кое-кто из его министров, судя по всему, в прошлой жизни был рок-критиком. Я все размышлял – может, при новом режиме тайная полиция пишет рецензии на новые альбомы?

Тридцать барабанов, сорок тарелок, двадцать пэдов, один гонг и один колокол. (Эд, перкуссии уже хватит.)

На этих гастролях к нам присоединился Дик Пэрри – и вновь сыграл свои саксофонные партии с «The Dark Side of the Moon» и «The Division Bell».

Тем временем нам по-прежнему не составляло труда путешествовать инкогнито. В Италии я в очередной раз убедился, как удачно, что мы никогда особо не лезли на глаза. Местные папарацци давились в аэропорту, дожидаясь, когда мы сойдем с самолета. Но, как выяснилось, узнавали нас с трудом – объективы продолжали терпеливо целиться в самолет даже после того, как мы сошли с трапа, миновали фотографов и забрались в автобус.

Гастроли закончились 25 сентября в Лозанне, – по крайней мере, это ощущалось как конец тура, поскольку мы с Нетти по окончании последних стадионных шоу поехали восстанавливаться на юг Франции. Однако в октябре нам еще предстояло дать несколько концертов в «Эрлс-Корте». На гастролях 1987 года мы играли на «Уэмбли-арене» и на стадионе «Доклендс», так что прошло четырнадцать лет с тех пор, как мы выступали в «Эрлс-Корте», одной из наших любимых площадок, месте с особенным колоритом, в самом сердце Лондона. Впрочем, выступление дома также означало, что невообразимая толпа народу захочет гостевые проходки. Моя дочь Хлои в то время работала на Pink Floyd, целый год занималась тонкостями продажи билетов и рассаживала людей. Лондон, однако, стал для нее самой тяжелой задачей.

Нюансы пропусков во внутреннее святилище – это очень запутанная тема. «Допуск во все зоны» означает проход примерно в половину из них, «VIP» – на шаг дальше. Ламинированный пропуск побивает наклеенные, а зеленая точка пропускает еще в одни ворота. После этого уже надо быть либо участником шоу, либо членом семьи, либо иметь характерно полоумный вид – всегда найдется несколько психов, которые просочатся туда, где им совершенно не положено быть. Один гастрольный менеджер как-то раз испугался, обнаружив у себя в кабинете незнакомого чувака, который попенял ему за то, что он, менеджер, вошел без стука.

Мы уже решили, что доход от лондонских шоу отдадим на благотворительность, и придумали сложную формулу, чтобы деньги получили не только крупные благотворительные организации, которые мы все поддерживали, но и мелкие, с которыми у нас были личные связи. Это означало серию фотосессий с каждой благотворительной организацией – все они вполне законно желали максимальной публичности. К сожалению, от самого концерта им было мало радости, потому что перед началом шоу обрушилась секция сидячих мест.

Огни в зрительном зале померкли, и в гуле предвкушения я различил какой-то раскат грома. Сначала подумал, что поставили не ту запись. Затем разлетелась весть о том, что рухнула секция сидений. Выбора не было – пришлось немедленно включить свет и оказать первую помощь пострадавшим. Тот концерт пришлось отменить. Назавтра лишь немногие зрители еще оставались в больнице, отчего с облегчением вздохнули все, не считая, разумеется, этих немногих.

Посреди лондонских концертов мы по случаю предусмотрели выходной, так что удалось перенести концерт на несколько дней позже и большинство зрителей – хотя, увы, не все – получили шанс увидеть отмененное шоу. Несмотря на события первого вечера, мы сочли, что гастроли завершились достойно. Мы столько работали, что качество было на высоте, и вдобавок нам грел душу отсвет благотворительности.

Нежданным, но очень званным визитером за кулисами «Эрлс-Корта» стал Боб Клоуз. Я не видел Боба с середины шестидесятых, со времен группы Tea Set, хотя так совпало, что он женился на моей старой школьной подруге из Френшема. Кстати, спустя года два на Гудвильском фестивале скорости появился еще более невероятный гость из прошлого – Клайв Меткаф, тоже товарищ по политеху на Риджент-стрит. Кто-то на редкость бестактный отпустил недоброе замечание – мол, Клайв, уйдя из группы, теперь, должно быть, чувствует себя человеком, потерявшим выигрышный лотерейный билет. Клайв спокойно ответил, что он и Кит Ноубл решили сбросить всех нас за борт, считая, что правильный карьерный ход совершают как раз они двое. Как заметил Клайв, «мы-то думали, что вы неудачники…».

После «Эрлс-Корта» я, настоящий рок-н-ролльный бунтарь, экспроприировал наши стиральные машинки. Во время предыдущих гастролей обнаружилось, что на полотенца, которыми нас обеспечивали промоутеры, тратятся сотни тысяч долларов, и на сей раз мы обзавелись собственными мощностями. Стиральные машинки промышленного класса я забрал домой, и там они весело крутились еще не один год…

На концерте в «Эрлс-Корте» 28 октября 1994 года к нам на сцену вышел Дуглас Адамс. Эту возможность мы предложили ему отчасти в подарок на день рождения, но также в благодарность за то, что придумал название альбому «The Division Bell». От волнения Дуглас явно забыл мой совет: «Делай что хочешь, Дуглас, только не смотри вниз…» (см. также предыдущее фото).

В то время концерты в «Эрлс-Корте» были просто концом очередных гастролей, но на самом деле отметили прекращение нашей работы. В следующие десять лет вышли концертный альбом и видео по материалам тура, оба под названием «Pulse», а также всякие антологии и оцифрованные версии нашей работы в новых форматах. Но мы больше не ездили с концертами и не выпускали нового материала.

Я думаю, Дэвид с легкостью признает, что снова ввязываться в драку меньше всех хотелось ему. Похоже, аппетит к последствиям очередного разгона гастрольной механики пропал у него начисто. Но я все-таки лелеял надежду, что конец группы Pink Floyd как деятельной силы еще не наступил. Мы еще много чего никогда не делали. Мы так и не развили идею Дэвида поиграть в акустике. Мы так и не выпустили эмбиент, оставшийся от работы над «The Division Bell». И – по крайней мере, до сей поры – я так и не появился в «Параде личностей» на шоу «Never Mind the Buzzcocks». Мы столько времени провели в относительном бездействии, что надежда на новые записи, не говоря о живых концертах, таяла на глазах. Но затем как гром среди ясного неба – среди ясного лазурного неба Карибов, между прочим, – случился нежданный поворот событий.

13. Помнишь тот день

На репетиции перед «Live 8» в Black Island Studios в западном Лондоне. Выбор барабанных установок был богатый, но я предпочел верную DW, на которой играл в 1994 году в туре «The Division Bell».

В январе 2002-го я с семьей отдыхал на карибском острове Мюстик. В начале каждого года там проводится пляжный пикник – собирают деньги в пользу местной школы. На этом пикнике чьи-то сильные руки вдруг обхватили меня за плечи, а потом за шею. Я увидел, как удивленно расширяются глаза Нетти…

Роджер. Увидев меня на пикнике, он подкрался и застал меня врасплох. За предыдущие лет пятнадцать мы виделись всего пару раз. Я часто гадал, какая будет атмосфера, если мы ненароком друг с другом столкнемся, как мне подойти к этой встрече. Зря тратил время.

Мы с Роджером разговорились – проговорили чуть не полдня – и до отъезда с острова встретились еще пару раз. Теперь, когда под мосты прошлого утекло столько воды, просто колоссально было помириться с одним из старейших друзей. Груда эмоционального багажа осталась на мюстикской таможне.

Позднее в тот же год мне позвонили и пригласили выступить гостем Роджера на «Уэмбли-арене» во время его тура 2002 года. Согласился я не сразу – поначалу слегка занервничал, – но сообразил довольно быстро: если упущу эту возможность, буду горько жалеть до конца своих дней. Я так долго оплакивал наш разрыв, что не воспользоваться шансом очень публично продемонстрировать вызревший момент примирения – редкая глупость. Сыграл я только на одной вещи – Роджеровой аранжировке «Set the Controls for the Heart of the Sun», – однако весь вечер был просто фантастическим. Группа Роджера оказалась замечательно радушной, и ужасно приятно было поработать с Гарри Уотерсом, который стоял за клавишными: Гарри – сын Роджера, а вдобавок мой крестник.

Снова работать с Роджером – это была радость. Мне страшно понравились репетиции. Хотя меня уверяли, что прошедшие годы смягчили Роджера, я, к своему удовольствию, обнаружил, что любые несовершенства шоу встречались знакомым раздраженным криком, что несся со сцены к микшерному пульту.

И тем, искренне полагал я, все и ограничится. Когда в сентябре 2004-го вышла «Наизнанку», вопрос о возвращении Pink Floyd к работе – с Роджером или без него – непременно всплывал в каждом интервью. Я на такие вопросы отвечал честно, но все же пытался дать хотя бы малую толику надежды – по-моему мнению, финальный свисток еще не прозвучал.

Той осенью журнал «Моджо» готовил спецвыпуск, посвященный нашей группе, и у нас с Роджером взяли интервью. Роджера спросили, возможно ли потепление между ним и Дэвидом, и он ответил вежливо, но непреклонно: «Не понимаю, с чего бы. Мы оба очень резкие индивиды, и вряд ли это изменится». Дэвид в каком-то интервью сравнил эту идею с возможностью «переспать с бывшей женой». Короче, оптимизма все это не внушало.

Мне в интервью напоследок задали два традиционных вопроса: «Выйдет ли еще один альбом „Пинк Флойд“?» и «Как насчет разового концерта „Пинк Флойд“ с Роджером Уотерсом по случаю тридцатилетия „Wish You Were Here“?».

Я ответил: «Я не против. Но мне не верится, что этого захочет Роджер. Я думаю, Дэвиду, чтобы вернуться к работе, нужна мощнейшая мотивация. Было бы прекрасно объединиться ради какого-нибудь нового „Live Aid“ – значимость события все оправдает. Вот это была бы фантастика. Или, может, я просто чертовски сентиментален. Знаете ведь, каковы эти старые барабанщики».

Роджер в режиме Бродяги Высокогорных Равнин играет «Wish You Were Here» на акустической гитаре – в Гайд-парке басовую партию на ней сыграл Тим Ренвик.

Полгода спустя кто-то указал мне на фрагмент из телеинтервью Боба Гелдофа: Боб ссылался на эту мою фразу – что, мол, ради крупного благотворительного мероприятия Pink Floyd способны – может быть – воссоединиться. Увы, не могу приписать результат себе, но, очевидно, в голове у Боба, который подступался к аналогу «Live Aid» через двадцать лет после оригинала, засело некое зерно.

Я был настолько не в курсе, что, когда в июне 2005 года моя жена Нетти сказала, что мне звонит Боб, я понятия не имел, по какому вдруг поводу. Со времен Пинка в «The Wall» мы иногда встречались в светской обстановке, а изредка и на заседаниях благотворительного комитета фонда «Раундхаус», но на регулярной основе не общались.

Боб уже трудился над «Live 8», но в мое сознание сигналы об этом пока не проникли. А теперь Боб мне об этом сообщил и прибавил, что говорил с Дэвидом про выступление Pink Floyd. Дэвид ответил «нет». Как всегда, отказ только вдохновил Боба на подвиги, и Боб пообещал, что подъедет к Дэвиду домой и они как следует все обсудят. Он уже почти добрался до Ист-Кройдона, когда Дэвид позвонил ему и еще раз сказал: «Не трудись». Боб все равно не отступил. Но даже прямая и личная просьба от человека, который славится таким талантом убеждения, не поколебала Дэвида.

Я понимал, что Дэвид не просто так не желает объединения Pink Floyd на «Live 8». Группа была в нерабочем состоянии, а Дэвид в последние годы работал над сольными проектами. Он знал: едва мы сыграем, все (включая фирмы грамзаписи, прессу и наших фанов) потребуют от нас какого-то нового продукта и объявления о гастролях. С точки зрения Дэвида, момент был чертовски скверный – поэтому в свете последующих событий Дэвид, я думаю, принес самую большую жертву.

Боб спросил, не помогу ли я уговорить Дэвида. Я сказал «нет» – я считал, что мой голос ничего не изменит и, более того, может оказать совершенно противоположный эффект. Как я заметил позднее, можно завести коня в воду, но нельзя заставить его пить, а Дэвида нельзя было даже подвести к воде. Но вот если подвести Уотерса (сиречь воду) к Дэвиду, может, что и получится…

Мне казалось, я должен что-то предпринять – хотя бы рассказать Роджеру. Но я не хотел, чтобы Роджер подумал, будто я использую нашу недавно восстановленную дружбу, чтобы просить об одолжениях, и я вполне сознавал, что он двадцать лет вкалывал, строя успешную сольную карьеру. Питер Гэбриел как-то раз сказал, что, вернувшись в Genesis после стольких лет работы в одиночку, он бы многое потерял: как будто играешь в «змеи и лестницы» и съезжаешь в самый низ по длиннющему удаву.

Надо было действовать осторожно. Я написал Роджеру по электронной почте и очень робко упомянул – мол, Боб хочет, чтобы мы помогли ему спасти планету. Если Роджер не ответит – ну и ладно. По крайней мере, свой, пусть и довольно жалкий выстрел я все-таки сделал.

Роджер ответил тотчас – спросил, чего именно хочет от нас Боб. «Если честно, я толком не понял», – написал я, прибегнув к той самой смеси двуличия и дипломатии, что отметила наш первый разговор в политехе на Риджент-стрит сорок с лишним лет назад. Тогда Роджер позвонил Бобу. В трубке урчал и грохотал домашний быт Боба, но Роджер все-таки сумел уяснить, что Боб хочет нашего воссоединения. Тут хозяйство Гелдофов взяло верх, и Боб пообещал перезвонить.

Идея снова сыграть вместе на политически близком мероприятии мигом вдохновила Роджера. К тому же Боб не собирал деньги – Боб хотел поднять глобальный вопрос, касающийся всех, донести внятное послание о необходимости бороться с бедностью до лидеров государств, которые через несколько дней после концерта приедут на саммит «Большой восьмерки» в отель «Глениглс».

Боб перезвонил Роджеру спустя две с половиной недели. Роджер спросил, когда планируется концерт «Live 8», и внезапно узнал, что до концерта осталось меньше месяца и раздумывать некогда. Роджер сказал, что сам возьмет быка за рога и позвонит Дэвиду. «Привет, – сказал он, дозвонившись, – по-моему, мы должны сыграть». Дэвид по-прежнему колебался: ему казалось, и гитарная техника, и вокал у него заржавели – аргумент, который Роджер опроверг тотчас. Дэвид попросил времени на размышления. Размышлял он двадцать четыре часа – и весьма успешно.

Вот так и вышло, что в одну июньскую пятницу за каких-то три недели до концерта Дэвид позвонил Бобу, Роджеру и мне и сказал: «Давайте сделаем». Всем было ясно, что, поскольку центральная идея «Live 8» – обратить взгляд общественности на проблему, воссоединение Pink Floyd привлечет к концерту дополнительное внимание. Впрочем, Роджер твердо заявил, что при любом раскладе не готов выступать на разогреве у Spice Girls или какой-нибудь трибьют-группы АВВА. Несмотря на это, Боб теперь почитал Роджера за великого дипломата – вот уж точно, новая страница в истории.

Я подозреваю, перед «Live 8» все мы шли на репетиции не без трепета, однако получилось хорошо – приятный коктейль профессионализма и юмора. (См. также фото на с. 478–479.)

Однако оставался еще один человек, которого надо было уговорить. В первой стадии переговоров Рик не участвовал – они в основном касались Роджера и Дэвида, – но при воссоединении группы без Рика было никуда. Раз уж выступаем, надо все сделать как следует. Уговаривать не пришлось – Рик сказал «да», хотя и дрогнувшим голосом, слегка пугаясь перспективы добровольно ступить на территорию, которая некогда была для него какой-то гладиаторской ареной.

Несколько недель жернова слухов работали почище мельницы для перца в итальянском ресторане, и наконец к воскресенью новости официально вырвались на волю. Дэвид выпустил официальное заявление, в котором совершенно справедливо сказал, что «любые прошлые ссоры между Роджером и группой в таком контексте представляются совершенно пустяковыми». Роджер, отвечая на обвинения в том, что, мол, пожилые рок-музыканты нашли повод продвинуть свою дискографию, злорадно парировал: «Циники станут насмехаться. И насрать на них!»

Для авторов передовиц поистине настал праздник. Топоры зарыты, склоки забыты. Центральные газеты и кое-какие таблоиды кишмя кишели эскадрильями летучих свиней. С нами связался Ричард Кёртис – сказал, что, если группа способна договориться о сет-листе, саммит «Большой восьмерки» наверняка сумеет выдать конкретные обязательства и решить проблемы Африки.

Невесть почему наши внутренние трудности – ничем не отличавшиеся от трудностей многих других групп – были раздуты до мифических пропорций и обернулись величайшей междоусобицей в истории рок-н-ролла. Все это пережив, я могу честно заявить (и, надеюсь, наглядно отразил в книге), что никакой Третьей мировой войны между нами не было – а если и да, должен сказать, мне выпала славная война.

Группа на «Live 8», слева направо: Джон Кэрин, я, Рик, Дик Пэрри, Кэрол Кеньон, Роджер, Тим Ренвик и Дэвид.

Меня повеселила пародия Тоби Мура в «Таймс»: читатели получили возможность «эксклюзивно заглянуть» на репетиции группы, где все мы сидим в студии, а толпа адвокатов совещается, можно или нельзя играть фа-диез. Еще мне понравилось приписанное мне замечание о том, что рок-н-ролл – это «склоки, упреки и адвокаты». Одна газета также доложила, что сестра Сида Розмари спросила его, что он думает о нашем воссоединении. Он вообще не ответил, сказала Розмари. «Он больше не Сид», – пояснила она. Уже много лет назад он снова стал Роджером Барретом.

Едва решение было принято, одной из первоочередных задач стал выбор репертуара. Поначалу это обсуждали Роджер с Дэвидом, а Боб подсказывал. Лично я попросил выбрать что-нибудь не очень быстрое…

Когда до концерта оставалось десять дней, мы вчетвером собрались в лондонском отеле «Коннахт», чтобы выбрать окончательно. Время поджимало, и мы сразу перешли к делу. Мы захватили с собой видеозаписи – кое-что с шоу Роджера, кое-что с последних туров Pink Floyd. Не в силах отказаться от закоренелых привычек, мы решили, что эти видео нужно слегка довести до ума, и в результате мы с Роджером засели в монтажной, подбирая эпизоды для концерта. Я снова вспомнил, как мне нравится Роджеров стиль работы. В тисках цейтнота он не тратил ни одной лишней секунды, ясно понимал, чего добивается, и все равно умел воспринимать чужие идеи, если ему казалось, что они могут сработать.

Для репетиций мы на три дня забронировали Black Island Studios, и вполне естественно, что к нам присоединились наши доблестные помощники Тим Ренвик и Джон Кэрин, – так протянулась ниточка к давнему концерту «Live Aid», где Джон вместе с Дэвидом играл в группе Брайана Ферри.

Пришел Дик Пэрри со своим саксофоном, Кэрол Кеньон пела бэк-вокал на «Comfortably Numb». Кроме того, мы сумели собрать бригаду старых соратников, включая Фила Тейлора (нашего самого старого сотрудника), моего барабанного техника Клайва Брукса и Колина Лайона, гитарного техника Роджера. За микшерным пультом сидел Энди Джексон, за звуком телетрансляции присматривал Джеймс Гатри. Мы все стали немного старше и, возможно, чуток мудрее – дискутируя о том, как что играть, мы даже пережили здоровые творческие разногласия, не взорвав все к чертям. Некоторое напряжение возникло, когда Рик заговорил о басовой партии, которую Гай Пратт сыграл однажды на наших гастролях (вскоре после тура «The Division Bell» Гай женился на дочери Рика Гале). Роджер в ответ заявил: «Рик, чем вы там с зятем заняты у себя дома, меня не касается».

В канун шоу «Live 8» мы пришли в Гайд-парк. Рассеянные группки персонала, охраны, музыкантов и их семей наблюдали из зоны перед сценой, как Мадонна работает со своим облаченным в белое ансамблем. Я также порадовался, увидев на сцене моих пацанов, Гая и Кэри, которые притворялись, будто им там самое место, – очевидно, талант морочить голову охране у них прорезался рано. Когда сгустились сумерки и закончились саундчеки, мы отыграли свой сет. Репетиция прошла довольно успешно, хотя, должен признать, с барабанами дела шли неровно. Впрочем, на генеральных репетициях всегда так – зато завтра на концерте будет что усовершенствовать.

Выступление группы на «Live 8».

Когда наступила суббота, 2 июля, мы уже точно знали, что выступим с опозданием – было ясно, что этот концерт физически не способен не выбиться из графика, – и договорились приехать в Гайд-парк к пяти или шести вечера. Но потом решили, что абсурдно будет пропустить открытие столь важного мероприятия, и, по-моему, прибыли аккурат к самому старту.

Меня вовремя отрезвила дочь Хлои. Приехав на стоянку для музыкантов, я выбрался из машины (меня великодушно подвез Деймон Хилл – то была предтеча наиволнительнейшей поездки «убером»). Меня, видимо, накрыло грандиозностью момента, и я был слегка ошалелый – типа «вот и я, здрасьте…». Увидел Хлои, хотел было ее обнять, но она рявкнула: «Не сейчас, пап, я очень занята!» – и продолжила вести прямой эфир для VH1.

Тихонько засунув свое рок-н-ролльное эго куда подальше, я направился в передние ряды посмотреть, как Пол Маккартни и U2 исполняют «Sergeant Pepper», – и даже меня, пресыщенного и пристрастного ветерана музыкального бизнеса, тронули мощь и драйв того, что творилось и на сцене, и среди зрителей.

Некоторые наблюдатели сочли, что объятие в финале нашего сета на «Live 8» получилось неловким и натужным; Роджер еще отдельно подзывал Дэвида. Я же считаю, что просто это вышло незапланированно и спонтанно – отсюда и недостаток профессиональной ловкости.

Гримерок за кулисами было мало, и каждая освобождалась за какой-то час до того, как следующему артисту предстояло выйти на сцену, поэтому шансов корчить примадонну никому не выпало. Обитатели нашей гримерки уходили неохотно, зато оставили по себе ностальгически откровенный аромат травы.

Мы дали несколько интервью, в которых настойчиво напоминали, чему, собственно говоря, посвящен «Live 8», и это окончательно убедило меня, что мы правильно сделали, решив собраться опять; раз уж нет жонглеров или огнеглотателей, необходимой изюминкой выступим мы, – возможно, зритель спросит себя: «С чего им это в голову-то взбрело?» – и поразмыслит, в чем суть всего мероприятия.

Наш сет отъезжал все дальше, пасмурное небо просияло красным закатом, какому порадуется любой пастух. Когда в одиннадцать вечера мы наконец-то вышли на сцену, все наши ресурсы ожидания уже были на исходе. Адреналин кипел, тайком подкрадывалась нервозность. Но едва посреди кромешного мрака застучало сердце во вступлении к «Breathe», меня стало отпускать – я погружался в знакомое единение с группой.

Снова играть вместе – это была фантастика: Рик разворачивал свои уникальные полотна, Дэвид, как всегда, был надежен, лиричен и совершенно идеален, а Роджер, невзирая на возраст, очень подвижен; я за ним такого не помнил – может, побочный эффект двух десятилетий на позиции солиста. Весь сет получился плотным и емким, а нам удалось обуздать себя, несмотря на всю важность события, – по счастью, мы успешно воздержались от криков «Привет, Лондон!» и не стали спрашивать аудиторию, «весело» ли ей. Однако взвешенные слова Роджера о Сиде перед «Wish You Were Here» обеспечили нам тесный контакт с публикой.

После финального поклона мы ушли за кулисы, где беззастенчиво кипели бурные эмоции; впрочем, с удовлетворением докладываю, что мы четверо, великие стоики, выказали непроницаемую, без единой слезинки невозмутимость, как нам велели прекрасные традиции группы Pink Floyd…

Я думаю, я думал, что на этом все. Мы воссоединились по достойному поводу – вероятно, то была единственная причина, которая могла собрать нас вместе, – и выступили перед гигантской аудиторией: не только перед теми, кто вечером 2 июля был в Гайд-парке (а это около 200 000 человек), но и перед несколькими сотнями миллионов, которые смотрели нас по телевизору. Нам, безусловно, удалось привлечь к проблеме массу внимания; правда, новостная повестка меняется быстро, и в среду все уже говорили только о том, что в Лондоне пройдут Олимпийские игры 2012 года, а спустя еще день – об ужасных лондонских терактах 7/7.

После концерта мы разошлись и вернулись к своей повседневности. Бурлили неизбежные слухи – мол, нас зовут еще разок вместе поехать на гастроли и предлагают за это баснословные суммы. Дэвид отвечал недвусмысленно: концерт «Live 8» мог быть сколь угодно важен, но в его личной повестке дня нет долгосрочных планов дружеского слияния душ в гастрольной обстановке. Репетиции перед «Live 8», сказал Дэвид, убедили его, что «делать такое часто я не хочу».

Его логику я понимал. Мне кажется, работать на последних турах Pink Floyd Дэвиду было труднее всех. В основном гастрольное бремя легло на него – он был на виду, он вокалист, – а я тягал тяжести по минимуму. Я-то всегда предвкушаю, как буду вникать в подробности сценографии, дизайна и визуальных решений, а его все это, пожалуй, интересует меньше.

В 2005 году издательство Genesis Publications выпустило роскошное издание «Наизнанку» – сафьяновый бокс-сет, эксклюзивное эссе, открытки, две репродукции; руководил и создавал дизайн Сторм Торгерсон. В Genesis отмечали, что, «осмотрев сигнальные экземпляры, Сторм решил, что 24 цветов будет мало. Сколько цветов требуется для совершенства? Как выяснилось, 27».

Но, как и многое в этом мире, то, что казалось финалом, обернулось очередным началом. Однако сперва я завершил серию рекламных туров и автограф-сессий после выхода первого издания и иностранных переводов «Наизнанку». На первых автограф-сессиях я, наивный щенок, отважно спрашивал каждого читателя, кому посвятить книжку, – и почти сразу стало ясно, что на расшифровку восточноевропейских отчеств надо закладывать почти весь вечер. Вскоре я догадался, что легкомысленное «Shine On!»[36] замечательно ускоряет процесс.

Я вновь отправился в путь – правда, гастроли получились довольно одинокие и степенные, а комплект дорогой аппаратуры ограничивался пачкой свежих авторучек «Пентел» – и вновь очутился на передовой, где говорил с фанатами, которым давненько не выпадало шанса вживую поболтать с настоящим участником Pink Floyd.

В парижской студии радио «Франс энтер» я давал интервью ведущему Сержу Ле Вайяну, и его посетила светлая идея пересказать мне букварь Pink Floyd: «„A“ pour architecture, „B“ pour „Brain Damage“…» и так далее (приятным сюрпризом стало «„G“ pour gong»[37]). Когда Серж добрался до «V», у него перехватило дыхание, и он сказал: «„V“ pour la vie – votre vie, Nick Mason, – merci énormément – mais aussi ma vie, notre vie»[38]. Честное слово, слезы выступили на глаза, – может, у Сержа нет, а вот у меня, вероятно, да.

В городах, где мы когда-то выступали, накатывала ностальгия. По пути на «Франс энтер» мы проезжали Театр Елисейских Полей, где Pink Floyd впервые играли в январе 1970-го, и я припомнил, с каким воодушевлением приняли нас французы – британцы в тот период еще не совсем к нам прониклись – и как стойко французы поддерживали нас с тех самых пор.

В Лос-Анджелесе я жил на Венис-Бич, где все напоминало о нашем концерте в клубе «Чита» в 1967 году. Футболки изменились мало – разве что теперь из образчика последней моды превратились в «ретро», а антивоенные и антиреспубликанские настроения касались другого театра военных действий и страшноватого позера в президентском кресле.

Постепенно до меня дошло, что многие «фанаты», добивавшиеся автографов, на самом деле принадлежали к картелю перекупщиков с eBay. Эти всегда заявлялись с целым ворохом пластинок и гитарных накладок. Невозможно не восхититься таким сплавом упорства, терпения и отчаяния – им ведь приходилось ждать в очередях, как и всем прочим.

На Манхэттене я довольно ворчливо похвалил одного такого падальщика за настойчивость – он выследил меня до самого ресторана, где я ужинал с Роджером (у него тогда были гастроли). Роджер его увещевал, а я сказал только, что он, я подозреваю, собирает автографы для последующей перепродажи онлайн. Чувак, истинный ньюйоркец, испустил долгий вздох: «Жить-то на что-то надо». В свете столь чистосердечного ответа я не смог ему отказать и подписал то, что он мне подсунул.

Затем я вернулся в Великобританию, и меня поманили съемки в «Top Gear». Они там очень хотели заснять мой недавно купленный «феррари-энцо». Поначалу переговоры зашли в тупик, но как-то вечером за ужином Джереми Кларксон вернулся к этой теме опять. Я предложил поступить так: если Кларксон и его команда готовы порекламировать «Наизнанку» в своей передаче, я откажусь от гонорара за то, что они используют «энцо», – я был уверен, что строгие правила Би-би-си насчет рекламы в эфире начисто избавят меня от необходимости сдержать слово.

«Феррари-энцо» в действии.

На церемонии в британском Зале музыкальной славы в 2005 году. Представляя нас, Пит Таунсенд рассказал, что впервые увидел Pink Floyd в рождественские каникулы 1966-го в лондонском клубе «UFO»: «На гитаре тогда играл Сид Баррет – потрясающе, вся группа была изумительная. Роджер Уотерс – эффектная харизматичная фигура, космический звук кружил и обволакивал».

Джереми позвонил мне спустя пару дней. Его осенило. Чтобы обойти диктат Би-би-си, он напишет сценарий, в котором решит проблему окольно.

Вот так и вышло, что «энцо» въехал в кадр, а я врубил режим «магазин на диване». Насколько я был счастлив, когда купил «энцо», спросил меня Джереми. «Пожалуй, примерно так же счастлив, – бодро ответствовал я, – как в ту минуту, когда впервые взял в руки экземпляр моей книги „Наизнанку“…» Потом в студии Джереми беседовал с Джинджер Спайс – Джери Халлиуэлл. Когда он спросил ее о текущих музыкальных проектах, она уже открыла было рот, чтобы упомянуть свой новый альбом. Джереми ее оборвал. «Ну-ка, прекратите, – строго сказал он, – джинса у нас тут запрещена». Камера отъезжает – а вся аудитория позади Джереми и Джери щеголяет футболками с лозунгами «Покупай книгу Ника» или «Ник – отличный писатель».

Позднее я узнал, что на Би-би-си фрагменты этого выпуска непременно показывали стажерам-продюсерам – объясняли наглядно, чего ни в коем случае нельзя допускать, как бы успешен (или воинствен) ни был ведущий.

Свои писательские обязанности я выполнил и тут почуял, что мы становимся «достоянием»: через несколько месяцев после «Live 8» на церемонии в «Александра-пэлас» группу Pink Floyd включили в британский Зал музыкальной славы. Церемонию провел Пит Таунсенд, который доложил, что пропустил выступление The Who всего раз («не считая автокатастроф и болезней») – когда забил на концерт в Моркаме и повез Эрика Клэптона слушать нас с Сидом. Также он сказал, до чего счастлив, что на «Live 8» мы сыграли с Роджером: «Я не думал, что такое возможно. Еще одна стена рухнула».

Рик приходил в себя после офтальмологической операции, Роджер был в Риме на премьере своей оперы «Ça Ira», поэтому группу представляли мы с Дэвидом. Над нами висел гигантский экран, а на экране был Роджер в прямом эфире. Какой-то Оруэлл или Северная Корея, а Роджер – Вечный президент Республики Pink Floyd. «Панегирики ваши, – сказал Роджер, – слегка пугают, но, должен сказать, очень трогают», а затем сообщил, что никакой операции Рик не делал. «Мы тут с ним сбежали и счастливо живем в квартирке на Виа Венето…»

Я сказал зрителям, что эти почести хоть как-то компенсируют почти сорок лет дурных анекдотов про ударников, хотя сегодня я слыхал одну шутку, которая венчает их все. Маленький мальчик говорит матери: «Вот вырасту и стану барабанщиком». Мать смеется, смотрит на него жалостливо и отвечает: «Придется выбрать что-то одно».

Оставлять отпечатки ладоней на тротуаре перед «Китайским театром Граумана» нам пока не пришлось, но все равно ощущение было такое, будто наша история каменеет, складывается в некую конструкцию, которая, как ни странно, имеет шанс пережить нас всех. Вдобавок это означало, что наш срок годности, пожалуй, уже истек – теперь нас рассматривали в ретроспективе и больше не считали живой музыкальной силой.

Масла в огонь подлил Дэвид: в начале 2006 года в итальянской газете «Репубблика» опубликовали статью, где утверждалось, а-ля «Монти Пайтон», что «бренд „Пинк Флойд“ исчез, завершился, безусловно скончался». Дэвид сказал им: «По-моему, с меня довольно. Все кончено, è finita», – он вообще повторял этот рефрен все чаще. Для меня это все равно что красная тряпка для быка (или хотя бы модный малиновый галстук), потому что всякий раз первая моя мысль: «НО никогда не знаешь наперед…» Ничего не могу с собой поделать.

Возможно, Дэвид говорил с таким нажимом, потому что у него выходил новый сольник «On an Island». Над альбомом с ним работали Рик, Дэвид Кросби и Грэм Нэш, а также Боб Клоуз, блистательно игравший на гитаре во времена Tea Set и The Pink Floyd Sound, – славный привет стародавним первым концертам (этим клевые совпадения не ограничиваются: с Мэри, женой Боба, мы вместе учились в школе). Я сыграл с Дэвидом в «Ройял-Альберт-Холле» во время тура в поддержку альбома, через пару дней после того, как у него на сцене гостил Дэвид Боуи.

Через год, в мае 2007-го, я снова играл с Дэвидом и Риком, но обстоятельства были печальнее. В июле 2006-го умер Сид, и в память о нем Джо Бойд устроил концерт «The Madcap’s Last Laugh» в «Барбикане».

На похороны Сида никто из нас не пошел. Да, я жалел о том, как группа обошлась с Сидом, но, по-моему, последние тридцать с гаком лет мы поступали по справедливости и с его родными, и с ним самим и уважали его стремление к одиночеству. Даже если бы мы хотели пойти на похороны, нас, кажется, и не приглашали – церемония прошла в очень узком кругу родных.

В «Барбикане» Дэвид, Рик и я сыграли «Arnold Layne». Роджер (с которым я временами играл на его гастрольном туре «The Dark Side of the Moon Live») с Джоном Кэрином на клавишных исполнил свою песню «Flickering Flame». За кулисами собралась занятная тусовка – в том числе Крисси Хайнд, Деймон Албарн, Кевин Эйерс и, не могу не отметить, Кэптен Сенсибл, яркое напоминание о моей схватке с темными силами панка.

Спустя еще год вновь пришли дурные вести. В сентябре 2008-го умер Рик. Мы знали, что он болен, – и все равно это нас потрясло. На «Live 8» он выглядел как будто ничего, и при наших редких встречах тоже – в Великобританию он наведывался редко, в основном жил на борту своей яхты «Эврика». Рик был бестрепетным и умелым яхтсменом, чему доказательство – его трансатлантический переход под парусом.

Мы с Риком случайно столкнулись на Ибице – оба приехали в отпуск, и я жил на борту «Тигровой лилии», яхты барабанщика Queen Роджера Тейлора. Направляясь к берегу на тузике, я увидел впереди великолепную яхту – наверняка Рик, решил я. Мы повертелись вокруг, но на наши оклики никто не отвечал, – похоже, на борту никого не было. Затем вдруг с палубы поднялся седовласый старый моряк – не успев, по счастью, заорать: «¿Hola, donde está el capitán?»[39], я сообразил: «Ой, *?@, это же Рик». Вообще-то, он не так уж и постарел – не больше, чем мы все, – но волосы у него совершенно побелели. Я предложил вечером поужинать, он сказал: «Дэвид тоже здесь, на Форментере», – мы на яхте пошли туда и экспромтом воссоединились за поздней трапезой.

Боб Клоуз (таким он был в период Стэнхоуп-Гарденз в 1964–1965-м) работал с Дэвидом над альбомом «On an Island». С давних времен у меня о нем самые теплые воспоминания. Он всегда был славным человеком – может быть, слишком славным для превратностей музыкальной индустрии.

Сид, каким я предпочитаю его помнить: кипучий и жизнерадостный – искристый, а не безумный алмаз. Разум его, к добру или к худу, пал, вполне вероятно, жертвой альтернативы ЛСД под названием STP (Super Trip Pill), которая пришла в Великобританию из США в 1967 году. Из тех наркотиков, от которых психоделия стремительно превращается в хаос и психоз.

После смерти Рика острее всего ощущался дисбаланс – с этой утратой все перекосилось. Пожалуй, талантам Рика никогда не воздавали должного – ни внутри группы, ни снаружи, – но без его характерных текучих текстур и колорита не случилось бы то, что теперь опознается как саунд Pink Floyd. В музыкальном плане он всех нас сплавлял воедино. Подход к игре у него был поистине уникальный, и свою музыкальную философию он однажды сформулировал так: «Техника игры очень вторична в сравнении с идеями». Многие прекрасные клавишники перенимали и воспроизводили его партии, но сочинить их не мог никто, кроме Рика.

Его вмешательство сильно и неожиданно отразилось на «The Dark Side of the Moon». По – Обри Пауэлл, партнер Сторма Торгерсона по «Хипгнозису», – вспоминает: «Мы пришли на Эбби-роуд пожонглировать кое-какими идеями. Рик тогда выступил не как все – не велел нам пойти и пошевелить мозгами, хотя это был бы нормальный инструктаж, а сказал: „Может, что-нибудь новенькое, а? Тошнит до смерти от этих ваших проклятых коров и сюрреализма. А нельзя какую-нибудь графику, вот как на конфетах «Черная магия»?“» Похоже на правду – помнится, со Стормом Рик всегда общался в легком раздражении.

Ребята из «Хипгнозиса» ушли поразмыслить. Сидя у Сторма дома, они в поисках вдохновения листали французскую книжку 1940-х про физику. Там нашлась фотография – под окном лежало прозрачное стеклянное пресс-папье, и солнечный свет, проходя сквозь него, раскладывался на радугу. «Сторм такой: „Я понял“, – взял и нарисовал этот треугольник, вот так запросто. Мы вернулись на Эбби-роуд, и все без исключения сказали: „То, что надо“. Вдохновение, магия».

Панихида проходила в Ноттинг-Хиллском театре. Получилось прекрасное прощание с другом, который был в моей жизни сорок с лишним лет. Рик хотел не очень формальной церемонии, и его желание полностью сбылось. Панихида внушала скорее радость, чем печаль, – и в светском плане, потому что вокруг было столько знакомых лиц, и в музыкальном. Мы с Дэвидом впервые за почти четыре десятилетия исполнили «Remember a Day» Рика, а Джефф Бек в одиночку так блистательно сыграл гитарное соло, что я пытался ангажировать его на собственные похороны.

Рик умер, и это поистине и окончательно поставило крест на воссоединении Pink Floyd. Теперь пускай отдуваются трибьют-группы. Я вот сейчас думаю: каждый вечер кто-то где-то играет нашу музыку – просто не я. Ударники из трибьют-групп, безусловно, гораздо лучше меня освоили все мои ошибки. Как в бондиане: меня, остроумного щеголя Роджера Мура, легко заменить на хмурого Дэниела Крейга, – может, никто и не заметит разницы.

С этим эффектом Бонда я столкнулся лично. Энтони Горовиц, писатель и добрый друг, работал над новым романом про Бонда «Trigger Mortis» (даже Яна Флеминга можно заменить), и почти все действие у него происходило на Северной петле, участке первоначального «Нюрнбургринга», который считается самой сложной дистанцией за всю историю мотогонок (Джеки Стюарт называл его «зеленый ад»), – соревнования там больше не проводят, но кататься можно. Чтобы помочь Энтони подготовиться, я отрядил гонщика – Марино Франкитти, мужа моей дочери Холли, – и тот возил Энтони по трассе, чтобы в книге все получилось как можно реалистичнее.

В июле 2010 года Роджер согласился выступить с Дэвидом на благотворительном вечере в пользу фонда Беллы Фройд HOPING, который оказывает помощь и поддержку палестинским детям. Нас всех по отдельности позвала Джемайма Голдсмит, которая устраивала мероприятие у себя дома в Оксфордшире, в Киддингтон-холле, – и мы все сказали «да». Но потом поразмыслили и сообразили, что нас опять будут бесконечно донимать вопросами, не грядет ли воссоединение Pink Floyd, а это как-то чересчур – благотворительный вечер планировался относительно скромный, в зале будет всего пара сотен гостей.

В августе 2008 года мы с Роджером съездили в Стокгольм, где получили «Полярную премию», учрежденную, что логично, Стигом Андерсоном, менеджером группы ABBA. Одновременно с нами премию получила американская оперная певица-сопрано Рене Флеминг. Роджер посвятил награду своей 96-летней матери. «Если в моей работе есть гуманизм и эмпатия – а мне кажется, они есть, – этим я лучше буду обязан ей», – сказал он.

Рик там, где он счастливее всего, – на борту своей яхты «Эврика».

Поэтому Роджер с Дэвидом вышли на сцену вдвоем и, невзирая на отсутствие своего верного барабанщика и миротворца, сыграли короткий сет – в том числе «Comfortably Numb», «Wish You Were Here» и «Another Brick». Объявлять о разрядке отношений было рановато, но ближе к ней эти двое еще не подходили.

Дэвид хотел на два голоса спеть «To Know Him Is to Love Him», классику The Teddy Bears, но Роджер противился: он считал, что Дэвиду-то спеть обе партии – раз плюнуть, а вот для него самого это за пределами зоны вокального комфорта. Дэвид не отступил и предложил сделку. Если Роджер споет, тогда Дэвид придет к нему на какое-нибудь шоу «The Wall» и сыграет «Comfortably Numb».

Роджер согласился, и Дэвид сдержал слово – сыграл в «The Wall» в мае 2011 года на «Арене O2». Я присоединился к ним на «Outside the Wall» – мы закончили шоу, как много лет назад в оригинальной постановке. Я вышел с бубном, Дэвид играл на мандолине, Роджер на трубе. По крайней мере, мы вместе очутились на сцене, хотя с таким набором инструментов вряд ли одолели бы «Echoes».

В тот год мы с Дэвидом завершили затянувшийся ремастеринг нашей дискографии – получилась многодисковая мультиформатная феерия. Собственно ремастерингом занимался Джеймс Гатри, и он мужественно сражался с этой задачей, пока я царственно созерцал процесс из-за кулис и милостиво давал интервью «Хаффингтон-пост».

Ощущение такое, говорил я, будто это наш последний шанс выпустить записи на физических носителях. Цифровые технологии шагнули далеко, раньше нам ни за что бы не удалось так почистить аналоговые записи, однако это был сизифов труд. Я понимал, что наверняка сохранились сотни катушек, двухдюймовых многодорожечных записей, не говоря уж о черновых миксах и отбракованных версиях на четвертьдюймовой пленке. Как я тогда выразился, «разбирать это все – адова работенка».

Один из особо любимых образчиков – наш концерт 1974 года на «Уэмбли-арене» (тогда еще это был «Имперский бассейн»); запись удалось пристойно почистить и тем оправдать публикацию. Но моя личная жемчужина этой коллекции – вновь обнаруженное в архивах EMI соло Стефана Граппелли на «Wish You Were Here». Я думал, эта сессия навеки утрачена, и переживал, что сам нечаянно и затер мастер или что-то записал поверх. Но запись сохранилась, и это великая радость, и если мы когда-нибудь снова сыграем «Wish You Were Here», я бы – поскольку Стефана больше нет – пригласил поучаствовать какого-нибудь сопоставимо талантливого скрипача: Найджела Кеннеди, скажем, или Ванессу Мэй.

Я также внятно обозначил свою позицию – сказал, что лично я не против концепции «возродить динозавра и отправить на гастроли», но сомневаюсь, что такая перспектива когда-нибудь соблазнит Дэвида, а Роджеру даже думать об этом некогда – он возит по миру «The Wall».

Поскольку систематического музицирования на повестке дня не стояло, отчасти я тратил силы и время на музыкальную политику. Индустрия изменилась практически до неузнаваемости. Пиратство, скачивание и стриминг напрямую влияли на релиз продукции. Некогда мы ехали на гастроли, чтобы продвигать новый альбом; теперь альбом стал средством продвижения гастролей. Я был глубоко убежден, что музыкантам нужно объединяться, дабы их голос был услышан, – особенно если вспомнить афоризм Берни Экклстоуна: «Если ты не сидишь за столом, вероятно, ты значишься в меню».

Я вступил в Коалицию титульных артистов – организацию, которую создали для защиты и борьбы за права артистов, равно известных и начинающих, особенно в цифровую эпоху и во времена, когда фирмы звукозаписи все меньше напоминают рисковых венчурных капиталистов и все больше – консервативные частные акционерные общества, которым только гарантии и подавай. Мы также занимались теми аспектами законодательства, которые отражаются на слушателях, – перепродажей билетов, например: мы искали пути противодействия спекуляциям.

КТА старается привлекать музыкантов максимально широкого спектра: на разных этапах членами совета были Билли Брэгг, Марк Келли из Marillion, Сэнди Шоу и Румер, а также Говард Джонс, Энни Леннокс, Эд О’Брайен из Radiohead, Мастер Шорти и Кейт Нэш. Это отчасти перекидывает мостик к Профсоюзу музыкантов (миновало полвека, а я по-прежнему в ПМ) и к профсоюзной работе моего отца.

Одна давняя ниточка порвалась, когда мы ушли из EMI в Universal, а затем в Warner, хотя это было едва ли болезненно – решение стало одним из многообразных коммерческих маневров, в которых мы непосредственно не участвовали. Было ощущение, что нас продают и покупают, выставив на помост, точно рабов в Древнем Риме. Мы уже видели, как венчурный инвестор Гай Хэндс купил EMI, точно сырьевой продукт на рынке, явно ничего не смысля в музыкальном бизнесе. Разумеется, это бизнес, но приятно было думать, что у владельца мерцает хоть какой-то интерес к слову «музыкальный», которое стоит первым. Достаточно упомянуть, что под руководством Хэндса EMI (по слухам) получила прозвище «Every Mistake Imaginable»[40].

Демонстрирую свои навыки игры на бубне вместе с Роджером на трубе и Дэвидом на мандолине, «Арена O 2», май 2011 года.

Гай Хэндс в период своих приключений в EMI – по его собственному признанию, не самый славный эпизод его карьеры, поскольку ему пришлось распрощаться больше чем с половиной инвестированных денег.

Лично я с Гаем Хэндсом не знаком, но, помнится, читал, что себе в помощь он нанял бывшего генерального директора Би-би-си Джона Бёрта. Очевидно, они на денек смотались на корпоративное совещание и решили, что надо повышать производительность, поэтому Джону Бёрту поручили обзвонить всех музыкантов EMI и сказать, что надо… больше работать. Я бы дорого отдал за аудиозапись разговора, в котором бывший босс Би-би-си велит Роджеру больше работать, – наверняка это были просто именины сердца.

Сам я с сотрудниками музыкальных корпораций дела особо не имел – достойное исключение составляет Кэрин Томлинсон, которая без потерь пережила целую череду председателей и исполнительных директоров EMI. Как-то раз я очутился рядом с одним председателем, Колином Саутгейтом, на каком-то там приеме. «Знаете что? – заметил он. – Мне кажется, я раньше никогда не сидел рядом с моим музыкантом». В последние годы вновь возродился образ крупных музыкальных магнатов – одни смахивают на толкиновского Темного Властелина, другие – подлинные энтузиасты музыки. Помню, Дэвид Кросби как-то раз сказал, мол, с фирмами звукозаписи беда в том, что все они акулы и жулики, но раньше хотя бы можно было на кого-то наорать, а теперь, когда за все отвечает Коммерческий Отдел, не то что наорать не на кого – не с кем даже поговорить.

Пока в музыкальном бизнесе крутились всевозможные махинации, мы с Дэвидом наконец-то взялись смазывать нашу скрипящую пинкфлойдовскую машинерию.

Воспользовавшись некоторым цифровым подспорьем, мы смахнули пыль с демозаписей, оставшихся после сессий «The Division Bell» – не на многодорожечных пленках, а на простых DAT-кассетах, – вычленили оттуда клавишные партии Рика и получили фундамент, на котором можно было что-то построить. При поддержке трио продюсеров – Энди Джексона, Мартина Гловера, он же Youth, и Фила Манзанеры – мы обернули эти партии новыми слоями гитары, ударных и вокала.

Дэвид с Филом, гитаристом Roxy Music, работал не впервые: я с ним был знаком шапочно, хотя его жена Клэр Сингерс работала нашим пресс-агентом. С Мартином Гловером, басистом Killing Joke, я не был знаком вообще, а Дэвид работал с ним как продюсером The Orb над альбомом «Metallic Spheres».

Мартин, Фил и Энди привнесли в наши труды нечто бесценное – а именно энтузиазм. Я подозреваю, если б мы остались с этим проектом наедине, он бы вообще не увидел свет. Смерть Рика встряхнула и Дэвида, и меня, но очень полезно, когда кто-нибудь чужой говорит: «Ник, надо перезаписать барабаны» или «Дэвид, а поверх вот этого можно пустить гитару». Все трое мыслили свежо, и у всех водились свои соображения, что оставить, что убрать и как перемешать то, что есть.

Работать с демозаписями было приятно – напоминало не только сессии «The Division Bell» на «Астории», но и стародавние времена, когда мы на студии собирали запись вручную. Из складских недр мы извлекли пыльный гонг, колокольчики и рототомы, которые не выглядывали на солнышко с тех пор, как я возил их на Роджеров тур «The Dark Side of the Moon» в 2006 году.

После этого меня занимала не столько музыка, сколько визуальный ряд. Когда мы не выступаем и не записываемся, я крайне редко нарочно слушаю наши треки. А вот кадры, снятые крошечными статичными камерами в студии, пока мы играли, вызвали к жизни немало воспоминаний.

В период, когда мы трудились над новыми треками, я взял короткий отпуск и выступил на церемонии закрытия Олимпийских игр в Лондоне. Как обычно, состав выступающих на открытии и закрытии оброс массой слухов.

Художник по свету Патрик Вудрофф вспоминает, что «о „Пинк Флойд“ шла речь всю дорогу – они были в списке классических английских групп, непременных и всем желанных. Но Ким Гэвин, – (хореограф и креативный директор церемонии), – считал, что нужен современный подход, поэтому обратился к Эду Ширану». Пролетел слух, что мы с Дэвидом и Роджером сыграем втроем, но в итоге из всей группы в церемонии участвовал только я.

Идея была соблазнительна еще и потому, что сцену мне предстояло делить не только с Эдом, но также с Майком Резерфордом и Ричардом Джонсом – оба мои добрые друзья и блестящие музыканты. А поскольку играли мы всего одну песню («Wish You Were Here»), подготовка требовалась минимальная.

Должен сказать, Олимпийские игры мне страшно понравились. Я, как и многие, сомневался, получится ли хорошо, – а получилась просто фантастика. Я лондонец, всегда не прочь оказаться зрителем или участником крупнейших общественных событий города – Фестиваля Британии, например, или, если уж на то пошло, «Live 8», – и я считаю, что церемония вышла духоподъемная и увлекательная. У нас были тысячи помощников, и все делали что-то полезное, хотя тысячи – это, конечно, перебор: когда я искал столовую, мне на помощь бросались минимум шестеро волонтеров.

Помимо собственно выступления, которое промелькнуло в мгновение ока, точно Усейн Болт, я запомнил две вещи. Поскольку артистов на сцене было много и каждый выходил с одним-двумя номерами, ударные установки менялись очень быстро (и очень умело), но я слегка нервничал, что выйду на сцену и не обнаружу там барабанов. На этот случай я за кулисами репетировал пантомиму а-ля Марсель Марсо.

Поскольку организаторы Олимпийских игр явно подписали со спонсорами строжайшие договоры, на аппаратуре и оборудовании не полагалось светить бренды других производителей. Поэтому один барабанный техник потратил несколько часов, всевозможными абразивами стирая с моих тарелок слово «Paiste» – название компании, на чьих инструментах я играл сорок лет.

Церемония закрытия Олимпийских игр в Лондоне, август 2012 года. Эд Ширан поначалу ненароком растревожил поклонников Pink Floyd, объявив, что мы выйдем на сцену вместе, а уже потом наши преданные фанаты разозлились на его слушателей, когда в социальных сетях выяснилось, что эти последние решили, будто «Wish You Were Here» – новый сингл Эда, и не поняли, зачем с ним играли какие-то неизвестные люди, особенно какой-то престарелый барабанщик.

Как водится, ждать приходилось подолгу. Такие вот концерты и фестивали – очень светские мероприятия: даже если у тебя сет в восемь вечера, явиться надо к десяти утра, так что я часами болтал с каким-нибудь Джорджем Майклом или Питом Таунсендом о плюс-минус добрых старых временах, и картина сильно смахивала на какой-то «Отель „Рок-н-ролл“: Лучший из экзотических».

Постояльцы этого отеля, увы, продолжали освобождать номера. В апреле 2013 года умер Сторм Торгерсон – тоже огромная потеря. Сторм был из тех дизайнеров, кто умеет придумать и создать невероятно мощные, поистине канонические образы – видя призму, машинально думаешь про «Dark Side», – но вдобавок любил слова, которые у дизайнеров обычно не числятся среди форте (и даже среди пиано). Сторм обожал каламбуры и игру слов. Однажды он нараспев поведал мне, что «в „Ник Мейсон“„девять букв, в „Пинк Флойд“ девять букв и в „Наизнанку“ девять букв». Глубинный смысл этого тезиса ускользает от меня по сей день.

По говорит про Сторма так: «Вот же псих. Графический гений. Окольный думатель. Сложный – запредельно. Мы были как небо и земля. Ссорились только так: „хассельблады“ по студии летали. Но мы были не разлей вода. Я его любил – он был мне как брат».

По рассказывает, что Питер Гэбриел, описывая работу со Стормом, «тепло вспоминает, с каким трепетом ты поднимался в студию, зная, что там тебя унизят, обольют грязью, музыку твою порвут в клочки, над стихами поиздеваются и все закончится ссорой. После этого ты, пожалуй, получишь пристойный конверт для пластинки. Но сначала Сторм постарается впарить тебе дизайн, который он уже пытался продать еще кому-нибудь».

Как-то раз По и Сторм предлагали идеи для конверта группе Led Zeppelin. «Мы им уже сделали несколько конвертов и хорошо с ними ладили. Приходим в контору Swan Song, там сидит группа и их менеджер Питер Грант, ждут нас. Я приготовил штук пять-шесть эскизов, а по дороге заметил, что Сторм подсунул в пачку еще один. В конторе я расставляю эскизы вдоль стены. И вижу, что придумал Сторм: крупный план теннисной ракетки на травяном корте. Джимми Пейдж говорит: „Это что?“ Сторм ему: „А ты как думаешь?“ – „Ну, ракетка“. – „Вот видишь, Джим-Боб, ты и сам соображаешь“. Джимми такой: „Ты что хочешь сказать – мы тут только грохочем, как ракетные войска?“ А Сторм глядит ему в глаза: „Совершенно верно“. Тут нам быстренько указали на дверь». За свою жизнь По немало времени потратил, приглаживая шерсть, против которой гладил Сторм.

Сторм Торгерсон в начале 1970-х. Его партнер по «Хипгнозису» Обри Пауэлл вспоминает, что «Сторм был страшно умный, по убеждениям очень левый, потому что вырос в семье коммунистов и его родственники воевали в Гражданскую войну в Испании. При этом учился он в очень либеральной обстановке, в Саммерхилле – самой первой „свободной“ школе. На уроки, разумеется, не ходил – а был первым учеником. Просто зла не хватает». Пути По и Сторма разошлись в конце 1970-х. «Мы очень поругались из-за нашей кинокомпании, из-за денег – из-за чего же еще? Лет десять не разговаривали. Потом приезжаю я в Лос-Анджелес, и мне говорят, что Сторм тоже там. Звоню ему в гостиницу. Мне отвечают: „А, так он в больнице“. Звоню в больницу, там говорят: „Позвать не можем, он на процедурах“. В итоге я выяснил, что произошло. Сторм снимал клип для Пэт Бенатар и попросил ее спрыгнуть с одной крыши на другую, на матрасы. Она говорит: „Не буду я прыгать. Тут перепад двенадцать футов, слишком опасно“.Сторм ей: „А прыгнешь, если прыгну я?“ Она ему: „Ладно, годится“. Ну, Сторм прыгнул и сломал ключицу… В результате съемки отменили, а Сторма уволили». Ахмед Имад Эльдин; его оригинальная работа «За гранью небес»; финальная версия оформления конверта «The Endless River» вздымается над лондонским Саутбэнком в 2014 году. После участия Ахмеда в работе над конвертом компания Adobe назвала его одним из самых творческих художников моложе 25 лет («За гранью небес» создавалась в «Фотошопе»), и он снялся в презентации Adobe, которую показали на церемонии вручения премии «Оскар».

На «Астории», во время подготовки «The Endless River».

Наш новый альбом – который мы назвали «The Endless River» – был готов к июлю 2014 года. Новость прогремела внезапно, и спасибо социальным сетям – с предыдущими альбомами они нам ничем помочь не могли, поскольку их не существовало в природе.

До нашего лагеря донеслась весть о том, что одна воскресная газета планирует эксклюзивный материал о новом альбоме. Тогда Полли Сэмсон нанесла упреждающий удар. Полли, жена Дэвида, автор большинства текстов на «The Division Bell» и на новом альбоме, прежде работала в издательстве, занималась журналистикой и по сей день остается успешной писательницей. Ее писательские таланты породили 140 знаков твита – резкий, ловкий спойлер: «Бтв октябрьский альбом „Пинк Флойд“ называется „The Endless River“. По материалам записей 1994, лебединая песня Рика Райта, очень красиво».

Дурга Макбрум, которая записывала для альбома дополнительный вокал, сочла, что теперь этой новостью можно делиться, и опубликовала пост в «Фейсбуке» – фотографию, где она с Дэвидом в студии, и текст: «ДА. ВЫХОДИТ НОВЫЙ АЛЬБОМ „ПИНК ФЛОЙД“. И Я ТАМ ТОЖЕ ЕСТЬ. И все возрадовались». Официальный пресс-релиз Pink Floyd вышел вскоре после ее поста…

Социальные сети отвечают и за оформление конверта – и такое тоже прежде было невозможно. Поскольку Сторма с нами больше не было, заняться дизайном мы попросили Обри Пауэлла. Они со Стормом не работали вместе уже много лет, По такая задача слегка устрашила, и он обратился ко всяким людям с просьбой поделиться мыслями. Среди этих людей был Дэмьен Хёрст – мыслей он набросал штук десять, но нас они не устроили, потому что больше походили на великолепные работы Дэмьена Хёрста, чем на обложку альбома Pink Floyd.

В поиске идей По обратился также в одно рекламное агентство. Там ему дали сколько-то картинок, в том числе одну с behance.net – веб-сайта, где иллюстраторы и дизайнеры публикуют свои портфолио. На картинке человек на носу лодки – может, арабской дау – плыл по облакам к восходящему (или, может, заходящему) солнцу. Картинка понравилась и По, и Дэвиду, и мне – выяснилось, что нарисовал ее семнадцатилетний иллюстратор, египетский студент Ахмед Имад Эльдин, который жил со своей родней в городе Рафха на севере Саудовской Аравии, поблизости от иракской границы.

По связался с ним через веб-сайт, и так Ахмед узнал, что нас интересует его работа. Этот момент он запомнил очень ясно. «Я сидел у себя в комнате. Два часа дня, 31 июля 2014 года. Я был в шоке: мне пишут „Пинк Флойд“ про мою работу? Я дар речи потерял. Хотел пойти к родным, рассказать им, но десять минут не мог вымолвить ни слова».

Однако По не знал (и был ошарашен, узнав), что Ахмед – поклонник Pink Floyd. Ахмед услышал «Hey You» с «The Wall» на саундтреке американской комедии «Впритык». «Мне стало жутко интересно, что это за группа. Поспрашивал друзей, они сказали, что „Пинк Флойд“. С тех пор я большой фанат. Самое странное, что, когда пришло письмо, я как раз слушал „Hey You“».

По договорился с Ахмедом, что возьмет картинку – которую Ахмед создал в шестнадцать и назвал «За гранью небес», – слегка ее подредактировав: лодочнику дали весло, чтоб ему было чем грести по облачным морям, и лодка превратилась в ялик с Темзы. Спустя три месяца этот образ явился лондонскому Саутбэнку – на транспаранте в восемь ярдов высотой.

Альбом продавался неплохо. Я никогда не любил трубить (или даже барабанить) о наших успехах, но приятно знать, что на «Амазоне» он побил рекорд по количеству предзаказов, а виниловый тираж разлетелся быстрее всех в 2014 году и, похоже, быстрее, чем любая пластинка предшествующих семнадцати лет. Слыша об этом, я вспоминаю другой занятный факт, которым со мной кто-то когда-то поделился: мол, в Великобритании «The Dark Side of the Moon» есть в каждом втором доме; моя теория гласит, что на самом деле в каждом седьмом, просто во многих домах живут люди, у которых дырявая память, и они раз за разом покупают альбом заново.

Презентацию «The Endless River» мы провели в «Порчестер-Холле», где Питер Уинн Уилсон снова сыграл свою роль образца 1960-х и устроил великолепное световое ретрошоу, со слайдами и пузырями. Стремительно надвигался пятидесятилетний юбилей группы – мы все отчетливее превращались в «достояние». В мае 2015 года мы с Роджером сходили в бывший Политехнический институт на Риджент-стрит, ныне Вестминстерский университет, на открытие мемориальной доски, где сообщалось, что в этих стенах познакомились Роджер, Рик и я.

На презентации «The Endless River» в ноябре 2014 года за слайд-шоу снова отвечает Питер Уинн Уилсон.

Мы с Дэвидом уже работали над новым релизом, «The Early Years, 1965–1972», куда вошло больше двадцати четырех часов аудио- и видеозаписей («Это просто трейлер, – сказал я одному канадскому журналисту. – Полную версию я как раз сейчас проживаю»). Выпустив «The Endless River», мы смогли отдать должное вкладу Рика, а этот материал – в основном доселе неопубликованный – напомнил о временах, когда с нами играл Сид.

Мне вечно задают невозможные вопросы, например: «Как бы все повернулось, если бы Сид остался?» А если почитать истории группы (есть одна шикарная, барабанщик написал), создается впечатление, что все запросто смирились: мол, ну да, Сид – злосчастный гений, очередная прискорбная жертва ЛСД, которую трип сбил с пути и повел глухими тропами. Но я все чаще думаю: пожалуй, пора признать, что это мы волокли его по дороге, куда он сворачивать не хотел, – он-то на самом деле хотел быть художником. Некоторое время он поиграл в поп-звезду, но эта роль была ему не слишком по вкусу. Уже к нашим вторым съемкам в «Самых популярных» стало видно, что Сид заскучал. Как сказал тогда Ронни Лэйнг Роджеру, может, Сид вовсе не был безумен – может, безумны были мы.

Зерно истины тут есть. Сид, вероятно, думал: «Как-то это уныло», а нам не верилось, что человек считает – способен считать, – что это уныло.

Я вновь переслушал и пересмотрел наш материал, и больше всего меня поразили импровизации. Музыкальная техника у нас была довольно примитивная, однако удивительно, чего мы умудрялись добиваться с довольно простеньким набором умений и навыков.

Поскольку альбом охватывает времена до и после ухода Сида, я увлеченно наблюдал переход от материала его авторства к песням Роджера и слушал синглы, пытаясь разобраться, отчего большинство из них ни на полшага не продвинулись в топ-10. Как будто слушатели лучше нас понимали, в чем мы сильны и что им нравится в нашей музыке. Примерно когда вышел «Early Years», я посмотрел документальный фильм про The Hollies, и они там рассказывали, что выпустили трек «King Midas in Reverse» и он совершенно провалился – слишком заумный, публика ждала от группы другого.

Опять же визуальный материал, который мы откопали, интересовал меня больше, чем музыка. Многое принадлежало Би-би-си, «Пате» или отдельным американским телеканалам, у которых еще был доступ к записям живых эфиров шестидесятых и семидесятых. Среди клипов, которые мы прошерстили, нашелся фрагмент из «Шоу Дика Кларка», где Сид совсем плывет, как я всю дорогу и помнил; но это напрягает – смотреть, как ты в двадцать два года скачешь козлом в блестящей рубахе и узких штанах и орешь в камеру: почему-то мы всегда орали в камеру, даже если звук был выключен. Может, думали, что, если заорать погромче, на целлулоиде останется след.

Параллельно с этим накоплением раритетов мы с Музеем Виктории и Альберта приступили к работе над выставкой, задуманной в том же ключе, что их экспозиция, посвященная Дэвиду Боуи. Хочешь не хочешь, а вот это – явный признак «достояния». Нам пришлось признать, что мы – предмет интереса не одного поколения, а еще и кучи следующих. Очень странно: в 1967 году мы все понимали, что рок-н-ролл – явление эфемерное, пара-тройка лет, а то и меньше – и мы снова разойдемся по архитектурным бюро зарабатывать на жизнь. Даже Ринго в послебитловские времена планировал открыть сеть парикмахерских салонов.

Музей Виктории и Альберта проявил инициативу сам. Кто-то из их кураторов был знаком с По, переговоры уже начались, и тут я чуть не зарубил весь проект на корню. За считаные дни до ключевых переговоров, где предстояло окончательно решить, будет выставка или нет, я прослышал, что директор музея Мартин Рот считает, будто я вообще против.

С Мартином я столкнулся на трассе Гудвуд, и мы, видимо, друг друга недопоняли. Выставка Дэвида Боуи прошла с успехом, и когда Мартин заговорил о новом проекте, мысль о том, что следующими станем мы, огорошила меня, и я сказал что-то типа: «Беда в том, что мы никак не можем…», имея в виду, что нашему архиву или костюмам до Дэвида Боуи очень далеко, а все, что у нас есть, не систематизировано и к экспозиции не готово.

Видимо, с колебаниями и негативом я несколько пережал, и Мартин трактовал это как «ну уж нетушки». Вряд ли это помешало бы выставке, но подпортило бы ее наверняка. По счастью, узнав, как обстоят дела, я написал Мартину, что мы с удовольствием.

То была не первая выставка Pink Floyd. В 2003 году мы уже одну проводили – называлась «Pink Floyd: Interstellar», проходила в Музыкограде на северо-востоке Парижа, в комплексе парка Ла-Виллет на бульваре Периферик. Экспозицией заведовал Сторм Торгерсон, и на этой выставке собрались кое-какие наши надувные друзья (свиньи, пирамиды и Отец с тура «Animals»), Farfisa Рика, пара моих барабанных установок, в том числе Ludwig, расписанный под Хокусая, «Азимут-координатор» и всякая всячина.

Позднее нам выпал шанс собрать вторую версию этой выставки на миланской Fabbrica del Vapore, где раньше выпускали трамваи, – и на сей раз воображение Сторма разгулялось по-итальянски или, точнее говоря, как наводнение в Венеции. Например, была мысль выставить небольшие экспонаты в палаццо, чтобы потом вапоретто доставлял зрителей по воде смотреть экспонаты покрупнее. Не сбылось, увы. Промоутер, занимавшийся этим проектом, не нашел денег и спонсоров – а такие предприятия обходятся недешево даже без участия Сторма. В свою очередь, крах итальянского проекта чуть не сорвал нам выставку в Музее Виктории и Альберта, потому что все, кто работал в Италии, сочли, что им зря морочили голову.

Анонс «Their Mortal Remains» в Музее Виктории и Альберта, август 2016 года. Судя по тому, как я весел, очевидно, я не сознаю, какое феноменальное количество работы свалится на всех причастных из-за этой выставки, открывшейся в мае 2017 года.

Приятно выпить чаю с Роджером после церемонии открытия мемориальной доски в Вестминстерском университете в мае 2015 года.

Короче говоря, в стане «Флойд» никто интереса не выказывал, и выставка в Музее Виктории и Альберта открылась очень неубедительно. Тем не менее на энтузиазме Мартина и музейной команды проект неумолимо развивался; нарекли его «Their Mortal Remains» – мрачно (это парафраз строки из «Nobody Home»), но, безусловно, похоже на нас.

Пресс-конференция «Their Mortal Remains», февраль 2017 года.

Я очень смеялся, узнав, что одним из экспонатов станет футболка Джонни Роттена «Я ненавижу „Пинк Флойд“»; Джон Лайдон потребовал, чтобы ни на одной фотографии не было запечатлено, как он общается со своими бывшими коллегами по Sex Pistols. Быть может, эта выставка, подобно, скажем, астероиду, все-таки прикончит наше стадо рок-динозавров и мы навеки застынем в янтаре – вот только нашу ДНК уже не извлечет никакой Дикки Аттенборо из далекого будущего.

После выхода «The Endless River» Дэвид продолжал регулярно повторять свой традиционный рефрен – мол, это безусловно, бесспорно, неопровержимо последний альбом Pink Floyd: «Все, это конец».

А юный на вид и годами барабанщик тихо и упрямо вступал из угла: «НО никогда не знаешь наперед…»

Напоследок

Еще до нашего воссоединения на концерте «Live 8» Роджер многое сделал для этой книги. Ближе к завершению работы, когда он дочитал рукопись, мы встретились в одном лондонском отеле, чтобы обсудить его замечания. Роджер взял на себя немалый труд внести исправления, а также поставить под вопрос некоторые мои интерпретации и акценты. Все комментарии он вписывал зелеными чернилами, и, пока он пролистывал страницы, я нервничал, порой видя куски текста, где Роджер прибегал к зелени на редкость щедро. На одной странице он просто написал поверх всего текста: «Херня». Однако даже после обсуждения книги нам хватило взаимной доброжелательности мило и непринужденно отужинать вместе с моей женой Нетти и подругой Роджера Лорой – и с кем, как вы думаете, мы столкнулись в ресторане? С Джерри Скарфом, который подкрался к Роджеру сзади и положил ему руки на… Ох нет, ну сколько можно?

Дэвид, очевидно, навещал тот же магазин канцтоваров, что и Роджер, поскольку свои комментарии тоже писал зеленым маркером – и вложил в это упражнение не меньше труда. Я особенно ценил замечания Дэвида – я знал, что он всегда очень сдержанно относился к самой идее писать историю группы, потому что никто из нас не участвовал во всех решающих и креативных ее моментах, а значит, полной и достоверной истории не выйдет. Я очень старался уловить настроение каждого периода и, хотя и стремился к беспристрастности, понимаю, что большинство моментов неизбежно окрашены моими ощущениями – радостью, грустью или усталостью.

Рик тоже прочел рукопись – прислал комментарии по факсу с яхты в Карибском море. Я был особенно заинтригован, обнаружив, что после стольких лет он наконец-то решился открыть, почему на самом деле не угостил Роджера сигаретами в политехе. Прежде всего, отметил Рик, Роджер попросил их довольно агрессивно – тут удивительного мало. Но хуже того: стреляя сигареты и завладевая пачкой, Роджер грубо разрывал на ней целлофан, который Рик бережно сохранял.

С тех пор как родилась эта книга, мы потеряли людей, которые помогали и поддерживали этот проект или играли в нем ключевые роли, – в том числе, разумеется, Сида, Рика и Сторма. Пока велась подготовительная работа и создавался текст, умерли Джун Чайлд, Тони Говард и Майкл Кеймен (а вскоре после публикации первого издания – Ник Гриффитс). В 2008-м скончались Брайан Моррисон и Мик Ключински. Брайан был типическим бандитом от музыкального бизнеса, которого мы любили и ненавидели, – даже Роджер имеет привычку криво усмехаться, слыша это имя. И я должен поблагодарить Брайана за невероятную помощь в работе над этой книгой – он щедро снабжал меня байками, которые хотел приберечь для собственных мемуаров (пока что неопубликованных). Мик был верным сотрудником нашей гастрольной бригады с начала 1970-х, когда бригада была еще мала и мы все хорошо друг друга знали, – он умел утихомиривать страсти всякий раз, когда нам угрожала какая-нибудь катастрофа. Нормана Смита, Майкла Леонарда и Марка Фишера тоже больше нет с нами.

Для меня одна из самых печальных потерь – Стив О’Рурк, который в октябре 2003 года умер от инсульта. Если учесть, что эта книга во многом о том, как группа мучила Стива, я решил включить сюда несколько строк из письма, которое написал после его похорон:

«Мне недостает нашего общего прошлого. Другим людям можно рассказывать истории, но заново прожить их можно только с человеком, который в них участвовал, – тогда комедия, унижение или звериный страх куда острее. Я был опустошен, когда понял, сколько всего в моей жизни связано со Стивом и до чего он незаменим.

Пожалуй, можно сказать, что я словно бы потерял товарища по плаванию. На славном корабле под названием „Флойд“ мы со Стивом работали вместе больше тридцати лет – и в основном матросами. Мы служили под командованием суровых капитанов. Первым был Безумный Капитан Баррет; в его глазах горели легенды о сокровищах и странные виденья, и они чуть было не привели нас к крушению, пока не случился мятеж и власть не перешла к жестокому (Не Очень Веселому) Роджеру… Позднее Роджер и сам прошел по этой доске, и его сменил Старший Матрос Гилмор.

Приключения продолжались, мне бесконечно обещали повышение в должности (в том числе, как ни прискорбно, их обещал мне Стив), но я оставался Судовым Коком. Стив, мне думается, был Боцманом. Ему так и не довелось надеть капитанский мундир, зато часто приходилось вести корабль по бурным морям, пока вся команда собачилась в трюме, деля сокровища».

Стив О’Рурк.

Поскольку в нашей группе и вокруг нее собрались эгоманьяки и должное никто никому не воздает, маловероятно, что вклад Стива когда-нибудь оценят как полагается. Справедливости ради, он был мудр, сам это понимал и только улыбался периодическим надписям «Благодарность» или даже «Особая благодарность», которые неохотно прокрадывались порой на конверты альбомов или в программки. Вклад Стива в эту книгу неизбежно весо́м, но мне очень жаль, что я не смог просмотреть ее вместе с ним, слушая, как он твердит: «Нет-нет, Ник, все было совсем не так».

Сейчас я перечитываю и думаю, что список тех, кого больше с нами нет, – чересчур печальный финал, а сев поудобнее и задумавшись о том, что такое эта книга, я вспоминаю скорее славные времена, нежели скверные или грустные. Поэтому я был счастлив, когда на гонках ретроавтомобилей на трассе Гудвуд снова повстречался с 89-летним Джо Майо, моим наставником из политеха, который дал мне академический отпуск, когда группа только вставала на крыло. Более того, Джо сказал, что, по его мнению, из меня вышел бы вполне достойный архитектор (сам я спросить не решался), так что у меня еще есть время сменить карьеру.

А если вас удивляет, что эту историю вы читаете в конце книги, а не в предисловии, прологе или во введении, как положено, – ну, книга ведь не зря называется «Наизнанку»…

Благодарности

Прежде всего я благодарю Дэвида Гилмора, Роджера Уотерса и Рика Райта. Далее, за то, что делились воспоминаниями и ободряли меня, спасибо вам, Дуглас Адамс, Крис Адамсон, Питер Барнс, Джо Бойд, Марк Брикмен, Патрик Вудрофф, Джеймс Гатри, Э. Э. Гилл, Рон Гисин, Тони Говард, Ник Гриффитс, Питер Гэбриел, Энди Джексон, Питер Дженнер, Говард Джонс, Найджел Истеуэй, Эндрю Кинг, Боб Клоуз, Мик Ключински, Линдси Корнер, Джон Корп, Майк Леонард, Норман Лоуренс, Лиз Майер, Линди Мейсон, Клайв Меткаф, Дейв Миллз, Брайан Моррисон, Стив О’Рурк, Алан Паркер, Алан Парсонс, Обри Пауэлл, Гай Пратт, Джульетт Райт, Ник Седжуик, Джеральд Скарф, Норман Смит, Тони Смит, Фил Тейлор, Крис Томас, Вернон Томпсон, Сторм Торгерсон, Джуди Трим, Сноуи Уайт, Питер Уинн Уилсон, Робби Уильямс, Дженни Фабиан, Марк Фенуик, Марк Фишер, Боб Эзрин и Ахмед Имад Эльдин.

Клайв Брукс, мой давний техник по барабанам, умер в мае 2017 года. В конце 1960-х он играл в группе Egg, в начале 1970-х – в The Groundhogs, а потом пришел к нам. В 1981 году он мужественно вызвался сесть за барабаны, когда внезапно заболел Уилли Уилсон, барабанщик из «суррогатной» группы «The Wall», – и справился великолепно.

За то, что эта книга воплотилась в реальность, я прежде и больше всего благодарю Филипа Додда, редактора, личного секретаря, переписчика и маниакального кофевара, который следил за процессом с первых дней, а порой вылезал из машины и толкал, когда казалось, что все потеряно. Благодарю Майкла Довера из издательства Weidenfeld & Nicolson, чей энтузиазм вдохновил меня закончить эту книгу, а также всю издательскую команду, включая Кёрсти Дансит, Дженни Конделл, Дженни Пейдж, Марка Рашера, Дэвида Роули, Марка Стея, Алана Сэмсона, Джастина Ханта и Холли Харли; ответственную за фотографии Эмили Хеджис; и Дэвида Элдриджа и Two Associates.

За помощь в работе благодарю: архивисток и хранительниц артефактов Стефани Робертс и Трейси Крафт; исследователей Сильвию Балдуччи, Джейн Джексон, Лидию Росолиа, Джейн Сен, Маделин Смит и Яна Хогеволда; команду Ten Tenths – Викторию Гилберт, Джулию Гринтер, Стеллу Джексон, Мишель Странис-Опплер и Полу Уэбб; Джонатана Грина за любезное разрешение воспользоваться его исследованиями; а за прочую помощь и услуги спасибо вам, Элина Арапоглу, Мэтт Джонс, Кристин Карсуэлл, Сюзенна Креденсер, Джейн Кэпорал, Крис Лит, Стив Мокус, Рэй Мьюди, Ирини Мэндо, Пол Дю Нойер, фотоаппараты «Олимпус», Том О’Рурк, Дай Скиннер, Сюки Сэн, Пол Тринка, Алан Уильямс, Сара Уоллес, Вернон Фитч, Садиа Чодри и Роб Шрив.

Работая над этой книгой, я очень редко уточнял имена. Поскольку на протяжении многих лет с нами и на нас работали буквально сотни людей (на последних гастролях наша команда насчитывала свыше двухсот человек), оказалось невозможно упомянуть каждого и всем отдать должное. Мои глубочайшие извинения всем неназванным героям и героиням. Вы не забыты.

Эта книга посвящена Аннетт, второму пилоту, водителю-сменщику, а когда нужно – идеальной рок-жене; и детям – прежде всего Хлои, Холли, Гаю и Кэри, но также всем многострадальным отпрыскам группы, менеджмента и бригады.

В конференц-зале Музея Виктории и Альберта, в раздумьях о том, что наглым парням, салагам от поп-музыки, которыми мы были некогда (и которыми я считаю нас по сей день), грозит превратиться в какое-то национальное достояние. Давайте с этим погодим, умоляю…

Хронология

Всякие даты и события

NB Указаны даты выхода альбомов в Великобритании

1943

28 июля 1943 года

Родился Рик Райт

6 сентября 1943 года

Родился Роджер Уотерс

1944

27 января 1944 года

Родился Ник Мейсон

18 февраля 1944 года

Под Анцио погиб Эрик Флетчер Уотерс

1945

8 мая 1945 года

День Победы – окончание Второй мировой войны в Европе

6 августа 1945 года

Атомная бомбардировка Хиросимы

1946

6 января 1946 года

Родился Сид Баррет

6 марта 1946 года

Родился Дэвид Гилмор

31 мая 1946 года

Открывается лондонский аэропорт Хитроу

1947

14 октября 1947 года

Чак Йегер преодолевает звуковой барьер на самолете Х-1

1948

1948 год

Columbia Records представляет первую долгоиграющую пластинку на 3 3 1/3 оборота

30 января 1948 года

Убит Махатма Ганди

1949

2 марта 1949 года

Первый беспосадочный кругосветный перелет капитана Джеймса Галлахера на «Боинге B-50А»

1950

1 октября 1950 года

Diners Club выпускает первые кредитные карты

1951

Май 1951 года

В рамках выставки «Фестиваль Британии» открывается Королевский фестивальный зал

Июль 1951 года

Опубликован роман Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи»

1952

15 июня 1952 года

Опубликовано английское издание «Дневника Анны Франк»

1953

5 февраля 1953 года

В Великобритании отменены карточки на сласти

Апрель 1953 года

Брижит Бардо производит фурор на Каннском кинофестивале

29 мая 1953 года

Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей покоряют Эверест

2 июня 1953 года

Коронация Елизаветы II

Декабрь 1953 года

Выходит первый номер «Плейбоя»

1954

6 мая 1954 года

Роджер Баннистер преодолевает 4-минутный рекорд, пробежав милю за 3 минуты 59,4 секунды

1955

17 июля 1955 года

В Анахайме, Калифорния, открывается Диснейленд

30 сентября 1955 года

За месяц до премьеры «Бунтаря без причины» Джеймс Дин погибает в автокатастрофе

1956

31 января 1956 года

Родился Джон Лайдон, он же Джонни Роттен

Октябрь 1956 года

Выходит альбом Элвиса Пресли «Rock’n’Roll»

«Rock With the Caveman» Томми Стила попадает в британские чарты

1957

Февраль 1957 года

Первые рок-н-ролльные концерты в Британии – гастроли Bill Haley & His Comets

5 сентября 1957 года

Опубликован роман Джека Керуака «На дороге»

4 октября 1957 года

Запущен «Спутник-1», первый искусственный спутник Земли

1958

1958 год

Выпущены первые стереозаписи

Февраль 1958 года

В Лондоне основана CND, «Кампания за ядерное разоружение»

Март 1958 года

Первый марш из Олдермастона до Лондона в поддержку CND

25 марта 1958 года

Элвиса Пресли призывают в армию США

16 августа 1958 года

Родилась Мадонна Чикконе

29 августа 1958 года

Родился Майкл Джексон

1959

3 февраля 1959 года

Погиб Бадди Холли

26 августа 1959 года

Выпущен первый автомобиль «мини» Алека Иссигониса

Ноябрь 1959 года

Открыта первая британская автострада M1 между Сент-Олбансом и Бирмингемом

1960

1 мая 1960 года

В Советском Союзе сбит шпионский самолет U-2 Гэри Пауэрса

6 августа 1960 года

Чабби Чекер дебютирует с синглом «The Twist» в «Шоу Дика Кларка»

1961

1961 год

Ник Мейсон получает водительские права

Апрель 1961 года

Юрий Гагарин становится первым человеком в космосе

Август 1961 года

Воздвигнута Берлинская стена

1962

10 июля 1962 года

Запущен первый телеспутник «Телстар»

5 августа 1962 года

Мэрилин Монро найдена мертвой

Сентябрь 1962 года

Роджер Уотерс, Ричард Райт и Ник Мейсон поступают на факультет архитектуры в Политехнический институт на Риджент-стрит

Октябрь 1962 года

Карибский кризис

5 октября 1962 года

Премьера первого фильма бондианы «Доктор Ноу»

1963

4 июня 1963 года

Министр от партии консерваторов Джон Профьюмо подает в отставку после скандала из-за его связи с девушкой по вызову

8 августа 1963 года

Великое ограбление поезда

9 августа 1963 года

Первый выпуск телепрограммы «На старт! Внимание! Марш!»

7 октября 1963 года

Первый полет реактивного лайнера «Лирджет-23»

22 ноября 1963 года

В Далласе, Техас, убит президент Джон Фицджеральд Кеннеди

21 декабря 1963 года

В сериале «Доктор Кто» впервые появляются Далеки

1964

1 января 1964 года

Первый выпуск «Самых популярных» на «Би-би-си ТВ»

Май 1964 года

Стычка модов и рокеров в Брайтоне

Пасха 1964 года

Начинает вещание офшорная пиратская радиостанция «Радио Каролина»

Октябрь 1964 года

К власти приходит лейбористское правительство Гарольда Уилсона

1965

Март 1965 года

Первые военные части США отправляются во Вьетнам

29 июля 1965 года

Выходит фильм The Beatles «Help!»

Август 1965 года

Проходит первый открытый карнавал в Ноттинг-Хилле

15 августа 1965 года

Группа The Beatles выступает на стадионе «Шей» перед рекордной на тот момент аудиторией свыше 55 000 человек

Октябрь 1965 года

Tea Set выступает на дне рождения Либби и Роузи Дженьюари

26 октября 1965 года

Королева вручает The Beatles орден Британской империи

1 ноября 1965 года

Первый концерт в зале «Филлмор» в Сан-Франциско

1966

17 января 1966 года

Саймон и Гарфанкел выпускают альбом «Sounds of Silence»

Март 1966 года

Pink Floyd выступает в клубе «Марки» на «Спонтанном андерграунде»

29 июня 1966 года

Выпущена первая британская кредитная карта Barclaycard

30 июля 1966 года

Англия выигрывает чемпионат мира по футболу

8 сентября 1966 года

Первый телепоказ «Звездного пути»

30 сентября 1966 года

Первый концерт Pink Floyd в зале церкви Всех Святых, Поуис-Гарденз, Лондон

15 октября 1966 года

Презентация «Интернэшнл таймс» в «Раундхаусе»

31 октября 1966 года

Питер Дженнер и Эндрю Кинг создают Blackhill Enterprises

4 ноября 1966 года

Джон Леннон говорит, что «сейчас „Битлз“ популярнее Иисуса Христа»

29 ноября 1966 года

Последнее выступление в зале церкви Всех Святых

3 декабря 1966 года

«Психодельфия против Яна Смита» в «Раундхаусе»

12 декабря 1966 года

Концерт «Да вы шутите» в пользу «Оксфама» в «Ройял-Альберт-Холле»

23 декабря 1966 года

Открывается клуб «UFO»

26 декабря 1966 года

В Китае провозглашена культурная революция

1967

6 января 1967 года

Вечеринка «Freak Out Ethel» в «Симор-холле», Лондон

11–12 января 1967 года

В студии Sound Techniques в Челси записана «Arnold Layne»

17 января 1967 года

Выступление в зале Института Содружества

12 февраля 1967 года

Полиция совершает налет на «Редлендс», дом Кита Ричардса

1 марта 1967 года

В Саутбэнке, Лондон, открывается «Куин-Элизабет-Холл»

11 марта 1967 года

Выходит сингл «Arnold Layne»

17 марта 1967 года

Выходит сингл «Purple Haze» The Jimi Hendrix Experience

1 апреля 1967 года

Пресс-конференция в EMI

29–30 апреля 1967 года

Фестиваль свободы слова «14-Hour Technicolour Dream» в «Александра-пэлас», Лондон

Май 1967 года

В британские чарты попадает «A Whiter Shade of Pale» группы Procol Harum

12 мая 1967 года

Концерт «Games for May» в «Куин-Элизабет-Холле»

Июнь 1967 года

Выходит альбом The Beatles «Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band»

16 июня 1967 года

Выходит сингл «See Emily Play»

16–18 июня 1967 года

Международный фестиваль поп-музыки в Монтерее

27 июня 1967 года

В Barclays Bank в Энфилде установлен первый банкомат

6 июля 1967 года

Первое появление в «Самых популярных» с синглом «See Emily Play»

28 июля 1967 года

Последнее выступление в «UFO» в их первом помещении на Тотнэм-Корт-роуд

5 августа 1967 года

Выходит первый альбом Pink Floyd «THE PIPER AT THE GATES OF DAWN»

12 августа 1967 года

7-й Национальный фестиваль джаза и блюза в Виндзоре

30 сентября 1967 года

Би-би-си открывает «Радио-1». Первый трек (поставлен диджеем Тони Блэкбёрном) – «Flowers in the Rain» группы The Move

3 октября 1967 года

Чак Йегер устанавливает новый рекорд воздушной скорости на Х-15 (число Маха 6,7)

9 октября 1967 года

Че Гевара застрелен правительственными войсками Боливии

3 ноября 1967 года

В зале «Уинтерленд», Сан-Франциско, открывается первый американский тур Pink Floyd

9 ноября 1967 года

Выходит первый номер журнала «Роллинг стоун»

3 декабря 1967 года

Доктор Кристиан Барнард проводит первую успешную пересадку сердца

14 декабря 1967 года

В «Ройял-Альберт-Холле» начинаются гастроли Джими Хендрикса

18 декабря 1967 года

Выходит сингл «Apples and Oranges»

22 декабря 1967 года

В выставочном зале «Олимпия» проходит концерт «Christmas on Earth Continued»

24 декабря 1967 года

«Аполлон-8» выходит на лунную орбиту. Фрэнк Борман, Уильям Андерс и Джим Ловелл становятся первыми людьми, увидевшими темную сторону Луны

1968

12 января 1968 года

Pink Floyd впервые выступает квинтетом с Дэвидом Гилмором

4 апреля 1968 года

В Мемфисе, Теннесси, убит Мартин Лютер Кинг

6 апреля 1968 года

Официально объявлено об уходе Сида из группы

12 апреля 1968 года

Выпущен сингл «It Would Be So Nice»

29 апреля 1968 года

Бродвейская премьера мюзикла «Волосы»

Май 1968 года

Студенческие волнения в Париже

28 мая 1968 года

Родилась Кайли Миноуг

5 июня 1968 года

В Лос-Анджелесе застрелен Роберт Кеннеди

29 июня 1968 года

Выходит альбом «A SAUCERFUL OF SECRETS»

Концерт в Гайд-парке

8 июля 1968 года

Начинается второй американский тур

15–17 августа 1968 года

Выступление в клубе «Сцена», Нью-Йорк

20 августа 1968 года

Советские танки давят «Пражскую весну»

27 октября 1968 года

Полиция разгоняет демонстрацию против войны во Вьетнаме перед американским посольством на Гровенор-Сквер в Лондоне

26 ноября 1968 года

Прощальный концерт Cream в «Ройял-Альберт-Холле»

17 декабря 1968 года

Выходит сингл «Point Me at the Sky»

1969

2 января 1969 года

Ник Мейсон женится на Линди Раттер

9 февраля 1969 года

Первый полет «Боинга-747»

2 марта 1969 года

Первый полет «конкорда»

14 апреля 1969 года

В Королевском фестивальном зале проходит концерт «More Furious Madness From the Massed Gadgets of Auximenes»

13 мая 1969 года

Премьера фильма «More» на Каннском кинофестивале

26 июня 1969 года

Заключительный концерт двухлетнего тура по Великобритании в Королевском фестивальном зале

5 июля 1969 года

The Rolling Stones посвящают Брайану Джонсу свой сет на оупен-эйре в Гайд-парке

21 июля 1969 года

Нил Армстронг и Базз Олдрин становятся первыми людьми, ступившими на Луну, – Би-би-си показывает лунный ландшафт под музыку «Флойд»

15–17 августа 1969 года

Фестиваль музыки и искусства в Вудстоке

29–31 августа 1969 года

Фестиваль на острове Уайт

5 октября 1969 года

Премьера «Летающего цирка Монти Пайтона» на Би-би-си

25 октября 1969 года

Выходит альбом «UMMAGUMMA»

6 декабря 1969 года

The Rolling Stones играют на фестивале в Альтамонте, Калифорния

1970

3 января 1970 года

Выходит альбом Сида Баррета «The Madcap Laughs»

5 февраля 1970 года

Премьера фильма «Забриски-пойнт»

10 апреля 1970 года

Пол Маккартни объявляет о распаде The Beatles

16 апреля 1970 года

«Аполлон-13» благополучно возвращается на Землю

4 мая 1970 года

Застрелены четыре участника демонстрации против войны во Вьетнаме в Кентском университете, Огайо

27 июня 1970 года

Pink Floyd выступает на Фестивале блюза и прогрессивной музыки в Бате

18 июля 1970 года

Второй открытый концерт в Гайд-парке

26 июля 1970 года

Выступление на Антибском международном джаз-фестивале, начало мини-тура по Ривьере

27 июля 1970 года

В Лондоне открывается авангардное ревю Кеннета Тайнена «О, Калькутта!»

18 сентября 1970 года

Умер Джими Хендрикс

19–20 сентября 1970 года

Проходит первый фестиваль в Гластонбери (тогда он назывался Пилтонский фестиваль)

Октябрь 1970 года

Выходит альбом Эндрю Ллойда Уэббера и Тима Райса «Jesus Christ Superstar»

4 октября 1970 года

Умерла Дженис Джоплин

10 октября 1970 года

Выходит альбом «ATOM HEART MOTHER»

14 ноября 1970 года

Выходит альбом Сида Баррета «Barrett»

1971

15 февраля 1971 года

Великобритания переходит на десятичную денежную систему

2 апреля 1971 года

Родилась Хлои Мейсон

8 мая 1971 года

«Арсенал» впервые завоевывает Кубок Англии по футболу и входит в Лигу чемпионов

12 мая 1971 года

Мик Джаггер женится на Бьянке Перес-Море Масиас

14 мая 1971 года

Выходит альбом «RELICS»

15 мая 1971 года

Фестиваль в Хрустальном дворце, Лондон

20 мая 1971 года

Компания Philips выпускает первый видеомагнитофон

2 июня 1971 года

Начинаются слушания по обвинению журнала «Оз» в непристойности

3 июля 1971 года

Умер Джим Моррисон

1 августа 1971 года

В Нью-Йорке проходит «Концерт для Бангладеш», организованный Джорджем Харрисоном

6–7 августа 1971 года

Фестиваль в Хаконэ, Япония

13 августа 1971 года

Начинается первый австралийский тур Pink Floyd

4–7 октября 1971 года

Съемки фильма «Live at Pompeii»

10 октября 1971 года

В Лейк-Хавасу-Сити, Аризона, открывается реконструированный Лондонский мост

5 ноября 1971 года

Выходит альбом «MEDDLE»

1972

24 января 1972 года

Наконец заканчивается Вторая мировая война для японского солдата Сёити Йокои, который 27 лет скрывался на острове Гуам

17 февраля 1972 года

Премьера «The Dark Side of the Moon» в лондонском театре «Рейнбоу»

21 февраля 1972 года

Ричард Никсон встречается в Китае с премьером Госсовета Чжоу Эньлаем

15 марта 1972 года

Премьера фильма «Крестный отец»

1 июня 1972 года

В студии EMI на Эбби-роуд начинается запись альбома «The Dark Side of the Moon»

3 июня 1972 года

Выходит альбом «OBSCURED BY CLOUDS»

1 сентября 1972 года

Бобби Фишер становится чемпионом мира по шахматам, победив Бориса Спасского

Сентябрь 1972 года

Гимнастка Ольга Корбут производит фурор на Олимпиаде в Мюнхене

Ноябрь 1972 года

Премьера фильма «Live at Pompeii».

Выступления «Марсельского национального балета» Ролана Пети в финале европейского тура

1973

1 января 1973 года

Великобритания вместе с Ирландией и Данией вступает в Европейское экономическое сообщество

24 марта 1973 года

Выходит альбом «THE DARK SIDE OF THE MOON» (дата релиза в США – 10 марта 1973 года)

18–19 мая 1973 года

Концерты в «Эрлс-Корте»

23 ноября 1973 года

Ури Геллер, Король Гнутых Ложек, выступает на Би-би-си в шоу «Dimbleby Talk-In»

15 декабря 1973 года

Выходит альбом «A NICE PAIR»

1974

4 февраля 1974 года

Симбионистская армия освобождения похищает Патти Хёрст

13 февраля 1974 года

Родился певец Робби Уильямс

6 апреля 1974 года

Группа АВВА побеждает на «Евровидении» с песней «Waterloo»

26 июля 1974 года

Выходит альбом Роберта Уайатта «Rock Bottom»

9 августа 1974 года

Президент Ричард Никсон подает в отставку из-за Уотергейтского скандала

1 октября 1974 года

В Вулидже, южный Лондон, открывается первый британский «Макдональдс»

4 ноября 1974 года

В эдинбургском «Ашер-Холле» открывается зимний британский тур

1975

24 марта 1975 года

Родилась Холли Мейсон

8 апреля 1975 года

В Ванкувере начинается тур «Wish You Were Here»

30 апреля 1975 года

С падением Сайгона официально заканчивается Война во Вьетнаме

20 июня 1975 года

В Питтсбурге вырывается на свободу надувная пирамида

5 июля 1975 года

Фестиваль в Небуорте

17 июля 1975 года

Стыковка «Союза-19» и «Аполлона-18». Конец космической гонки

20 июля 1975 года

Космический «Вояджер-1» садится на Марсе

5 сентября 1975 года

Выходит альбом «WISH YOU WERE HERE»

1 октября 1975 года

«Триллер в Маниле»: Мохаммед Али сражается с Джо Фрейзером

20 декабря 1975 года

В «Самых популярных» ставят видеоклип «Bohemian Rhapsody»

1976

18 февраля 1976 года

Скандал из-за кирпичей Карла Андре в лондонской галерее Тейт

Ноябрь 1976 года

Выходит альбом группы Sex Pistols «Anarchy in the U.K.»

3 декабря 1976 года

Надувной свин Элджи совершает побег из Баттерси

1977

1977 год

Ник Мейсон покупает «феррари-250 GTO» с номерным знаком «250 GTO»

23 января 1977 года

Выходит альбом «ANIMALS»

В «Вестфаленхалле», Дортмунд, начинается тур в поддержку альбома

19 мая 1977 года

Sex Pistols снимаются в телепрограмме «Шоу Билла Гранди»

25 мая 1977 года

Выходит первый фильм франшизы «Звездные войны» «Эпизод IV: Новая надежда»

2–7 июня 1977 года

Празднование серебряного юбилея королевы Елизаветы II

18 июня 1977 года

«God Save The Queen» Sex Pistols занимает первое место в британских чартах

6 июля 1977 года

Концерт в рамках тура «Animals» на стадионе «Олимпик» в Монреале

16 августа 1977 года

Умер Элвис Пресли

16 сентября 1977 года

Погиб Марк Болан

18 ноября 1977 года

Выходит альбом «Music for Pleasure» группы The Damned

16 декабря 1977 года

Премьера фильма «Лихорадка субботнего вечера»

1978

1978 год

Выходит видеоигра «Космические захватчики»

Январь 1978 года

Дебютный сингл Кейт Буш «Wuthering Heights» занимает первое место в британских чартах

25 июля 1978 года

Родилась Луиза Браун, первый в мире «ребенок из пробирки»

7 сентября 1978 года

Умер Кит Мун

27 декабря 1978 года

Закончилась сорокалетняя военная диктатура в Испании

1979

1979 год

Sony выпускает «Walkman»

2 февраля 1979 года

Умер Сид Вишес

Апрель 1979 года

Во Франции начинается запись альбома «The Wall»

4 мая 1979 года

Маргарет Тэтчер становится первой женщиной на посту премьер-министра Великобритании

9–10 июня 1979 года

Ник Мейсон дебютирует в гонке «24 часа Ле-Мана»

12 июня 1979 года

Брайан Аллен впервые преодолевает Ла-Манш на мускулолете «Gossamer Albatross»

12 октября 1979 года

Опубликован «Автостопом по Галактике» Дугласа Адамса, первый роман «трилогии в пяти частях»

30 ноября 1979 года

Выходит альбом «THE WALL»

22 декабря 1979 года

«Another Brick in the Wall, Part 2» возглавляет британские чарты

1980

5 февраля 1980 года

В США проходит презентация кубика Рубика

7 февраля 1980 года

На Спортивной арене Лос-Анджелеса открывается тур «The Wall»

22 марта 1980 года

«The Dark Side of the Moon» бьет рекорд пребывания в британских чартах – 303 недели

17 июля 1980 года

Саддам Хусейн становится президентом Ирака

21 ноября 1980 года

Выходит эпизод сериала «Даллас» «Кто застрелил Дж. Р.?»

8 декабря 1980 года

В Нью-Йорке застрелен Джон Леннон

1981

1981 год

Выходит видеоигра «Pac-Man»

9 февраля 1981 года

Умер Билл Хейли

12 апреля 1981 года

Запуск первого космического шаттла

13–17 июня 1981 года

Пять шоу «The Wall» в «Эрлс-Корте» – последнее совместное живое выступление Дэвида, Ника, Роджера и Рика на ближайшие 24 года

29 июля 1981 года

Свадьба принца Чарльза и леди Дианы Спенсер

7 сентября 1981 года

Начинаются съемки фильма «The Wall»

23 ноября 1981 года

Выходит альбом «A COLLECTION OF GREAT DANCE SONGS»

1982

1982 год

Запуск настольной игры «Trivial Pursuit»

Январь 1982 года

Эрика Ро блистает топлес на международном матче по регби в Туикенеме

Апрель 1982 года

Выпущен компьютер «ZX Spectrum» компании Sinclair Research

2 апреля 1982 года

Начало Фолклендского конфликта: Великобритания и Аргентина сражаются за обладание Фолклендскими/Мальвинскими островами

23 мая 1982 года

Премьера фильма «The Wall» в Каннах

1983

1 января 1983 года

Создан интернет

21 марта 1983 года

Выходит альбом «THE FINAL CUT»

29 октября 1983 года

Альбом «The Dark Side of the Moon» бьет мировой рекорд популярности для альбомов – 491 неделя в чартах

1984

1984 год

Ник Мейсон присоединяется к команде «Ротманс-Порше», идут съемки фильма «Life Could Be a Dream»

Январь 1984 года

Выпущен классический компьютер «Apple Macintosh 128K»

30 апреля 1984 года

Выходит альбом Роджера Уотерса «The Pros and Cons of Hitch Hiking»

16 сентября 1984 года

Выходит первый эпизод сериала «Полиция Майами: Отдел нравов»

3 декабря 1984 года

Выходит сингл «Do They Know It’s Christmas?» супергруппы Band Aid

1985

19 февраля 1985 года

Премьера сериала «Жители Ист-Энда» на Би-би-си

11 марта 1985 года

Михаил Горбачев сменяет Черненко на посту советского лидера

Май 1985 года

В лондонском Сохо открывается клуб «Граучо»

13 июля 1985 года

Концерт «Live Aid» на стадионе «Уэмбли» в Лондоне и на стадионе Джона Ф. Кеннеди в Филадельфии

Дэвид Гилмор играет с группой Брайана Ферри на «Уэмбли»

19 августа 1985 года

Выходит альбом Ника Мейсона и Рика Фенна «Profiles»

1 сентября 1985 года

Найдены останки «Титаника»

1986

23 января 1986 года

В Зале славы рок-н-ролла представлены первые музыканты, в том числе Чак Берри, Джеймс Браун и Элвис Пресли

26 апреля 1986 года

Авария в Чернобыле

16 мая 1986 года

Премьера фильма «Лучший стрелок»

22 июня 1986 года

Диего Марадона забивает свой «божественный» гол в матче за Кубок мира между Аргентиной и Англией

1987

Январь 1987 года

Михаил Горбачев в рамках перестройки объявляет гласность

1 февраля 1987 года

Aiwa представляет первую DAT-кассету

Апрель 1987 года

Роджер Уотерс выпускает пресс-релиз, в котором объявляет о своем выходе из состава Pink Floyd

29 мая 1987 года

Матиас Руст сажает свой самолет «сессна» на Красной площади

15 июня 1987 года

Выходит альбом Роджера Уотерса «Radio K.A.O.S.»

Август 1987 года

В Торонто начинаются репетиции тура «A Momentary Lapse of Reason»

8 сентября 1987 года

Выходит альбом «A MOMENTARY LAPSE OF REASON»

9 сентября 1987 года

В Оттаве начинается тур «A Momentary Lapse of Reason»

1988

23 января 1988 года

В Вестерн-Спрингс, Новая Зеландия, начинается тур в поддержку «A Momentary Lapse of Reason», который заканчивается 23 августа в «Нассау-колизее» на Лонг-Айленде

30 апреля 1988 года

«The Dark Side of the Moon» выпадает из американских альбомных чартов после 724 недель в топ-200

21–22 июня 1988 года

Концерты в Версальском замке

10 ноября 1988 года

Создан первый малозаметный ударный самолет «Lockheed F-117A»

22 ноября 1988 года

Выходит концертный альбом «DELICATE SOUND OF THUNDER»

1989

14 февраля 1989 года

Объявлена фетва против автора «Сатанинских стихов» Салмана Рушди

13 мая 1989 года

В бельгийском Верхтере начинается тур «Another Lapse»

Июнь 1989 года

Разгон демонстрации студентов на площади Тяньаньмэнь в Китае

3–4 и 6–7 июня 1989 года

Концерты на стадионе «Олимпийский» в Москве

15 июля 1989 года

Шоу в Венеции

18 июля 1989 года

В Марселе завершается тур «Another Lapse»

26 июля 1989 года

В США впервые привлечен к ответственности виновный в распространении компьютерного вируса

2 ноября 1989 года

Падение Берлинской стены

1990

1990 год

Nintendo представляет приставку «Game Boy»

11 февраля 1990 года

Нельсон Мандела освобожден из заключения

31 марта 1990 года

Родился Гай Мейсон

24 апреля 1990 года

Запущен орбитальный космический телескоп «Хаббл»

21 мая 1990 года

Ник Мейсон женится на Аннетт Линтон

30 июня 1990 года

Фестиваль в Небуорте

21 июля 1990 года

Шоу Роджера Уотерса «The Wall» в Берлине

28 ноября 1990 года

Премьер-министр Маргарет Тэтчер уходит в отставку

1 декабря 1990 года

Британские и французские строители завершают соединение тоннеля под Ла-Маншем

1991

5 сентября 1991 года

Советский парламент объявляет о распаде СССР

24 сентября 1991 года

Родился Кэри Мейсон

Октябрь 1991 года

Гонка «Каррера Панамерикана»

1992

1992 год

Создана Всемирная паутина

13 апреля 1992 года

Выходит видеофильм «La Carrera Panamericana»

1993

23 июня 1993 года

Обесчленен Джон Уэйн Боббитт

13 сентября 1993 года

Ясир Арафат и Ицхак Рабин в присутствии Билла Клинтона обмениваются рукопожатием на лужайке перед Белым домом

1994

30 марта 1994 года

Выходит альбом «THE DIVISION BELL»

На стадионе Джо Робби в Майами открывается тур «The Division Bell»

29 октября 1994 года

Последнее выступление в «Эрлс-Корте» завершает тур «The Division Bell»

1995

30 мая 1995 года

Выходит концертный альбом «PULSE»

1996

17 января 1996 года

Билли Корган включает Pink Floyd в Зал славы рок-н-ролла

5 июля 1996 года

Родилась овечка Долли, первое животное, клонированное от взрослой особи

Ноябрь 1996 года

Toshiba в Японии представляет первый DVD-плеер

1997

1 мая 1997 года

На выборах в Великобритании с большим отрывом побеждают Тони Блэр и партия лейбористов

31 августа 1997 года

В Париже в автокатастрофе погибла Диана, принцесса Уэльская

1998

10 апреля 1998 года

Сделан первый шаг к миру в Северной Ирландии – подписано Соглашение Страстной пятницы

3 сентября 1998 года

Выходит книга Ника Мейсона «Into the Red»

4 сентября 1998 года

В Менло-Парке, Калифорния, основана корпорация Google

1999

31 декабря 1999

Весь мир, затаив дыхание, ждет Армагеддон в связи с Проблемой 2000 года

2000

11 мая 2000 года

В Лондоне открывается Современная галерея Тейт

12 декабря 2000 года

После битвы вокруг перфорации бюллетеней Джордж У. Буш наконец объявлен президентом США

2001

9 января 2001 года

Apple выкатывает «iTunes»; спустя шесть дней Джимми Уэйлс и Ларри Сэнгер запускают Википедию

11 сентября 2001 года

9/11, разрушение башен Всемирного торгового центра

23 октября 2001 года

Apple объявляет о начале выпуска «iPod»

2002

1 января 2002 года

Официальное введение монет и банкнот евро в еврозоне

2003

17 февраля 2003 года

Вводится плата за въезд в центр Лондона

10 октября 2003 года

В парижском Музее музыки открывается выставка «Pink Floyd: Interstellar»

24 октября 2003 года

Последний коммерческий рейс «конкорда» из Аэропорта Дж. Ф. Кеннеди в Хитроу

30 октября 2003 года

Умер Стив О’Рурк

22 ноября 2003 года

Англия выигрывает чемпионат мира по регби

2004

4 февраля 2004 года

В Гарварде запущен «Фейсбук»

7 октября 2004 года

Дата выхода «Наизнанку»

31 октября 2004 года

Ник Мейсон и «феррари-энцо» появляются на Би-би-си в «Top Gear»

14 декабря 2004 года

Открывается виадук Мийо Нормана Фостера

26 декабря 2004 года

На побережье Индийского океана обрушивается цунами

2005

9 апреля 2005 года

Чарльз, принц Уэльский, женится на Камилле Паркер-Боулз

23 апреля 2005 года

На YouTube загружен первый ролик

2 июля 2005 года

Ник, Роджер, Дэвид и Рик воссоединяются и выступают на концерте «Live 8» в Гайд-парке

7 июля 2005 года

Назавтра после того, как Лондон объявлен столицей Олимпийских игр 2012 года, в метро и автобусах города от рук террористов гибнут 52 человека

16 ноября 2005 года

Пит Таунсенд включает Pink Floyd в британский Зал музыкальной славы

17 ноября 2005 года

Премьера оперы Роджера Уотерса «Ça Ira» в Риме

2006

6 марта 2006 года

Выходит альбом Дэвида Гилмора «On an Island»

21 марта 2006 года

Сооснователь «Твиттера» Джек Дорси твитит впервые в истории

7 июля 2006 года

Умер Сид Баррет

17 июля 2006 года

Президент Джордж У. Буш приветствует премьер-министра Тони Блэра словами «Йо, Блэр»

2007

10 мая 2007 года

В лондонском «Барбикане» проходит концерт памяти Сида Баррета «The Madcap’s Last Laugh»

1 июля 2007 года

Во всех закрытых общественных помещениях Англии запрещено курение

14 ноября 2007 года

Открывается «Хай Спид 1», связавшая Лондон с Евротоннелем

2008

15 сентября 2008 года

Банкротство банка Lehman Brothers

Умер Рик Райт

5 ноября 2008 года

Льюис Гамильтон становится самым молодым чемпионом «Формулы-1»

2009

20 января 2009 года

Инаугурация 44-го президента Соединенных Штатов Барака Обамы

25 июня 2009 года

Умер Майкл Джексон

2010

15 апреля 2010 года

Из-за выброса пепла исландского вулкана Эйяфьядлайёкюдль закрыто почти все европейское воздушное пространство

6 мая 2010 года

Кэролайн Лукас становится первым членом британского парламента от Зеленой партии

10 июля 2010 года

Роджер Уотерс и Дэвид Гилмор вместе выступают на благотворительном концерте фонда HOPING в Киддингтон-холле, Оксфордшир

2011

4 января 2011 года

Гибель тунисского уличного торговца Мохаммеда Буазизи провоцирует «арабскую весну»

2 мая 2011 года

Американский спецназ убивает Усаму бен Ладена

12 мая 2011 года

Дэвид и Ник принимают участие в шоу Роджера «The Wall» в Лондоне на «Арене O 2»

2012

12 августа 2012 года

На церемонии закрытия Олимпийских игр в Лондоне Ник Мейсон с Эдом Шираном, Майком Резерфордом и Ричардом Джонсом исполняют «Wish You Were Here»

21 сентября 2012 года

Подтверждена продажа EMI корпорации Universal

21 декабря 2012 года

Дата предсказанного по календарю майя конца света. Планета тем не менее крутится себе дальше

2013

8 апреля 2013 года

Умерла Маргарет Тэтчер

18 апреля 2013 года

Умер Сторм Торгерсон

7 июля 2013 года

Энди Маррей выигрывает Уимблдонский турнир в мужском одиночном разряде – первый британский победитель за 77 лет

2014

29 марта 2014 года

В Англии и Уэльсе заключены первые однополые браки

19 сентября 2014 года

Шотландия голосует против независимости

7 ноября 2014 года

Выходит альбом «ENDLESS RIVER»

2015

25 марта 2015 года

Би-би-си подтверждает, что Джереми Кларксон больше не будет ведущим «Top Gear»

18 сентября 2015 года

Выходит альбом Дэвида Гилмора «Rattle That Lock»

13 ноября 2015 года

Террористические атаки в Париже, 89 погибших в концертном зале «Батаклан»

2016

23 июня 2016

Брекзит: Великобритания голосует за выход из ЕС

8 ноября 2016 года

Президентские выборы в США выигрывает Дональд Дж. Трамп

11 ноября 2016 года

Выходит альбом «THE EARLY YEARS 1965–1972»

2017

7 мая 2017 года

Президентом Франции избран Эмманюэль Макрон, обошедший на выборах Марин Ле Пен

13 мая 2017 года

В лондонском Музее Виктории и Альберта открывается выставка «Pink Floyd: Their Mortal Remains»

5 октября 2017 года

Материал «Нью-Йорк таймс», посвященный обвинениям, выдвинутым против киномагната Харви Вайнштейна, приводит к подъему движения #MeToo

2018

19 января 2018 года

Выставка «Their Mortal Remains» открывается в MACRO, Римском музее современного искусства (в сентябре она переезжает в Дортмунд, а в мае 2019-го – в Мадрид)

1 марта 2018 года

Ник Мейсон заявляет, что опубликованные в Википедии ложные сведения о его смерти «весьма преувеличены»

2 мая 2018 года

Принц Уильям вручает Нику Мейсону орден Британской империи за «служение музыке»

20–24 мая 2018 года

В преддверии европейских и британских гастролей группа Nick Mason’s Saucerful of Secrets играет четыре небольших концерта в «Дингуоллз» и «Хаф-мун», Патни, Лондон

12 июня 2018 года

Президент США Дональд Трамп в Сингапуре встречается с председателем Госсовета КНДР Ким Чен Ыном

2019

3 января 2019 года

Китайская межпланетная станция «Чанъэ-4» впервые в истории совершает посадку на «темную сторону Луны»

12 марта 2019 года

Saucerful of Secrets открывает североамериканские гастроли в театре «Куин-Элизабет», Ванкувер; на концерте в нью-йоркском театре «Бикон» Роджер Уотерс поет с группой «Set the Controls for the Heart of the Sun»

21 июня 2019 года

На аукционе «Кристис» в Нью-Йорке гитары Дэвида Гилмора продаются за 21,5 миллиона долларов в пользу ClientEarth; его Fender Stratocaster 1969 года («черный страт») уходит за 4 миллиона долларов – это мировой рекорд аукционной гитарной цены

24 июля 2019 года

Борис Джонсон сменяет Терезу Мэй на посту премьер-министра Великобритании

23 декабря 2019 года

Грета Тунберг становится самым молодым Человеком года по версии журнала «Тайм» с подзаголовком «Сила молодости»

2020

30 января 2020 года

Всемирная организация здравоохранения объявляет о широком распространении вируса, позднее названного COVID-19, и объявляет всемирную пандемию

3 марта 2020 года

На лондонской «Арене O2» Ник Мейсон исполняет «Comfortably Numb» на благотворительном концерте в пользу онкологической клиники «Ройял Марсден», организованном Гэри Брукером из Procol Harum

12 апреля 2020 года

Умер Стирлинг Мосс, легендарный гонщик «Формулы-1»

25 мая 2020 года

В Миннеаполисе при задержании убит полицией Джордж Флойд, что приводит к всемирным протестам движения Black Lives Matter

31 июля 2020 года

Умер Алан Паркер, режиссер фильма «Pink Floyd: The Wall»

18 сентября 2020 года

Nick Mason’s Saucerful of Secrets выпускает альбом «Live at the Roundhouse» – он занимает 5-е место в британских чартах

7 ноября 2020 года

Вопреки стараниям Дональда Трампа опровергнуть результаты выборов президентом США избран бывший вице-президент Джо Байден

Спасибо за фотографии

Издатели хотели бы сказать спасибо нижеперечисленным источникам за любезное разрешение напечатать фотографии в этой книге. Мы особенно благодарны Нику Мейсону за доступ к его фотоархиву (АНМ = «Архив Ника Мейсона»). Мы очень старались отыскать всех владельцев авторских прав, но если кого-то упустили или где-то ошиблись, будем счастливы исправить свою оплошность при будущих переизданиях.

Иллюстрации на форзаце и нахзаце – Финлей Коуэн и Дэн Эбботт; 1[41] Руперт Трумен; 2–5, 10–12, 14, 16 АНМ; 17 Сторм Торгерсон; 19 АНМ; 22/23 Клайв Меткаф; 24 Джульетт Райт; 25 АНМ; 27–28 Майк Леонард; 30–33, 36, 41–42, 45, 47, 49 АНМ; 52 Адам Ритчи; 53 вверху Питер и Суми Дженнер/Грэм Кин; 53 внизу АНМ; 56–57 Грэм Кин; 58 АНМ/Венди Гейр; 59 Грэм Кин; 60 АНМ/Жан Казальс; 63 Грэм Кин; 64 Адам Ритчи; 65 Грэм Кин; 67–69 Адам Ритчи; 71 Дейв Миллз; 72 Redferns/Эндрю Уиттак; 74–76 Redferns/Адам Ритчи; 78–79 Адам Ритчи; 80 Грэм Кин; 82–85 АНМ; 86/87 Rex Features; 89 Собрание Стива О’Рурка/Дезо Хоффман; 92 и 95 АНМ; 96/97 Фото Колина Прайма, представители – www.rocharchive.com; 99 и 101–103 АНМ; 107 Rex Features/Гарри Гудвин; 108 Питер Уилсон; 110 АНМ; 113 Strange Things Archive; 114–116, 120–125 и 127–128 АНМ; 130/131 Питер и Суми Дженнер; 133 Линдси Корнер; 135 АНМ; 136/137 Бэрон Уолмен; 138 АНМ/Венди Гейр; 141–142 АНМ; 143 www.urbanimages.tv/Адриан Бут; 144/145 Strange Things Archive; 148 АНМ; 151 Архив Джилл Фурмановски; 153 и 158 АНМ; 162/163 Сторм Торгерсон; 164–165 АНМ; 170/171 Собрание Стива О’Рурка; 173 и 176 АНМ; 179 и 181 Pictorial Press/Джеффри Мейер; 182/183 АНМ/Studio Conreur; 184 АНМ; 185 Собрание Стива О’Рурка; 186 Мик Рок; 187 Star File/Мик Рок; 191 Rex Features/Константин; 194 Рон Гисин/Ричард Стэнли; 195 Дейв Миллз; 197–199 и 201 Рон Гисин/Ричард Стэнли; 203–204 АНМ; 206/207 Джульетт Райт/Жерар Буке; 208 Дейв Миллз; 209 АНМ; 210–211 АНМ; 212 Собрание Стива О’Рурка; 214/215 Rex Features/Crollanza; 216, 218 и 220 АНМ; 221 Repfoto/Роберт Эллис; 222–225 АНМ; 227 Марк Росс; 228 АНМ; 231–233 Джилл Фурмановски; 235 Rex Features/Everett Collection; 236–238 АНМ; 241 Джилл Фурмановски; 243 Алан Парсонс; 245, 250–255 АНМ; 256/257 пирамиды: «Хипгнозис», группа: Джилл Фурмановски; 259–260, 262, 264–265 АНМ; 266/267 Собрание Стива О’Рурка/Associated Press; 268/269 АНМ; 272 АНМ/Джилл Фурмановски; 274 АНМ; 276/277 Собрание Стива О’Рурка; 278 АНМ; 279 Собрание Стива О’Рурка; 280 АНМ; 281, 284–287 АНМ/Джилл Фурмановски; 288 АНМ; 289 АНМ/Джилл Фурмановски; 290 АНМ; 292–293 Фил Тейлор; 294–295 и 297 АНМ; 300–301 Робби Уильямс; 302–303 АНМ; 306 Джилл Фурмановски; 308 вверху Фил Тейлор; 308 внизу АНМ/Жан Казальс; 309 Джилл Фурмановски; 311 АНМ; 313 Фил Тейлор; 316 Redferns/Эрика Эшенберг; 317–319, 321–323, 326–327, 331 и 334 АНМ; 337 АНМ/Боб Дженкинс; 343 АНМ/Марк Фишер; 345 и 348/349 Джилл Фурмановски; 352–353 АНМ; 354 АНМ/Боб Дженкинс; 355 АНМ; 359 Джилл Фурмановски; 360–363 АНМ; 365 MGM/UA от The Kobal Collection; 368 АНМ; 371 Rex Features/Луис Винсент; 372 Джеймс Гатри; 374–375 LAT; 377 Джульетт Райт/Рон Готт; 379 АНМ; 381 Redferns/Питер Стилл; 384 Rex Features/Луис Винсент; 388 (тж. 553) АНМ/Димо Сафари; 391 АНМ/Дэвид Бейли; 396 АНМ/Димо Сафари; 400 Rex Features/Нильс Йоргенсен; 401 АНМ; 402–403 АНМ/Димо Сафари; 404 вверху слева и справа, в центре слева и справа, внизу справа АНМ/Димо Сафари; 404 внизу слева Rex Features; 405, 407–409 и 411 АНМ/Димо Сафари; 412 Робби Уильямс; 413 АНМ/Димо Сафари; 414–415 АНМ; 416 Клайв Брукс; 418/419 АНМ; 420 Edizioni Zerelli s.n.c./Элио Монтанари; 421 Клайв Брукс; 422 Робби Уильямс; 423 Клайв Брукс; 424/425 АНМ/Димо Сафари; 426 Робби Уильямс; 428 АНМ; 429 Rex Features/Silver Clef Productions; 432 (тж. 564) АНМ/Димо Сафари; 434 АНМ/Питер Криденсер; 435 Джилл Фурмановски; 437–439 АНМ; 440 АНМ/Димо Сафари; 441 Алан Дэвисон; 442 вверху Холли Мейсон; 442 внизу слева и справа АНМ; 443 Марк Фишер; 444–445 АНМ; 446/447 АНМ/Димо Сафари; 448–451 АНМ; 453 АНМ/Димо Сафари; 454–455 и 457 АНМ/Джилл Фурмановски; 458 АНМ/Димо Сафари; 461–462 АНМ/Джилл Фурмановски; 463 и 465 АНМ/Тони Мэй; 466–469 АНМ; 471 Ахмед Имад Эльдин; 472 (тж. 571) Джилл Фурмановски; 474 и 477–481 Джилл Фурмановски; 483–484 Брайан Рашич/Rex Features; 486 Genesis Publications; 487 Ten Tenths Ltd/Пол Хармер; 488 Getty/Дейв Хоган/Участник сообщества; 491 АНМ; 492 Колин Прайм, представители – www.rockarchive.com; 494 АНМ; 495 Гала Райт/Архив Рика Райта; 497–498 АНМ; 501 Дэвид Дэвис/PA Archive/PA Images; 503 АНМ; 504/505 Гарри Борден; 507 вверху и в центре Ахмед Имад Эльдин; 507 внизу АНМ; 508 АНМ; 511–514 Джилл Фурмановски; 517 АНМ/Димо Сафари; 518 Стив Барни; 520/521 Джилл Фурмановски; 522–546 и 550–551 Ник Мейсон

Примечания

…заезжим архитекторам, находившимся на передовой линии авангарда, включая Элдред Эванс, Нормана Фостера и Ричарда Роджерса. – Элдред Эванс (р. 1939) – британский архитектор, разрабатывала архитектурные проекты, от жилых домов до целого города, вместе со своим партнером Давидом Шалевом; главным образом их бюро десятилетиями проектировало здания учебных и культурных заведений, отмеченные влиянием Баухауса. Норман Роберт Фостер (р. 1935) и Ричард Роджерс (р. 1933) – плодовитые британские архитекторы; в 1963–1967 гг. работали вместе в собственной компании Team 4 и проектировали в основном частные дома, а впоследствии, уже по отдельности, выступали авторами или соавторами крупнейших британских архитектурных проектов.

…ныне предельно политически некорректная вещь Дебюсси под названием «Golliwog’s Cakewalk». – «Golliwog’s Cakewalk» («Кукольный кекуок») – шестая часть фортепианного цикла Клода Дебюсси «Детский уголок» («Le Coin des enfants», 1908); golliwog – кукла, изображающая пучеглазого чернокожего ребенка; кекуок – афроамериканский танец, появившийся в середине XIX в., предшественник регтайма и джайва.

…«The Teddy Bears’ Picnic» и «The Laughing Policeman». – «The Teddy Bears’ Picnic» («Пикник плюшевых мишек», 1907, 1932) – детская песня на мелодию американского композитора Джона Уолтера Брэттона; текст в 1932 г. написал ирландский автор песен Джимми Кеннеди. «The Laughing Policeman» («Смеющийся полисмен», 1922) – песня британского артиста Чарльза Пенроуза на музыку американского певца Джорджа В. Джонсона (1898), популярный номер варьете.

…«The Ballad of Davy Crockett» в исполнении Фесса Паркера… шапкой из искусственного меха под енота, украшенной пушистым хвостом. – «The Ballad of Davy Crockett» («Баллада о Дэви Крокетте», 1954) Джорджа Бранса на стихи Томаса У. Блэкбёрна впервые прозвучала в первом эпизоде телесериала Эй-би-си Walt Disney’s Disneyland (1954–1958), где исполнивший ее Фесс Паркер играл роль героя американского фронтира, а впоследствии защитника Аламо Дэви Крокетта (1786–1836) и носил енотовую шапку.

…«Rock’n’Roll» Элвиса. – Имеется в виду первый альбом Элвиса Пресли «Elvis Presley» (1956), в том же году вышедший в Великобритании под названием «Rock n' Roll» и с несколько другим составом песен.

…отправился на концерт Томми Стила… – Томми Стил (Томас Уильям Хикс, р. 1936) – английский поп-певец, одна из первых британских звезд рок-н-ролла и первый британский подростковый идол.

…выглядел в точности как в «Six-Five Special». – «Six-Five Special» (1957–1958) – первая попытка Би-би-си сделать телепрограмму, посвященную поп-музыке; продюсерами выступали Джек Гуд и Джозефин Дуглас.

Саксофон Джона Грегори выпустили до того, как ля стало принято настраивать на частоту 440 Гц… – Международная организация по стандартизации официально приняла высоту звучания ля за 440 Гц в 1955 г., хотя стандарт начал распространяться в англоязычных странах с середины 1920-х. До того с середины XIX в. был популярен стандарт настройки ля на 435 Гц.

…бесконечных версий инструментальной темы из сериала «Питер Ганн»… – «Питер Ганн» (Peter Gunn, 1958–1961) – американский детективный телесериал Блейка Эдвардса с Крейгом Стивенсом в заглавной роли; главную тему сериала написал американский кинокомпозитор Генри Манчини, который за музыку к сериалу получил премию «Эмми» и две премии «Грэмми».

…в школе учился тогда Питер Адлер, сын Ларри. – Имеется в виду Лоренс Сесил Адлер (1914–2001) – американский джазовый губной гармонист-виртуоз.

…английских джазовых звезд, например Сая Лори и Кена Кольера. – Сирил Лори (1926–2002) – английский джазовый кларнетист и руководитель оркестра. Кеннет Кольер (1928–1988) – английский джазовый трубач и корнетист.

…председателем молодежного отделения «Кампании за ядерное разоружение» в Кембридже… – «Кампания за ядерное разоружение» (Campaign for Nuclear Disarmament, с 1957) – британская антивоенная организация, одна из крупнейших подобных организаций в Европе; одним из ее сооснователей выступал британский философ, математик, гражданский активист, лауреат Нобелевской премии по литературе Бертран Рассел.

…отпечатал на корпусе гитары фразу «I believe to my soul». – «I Believe to My Soul» («Верю всей душой», 1961) – соул Рэя Чарльза, в котором герой сетует на лживую возлюбленную.

…изображал Бродягу Высокогорных Равнин. – Бродяга Высокогорных Равнин – заглавный персонаж одноименного вестерна High Plains Drifter (1973) Клинта Иствуда, с ним же в главной роли безымянного чужака, который вершит справедливость в захолустном шахтерском городке.

Café des Artistes – клуб на Фулэм-роуд, где в 1960-х проходили регулярные живые концерты, в основном местных групп.

…Хамфри Литтлтона и Кенни Болла… Сирила Дэвиса… – Хамфри Ричард Адин Литтлтон (1921–2008) – английский джазовый трубач-самоучка, руководитель оркестра, бессменный ведущий программы «Би-би-си Радио 2» The Best of Jazz на протяжении 40 лет. Кеннет Дэниел Болл (1930–2013) – английский джазовый музыкант, руководитель, трубач и вокалист трад-джаз-оркестра Kenny Ball and His Jazzmen. Сирил Дэвис (1932–1964) – английский блюзмен, один из первых блюзовых губных гармонистов в Англии.

…с блюзовым репертуаром, куда входили «Summertime» и «Careless Love»… – «Summertime» (1934) – джазовый стандарт Джорджа Гершвина, ария из его оперы «Порги и Бесс» (Porgy and Bess, 1935) на стихи Дюбоуза Хейуорда, автора либретто, а также романа и пьесы, ставших основой оперы. «Careless Love» – джазовый и блюзовый стандарт, записывавшийся многими артистами, в том числе Бесси Смит, Конни Фрэнсис, Рэем Чарльзом, Натом Кинг Коулом, Фэтсом Домино и др.

…наподобие «I’m a Crawling King Snake» и некоторых вещей The Searchers… – «I’m a Crawling King Snake» – дельта-блюз 1920-х гг., впервые записанный американским блюзменом Биг Джо Уильямсом в 1941 г. и более всего известный в исполнении Джона Ли Хукера. The Searchers (1959–2019) – ливерпульская группа, популярная во времена расцвета мерсибита.

…известному продюсеру Джерри Брону… – Джеральд Линкольн Брон (1933–2012) – британский продюсер и музыкальный менеджер; в ходе своей карьеры в разные годы работал с Марианной Фейтфулл, Uriah Heep, Manfred Mann’s Earth Band и др.

…впечатляли его джазовые аккорды Микки Бейкера… – Имеется в виду, что аккорды эти были выучены по классическому самоучителю американского гитариста, участника ритм-энд-блюзового дуэта Mickey & Sylvia (1955–1965) Микки Бейкера (Макхьюстон Бейкер, 1925–2012) Complete Course in Jazz Guitar (1955).

…кавер-версии Бо Диддли… – Бо Диддли (Эллас Ота Бейтс, 1928–2008) – американский ритм-энд-блюзовый гитарист, вокалист и автор песен, во многом способствовал развитию рок-н-ролла и повлиял на многих музыкантов 1960-х, от Бадди Холли и Элвиса Пресли до Джими Хендрикса.

«Hi Ho Silver Lining» – композиция Скотта Инглиша и Ларри Вайсса 1967 г., впервые записанная английской группой The Attack, а вскоре Джеффом Беком, в чьем исполнении главным образом и известна.

«I’m a King Bee» – свомп-блюзовый стандарт американского блюзмена Слима Харпо, впервые записанный им в 1957 г.

…вышла на стороне «Б» сингла «Little Baby» группы Adam, Mike & Tim. – Adam, Mike & Tim (1964–1966) – лондонская группа (Тим Сондерс, Адам Седжуик и Майк Седжуик); «Little Baby» был их первым синглом из пяти, а после пятого группа прекратила существование.

…в наш репертуар тогда входили «How High the Moon»… «Long Tall Texan»… – «How High the Moon» (1940) – джазовый стандарт Моргана Льюиса на стихи Нэнси Гамильтон, впервые записанный оркестром Бенни Гудмена. «Long Tall Texan» (1959) – песня Генри Стржелецки, впервые записанная его квартетом The Four Flickers.

«На старт, внимание, марш!» (Ready Steady Go!, 1963–1966) – одна из первых поп- и рок-программ на британском телевидении, отчасти предвестница формата MTV.

St Louis Union – популярная среди модов манчестерская фрикбит-группа, выпустившая три сингла; первый сингл (кавер «Girl» The Beatles) попал в хит-парады, два других особо не засветились, и группа распалась в 1967 г.

Все почести и перспективы роста достались группе The Saracens. – Kit and the Saracens, впоследствии Jimmy Brown Sound (1962–1967) – хартфордширская бит-группа, играла последовательно рок-н-ролл, блюз и соул; до 1965 г. ее лидером был Кен Хенсли, впоследствии участник Uriah Heep.

…только что вышедший битловский фильм Help! – Help! («На помощь!», 1965) – второй игровой фильм с участием The Beatles, поставленный Ричардом Лестером, музыкальная комедия, в которой группа пытается записать альбом, а Ринго Старра преследуют безумные ученые и зловещие сектанты.

…двух почтенных блюзменов – Пинка Андерсона и Флойда Каунсила. – Пинк (Пинкни) Андерсон (1900–1974) – американский блюзовый певец и гитарист из Южной Каролины. Флойд Каунсил (1911–1976) – американский блюзовый гитарист, мандолинист и певец из Северной Каролины, исполнитель пьемонтского блюза.

The Swinging Blue Jeans (с 1962) – ливерпульская бит-группа, популярная в первой половине 1960-х; бренд существует по сей день, но никого из оригинальных участников в группе не осталось.

DNA он основал вместе с Джоном Хопкинсом, Феликсом Мендельсоном и Роном Аткинсом… – Джон «Хоппи» Хопкинс (1937–2015) – британский политический активист, журналист и фотограф, известная фигура британской контркультуры второй половины 1960-х. Рональд Аткинс – британский джазовый критик. Феликс Мендельсон (1911–1952) – очевидно, имеется в виду основатель Felix Mendelssohn’s Hawaiian Serenaders, популяризовавший гавайскую музыку в Англии, однако ко времени описываемых событий он уже скончался; по другим источникам, среди основателей DNA фигурировал не Мендельсон, а Алан Беккетт.

The Fugs (1964–1969) – американская авангардная группа, чье творчество было отчетливо окрашено сатирой и антивоенным пафосом; важные фигуры американской контркультуры 1960-х.

…ритм-энд-блюз, всякие «Louie Louie» и «Dust My Broom»… – «Louie Louie» (1955) – поп-стандарт, сочиненный под влиянием латиноамериканской музыки и впервые записанный американским музыкантом Ричардом Берри, но ставший известным в версии The Kingsmen 1963 г. «Dust My Broom» – дельта-блюз, записанный американским блюзменом Робертом Джонсоном в 1936 г. и прославившийся в исполнении блюзового певца и гитариста Элмора Джеймса в 1951 г.

…джазовых исполнителей вроде Моуза Эллисона и Телониуса Монка… – Моуз Джон Эллисон-мл. (1927–2016) – влиятельный американский пианист, исполнитель и автор песен, сочетавший джаз и блюз. Телониус Монк (1917–1982) – американский пианист и композитор, стоявший у истоков бибопа.

…Жермен Грир и Кэролайн Кун (основательнице «Релиза»)… – Жермен Грир (р. 1939) – англо-австралийская писательница, крупная фигура радикального феминизма второй волны; получила широкую известность чуть позже описываемых событий, когда выпустила книгу The Female Eunuch (1970). Кэролайн Кун (р. 1945) – английская феминистка, художница, журналистка и политическая активистка; основанная ею совместно с Руфусом Харрисом организация Release – старейшая в мире правозащитная структура, занимающаяся координацией юридической помощи наркопотребителям.

…«крутой Британии» эпохи Тони Блэра. – «Крутая Британия» («Cool Britannia») – период взлета британской культуры в 1990-х, который в немалой степени кивал на аналогичный взлет в 1960-х; сама фраза – название песни группы The Bonzo Dog Doo-Dah Band 1967 г.

Джейн Эшер (р. 1946) – английская актриса, писательница и антрепренер, звезда «свингующего Лондона», в описываемый период – невеста Пола Маккартни.

…писатель и журналист Майлз… – Имеется в виду Барри Майлз (р. 1943), английский журналист, друг Пола Маккартни, в описываемый период работавший в упоминающемся ниже книжном магазине Better Books; чуть позднее, в 1969 г., управлял Zapple Records, подразделением Apple Records, а еще позднее стал плодовитым биографом ключевых фигур шестидесятых и выпустил несколько десятков книг.

Country Joe and the Fish (1965–1970) и Big Brother and the Holding Company (1965–1972) – психоделические рок-группы из Сан-Франциско, широко известные в период до и после Лета Любви, глашатаи контркультуры того времени; в 1966–1968 гг. солисткой Big Brother была Дженис Джоплин.

…зрителей «Самых популярных». – «Самые популярные» (Top of the Pops, 1964–2006) – музыкальная телепрограмма Би-би-си, куда приглашали актуальных музыкантов, чьи синглы попадали в чарты; предшественница формата MTV.

Stiff Records (1976–1986, с 2007) – независимый лондонский лейбл, выпускавший панк и «новую волну», в том числе Ника Лоу, Лейну Лович, Элвиса Костелло, The Damned, Devo, а позднее Madness, The Pogues, Кёрсти Макколл и др.

…концерт «Психодельфия против Яна Смита»… – Ян Дуглас Смит (1919–2007) – родезийский политик, в 1965–1979 гг. – премьер-министр самопровозглашенной, независимой от Великобритании Родезии, сторонник власти белого меньшинства.

Концерт в пользу «Оксфама»… – «Оксфам» (Oxfam, Оксфордский комитет помощи голодающим, с 1942) – международное объединение благотворительных организаций, борющихся с бедностью в мире.

…Питер Кук и Дадли Мур, Крис Фарлоу и The Alan Price Set… – Питер Кук (1937–1995) и Дадли Мур (1935–2002) – английские комики, сатирики, выступавшие дуэтом, ключевые фигуры возрождения сатирической комедии в Великобритании. Крис Фарлоу (р. 1940) – английский рок- и соул-певец. The Alan Price Set (с 1965) – группа Алана Прайса, созданная им после ухода из The Animals.

«Blues and Gospel Caravan» – The American Folk, Blues and Gospel Caravan («Американский караван фолка, блюза и госпела», 1964) – гастрольный тур американских музыкантов, организованный немецкими промоутерами Хорстом Липпманом и Фрицем Рау, которые привезли в Европу Мадди Уотерса, Сестру Розетту Тарп, Миссисипи Джона Хёрта, Кузена Плезанта Джозефа, Сонни Терри и Брауни Макги.

…черно-белый фильм, вдохновленный «Вечером трудного дня»… – «Вечер трудного дня» (A Hard Day’s Night, 1964) – абсурдистская комедия англо-американского режиссера Ричарда Лестера по сценарию Алана Оуэна с The Beatles в главных ролях; в фильме Битлов, которые пытаются дать концерт, настойчиво преследуют поклонники.

…другого местного жителя, мистера Кита Ричардса… еще один громкий арест. – В феврале 1967 г. полиция провела рейд в доме гитариста The Rolling Stones Кита Ричардса, а в мае – в доме Брайана Джонса; летом и осенью 1967-го их дела разбирались в суде. К тюремным срокам приговорили Кита Ричардса (за то, что допустил курение марихуаны у себя дома), Мика Джаггера (за хранение четырех таблеток амфетамина) и Брайана Джонса (за хранение марихуаны), но приговоры были смягчены по рассмотрении апелляции, и в тюрьму, по счастью, никто не сел.

В стране «Топ Рэнк»… – «Топ Рэнк» (зд. «Высший класс», англ.) – сеть ночных клубов и танцзалов британской компании The Rank Organisation, старомодных в сравнении с тем, что происходило в клубной жизни 1960-х.

…существенный список артистов, в том числе The Aynsley Dunbar Retailiation… Tomorrow. – The Aynsley Dunbar Retaliation («Возмездие Эйнсли Данбара», 1968–1970) – группа ливерпульского барабанщика Эйнсли Томаса Данбара (р. 1946), записавшая четыре альбома; помимо этого проекта, Данбар работал со многими британскими и американскими музыкантами и группами, в том числе с Джоном Мейоллом, Фрэнком Заппой, Джеффом Беком, Journey, Эриком Бёрдоном, Лу Ридом и т. д. Herbie Goins & The Night-Timers – популярная среди модов ритм-энд-блюзовая группа, известная в 1965–1971 гг., когда ее вокалистом был Хьюберт Лерой Гоинс (1939–2015). The Incredible String Band (1966–1974) – эдинбургская группа, ранние представители психоделического фолка. Edgar Broughton Band (1968–1976) – психоделическая и блюз-рок-группа из Уорика. Tomorrow (тж. The In-Crowd, 1967–1968) – недолговечная психоделическая группа, ставшая культовой спустя 30 лет после распада.

…фамилия братьев была Крэй. – Близнецы Ронни (Рональд, 1933–1995) и Реджи (Реджинальд, 1933–2000) Крэй – английские бандиты, контролировали лондонскую организованную преступность в 1950–1960-х; в 1960-х были, помимо многого прочего, владельцами ночных клубов и звездами «свингующего Лондона»; арестованы в 1968-м, а в 1969-м приговорены к пожизненному заключению.

…прозвали эти машины Далеками… враждебности к гуманоидам. – Далеки – персонажи долгоиграющего британского фантастического телесериала «Доктор Кто» (Doctor Who, с 1963), воинственные мутанты-киборги, стремящиеся уничтожить все живое, придуманные сценаристом Терри Нейшеном и дизайнером Рэймондом Кусиком.

…Алекс Харви… Артур Браун. – Александр Джеймс Харви (1935–1982) – шотландский музыкант, наиболее известный как вокалист глэм-рок-группы The Sensational Alex Harvey Band (1972–1978); в первой половине 1960-х играл блюз и рок-н-ролл с несколькими группами и активно гастролировал, в конце 1960-х записывался сольно и был в составе оркестра лондонской постановки мюзикла «Волосы». Артур Уилтон Браун (р. 1942) – английский автор песен и певец, известный обширным использованием сценических эффектов, в том числе с огнем; в описываемый период выступал со своей психоделической группой The Crazy World of Arthur Brown (1967–1970).

The Flies (1965–1968) – лондонская психоделическая группа, в основном известная своим первым синглом, кавером написанной для Paul Revere & the Raiders песни Томми Бойса и Бобби Харта «(I'm Not Your) Stepping Stone».

«Purple Haze» (1967) – песня Джими Хендрикса, второй сингл The Jimi Hendrix Experience.

Клифф Ричард (Гарри Роджер Уэбб, р. 1940) – крайне успешный британский поп-музыкант и певец, в конце 1950-х выступал с группой The Shadows, поначалу позиционировался как рок-н-ролльщик и бунтарь, затем стал одной из крупнейших фигур мейнстримной эстрады; считается первым отчетливо рок-н-ролльным исполнителем в Великобритании.

…Норман проработал с ними до конца записи «Rubber Soul». – Шестой студийный альбом The Beatles «Rubber Soul» вышел в Великобритании 3 декабря 1965 г.

…что там подумали бы о гноме по имени Гримбл Громбл. – Гримбл Громбл – персонаж песни Сида Баррета «The Gnome», восьмой на альбоме Pink Floyd «The Piper at the Gates of Dawn».

Это заигрывание с musique concrète… – Конкретная музыка (фр.) – направление авангардной музыки, в которой основным материалом служат природные или бытовые звуки.

…в песне «Leader of the Pack» группы The Shangri-Las… – The Shangri-Las (1963–1968) – американская женская поп-группа; Джордж Фрэнсис «Шедоу» Мортон (1941–2013) – музыкальный продюсер, автор песен, песню «Leader of the Pack» (1964) написал для The Shangri-Las вместе с Джеффом Барри и Элли Гринвич.

The Move (1965–1972) – бирмингемская рок-группа, из которой впоследствии вырос Electric Light Orchestra; основным автором песен, вокалистом и вообще движущей силой в The Move выступал Рой Вуд.

…название группы Мика Фаррена The Social Deviants… – The Social Deviants – изначальное название группы The Deviants (1967–1969), игравшей психоделический рок на подступах к протопанку; английский журналист, писатель и певец Майкл Энтони Фаррен (1943–2013) был ее вокалистом.

…видного психиатра Р. Д. Лэйнга. – Рональд Дэвид Лэйнг (1927–1989) – шотландский психиатр, сам причислявший себя к «антипсихиатрам» (наряду, к примеру, с Мишелем Фуко); в своей работе многое черпал из философии экзистенциализма и не признавал границ между психическим здоровьем и расстройством.

…играл в Boeing Duveen and the Beautiful Soup, позднее выступал под именем Хэнка Уэнгфорда… – В психоделической группе Boeing Duveen and the Beautiful Soup английский певец и врач Сэмюэл Хатт (р. 1940) выступал под псевдонимом Боинг Дювин; под именем Хэнка Уэнгфорда он с 1976 г. сольно исполняет и записывает кантри.

Sam the Sham and the Pharaohs (с 1961) – название нескольких составов рок-группы, собранной вокалистом Доминго «Сэмом» Самудио (р. 1937).

H. P. Lovecraft (1967–1969) – первая из нескольких инкарнаций психоделической группы из Чикаго (впоследствии тж. Lovecraft и Love Craft), чья музыка вдохновлялась фэнтезийными хоррорами американского писателя Говарда Филлипса Лавкрафта (1890–1937).

…Lothar and the Hand People… прозвище их терменвокса… – Lothar and the Hand People (1965–1970) – психоделическая группа из Денвера; помимо терменвокса, использовала на концертах синтезатор Moog, стала первой рок-группой, которая пользовалась синтезатором вживую и тем самым задала тренд.

Пэт Бун (Чарльз Юджин Патрик Бун, р. 1934) – американский поп-певец, крайне популярный в 1950-х.

…«Человек с Арана»… – Спродюсированный в Великобритании фильм Роберта Дж. Флаэрти (1884–1951) «Человек с Арана» (Man of Aran, 1934) в год своего выхода получил награды за лучший иностранный фильм Национального совета кинокритиков США и Венецианского фестиваля («Кубок Муссолини»).

…Харви Голдсмит… Ричард Брэнсон… – Харви Голдсмит (р. 1946) – английский менеджер, продюсер, промоутер крупных рок-концертов и благотворительных мероприятий, в том числе концерта «Live Aid» 1985 г.; его клиентами были крупнейшие рок-звезды, в том числе и Pink Floyd, а также Led Zeppelin, Queen, Элтон Джон, U2, Мадонна, Боб Дилан, The Who, Шерил Кроу и многие другие. Сэр Ричард Чарльз Николас Брэнсон (р. 1950) – английский бизнесмен, инвестор и пропагандист бизнес-этики определенного толка, основатель гигантской международной венчурной компании Virgin Group (с 1972) с широкой сферой интересов, от космического туризма и авиаперевозок до звукозаписи и производства алкоголя.

…известного как По задолго до рождения «Телепузиков»… – В британском детском сериале Энн Вуд и Эндрю Давенпорта «Телепузики» (Teletubbies, 1997–2001) По – имя самой младшей из четырех персонажей.

…тогда играла в постановке «Волос»… – «Волосы» (Hair: The American Tribal Love-Rock Musical, 1967) – радикальный для своего времени рок-мюзикл Гэлта Макдермота на стихи Джерома Рэгни и Джеймса Радо о жизни хиппи в Нью-Йорке, основоположник рок-мюзикла как жанра.

…в отеле «Челси»… в песнях Боба Дилана и Леонарда Коэна… – Отель «Челси» упоминается Бобом Диланом в песне «Sara» с альбома «Desire» (1976), а Леонардом Коэном – в песне «Chelsea Hotel #2» с альбома «New Skin for the Old Ceremony» (1974).

…The Troggs и Herman’s Hermits… – The Troggs (с 1964) – английская гаражная группа, повлиявшая на дальнейшее развитие гаражного рока и панка. Herman's Hermits (1963–1971) – манчестерская бит-группа, популярная в период «британского вторжения».

Коротковолновое радио в Штатах… вспоминают то ночное радиошоу, понизив голос. – Речь идет о передаче филадельфийского диджея Хаймана (Хая) Аарона Лита (1934–2007) на радиостанции WKBS-TV.

…«Сегодня! Давайте все займемся любовью в Лондоне»… – Фильм Питера Уайтхеда Tonite! Let’s All Make Love in London (1967) посвящен «свингующему Лондону», и, помимо Pink Floyd, в нем фигурируют Джули Кристи, Теренс Стэмп, Эндрю Луг Олдэм, The Rolling Stones, Майкл Кейн и др.

…под чаепитие пустить радиопрограмму Джона Пила… – Джон Пил (Джон Роберт Паркер Рейвенскрофт, 1939–2004) – английский диджей, радиоведущий, журналист и продюсер, в 1967–2004 гг. работал на «Би-би-си Радио 1» и в описываемый период вел, помимо прочего, музыкальную программу «Top Gear» (1964–1975) и отчасти ночной эфир «Night Ride», где ставил музыку, которую начальство Би-би-си одобряло со скрипом.

…синдром Джеймса Дина. – Джеймс Дин (1931–1955) – американский киноактер, снявшийся в фильме Элии Казана «К востоку от рая» (East of Eden, 1955) по одноименному роману Джона Стейнбека и в культовой молодежной драме «Бунтарь без причины» (Rebel Without a Cause, 1955) Николаса Рэя, культурная икона, олицетворение непонятого бунтующего подростка; жил быстро, рано погиб в автокатастрофе и после этого стал легендой.

…фильма «Любовь и музыка»… – Имеется в виду фильм Love and Music (1971) Ганса Юргена Поланда и Георга Слёйзера, задокументировавший события Голландского поп-фестиваля; помимо Pink Floyd, в фильме фигурировали Jefferson Airplane, The Byrds, Доктор Джон, Santana, Марк Болан, Canned Heat, а также голландские группы, в том числе C.C.C. Inc. и Ekseption.

…недоброй памяти бесплатный концерт в Альтамонте… – Альтамонтский фестиваль – бесплатный сборный концерт 6 декабря 1969 г. в Альтамонте, под Сан-Франциско, где один из членов моторизованной группировки «Ангелы Ада», нанятой для обеспечения безопасности, во время сета The Rolling Stones зарезал зрителя, сочтя его угрозой безопасности; событие стало символом конца Лета Любви.

…«Тело» 1970 года по мотивам книги Энтони Смита. – Документальный фильм «Тело» (The Body, 1970) поставил и спродюсировал британский телережиссер Рой Баттерсби; закадровый текст читают Ванесса Редгрейв и Фрэнк Финли. Фильм условно основан на одноименной (впоследствии переименованной в The Human Body) книге британского писателя, путешественника, телеведущего Энтони Смита (1926–2014), вышедшей в 1968 г. и посвященной человеческому телу, его устройству и функциям; в 1998 г. Би-би-си еще раз экранизировала ее для телевидения.

…к одному из документальных фильмов моего отца – «Истории автомобиля»… – Фильм Билла Мейсона «История автомобиля» (History of the Motor Car) вышел в 1972 г.

…Kevin Ayers and the Whole World, Third Ear Band… – Kevin Ayers and the Whole World (1968–1971) – группа, которую уже бывший к тому времени участник Soft Machine, гитарист, вокалист, автор песен Кевин Эйерс (1944–2013) собрал для записи своего второго и третьего сольных альбомов («Shooting at the Moon», 1970, и «Whatevershebringswesing», 1971) и сопутствующих гастролей. Third Ear Band – британская инструментальная импровизационная группа с сильным акцентом на струнных.

«You’ll Never Walk Alone» – «Ты никогда не будешь одинок» (англ.), поп-стандарт из мюзикла «Карусель» (Carousel, 1945) Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна II. В Великобритании стала популярна, когда в 1963 г. ее записала ливерпульская группа Gerry and the Pacemakers, попавшая с ней в чарты синглов на первое место; после этого футбольный клуб «Ливерпуль» (и не только он) взял ее себе в качестве футбольного гимна, а ее название стало лозунгом клуба.

…фантазийного оммажа Хиту Робинсону и Роуленду Эметту… – Уильям Хит Робинсон (1872–1944) – английский художник, карикатурист и иллюстратор, который, помимо прочего, рисовал невероятно сложные машины, решавшие невероятно простые задачи; в США его братом по разуму был карикатурист и изобретатель Руб Голдберг. Роуленд Эметт (1906–1990) – английский карикатурист и скульптор, создатель прихотливых кинетических скульптур.

…«The Crystal Palace Garden Party». – «Садовая вечеринка в Хрустальном дворце» (англ.), однодневный фестиваль, организованный Харви Голдсмитом и все 1970-е проходивший пару раз в год в Гайд-парке.

Клэр Торри… все пребывают в полном восторге. – Клэр Хелен Торри (р. 1947) как бэк-вокалистка и сессионная певица сотрудничала, помимо Pink Floyd, с Кевином Эйерсом, The Alan Parsons Project, Гэри Брукером, Meat Loaf, Culture Club, Роджером Уотерсом (на альбоме «Radio K.A.O.S.») и многими другими; ее собственный единственный альбом – «Heaven in the Sky», сборник записей 1960–1970-х, вышедший в 2006 г. В 2005 г. подала в суд на Pink Floyd, требуя признать себя соавтором «The Great Gig in the Sky», что и было сделано в результате внесудебных переговоров.

…покойная Дорис Трой, Лесли Данкан, Лайза Страйк и Барри Сент-Джон… – Дорис Трой (Дорис Пейн, Дорис Элейн Хиггинсен, 1937–2004) – американская соул-певица и автор песен; каверы ее крупнейшего хита 1963 г. «Just One Look» записывали The Hollies, Брайан Ферри, Клаус Номи и др.; как сессионная певица и бэк-вокалистка сотрудничала с The Rolling Stones, Карли Саймон, Кевином Эйерсом, Джорджем Харрисоном, Дасти Спрингфилд, Ником Дрейком и т. д. Лесли Данкан (1943–2010) – английская певица и автор песен, коммерчески не очень успешная; известнее всего ее песня «Love Song», которую записывали Элтон Джон, Дэвид Боуи и многие другие музыканты; в конце 1970-х фактически бросила музыку. Лайза Страйк как сессионная певица сотрудничала с T. Rex, Steve Harley & Cockney Rebel, Джоном Кейлом, The Who и т. д. Барри Сент-Джон (Элайза Дженет Томсон, 1943–2020) – шотландская певица, чей единственный крупный хит – «Come Away Melinda» (1965); как сессионная певица сотрудничала, помимо прочих, с Брайаном Ферри, Steve Harley & Cockney Rebel, T. Rex и Элтоном Джоном.

…«Вудсток» наоборот… – Имеется в виду фильм 1970 г. Woodstock американского кинематографиста Майкла Уодли, в 1971 г. получивший премию «Оскар» за лучший документальный фильм.

…тюремное заключение а-ля «Полуночный экспресс». – «Полуночный экспресс» (Midnight Express, 1978) – драма Алана Паркера по сценарию Оливера Стоуна, в свою очередь написанному по мотивам одноименной книги Уильяма Хейса и Уильяма Хоффера о том, как Хейс сидел в турецкой тюрьме за контрабанду гашиша, а потом сбежал.

Henry Cow (1968–1978) – кембриджская авангардная группа, основанная мультиинструменталистами Фредом Фритом и Тимом Ходжкинсоном; вместе с английской Soft Machine и американской The Muffins – важные образчики бескомпромиссного, экспериментального и некоммерческого подхода к музыке.

…байкеры а-ля «Беспечный ездок». – «Беспечный ездок» (Easy Rider, 1969) – культовый роуд-муви Денниса Хоппера и Питера Фонды; оба сыграли главные роли двух друзей, которые на мотоциклах едут из Лос-Анджелеса в Новый Орлеан, обильно употребляя вещества и наблюдая вокруг себя Америку конца 1960-х. Фильм стоял у истоков «Нового Голливуда» вообще и жанра роуд-муви в частности.

…пульт Энди Березы… – Энди Береза (р. 1949) – британский инженер-электронщик, разработчик микшерной аппаратуры, которой, помимо Pink Floyd, активно пользовались The Who и Bee Gees; в 1979 г. разработал Portastudio – первую в мире портативную четырехдорожечную микшерную консоль с записью на компакт-кассету.

…даже The Beatles владели лишь частью Northern Songs… – Компанией Northern Songs (1963–1995) изначально владели музыкальное издательство Дика Джеймса Dick James Music, менеджер The Beatles Брайан Эпстайн, Джон Леннон и Пол Маккартни в соотношении 50–10–20–20 %; впоследствии она стала открытой акционерной компанией. Вся битловская дискография многие годы была неподконтрольна членам группы, поскольку контрольный пакет то и дело успевал купить кто-нибудь другой (например, Майкл Джексон).

…режиссером Питером Медаком… «День в смерти Джо Эгга» и «Правящий класс». – Упомянуты ранние черные комедии Питера Медака, вышедшие в 1972 г.: «День в смерти Джо Эгга» (A Day in the Death of Joe Egg) – экранизация одноименной пьесы Питера Николса о паре, которая ухаживает за ребенком-инвалидом, «Правящий класс» (The Ruling Class) – экранизация одноименной пьесы Питера Барнса о непростой жизни шизофреника в высшем британском обществе с Питером О’Тулом в главной роли.

…«Долгое затянутое путешествие»… – Мультфильм Джеральда Скарфа «Долгое затянутое путешествие: Наброски из Лос-Анджелеса» (Long Drawn-Out Trip: Sketches from Los Angeles) вышел в 1971 г.

…дрожала и колыхалась, как лондонский мост Миллениум сразу после открытия. – Лондонский висячий пешеходный мост Миллениум через Темзу строили в 1998–2000 гг. по совместному проекту Arup Group, Энтони Каро и компании Foster and Partners упоминавшегося выше Нормана Фостера; когда мост открыли, выяснилось, что он раскачивается; после этого его снова закрыли и перестраивали до 2002 г.

…подобно капитану Хорнблауэру… – Капитан Горацио Хорнблауэр – персонаж выходившей с 1937 г. обширной серии романов английского писателя Сесила Скотта Форрестера (1899–1966) о военно-морских приключениях эпохи Наполеоновских войн.

…изображая сцену из «Подводной лодки»… – «Подводная лодка» (Das Boot, 1981) – номинированная на несколько «Оскаров» военная драма немецкого режиссера Вольфганга Петерсена по мотивам одноименного романа (1973) Лотар-Гюнтера Буххайма о немецкой подводной лодке во время Битвы за Атлантику в период Второй мировой войны.

…домик смотрителя школы Песталоцци… – Иоганн Генрих Песталоцци (1746–1827) – швейцарский педагог-гуманист, теоретик и практик развивающего обучения, пропагандировал поддержку ребенка, всестороннее, постепенное и одновременное развитие детского интеллекта, физической формы и нравственности; применял свои методы на практике и обучал других педагогов последовательно в нескольких институтах, один из которых изначально был приютом для бездомных в помещении полуразрушенного бывшего монастыря.

…над композициями Майка Мантлера. – Михаэль Мантлер (р. 1943) – австрийский авангардный джазовый композитор и трубач.

…поработать над альбомом с Карлой Блей… – Карла Блей (Ловелла Мэй Борг, р. 1936) – американская джазовая пианистка, органистка, композитор и руководительница оркестра, одна из ключевых фигур движения фри-джаза; в 1965–1991 гг. жена вышеупомянутого Михаэля Мантлера.

…для команды под названием Runner. – Для британской группы Runner (1978–1980), основанной Стивом Гулдом и Аланом Мерриллом, Джеймс Гатри спродюсировал их единственный, одноименный группе альбом 1979 г.

Том Робинсон (р. 1950) – британский певец, автор песен, басист, радиоведущий, деятельный защитник прав ЛГБТ, основатель групп «новой волны» Tom Robinson Band (1976–1979) и Sector 27 (1979–1985).

С расторопностью, которой позавидовали бы Великие Грабители Поезда… – 8 августа 1963 г. в Бакингемшире на железнодорожном мосту Бридего произошло Великое ограбление поезда – крупнейшее в Великобритании на тот момент; банда во главе с Брюсом Рейнольдсом ограбила почтовый поезд и похитила более 2,5 миллиона фунтов стерлингов; бо́льшую часть этих денег так и не нашли.

…издательский договор с Chappell. – Chappell (1811–1987) – английский музыкальный издатель, в прошлом также производитель фортепиано; с 1987 г. компания вошла в состав Warner Chappell Music.

The Bonzo Dog Doo-Dah Band (1962–1970) – экспериментальная авант-поп-группа, в своем творчестве использовавшая элементы трад-джаза, психоделии, а также эксцентрики и вообще мюзик-холла.

…смесь школы-интерната и «Экспрессо Бонго». – «Экспрессо Бонго» (Expresso Bongo, 1958) – сатирический мюзикл Дэвида Хенекера, Монти Нормана, Вольфа Манковитца и Джулиана Мора о внутренней кухне музыкальной индустрии, в 1959 г. экранизированный Вэлом Гестом с Клиффом Ричардом в одной из главных ролей.

…любимый альбом Тодда Рандгрена… пел целый зал. – Тодд Рандгрен (р. 1948) – американский мультиинструменталист, певец, автор песен, музыкальный продюсер, всю свою карьеру чутко откликавшийся на веяния времени и склонный к экспериментам; имеется в виду его двойной альбом «Todd» (1974), где на последнем треке «Sons of 1984» в правом стереоканале звучит хор зрителей, записанный Рандгреном вживую на концерте в нью-йоркском Центральном парке, а в левом – хор зрителей с концерта в сан-францисском парке «Золотые Ворота».

…среди его фильмов значатся «Бразилия», «Смертельное оружие», «Крепкий орешек», «Лицензия на убийство», «Робин Гуд, принц воров»… и «Опус мистера Холланда»… телесериалу «На краю тьмы». – «Бразилия» (Brazil, 1985) – антиутопическая черная комедия британского режиссера, бывшего члена труппы «Монти Пайтон» Терри Гильяма по сценарию, написанному им совместно с Чарльзом Макьюэном и Томом Стоппардом. «Смертельное оружие» (Lethal Weapon, 1987) – полицейский триллер американского режиссера Ричарда Доннера, первый из франшизы, с Мелом Гибсоном в главной роли. «Крепкий орешек» (Die Hard, 1988) – классический боевик Джона Мактирнана с Брюсом Уиллисом в главной роли. «Лицензия на убийство» (Licence to Kill, 1989) – шестнадцатый фильм бондианы, поставленный Джоном Гленом, с Тимоти Далтоном в роли Джеймса Бонда. «Робин Гуд: Принц воров» (Robin Hood: Prince of Thieves, 1991) – приключенческий фильм Кевина Рейнольдса с Кевином Костнером в заглавной роли, а также Аланом Рикманом, Морганом Фрименом и Кристианом Слейтером; был номинирован на «Оскар» за лучшую песню. «Опус мистера Холланда» (Mr. Holland’s Opus, 1995) – драма Стивена Херека с Ричардом Дрейфуссом в главной роли учителя музыки, который хочет быть композитором. «На краю тьмы» (Edge of Darkness, 1985) – британский остросюжетный телесериал Троя Кеннеди Мартина; над саундтреком к нему (как и над саундтреком к «Смертельному оружию») Кеймен работал совместно с Эриком Клэптоном.

Майкл Роберт Уиннер (1935–2013) – английский кинорежиссер и продюсер, поставивший, помимо прочего, «Ночные пришельцы» (The Nightcomers, 1971) с Марлоном Брандо, «Скорпион» (Scorpio, 1973) с Бёртом Ланкастером и Аленом Делоном, «Жажда смерти» (Death Wish, 1974) и его продолжения с Чарльзом Бронсоном, «Рокот неодобрения» (A Chorus of Disapproval, 1989) с Джереми Айронсом и Энтони Хопкинсом, «В яблочко!» (Bullseye!, 1990) с Майклом Кейном и Роджером Муром и т. д.

В своей автобиографии «И это всё?»… – Автобиография ирландского музыканта и общественного деятеля Боба Гелдофа «И это всё?» (Is That It?) вышла в 1986 г., после того как прекратила существование его группа The Boomtown Rats (1975–1986).

…недавно снял для них фильм «Слава»… – Музыкальная подростковая драма Алана Паркера «Слава» (Fame) о начинающих артистах в нью-йоркской Школе исполнительского искусства вышла в 1980 г. и получила две премии «Оскар» – за лучшую оригинальную песню и лучший саундтрек, написанные Майклом Гором.

…не кого-нибудь, а Джеймса Ханта. – Джеймс Саймон Уоллис Хант (1947–1993) – британский гонщик, победитель «Формулы-1» 1976 г., с 1979 г. – комментатор на Би-би-си.

«Live Aid» – благотворительный концерт 13 июля 1985 г., организованный Бобом Гелдофом и Миджем Юром в пользу голодающих Эфиопии; проводился одновременно на стадионе «Уэмбли» в Лондоне и на стадионе Джона Ф. Кеннеди в Филадельфии.

…«Поразительно, какова сила дешевой музыки» – так выразился Ноэл Кауард. – Сэр Ноэл Пирс Кауард (1899–1973) – английский драматург, режиссер, автор песен и их исполнитель, известный остроумец; цитируется фраза, которую произносит персонаж его комедии нравов Private Lives (1930).

…в диккенсовской обстановке судебных иннов. – Судебные инны – лондонские адвокатские палаты, в которых состоят все практикующие барристеры Англии и Уэльса.

…прозвал нас «Маппетами». – «Маппеты» – кукольные персонажи телесериала «Маппет-шоу» (The Muppet Show, 1976–1981), придуманного американским кинематографистом Джимом Хенсоном и снятого в жанре варьете с элементами бурлеска и абсурда; на сцене, где в каждом эпизоде выступают Маппеты, а также за сценой и в зале неизменно творится балаган не только в прямом смысле этого слова.

…поэтом Роджером Макгофом и канадкой Кэрол Поуп. – Роджер Джозеф Макгоф (р. 1937) – английский поэт, писатель и драматург, радиоведущий, одна из ключевых фигур ливерпульских поэтических кругов, сложившихся в 1960-х под влиянием поэзии битников и рок-н-ролла. Кэрол Поуп (р. ок. 1950) – британо-канадская певица «новой волны», автор песен, чье творчество отличается провокационной (с позиции мейнстрима) тематикой и эстетикой.

…из-под воды, как в «Волнах над нами». – «Волны над нами» (Above Us the Waves, 1955) – военная драма английского режиссера Ральфа Томаса о событиях Второй мировой войны, когда английские подводники пытались вывести из строя немецкий линкор «Тирпиц» у побережья Норвегии.

…Рэтти из «Ветра в ивах». – «Ветер в ивах» (The Wind in the Willows, 1908) – сказочная повесть шотландского писателя Кеннета Грэма; Рэтти – один из центральных ее персонажей, водяная крыса, мудрый и добрый знаток речной жизни. Известная цитата из «Ветра в ивах» в творчестве Pink Floyd – название первого альбома «The Piper at the Gates of Dawn», отсылающее к эпизодическому персонажу повести, божеству, которое играет на свирели, по ночам бережет заблудившихся в лесу и испаряется из памяти всех, кто его видел, чтобы они жили дальше, не тоскуя по чуду.

…Джима Келтнера и Кармайна Эпписа… – Джеймс Ли Келтнер (р. 1942) – известный американский сессионный барабанщик, сотрудничал в студии и на гастролях, помимо прочего, со всеми Битлами, кроме Маккартни, в их сольных проектах, а также с Джо Кокером, Барброй Стрейзанд, Карли Саймон, Букером Т. Джонсом, Гарри Нильссоном и т. д. Кармайн Эппис (р. 1946) – влиятельный американский перкуссионист, игравший в группах Vanilla Fudge (1967–1970), Cactus (1969–1972), Beck, Bogert & Appice (1972–1974), King Kobra (1983–1989), с Родом Стюартом, Оззи Осборном и др.

…тур «Urban Jungle/Steel Wheels»… «Forty Licks». – Тур The Rolling Stones «Urban Jungle/Steel Wheels» проходил в 1989–1990 гг., «Voodoo Lounge» – в 1994–1995 гг., «Bridges to Babylon» – в 1997–1998 гг., «Licks» – в 2002–2003 гг.

…стоимостью, размерами и безопасностью соперничать с «Графом Цеппелином»… – «Граф Цеппелин» (Graf Zeppelin) – название двух немецких дирижаблей 1927 (LZ 127) и 1936–1938 (LZ 130) годов постройки; в отличие от пресловутого дирижабля «Гинденбург» (конструкцией, впрочем, аналогичного LZ 130), сомнения в своей безопасности вызывали в основном по ассоциации и недолгий период эксплуатации пережили безаварийно.

…Рейчел Фьюри… Дурга Макбрум, участница группы Blue Pearl. – Рейчел Фьюри (Рейчел Бреннок, р. 1961) – английская сессионная певица, автор песен, в 1970-х записывалась самостоятельно, затем работала с Говардом Девото и дуэтом «новой волны» The Lover Speaks, а с 1989 г., после сотрудничества с Pink Floyd, практически оставила музыкальную карьеру. Blue Pearl (1990–1993) – английский электронный дуэт, в состав которого входили Дурга Макбрум (р. 1962) и Мартин Гловер, он же Youth – басист Killing Joke, участник группы The Orb и дуэта The Fireman с Полом Маккартни.

…The Fisherman’s (от Fisherman’s Friend). – Зд.: «Рыбак»… «Друг рыбака» (англ.); судя по всему, группу назвали в честь пастилок от кашля ланкаширского производства.

…версии «Unchain My Heart» и «I Shot the Sheriff»… – «Unchain My Heart» – поп-стандарт Бобби Шарпа, более всего известный в версии Рэя Чарльза, первым записавшего эту песню в 1961 г. «I Shot the Sheriff» – песня Боба Марли, записанная Bob Marley and the Wailers в 1973 г.

…кипучий Жак Ланг. – Жак Матье Эмиль Ланг (р. 1939) – французский политик-социалист, занимал пост министра культуры Франции в 1981–1986 и 1988–1993 гг.

…рядом с которой пираты Черной Бороды показались бы «Семейкой Партридж»… – «Семейка Партридж» – вдова с пятью детьми, создавшие поп-группу, персонажи одноименного американского комедийного сериала Бернарда Слейда The Partridge Family (1970–1974); в реальной жизни «Семейка Партридж» тоже записывалась и выпускала альбомы.

…членом правления Исследовательского фонда русской авиации… – Исследовательский фонд русской авиации (The Russian Aviation Research Trust) – британская организация энтузиастов самолетостроения, которые изучают авиацию СССР и Восточной Европы.

…шпионского самолета Гэри Пауэрса U-2, сбитого в 1960-х годах… – Самолет U-2 американского летчика Фрэнсиса Гэри Пауэрса (1929–1977) был сбит над Свердловском 1 мая 1960 г.; Пауэрс был приговорен к 10 годам заключения, но вскоре его обменяли на советского разведчика Рудольфа Абеля.

«Lily Was Here» (1989) – инструментальный дуэт нидерландской саксофонистки и певицы Кенди Далфер и английского музыканта Дейва Стюарта (помимо прочего – члена дуэта Eurythmics); был написан для саундтрека фильма нидерландского режиссера Бена Вербонга De Kassière (1989), который во многих странах выходил в прокате под названием Lily Was Here.

The Orb (с 1988) – электронная даб- и эмбиент-хаус-группа, основанная Алексом Патерсоном, чьи шоу отличаются обильным использованием эффектов в психоделической эстетике, что роднит их с Pink Floyd.

…вылазки а-ля «Лучший стрелок». – «Лучший стрелок» (Top Gun, 1986) – боевик Тони Скотта с Томом Крузом в главной роли летчика-аса, пилота ВМФ.

…На Гонке «ветеранов» Лондон—Брайтон… – Гонка «ветеранов» на маршруте Лондон—Брайтон проводится ежегодно, и в ней участвуют только автомобили-«ветераны», то есть выпущенные до 1905 г.

…музыкальная феерия, которую планировал Майкл, запросто затмила бы «Звездный экспресс»… – «Звездный экспресс» (Starlight Express, 1984) – масштабный рок-мюзикл Эндрю Ллойда Уэббера, в котором все актеры играют на роликовых (а иногда ледовых) коньках, один из самых длинных вест-эндских мюзиклов, который с каждой постановкой дополняется, реаранжируется и осовременивается. Майкл Кеймен в 1993 г. написал и поставил оперу «Traveller’s Tale»; продюсером выступила компания W11 Opera, выпускающая оперные постановки известных композиторов с участием детей.

C. 449. «The Division Bell»…Надо было читать внимательнее. – «The Division Bell» («Парламентский колокол») – колокол в парламенте, который призывает определиться с позицией и проголосовать, цитата из песни «High Hopes», последнего трека альбома.

…с этой инсталляцией нас наверняка могли бы выдвинуть на премию Тёрнера. – Премию имени британского художника, предтечи импрессионизма Джозефа Мэллорда Уильяма Тёрнера (1775–1851) с 1984 г. ежегодно присуждают британским художникам за концептуальное искусство.

…для хореографа Pan’s People Флик Колби… – Pan’s People (1966–1976) – основанная танцовщицей и хореографом Флик Колби (Фелисити Изабелл Колби, 1946–2011) британская женская танцевальная труппа, регулярные гости «Самых популярных».

Клодия Фонтейн (1960–2018) – английская певица, участница вокального трио Afrodiziak (1982–1988), в качестве бэк-вокалистки сотрудничала также с The Jam, Элвисом Костелло, Madness, Робби Уильямсом, Джо Кокером и др.

Сэм Браун (Саманта Браун, р. 1964) – английская мультиинструменталистка, аранжировщица, соул-певица, автор песен и продюсер. Выпустила ряд успешных синглов и шесть альбомов в 1980-х и 1990-х, в качестве бэк-вокалистки сотрудничала с Джорджем Харрисоном, Small Faces, Гэри Муром, Ником Кейвом, Джоном Лордом, Дэвидом Гилмором, Адамом Антом и др.; в 2007 г. потеряла певческий голос, в настоящее время преподает вокал.

…я так и не появился в «Параде личностей» на шоу «Never Mind the Buzzcocks». – «Never Mind the Buzzcocks» (1996–2015) – британская комедийная телеигра производства Би-би-си; «Парад личностей» («Identity Parade») – один из раундов игры, в ходе которого аудитории (но не участникам) показывают видео какого-нибудь музыканта – зачастую стародавних времен, – а участники должны только по словесному описанию угадать, кто этот музыкант, выбрав из пятерых человек, вживую присутствующих в студии.

…благотворительного комитета фонда «Раундхаус»… – Фонд «Раундхаус» с 1998 г. курирует соответствующую концертную площадку и занимается обучением детей и молодежи 11–25 лет в области циркового искусства, театра, музыки и новых медиа.

С нами связался Ричард Кёртис… – Британский сценарист, режиссер и продюсер Ричард Уолли Энтони Кёртис (р. 1956) выступал одним из соорганизаторов «Live 8». Среди кинематографических работ Кёртиса – телесериал «Черная Гадюка» (Blackadder, 1983–1989) с Роуэном Аткинсоном, «Четыре свадьбы и одни похороны» (Four Weddings and a Funeral, 1994), «Реальная любовь» (Love Actually, 2003), «Рок-волна» (The Boat That Rocked, 2009) и др.; он также активно занимается благотворительной работой и, помимо прочего, ведет кампании по борьбе с бедностью.

…Кэрол Кеньон пела бэк-вокал на «Comfortably Numb». – Кэрол Кеньон (р. 1959) – британская певица, записала несколько синглов сольно, как бэк-вокалистка работала с Роджером Уотерсом, Duran Duran, Кайли Миноуг, Pet Shop Boys, Гэри Муром, Tears for Fears, Вэном Моррисоном и др.

…(меня великодушно подвез Деймон Хилл – то была предтеча наиволнительнейшей поездки «убером»). – Деймон Грэм Деверо Хилл (р. 1960) – бывший английский автогонщик, в 1990-х – основной соперник Михаэля Шумахера, чемпион мира «Формулы-1» (1996), ныне спортивный комментатор.

…Джинджер Спайс – Джери Халлиуэлл. – Джинджер Спайс (Джеральдин Эстелл Халлиуэлл, р. 1972) – английская певица, автор песен, актриса и филантроп, бывшая участница поп-группы Spice Girls.

…где утверждалось, а-ля «Монти Пайтон», что «бренд „Пинк Флойд“ исчез, завершился, безусловно скончался». – Аллюзия на скетч Джона Клиза и Грэма Чепмена из 8-го эпизода 1-го сезона (1969) «Летающего цирка Монти Пайтона» «Мертвый попугай», в котором Джон Клиз многословно и с обильным использованием синонимов доказывает продавцу зоомагазина Майклу Пэлину, что тот продал ему мертвого попугая, а продавец в ответ уверяет, что попугай не мертв.

…Крисси Хайнд, Деймон Албарн… – Кристин Эллен Хайнд (р. 1951) – американская певица, автор песен и музыкант, основательница, гитаристка и вокалистка группы The Pretenders (с 1978); в 1985 г. группа выступала на «Live Aid» в Филадельфии. Деймон Албарн (р. 1968) – английский музыкант, певец и автор песен, продюсер, вокалист и автор текстов Blur, а также сооснователь и ключевая фигура виртуальной группы Gorillaz.

…Джеки Стюарт называл его «зеленый ад»… – Сэр Джон Янг Стюарт (р. 1939) – шотландский автогонщик, трижды чемпион мира в классе «Формула-1» (1969, 1971 и 1973), позднее телекомментатор.

…где получили «Полярную премию»… – «Полярная премия» (Polar Music Prize) – учрежденная менеджером группы ABBA Стигом Андерсоном (1931–1997) в 1989 г. шведская международная музыкальная премия, которая вручается ежегодно одному современному и одному классическому музыканту (или группе), «музыкальная Нобелевка».

…«To Know Him Is to Love Him», классику The Teddy Bears… – «To Know Him Is to Love Him» (1958) – проникновенная песня Фила Спектора, написанная им для своей группы The Teddy Bears, ставшая хитом и впоследствии перепетая многими другими артистами, в том числе трио Долли Партон, Линды Ронстадт и Эммилу Харрис, а также The Beatles, Нэнси Синатрой, The Shirelles, Steeleye Span, Эми Уайнхаус и др.

…Найджела Кеннеди, скажем, или Ванессу Мэй. – Найджел Кеннеди (р. 1956) – английский скрипач и виолончелист, изначально классический, впоследствии мультижанровый; обильно записывается самостоятельно, работал со всевозможными оркестрами и музыкантами, от Стефана Граппелли до The Who и Кейт Буш. Ванесса Мэй (Ванесса Мэй Ванакорн Николсон, р. 1978) – популярная британская скрипачка, композитор и горнолыжница.

…афоризм Берни Экклстоуна: «Если ты не сидишь за столом, вероятно, ты значишься в меню». – Бернард Чарльз Экклстоун (р. 1930) – британский предприниматель, в прошлом гонщик и менеджер гонщиков, в 1978–2017 гг. – исполнительный директор Formula One Group. Цитируется расхожая фраза, источник которой неясен, – едва ли Берни Экклстоун придумал ее первым.

…Билли Брэгг… Кейт Нэш. – Билли Брэгг (Стивен Уильям Брэгг, р. 1957) – английский исполнитель и автор песен на стыке протестного фолка и панк-рока, активист левого толка. Марк Колберт Келли (р. 1961) – ирландский музыкант, клавишник нео-прогрессив-группы Marillion (с 1979). Сэнди Шоу (Сандра Энн Гудрич, р. 1947) – английская певица, популярная в 1960-х, первая британская участница Евровидения. Румер (Сара Джойс, р. 1979) – британская поп-исполнительница и автор песен, выступает и записывается с 2000 г. Говард Джонс (р. 1955) – британский музыкант, исполнитель и автор песен, популярный в 1980-х, одна из важных фигур синти-попа. Энни Леннокс (Энн Леннокс, р. 1954) – шотландская звезда, певица (контральто) и автор песен, общественная деятельница, в 1980-х вместе с Дейвом Стюартом – участница дуэта Eurythmics. Эдвард Джон О’Брайен (р. 1968) – английский музыкант, гитарист и бэк-вокалист Radiohead. Мастер Шорти (Тео Джером Керлин, р. 1989) – британский рэпер, певец и музыкальный продюсер. Кейт Мари Нэш (р. 1987) – английская инди-поп-исполнительница и автор песен, актриса и общественная деятельница; борется за права женщин, в Коалиции титульных артистов (Featured Artists’ Coalition) была одной из основательниц.

…с Майком Резерфордом и Ричардом Джонсом… – Майкл Джон Клиот Крофорд Резерфорд (р. 1950) – английский гитарист, басист, вокалист и автор песен, сооснователь прог-рок-группы Genesis. Ричард Джонс (р. 1974) – британский музыкант, басист поп-группы The Feeling.

…промелькнуло в мгновение ока, точно Усейн Болт… – Усейн Сент-Лео Болт (р. 1986) – ямайский легкоатлет, 8-кратный олимпийский чемпион и 11-кратный чемпион мира по бегу на короткие дистанции.

«И все возрадовались» – расхожий троп, цитата из комедии «Монти Пайтон и Святой Грааль» (Monty Python and the Holy Grail, 1975).

…на саундтреке американской комедии «Впритык». – «Впритык» (Due Date, 2010) – черная комедия режиссера Тодда Филлипса с Робертом Дауни-мл. и Заком Галифианакисом в главных ролях; «Hey You» звучит в фильме, хотя в альбом с саундтреком не вошла.

…выпустили трек «King Midas in Reverse» и он совершенно провалился… – «King Midas in Reverse» («Царь Мидас наоборот») – песня Грэма Нэша, выпущенная The Hollies синглом в 1967 г.; песню полюбили критики, но не публика, и коммерческий провал сингла стал одним из факторов, приведших к уходу Нэша из группы в 1968 г.

…нашу ДНК уже не извлечет никакой Дикки Аттенборо… – Ричард Сэмюэл Аттенборо, барон Аттенборо (1923–2014) – английский кинематографист, актер и предприниматель, президент Королевской академии драматического искусства (RADA) и Британской академии кино- и телевизионных искусств (BAFTA); в фильме Стивена Спилберга «Парк юрского периода» (Jurassic Park, 1993) по мотивам одноименного романа (1990) Майкла Крайтона сыграл Джона Хаммонда, «темного близнеца Уолта Диснея», владельца развлекательного парка с динозаврами – клонами древних палеонтологических находок.

А. Грызунова

Примечания

1

«Большой парадный марш» (англ.).

2

«Жильцы Леонарда» (англ.).

3

Букв. «Воющие ползучие королевские змеи» (англ.).

4

Признаки, симптомы (англ.).

5

Зд.: «Андерграундный балдеж» (англ.).

6

«Атласная Одиссея» (англ.).

7

Зд.: «Забалдей, Этель» (англ.).

8

Зд.: «Я под кайфом, не пытайся меня обломать» (англ.).

9

«14-часовая греза в „Техниколоре“» (англ.).

10

Зд.: «Ты лишишься ума и будешь играть в вольные игры мая…» (англ.)

11

«Рождество на Земле продолжается» (англ.).

12

«Цветы» (англ.).

13

Зд.: «Дошло до вас наконец?» (англ.)

14

Зд.: «Большое спасибо за внятный ответ, что меня здесь нет» (англ.).

15

«Я – человек-овощ» (англ.).

16

«Помнишь тот день» (англ.).

17

Зд.: «А ну пшел стричься» (англ.).

18

«Еще» (англ.).

19

«Работа» (англ.).

20

«Дивный пудинг» (англ.).

21

Зд.: «Чудной навоз»… «Грудное молочное» (англ.).

22

«Потеряй голову в Гайд-парке» (англ.).

23

Зд.: «Шиши с маслом»… «Сын Шишей с маслом»… «Возвращение сына Шишей с маслом» (англ.).

24

«Опять одурачен» (англ.).

25

Зд.: «Ложе ветров» (англ.).

26

Букв. «бесстрашный» (англ.).

27

«Долина» (фр.).

28

«Темная сторона II: Псих возвращается» (англ.).

29

«Разрушай стену!» (англ.)

30

Зд.: «Лишь еще один мудак на стене» (англ.).

31

«Лишние кирпичи» (англ.).

32

«Бильярдная» (англ.).

33

Зд.: «Большой косяк» (англ.).

34

Зд.: «Сборище»… «Обеими ногами на земле» (англ.).

35

Зд.: «Ослиный хер» (англ.).

36

Зд.: «Блистай!», от «Shine On You Crazy Diamond» – «Блистай, безумный алмаз» (англ.).

37

«„A“ значит „архитектура“, „B“ значит „Brain Damage“… „G“ значит „гонг“» (фр.).

38

«„V“ значит „жизнь“ – ваша жизнь, Ник Мейсон, спасибо вам огромное, – но также и моя жизнь, наша жизнь» (фр.).

39

«Здрасьте, а где капитан?» (исп.)

40

Букв. «Все Возможные Ошибки» (англ.).

41

Номера страниц соответствуют печатному изданию книги.

Content

Ник Мейсон
Наизнанку. Личная история Pink Floyd

1. Времена политеха

2. Андерграунд

3. Балдеж-шмалдеж

4. Сумма слагаемых

5. Смена темпа

6. Нет никакой темной стороны

7. Тяжкий труд

8. Воздушный шар поднимается

9. Письмена на стене

10. Сбой связи

11. Возобновить… и возродить

12. Задним умом крепче

ПРОДАЕТСЯ

13. Помнишь тот день

Напоследок

Благодарности

Хронология

Всякие даты и события

1943

1944

1945

1946

1947

1948

1949

1950

1951

1952

1953

1954

1955

1956

1957

1958

1959

1960

1961

1962

1963

1964

1965

1966

1967

1968

1969

1970

1971

1972

1973

1974

1975

1976

1977

1978

1979

1980

1981

1982

1983

1984

1985

1986

1987

1988

1989

1990

1991

1992

1993

1994

1995

1996

1997

1998

1999

2000

2001

2002

2003

2004

2005

2006

2007

2008

2009

2010

2011

2012

2013

2014

2015

2016

2017

2018

2019

2020

Спасибо за фотографии

Примечания

Примечания