Свидания в непогоду

СВИДАНИЯ В НЕПОГОДУ

Глава первая

БАБЬЕ ЛЕТО

1

Каждый день на истоптанном крыльце с резными перилами показывалась озабоченная Нюра. Мимо, от мастерских, проходили ремонтные рабочие, трактористы. Стягивая рукой ворот вязаной кофточки, Нюра спрашивала их:

— Послушайте, вы Якова Сергеича не видали? А Андрея Михалыча, послушайте?

— Не видали, Нюрочка, не видали, — отвечали ей.

Только Коля Миронов, если случался тут, кивал куда-то через плечо, говорил острым тенорком:

— Там они… Никак к ларьку пошли, — и, подскочив на крыльцо, раскидывал руки: — Красивая ты моя, может, я нужен?

— Ну тебя, — отмахивалась Нюра. — Я же серьезно. Из района звонят.

От Жимолохи несло прохладой, тленом перегнивших осок. В поселке, у клуба, пиликала ранняя гармонь: «Мое счастье где-то недалечко…» Нюра смотрела на тропу к мастерским, на дома, испятненные пылающей по-осеннему листвой, и, вздохнув, возвращалась в контору. И уж совсем некстати увивалась за нею гармонь: «Без тебя тоскую я давно…»

Нелегкое это дело — быть диспетчером районной «Сельхозтехники», да еще в неполных двадцать три года. Помни каждую минуту, сколько машин и где находятся, чем заняты; одному дай одну справку, другому другую; держи в своих руках ремонтную службу. А руки у Нюры худенькие, как у подростка, и, хотя ноготки блестят розовым лаком, пальцы вечно в чернилах. Писать иначе, чтобы не запачкаться, Нюре просто невозможно: то звонок отвлечет, пока опускает перо в чернильницу, то в спешке схватит вставочку не с того конца.

Пройдя коридором в свою комнату, Нюра садилась к щитку коммутатора и вызывала Березово:

— Алло, исполком? Передайте, пожалуйста, товарищу Прихожину: Якова Сергеича пока нет… Да, да, позвоним попозже!..

Нюра опускала трубку на рычажок и, пользуясь минутным затишьем, подкрашивала губы. И прислушивалась: чьи-то шаги в коридоре, — не Якова ли Сергеича? Нет, его грузные, со скрипом…

По-разному проходят дни в конторе. Иной раз во всех комнатах толчея и от табачного дыма не продохнёшь. Так бывает в часы выдачи зарплаты. Свои рабочие и нештатные, которых в бухгалтерии презрительно называют «шабашниками» (а денежки, между прочим, выплачивают) теснятся у окошка кассы, здесь же рассчитываются между собой, а кое-кто, поглядывая, не настигла бы жена, складывается с приятелем на «малыша».

В часы диспетчерских совещаний тоже не слаще. Служащие все на ногах. Кто спешит в кабинет Якова Сергеича со справкой, кто разыскивает нужного позарез человека. А то вдруг понаедут, точно сговорившись, механики из хозяйств, председатели колхозов. По неистребимому обычаю проталкивают застрявшие в ремонте машины, вымаливают запчасти.

В другие же дни хоть шаром покати — ни толкачей, ни жалобщиков, ни шума.

Но в любую пору служебного дня сидит у своего щитка Нюра, и в любой час щелкают в бухгалтерии арифмометры и костяшки счетов, а рядом, в планово-производственном отделе, слышится голос Климушкина — начальника отдела.

Жиденькие волосы Климушкина разделены пробором; глаза умильные, особенно в минуты, когда двум своим сотрудницам рассказывает он разные поучительные истории — преимущественно из чужой жизни.

Истории не мешают Климушкину пунктуально исполнять обязанности и требовать того же от сотрудниц. Иногда лишь, во второй половине дня, плановик позволяет себе размяться, постоять с любопытством у окна, хотя смотреть в него решительно не на что.

Окно выходит на задний двор конторы, огороженный глухим забором. Вдоль забора жируют гигантские лопухи, а в самой глубине двора, подальше от глаз, стоит покрытый толем навес. Под ним громоздятся ящики с недописанными буквами трафаретов: «Верх»; «Низ»; «Не кантовать!» Это — особый склад. По распоряжению Якова Сергеича здесь до поры хранятся случайно засланные в «Сельхозтехнику» или ожидающие своей очереди для использования узлы машин, различные установки и запчасти.

Климушкин не может смотреть равнодушно на ящики. Ведь всё это — мертвый капитал, а текущий счет в банке не густ. Куда смотрит Яков Сергеич, на что надеется?

Ага, вот и сам он, легок на помине! В вылинявшем картузе неторопливо идет к навесу. С ним и Андрей Михалыч. «Ну-ну, пусть поглядят, голубчики, пусть почешутся». Пока Климушкин думает так, через коридор доносятся до него беспокойные возгласы с крыльца: «Послушайте, вы Якова Сергеича не видали? А Андрея Михалыча, послушайте?» Проще простого окликнуть их, сказать, что разыскивает Нюра, но Климушкин, пощелкивая пальцами, идет к столу: «Ничего, придут, никуда не денутся».

Сухой желтый лист слетает с березы. Под забором, притесненная лопухами, вянет трава. Яков Сергеич Иванченко, управляющий «Сельхозтехникой», и главный инженер Лесоханов подходят к навесу.

— Вчера опять звонил Прихожин, — говорит Яков Сергеич. — Пристает: почему установки маринуем? А мы, что ли, маринуем?

Лесоханов молча грызет ноготь. Умолкает и Иванченко. Дряблые складки залегают в уголках его губ.

Еще весной на усадьбу завезли десять комплектов новых доильных установок. Вот здесь, под навесом, и разгрузили. Шесть комплектов удалось тогда же продать хозяйствам, остальные застряли. Не велик прок и от проданных: только три успели смонтировать. Это за полгода-то!

Иванченко и в самом деле почесывает скулу. Конечно, непорядок, безобразие, но кто виноват, если разобраться? Вон Ильясов из «Дружного труда» забрал установку, а до сих пор не рассчитывается. Как будешь такому монтировать? За милые глаза? Другие председатели и совсем отмахиваются: не до новых агрегатов им, были бы корма в достатке. И, если уж говорить откровенно, Иванченко согласен с ними. Туго в хозяйствах с кормами, а без них ставь хоть знаменитую «елочку», всё равно проку не будет. Но с другой стороны долг механизатора и финансовые расчеты обязывают его пробивать установкам дорогу. Без прихожинских подсказок, без накачек. Вот и крутись тут!..

— Ставить, Яков Сергеич, всё равно будем, никуда от этого не денешься, — угадывая мысли управляющего, говорит Лесоханов. — А вот насчет Ведерникова ты, не в обиду скажу, сплоховал.

Ведерников — бывший инженер по механизации ферм. Месяца три назад запросился он в соседний район — семья у него там, и Яков Сергеич, добрая душа, отпустил. Понадеялся, что нового вскорости пришлют, ан, нет. С уходом Ведерникова распалась и монтажная бригада. Теперь всё придется начинать заново.

Обтирая платком лицо, Иванченко медленно обходит площадку под навесом. «Верх» и «Низ» мельтешат в глазах. Вот показался знакомый ящик с ненужными «Сельхозтехнике» деталями, — давно бы надо вернуть их на базу, да всё недосуг. А вот и доильные агрегаты. Один ящик, третий, десятый… целый штабель.

Под навесом полутьма, но в дальнем его конце, куда и подобраться трудно, широкая полоса света протянулась по земле. Яков Сергеич хорошо знает: двери там никакой нет, навес вплотную примыкает к забору. Что бы это могло значить? Бочком продирается он к забору — здесь просторней — и останавливается, удивленно присвистнув.

— Михалыч! — кричит он. — Лесоханыч!

— Чего там?

— Иди-ка глянь…

Они стоят перед проломом в заборе. Полоса света падает из пролома на ближайшие ящики. Они сдвинуты со своих мест. Один вскрыт и опрокинут. Он наполовину пуст. Андрей Михалыч поднимает с земли доильный кран, два клиновых ремня.

— Сволочи, — говорит он.

За забором сбегает к Жимолохе пустырь, ершится колючим осотом. На спуске к реке дымит одноглазая банька.

Две доски в заборе отодраны начисто, третья свернута на сторону. Видно, целились на ящики, — не успели.

— Свежий след, — говорит Иванченко. — Не иначе, как этой ночью.

— Скорее всего… Ты особенно не топчи, Яков Сергеич. Милицию вызовем.

Иванченко прячет взмокший платок.

— Не Петра ли работа? — спрашивает он неуверенно.

— Ты что, Сергеич? С чего это?

— Я к тому, что банька вон его. Видишь?

— Ну и что «его»? — не глядя на баню, отвечает Андрей Михалыч. — Петро не дойдет до этого. И вообще не наши это, быть не может.

Урон, кажется, небольшой. Осмотрев ящики, Лесоханов заключает спокойней:

— Что-то, верно, другое искали. Хотя кранов недочет. И клиновых ремней тоже.

— Д-дела, — хмурится Яков Сергеич.

Он смотрит в пролом.

Пригретые бабьим летом, цветут всеми красками холмы за рекой. Летят на запад, за солнцем, журавли; между небом и землей витает их прощальное курлыканье. Осень, осень… Две женщины идут берегом с корзинами на плечах, — грибы, должно быть, или ягоды несут. Самая пора сейчас груздочкам, волнушкам. А ты, стыдно сказать, за всё лето ни разу в лес не выбрался. Грибник тоже!

Осень. Еще больше, чем лёт журавлей, больше, чем корзины с грибами, напоминает о ней Якову Сергеичу далекое тарахтенье. Глазом видно отсюда: по шоссе, от Зеленой горки, ДТ тянет сеялки; сюда идет, в Снегиревку. Вся площадка перед мастерскими уже забита техникой, и это только начало осенне-зимнего ремонта. А тут еще Прихожин наваливается с установками…

— Дела, — повторяет Яков Сергеич и, сдвинув на лоб фуражку, выходит из-под навеса.

Рядом молча идет Лесоханов.

2

Но день приносит и добрые вести. Только вошли в контору — навстречу Нюра с бумагами в руке. На станцию прибыли платформы с комбайнами, в которых сейчас особая нужда. А вот это, пожалуйста, телефонограммы из области. Не дожидаясь, пока Яков Сергеич разыщет очки, Нюра читает: отпущены средства на строительство новой кузницы; обком союза разрешил на время сверхурочные; в Снегиревку откомандирован новый инженер по механизации ферм. «Ну вот это уже лучше, а это и совсем хорошо», — думает Яков Сергеич.

Он идет в свой кабинет, Лесоханов в свой. Звонят телефоны у Нюры, щелкают арифмометры в бухгалтерии.

А солнце продолжает свой путь к кромке дальних холмов. И уже, отогнув рукав пиджака, посматривает Климушкин на минутную стрелку часов. Время к пяти. Без двенадцати минут, без семи. Климушкин методически складывает бумаги в папки, папки — в стол. Без трех он снимает с пиджака черные сатиновые нарукавники, а ровно в пять достает из шкафа пальто, неторопливо одевается.

— Адью, — говорит он сотрудницам, приподнимая шляпу. — Не забывайте: точность — мать порядка.

Вечер тихо входит в поселок, зажигает кое-где огни. Опустела контора, тихо в сумеречных помещениях, лишь в маленькой комнате со щитком диспетчерского коммутатора горит под потолком яркая лампа.

Нюре нравятся эти последние минуты уходящего дня: можно не спеша составить сводку по ремонту техники, помечтать, глядя на догорающую за окном зарю.

У Нюры простенькое лицо с чуть вздернутым носиком; на висках болтаются смешные кудряшки, глаза не поймешь какие — то ли зеленые, то ли желтые. И фамилия у Нюры для непривычного слуха смешная: Лобзик.

Немногие в Снегиревке знают, что Нюра — круглая сирота, потерявшая в войну родителей. Но многим памятно, что года четыре назад была у нее милая девичья фамилия — Травина, а Лобзиком, Юркой, был здешний молодой и расторопный механик.

И в глаза и за глаза Лобзика не называли иначе, как Юркой, а то еще и добавляли: «разудалая душа», «ветродуй». Нюру коробило это, но Юрка был в общем-то добродушный и с лица приятный. В ту пору она только приехала в Снегиревку, зеленая, как дикое лесное яблочко. Поступила счетоводом в МТС; жила, как и теперь, у двоюродной тетки Глафиры, в комнатенке с отдельным входом. Лобзик приходил сюда вечерами, а после поездок в Березово и по району приносил иногда шелковый платок, полкило недорогих конфет или бутылку вина. И однажды он поведал Нюре, что не может представить себе дальнейшую жизнь без нее. У Нюры сердчишко затрепыхалось, но, ласково сдерживая Юрку, она сказала, что брак, как положено, надо оформить в загсе.

— А я разве что говорю? — сказал Юрка. — Загс так загс!

Через год у Нюры родилась дочь. Лобзик всю неделю, пока она лежала в больнице, был в дальней командировке. Нюра придумала несколько имен для дочери, а окончательный выбор отложила до возвращения мужа. Она была уже дома, когда заявился Лобзик. Такой же непоседливый, бездумный, только носом повел, увидев конвертик с ребенком на Нюриной кровати. Не справился — кто родился, всё ли обошлось благополучно, — Нюра сама рассказала.

— Как назовем ее, Юрик?

— Смотри, тебе видней, — сказал он.

— Если Люсей, Людмилой? Как считаешь?

— Валяй, — сказал Юрка.

«И правда, ветродуй», — горько подумалось Нюре.

С помощью Глафиры она воспитывала дочь, ходила на службу, училась на диспетчера. Лобзик всё чаще пропадал в разъездах, а раз исчез куда-то и месяца два не показывался. Из МТС он ушел, работал в леспромхозе, потом перебрался в Березово, на мебельную фабрику. Нюра крепилась. Старалась убедить себя, что ее Юрик не такой, как думают другие, что еще вернется, а чувство отзывалось тревожно: нет, нет. Обманута. Покинута… Еще через полгода он снова появился на горизонте. Зашел в Нюрину комнату, как гость. Не раздеваясь, присел у стола:

— Ты знаешь, получилась такая штука: я люблю другую.

Сказал легко, точно сообщал о хорошей погоде. Медля и заслоняя зачем-то дочь, Нюра спросила:

— Кто она?

— Ну, это несущественно, — помахал рукой Юрка. — В общем, оформляем развод.

И укатил Юрка в райцентр, одарив Нюру своей необыкновенной фамилией и дочерью. Попозже Нюра удивилась: ни большого огорчения, ни жалости к себе или к Лобзику не почувствовала она в эту последнюю с ним встречу, — одна пустота. Но где вы, девичьи годы? Где ты, Анютка Травина, зеленое лесное яблочко?

Время — восьмой час. Сводка Якову Сергеичу на завтра готова. Нюра прибирает стол, одевается и по привычке обходит комнаты — не задержался ли кто? Потушен ли свет? Опустив сумку на крыльцо, она закрывает дверь конторы большим висячим замком.

За Жимолохой, между холмами, еще тлеет полоска зари. В синеве неба мерцают, разгораются звезды, и кажется, оттуда, из неземных глубин, несет холодком.

Минуя чахлый сквер перед конторой, Нюра сворачивает на затененную деревьями тропу. Люся сидит у Глафиры; бездетная тетка привязалась к ребенку, можно не спешить. Под ногами шуршат опавшие листья, темно, а на душе у Нюры после хлопот светло, никаких волнений.

Она давно притерпелась к неудаче в личной жизни, подавила слезы. Никто во всей Снегиревке, включая родную тетку, не услышал от нее ни одного осуждающего слова о Лобзике, и про себя она даже простила его. Со своими механизаторами Нюра дала зарок быть осмотрительней: что-нибудь сердечное, близкое — ни-ни. И механизаторы уважают Нюру, ничем и никогда не напоминают ей о непутевом Лобзике.

И с чужими Нюра не встречается. Правда, полгода назад сватался один вдовый железнодорожник, тоже с дочерью-малолеткой. Железнодорожник чем-то заведовал на станции, красным уголком или библиотекой, и, как общественник, читал иногда лекции в клубе. После одной лекции Нюра и познакомилась с ним. Ее смутило, что, такой разговорчивый на трибуне, он с глазу на глаз всё больше молчал, стискивая в ладонях ее руки. Раза три-четыре встречались они потом. Железнодорожник приносил ей цветы из станционного палисадника. Вручая как-то Нюре букет, он сказал грустно:

— Нюрочка, мы могли бы объединить наши усилия по воспитанию детей.

Без робости и без волнения смотрела она на него: глаза, кажется, добрые; вот только лицо сильно вытянуто и какое-то всё плоское, точно утюгом по нему прошлись. Мягко, боясь обидеть человека, Нюра сказала, что уже испытала превратности замужней жизни и в любви разочарована. Железнодорожник обмяк и ушел. Он еще посылал ей цветы с записками. Цветы Нюра ставила на стол, записки хранила в шкатулке, не отвечая на них. «Ничего не нужно, ничего», — убеждала она себя. Тем дело и кончилось.

Неторопливо подходит Нюра к трехоконному домику Глафиры. В двух окнах на теткиной половине горит свет. Нюра заходит со двора к тетке; навстречу ей бежит пухлая девчушка в пестром платьице. Люся. Нюра поднимает ее, целует. Поговорив с Глафирой о всякой всячине, она забирает дочь и идет на свою половину.

На дворе темень, поздний час, а Нюра всё хлопочет: кроит из бумазейки кофточку на зиму, штопает чулки. Всхрапывает Люся на постели, манит к себе. Нюра медленно раздевается, ложится. Но только голову прислонит к подушке, подкрадется — от ночи, что ли, — тоскливое одиночество, прогонит сон.

Словно и не было дня с его голубым блеском, суетой и приятной усталостью, словно солнце не вернется больше из-за дальних холмов. Будет долго ворочаться она с боку на бок, долго будет прислушиваться к ночным звукам. Вот пискнула птица в кустах; на станции, на запасном пути, лязгнули вагоны и — тишина. Безнадежная. Плотная. И мнится Нюре — или это сон забирает исподволь? — будто скрипнула калитка, тихий голос зовет ее… Хоть бы Юрий вернулся — приняла бы, всё простила бы! А сердце стучит, стучит: кто-то будет, должен быть, и увлечет, — забудется эта безнадежность…

Не спится к ночи и Якову Сергеичу. В туфлях, со спущенными подтяжками, бродит он по спальной своей трехкомнатной — на пять душ — квартиры в старом каменном доме. Давно улеглись взрослые дети, жена моет посуду на кухне, а Яков Сергеич обдумывает свои думы. Хорошо, что пришли комбайны; завтра же можно было бы и в хозяйства направлять, одно плохо: исполком так и не дал разнарядки — кому давать машины? Теперь пойдет морока!

«Тебе-то что за печаль? — спорит сам с собой Яков Сергеич. — Пусть Прихожин с руководителями хозяйств мозгует, а тебе деньги бы платили». — «Ишь прыткий! А техника стоять будет?» Не может бывший директор МТС мириться с этим, не может забыть дней, когда сам был хозяином машин. Но что комбайны по сравнению с ремонтом техники, вывозкой торфа и навоза, механизацией ферм, да и мало ли еще с чем! Везде надо поспевать, а людей нехватка, с деньгами туго. Дела! Яков Сергеич привычно бросает в рот таблетку валидола (сдает сердце с годами), прижимает ее языком. Теперь еще бы папиросочку на ночь.

— Ложись ты, ложись, хлопотун, — встречает его на кухне жена. — Дня тебе не хватает!..

В этот же поздний час в собственном особнячке на Советской сидит за письменным столом Николай Никодимыч Климушкин. С улицы ничего не видно: кусты барбариса и частый штакетник плотно закрывают окна.

Николай Никодимыч и его супруга любят посидеть дома в трезвой и рассудительной компании. Вечером чаевничали у них снабженец Лаврецкий и бухгалтер с женой. Обсуждали текущие дела в масштабе «Сельхозтехники» и в более крупном, под конец сыграли в подкидного. Гости ушли, а Николай Никодимыч сел в столовой к письменному столу. Перед ним двойной лист бумаги в линейку, в руке перо.

«А 12-го числа сего месяца неизвестные воры похитили ценное имущество, — пишет он крупным почерком с завитушками, который в старину называли уставом. — Происходит это явление по причине царящей бесхозяйственности. Неликвиды лежат под ненадежным навесом, подвергаясь атмосферным осадкам и расхищению. Кроме того, они являются существенным тормозом движения оборотных средств, о чем неоднократно ставился вопрос перед местными организациями».

Дописав третью страницу, Климушкин расписывается и кладет письмо в конверт с надписью: «Облисполком. Товарищу Ф. И. Узлову. Лично». Потом потягивается и с чувством исполненного долга идет спать.

Ночь. В полный накал светят над поселком сентябрьские звезды. Притих маневровый паровоз на путях, в проулках лежат густые тени.

Спит Снегиревка.

3

От станции песчаная тропа круто забирала в сосняк. Перекидывая чемодан из одной руки в другую, Арсений Шустров шел следом за попутчиками, прибывшими с тем же поездом, что и он. Минут через двадцать тропа взбежала на горушку, сосны поредели, и Шустров остановился, опустив чемодан на землю.

Охваченная холмами, вся в зелени, в солнечных, скользящих по воде отблесках, расстилалась понизу широкая речная пойма.

Осень выжелтила листву берез, а клены обрызгала веселой киноварью. Среди ее щедрых красок вразброс пестрели голубые и белые дома поселка в клетчатых шапках черепицы. По реке лениво блуждали рыбачьи лодки, водонапорная башня тянулась рыжим отраженьем до самой ее середины.

Арсений щелкнул портсигаром, закурил. Так вот она, березовская «Сельхозтехника»!.. Мимо проходили последние пассажиры с электрички. Молодой старшина милиции, поотстав, оправлял ошейник на рослой овчарке; мужчина в кожаном полупальто что-то говорил ему и смотрел на часы. Затем и они ушли. Тропа опустела. Пуская раздумчиво дымок, Шустров присел на чемодан.

День переваливал на вторую половину, когда уже во всем чувствуется приближение вечернего отдыха.

В поселке, у колонок, судачили женщины, кричали мальчишки, и в звуки эти вплетался ровный, ненавязчивый гул моторов. Он шел от большого здания, темневшего в стороне, у реки. На обширной площадке и под навесами стояли там тракторы, комбайны, прицепы, между машинами сновали люди. «Мастерские», — догадался Шустров.

Он улыбнулся, вспомнив, с каким тяжелым чувством покидал неделю назад кабинет Узлова.

Всё тогда представлялось в его жизни порушенным, спасибо, хоть поддержала Мария. Подумать только: одним телефонным звонком, одной получасовой беседой с областным руководителем, он, считавший себя человеком устойчивого положения, был выбит из седла, как неопытный ездок. Издевкой звучали в его ушах слова Узлова: «Годик-другой поработайте по специальности, а там посмотрим…» Чего «посмотрим», уважаемый Федор Иваныч? Легко так говорить, сидя в кабинете с глубокими кожаными креслами… А может быть, и напрасно расстраивался он в тот трудный день? Может быть, права Мария? Теперь-то, в общем, всё равно. Нет, не всё равно. Именно теперь всё будет зависеть от собственной его собранности и осмотрительности. Надо держаться, во что бы то ни стало держаться. Ведь вот же и эта Снегиревка, ей-богу, не так уж, кажется, и плоха! «Ничего, посмотрим, — повторил он машинально напутствие Узлова. — Обживусь, вызову Муську, и авось дело пойдет».

Так, обдумывая перемену в своей жизни и убеждая себя, что чему быть, тому не миновать, Шустров спустился под гору и вошел в Снегиревку.

Контора «Сельхозтехники» помещалась в первом этаже светлого двухэтажного дома, вблизи мастерских. Шустров оглядел темно-синий плащ, смахнул с рукава божью коровку и, пригибаясь, хотя косяк был, не низок, вошел в дом.

Несколько дверей выходило в полутемный коридор. Арсений приоткрыл наугад ближайшую: в небольшой комнате сидела за столом молодая женщина. «Девять и две десятых! — кричала она в телефонную трубку. — А торфа?.. Алло, «Рассвет», «Рассвет»! А торфа сколько?..»

— Разрешите? — спросил Арсений и, не дожидаясь ответа, подошел к столу. — Мне бы управляющего.

Женщина положила трубку на бумаги. Щуря глаза и прикрывая их зарозовевшей от солнца ладонью, улыбнулась:

— Он рядом. Пройдите здесь, пожалуйста.

В трубке на всю комнату гремел голос: «Нюра! Нюра, черт!»

Через внутреннюю дверь Шустров прошел в смежное помещение, которое несомненно было приемной. Вдоль стен стояли стулья, диван. У двери напротив с табличкой «Управляющий» просматривала бумаги почтенная женщина в очках. Шустров повторил ей вопрос и, получив разрешение, постучался в дверь.

— Идите, чего уж, — сказала секретарша.

Вероятно, его и не услышали бы: в кабинете громко и возбужденно разговаривали двое мужчин. Горячился, впрочем, один — тот, что сидел в кресле за письменным столом. Придерживая на груди отвороты плаща — как будто вот сейчас с него сдернут последнюю одежку, — он выкрикивал на высокой ноте: «Нет, нет, не могу, Яков Сергеич, как хотишь!» Другой мужчина — пожилой и кряжистый, с багровой складчатой шеей, стоял у окна.

— Да ты не шебарши, Степаныч, слушай сюда, — отвечал он, не замечая вошедшего Шустрова. — Шестерни не достанем — с меня, что ли, одного спросят? Что смотришь?

— Нет, нет, не могу, — безнадежно повторил сидевший.

Поймав на себе его взгляд, Шустров спросил:

— Вы товарищ Иванченко?

— Иванченко я, — сказал кряжистый и неторопливо развернулся. — Чем могу служить?

— Прибыл к вам с назначением.

— Вот как! Механизатор? По фермам? — не то обрадованно, не то смущенно засуетился Яков Сергеич, хлопая себя по карманам: должно быть, искал что-то. — Ну вот и отлично, очень кстати… Куда ж они запропастились?.. Это наш снабженец Лаврецкий. Ну-кась, любезный, слазь с чужого коня!

«Это уж совсем любопытно», — усмехнулся про себя Шустров и запросто, не спрашивая разрешения, подсел к столу, снял шляпу. Иванченко занял свое место. Лаврецкий сердито нахлобучил кепку на лоб, сказал в сердцах с порога:

— Лучше и не просите, Яков Сергеич. Рисковать из-за этих шестерней всё равно не буду!

Управляющий махнул ему вслед:

— Ну, ин ладно. Потом разберемся. — Продолжая шарить руками, он нащупал на столе, среди бумаг, очки, выругался шепотком, пригладил ладонью облысевшую голову. — Так слушаю вас.

Шустров положил перед ним документы, отрекомендовался. Напялив на нос очки с выпуклыми стеклами, в которых глаза его вдруг укрупнились, полезли из орбит, словно чем-то необычайно удивленные, Иванченко медленно перебирал бумаги, пришептывал себе под нос:

— Арсений Родионович. Тридцать четвертого года… Институт механизации сельского хозяйства… Так. Когда кончали?

— Три года назад, — сказал Арсений, тесня локтем бумаги на столе. — Курить у вас можно?

Он достал портсигар, набитый «Беломором», протянул его управляющему.

— Благодарствую, — сказал Яков Сергеич. — Я «Север» курю, — но папиросу взял и осторожно стал разминать ее.

Шустров зажег спичку. Закурили.

— Три года назад, — вернулся к разговору Иванченко. — А это время как, где?

— Год — инженером на заводе. Два — секретарем райкома комсомола.

— В городе?

— Конечно. В промышленном районе.

— Так… — Иванченко снял очки, спросил осторожно, с сомнением: — Деревня, видно, незнакома?

— Вообще-то я коренной мужик. Орловский. (Шустров смахнул пепел, поигрывая тонкими подвижными пальцами; глядя на них, Яков Сергеич не сдержал улыбки.) — Батя и сейчас там колхозом заворачивает.

— Нуте-ка… Шустров? Я уж и то подумал: что-то знакомое. — Иванченко закатил глаза к потолку. — Это не он ли по сахарной свекле рекорды дает? «Светлый путь», кажись?

— Он самый. Только не «светлый», а «Новый путь». По четыреста центнеров в этом году собрали. Одних корешков!

— Читал, читал! — дивился радостно Иванченко, как будто корешки эти выросли с его участием. — Ну, молодец батя ваш… Будем надеяться, что и сынок не подкачает.

Шустров промолчал, улыбаясь. Возвращая ему документы, Яков Сергеич спросил ненароком:

— Вы это что же — сами надумали?

— Время такое, знаете…

— Где там! Время самое что ни на есть горячее, до костей пронимает, — вроде бы в шутку отозвался Иванченко, а глаза растерянно замигали. — Взять хотя бы вот по вашей части. Нынче насчет механизации ферм, пожалуй, противников и не сыщешь, все «за». А как до дела, у одного транспортер поставлен — не работает, другой оборудование завезет — не ставит… Вы Прихожина знаете, нашего председателя исполкома?

— Нет, — сказал Шустров.

— Теперь вот жмет на нас: доильные установки завезли, а не монтируем. Конечно, и мы не без греха, однако и хозяйства не больно-то на них, на новые, зарятся. Корма им важней.

— Всё нужно, — сказал Шустров. — По поводу установок мне Федор Иваныч тоже говорил.

— Какой Федор Иваныч?

— Узлов, — ответил инженер.

— Вот видите, — уважительно произнес Иванченко. — Что ж, Арсений Родионыч, теперь вам и карты в руки. Разве что на ремонт иной раз отвлечем, уж это не обессудьте… Д-да, — помедлил он. — Дел по горло, и как будто поспеваем, но и помех невпроворот. За что ни возьмешься — нехватка. И Лаврецкий тут еще нудит: «Не спрашивайте и не ждите!»

— Я бы на вашем месте потребовал, и всё тут, — щелкнул пальцами Шустров. — Раз надо — какие могут быть разговоры?

Длинные тонкие пальцы снова привлекли внимание Иванченко. Исподволь он перевел взгляд и на лицо собеседника: светлые глаза смотрят спокойно, щеки и крупный подбородок отсвечивают холодноватой голубизной.

— Лаврецкого — это я к примеру, — сказал он, остывая. — Этот всё равно достанет. Однако туго приходится, весьма туго.

Собрав в кучу бумаги на столе, он поднялся, мельком глянул в окно:

— Вот и солнышко на заход пошло… Время-то как идет! — и вдруг припал к самому стеклу: — Ишь как шурует, легавая… Никак по следу тянет!

— Что там такое? — поднялся и Шустров.

— Беда у нас позапрошлой ночью случилась: кража, — говорил, не отрываясь от стекла, Иванченко. — Как раз по вашему ведомству.

— То есть?

— По доильным агрегатам прошлись.

Шустров подошел к окну. Вдоль глухого забора, со стороны улицы, торопливо, пригнувшись, шагал человек в милицейской форме; на поводке, который он держал в вытянутой руке, рвалась вперед, вынюхивая землю, овчарка. Поодаль спешил мужчина в кожаном полупальто.

— Мои попутчики, — сказал Шустров. — Вот не знал, что и помощь рядом едет.

— Этот, в кожанке, следователь из района, — пояснил Иванченко. — Такая неприятность, да уж теперь-то небось разберутся… С жильем пока туго будет, Арсений Родионыч, — без паузы продолжал он, возвращаясь к столу. — До весны, по крайней мере. Поместим вас на время в комнате для приезжих.

— Что делать, — посетовал Арсений.

— А сейчас, ежели хотите, в мастерские наведаемся. Там, наверное, и главного застанем, Лесоханова.

По широкой, хорошо утоптанной дороге они подошли к зданию мастерских. Солнце плавило верхушки дальних холмов, деревья там полыхали багрянцем. На площадке вразнобой шумели моторы, устало придыхал компрессор.

Шустров осторожно, подбирая по́лы плаща, переступал распластанные гусеницы, станины культиваторов. Ремонтные рабочие и трактористы собирали инструмент, балагурили. Все они казались Шустрову на одно лицо: чумазые, крепкозубые, в одежке на живую нитку. В сторонке, под разлапистой елью, таился зеленый ларь с вывеской «Пиво — воды», — там уже кучкой теснились любители прохладительного.

— Ларьку бы не место здесь, — сказал мимоходом Шустров.

— Воюем, — неопределенно ответил Яков Сергеич.

Озираясь по сторонам, он искал Лесоханова. Шустров заметил, что рабочие встречают управляющего приветливо, иные, постарше, запросто называют его «Сергеичем» и на «ты». Где-то за мастерскими они остановились у трактора ДТ-54 с навесным громоздким механизмом.

— Разбрасыватель удобрений. Собственной конструкции, — значительно произнес Иванченко.

У передка трактора пригибался на корточках рабочий, шарил руками по земле; из-под машины высовывались, носками кверху, ноги в резиновых сапогах.

— Стоп. Он, — сказал Яков Сергеич и негромко позвал: — Андрей Михалыч!

Одна нога в сапоге повернулась набок. Снизу послышался голос с ленцой:

— Чего там?

— Шабашить время… Глянь — подмога тебе явилась.

— Сейчас. Сей момент.

Ноги приподнялись, уперлись в землю, но убираться не спешили. Еще с минуту звякал гаечный ключ. Переместись для удобства на четвереньки, рабочий — крепыш с лобастой головой — заглядывал под низ агрегата. Иванченко неловко переминался… Наконец ноги развернулись в сторону. Из-под рамы трактора показалась голова в кепке с повернутым к затылку козырьком. Блеснули зубы:

— Держи, Петро. Осторожно, в нем гайки не закручены.

Мускулистые руки подали снизу, на весу, стальной диск. Крепыш принял его и так же бережно опустил на землю.

— Получается? — спросил Иванченко.

Петро откашлялся в кулак, сказал хрипловато:

— Получится.

— Застудился, что ль? — спросил опять Иванченко и, не получив ответа, вздохнул: — Эх, Петро, говорил я тебе, говорил…

С земли поднялся Лесоханов, медленно разгибал затекшую спину.

Был он невысок, худощав, черен. На плечах мешковато горбился замызганный ватник, лицо темнили пятна масла, и только зубы — один к одному — блестели, когда знакомился с приезжим.

— Руки не дам, грязная. — И сразу повернулся к рабочему: — Теперь ясно, Петро? Лопату зафальцуй по своему эскизу, а там еще поглядим.

— Есть, Андрей Михалыч!

— Гайка! Шайба! — вскрикнул неожиданно Лесоханов.

Из-за ларька «Пиво — воды» выскочила облезлая дворняга. Виляя хвостом, неторопливо засеменила к Лесоханову.

— Шайба! Шайба! — закричал он громче, и другая дворняжка, точная копия первой, только вдвое поменьше и помоложе, завиляла вдали хвостом.

— Где мама, там и дочка… Ну чего лезешь, дуреха? К дому пора! — улыбнулся Лесоханов, а Шустрову как будто особо сказал одним только взглядом: «Уж вы, товарищ, не обессудьте, что они у меня такие… Зато славные!»

— Пошли, Михалыч, — сказал Иванченко, сторонясь метавшихся от удовольствия собак.

Лесоханов поднял с земли замусоленную папку. Смахивая с нее пыль, остановил беспокойный взгляд на Петре: тот сторонкой, бочком, продвигался к разлапистой ели.

— Петро! Куда?

Петро оглянулся, приложил руку к груди:

— Папиросы, Андрей Михалыч… Честное слово — папирос нема!

— Смотри мне!

Назад возвращались медленно. Шустров с интересом слушал разговор о делах «Сельхозтехники», присматривался к новым знакомым, и ему казалось, что он давно знает и снегиревские дела и этих простых людей. Он был заметно выше спутников своих, шел в середине, заложив руки за спину, и прочно ставил ноги на землю.

— Опять начальство приехало? — высунулся из ларька румяный, вислощекий продавец.

— Стаканчик дай, — сказал Петро, поглядывая по сторонам. — Это новый инженер по механизации. Вместо Ведерникова.

— Важно шагает!

4

Комната для приезжих, с отдельным входом, находилась в том же светлом здании. Узкая и длинная, как ученический пенал, она была туго втиснута между другими помещениями конторы. Почти всё пространство от двери до окна заполняли две железные койки, придвинутые к одной стене.

Ставить чемодан было некуда. Сунув его под кровать, Шустров окинул взглядом детали обстановки — ночной столик с графином, голубую занавеску на окне и плакат, разъяснявший постояльцам этого неуютного пристанища, как сушить сено на островьях. Потом, не снимая плаща, обмахнул его ладонями и направился в столовую, которую заприметил еще днем.

Рабочий день на усадьбе кончился. Усталая и притихшая Снегиревка готовилась ко сну, натягивая на себя сумеречную пелену.

Народу в столовой было мало. С аппетитом поужинав, Арсений подошел к буфету.

Под стеклом, на стойке, лежали бутерброды с грудками тусклых килек. Буфетчица подсчитывала выручку. Издали она наблюдала за Шустровым и, пока он подходил, успела оправить кружевную наколку, взбить опустившийся локон. На полках за ее спиной стояли на изготовке батареи пронизанных светом, точно самим солнцем налитых бутылок.

— Что у вас из хорошего?

— Всё, что хотите, — улыбнулась она. — Мускатель, сабнава марочное, токай. — Склонившись над прилавком, добавила потише: — Ром венгерский. Только между нами.

Шустров пощелкивал пальцами.

— Почему?

— Будто не понимаете, — она всё же смутилась. — Ну, не для всех…

— Вот и попались. — Он смотрел на нее в упор, стараясь изобразить суровость. — На самого ревизора попались.

— Не шутите. Вы же ведь товарищ Шустров, новый инженер по механизации?

— Вот тебе на́… Не успел приехать! — подивился, не теряясь, и Шустров. — В таком случае, дайте бутылочку минеральной.

— Только-то? Эх, вы…

Женщина была молодой; виток янтарных волос лежал на ее светлом лбу, и бутерброды, которые она завернула для Шустрова, уже не казались ему такими черствыми.

На улице было темно. В глубокой синеве над головой стыли звезды, низко висела круглая, похожая на плафон, луна. Края облаков вблизи нее медленно расплетались на шелковистые пряди.

От луны, освещенных окон и ламп, подвешенных кое-где на столбах, призрачно светлело. Из динамика, из лунной мглы, слетали, ребячась, звуки флейты. У входа в контору горела в металлической сетке яркая лампа. Женщина в синеватой косынке щелкала у двери ключом. Заслышав шаги, она обернулась, и по мягкому овалу лица с вздернутым носиком Шустров узнал сотрудницу управления, которая давеча так настойчиво взывала по телефону к «Рассвету».

— Что это вы так поздно, Нюра? — спросил он, минуя вход в комнату для приезжих.

— Бывает и позже, — сказала женщина. — Всё сводки принимала.

Справившись с дверью, она сунула ключ в карман и, прикрыв ладонью глаза, взглянула на Шустрова:

— А вы почем знаете, что я Нюра?

— По лицу угадал.

— Ну уж, по лицу… Вам Яков Сергеич говорил, верно, или Андрей Михалыч. Они жаловались на меня, да?

— Что вы! И разговора не было!

— Они всё недовольны сводками по ремонту, но при чем тут я? — сказала Нюра, и в глазах ее дрожали отблески лампы. — Сводка плохая — Нюра виновата: не ошиблась ли? Сводки вовремя нет — опять Нюра. Нюра за всех болеет, а кто за Нюру?

— Бросьте вы, Нюрочка, — сказал Шустров. — Вы диспетчером работаете? Просто уж должность ваша такая.

— Хорошо бы так, — произнесла Нюра. Подхватив с перил сумку, она медленно спустилась на нижнюю ступеньку крыльца.

— Вам далеко? Может быть, проводить?

— Нет. Вы же заблудитесь… Мне совсем рядом.

— Ну так пойдемте. Муж, надеюсь, не приревнует?

Нюра наклонила голову, пряча улыбку.

— Что вы… муж… — и, сойдя с приступки, выжидательно остановилась.

— Не возражаете? — Арсений непринужденно взял ее под руку.

Скоро они свернули на тенистую тропу, контора осталась в стороне.

— Запоминайте дорогу, обратно провожать не пойду, — тихо смеялась Нюра. — Вон, видите, водокачка? Там я рядом. Обратно, в случае чего, по ней ориентируйтесь.

Огней стало меньше, небо потемнело, и, как густые разливы туши, смутно обрисовывались на нем деревья. Некоторое время шли молча, прислушиваясь к летящим и затухающим звукам флейты. Из-за леса, навстречу им, несся близкий свист электрички. Настоенный на смолистой хвое, воздух был благодатен, тревожил полузабытые ощущения давней деревенской жизни, и Шустрову опять думалось, будто вернулся он в обжитые места, и оттого казалось, что всё здесь сложится у него как нельзя лучше. Он не расспрашивал спутницу ни о начальстве, ни о ее собственной работе, и сама она обходила эти вопросы; но, никого не обвиняя, ни на кого не жалуясь, всё твердила о непорядках в «Сельхозтехнике».

— Как же так, — спросил Шустров. — Ведь в области ваше отделение, кажется, не на плохом счету?

— Не знаю, может быть, — не очень последовательно ответила Нюра. — Народ у нас хороший, это верно. И Нуинладно ничего, добрый.

— Что это за «Нуинладно»?

— Это у нас Якова Сергеича так зовут. Как скажет: «Ну, ин ладно!» — значит, всё в порядке. Доволен…

Приподняв голову, она хотела сказать что-то еще, но впереди, на тропе, мелькнула колеблющаяся тень, и в ту же минуту мужской надтреснутый голос забрал вдруг тягостно-высоко:

Ты ждешь, Лизаве-е-та,

А-ат мужа приве-е-та…

— Петро Жигай, ремонтный слесарь, — без боязни, скорее с сочувствием, сказала Нюра.

Тень приблизилась. Увидев маячившую фигуру, Арсений по имени и смутному обличью признал в ней ремонтника-крепыша, который работал на площадке с Лесохановым.

— Вы, может быть, не поверите: золотые руки у человека, пока трезвый, — шепнула Нюра, потягивая Шустрова к краю тропы.

Шустров с Нюрой в сторону, и Петро туда же. Остановился, пошатываясь, — руки в карманах, — пьяно и бессмысленно ухмыляясь.

— Петро, Петро, как не стыдно, — сказала Нюра. — Сейчас же домой иди. Небось Евдокия разыскивает.

— Виноват, Нюрочка. — Петро качнулся, пригнув голову к Шустрову, точно боднуть хотел. — Виноват, товарищ инженер… Только Нюра и одна дорогу найдет, без провожатых. Верно, Нюрочка? Зачем они тебе? — И вдруг сорвался, выхватил руку из кармана: — Ты, собственно, кто таков? Откуда?

— Проходи куда идешь, — сказал Шустров.

— А вот не пойду. Тебе что за дело?

— Петро, Петро, как не стыдно!

Обойдя заупрямившегося слесаря, Шустров и Нюра пошли дальше.

— «…и всю но-о-чь до рассве-е-та…» — взмыл за их спинами голос, будоража сонную Снегиревку.

— Часто он такие концерты задает? — спросил Шустров.

— Когда как, — вздохнула Нюра. — Жаль парня: у него выговоров — вагон и целая тележка. А тут еще неприятность с этой кражей: его, кажется, подозревают.

Шустров усмехнулся:

— Пить-то надо на что-нибудь…

Минут через десять тропка вывела их в плохо освещенный проулок. У трехоконного домика с палисадником Нюра остановилась. На половину дома и два освещенных окна падала тень от водокачки.

— Вот я и дома. Спасибо вам, — сказала Нюра, высвобождая свою руку из руки Шустрова.

Он только теперь повнимательней пригляделся к спутнице: лицо простенькое, чистое, глаза под белесыми бровями смотрят доверчиво, словно чего-то выжидают.

— О вас уж, верно, беспокоятся, — сказал он, кивнув на освещенные окна.

— Это Глафира с Люськой, — без пояснений ответила Нюра.

Они попрощались, и Шустров не спеша, легко отыскивая дорогу, вернулся к зданию конторы.

Впечатления дня были несложны, хотя и пестры, как сама Снегиревка. После прогулки запасенные бутерброды пришлись кстати. Запивая их минеральной, Шустров подумал, что пренебрегать ромом, пожалуй, и не следовало бы, — в комнате было довольно свежо. Мысль о роме живо вызвала в его памяти лицо с янтарным локоном, затем неясно представилось другое — простенькое, с выжидающим взглядом, и наконец, стирая эти мимоходом запечатлевшиеся черты, отчетливо явилось третье — с темными кудряшками и опущенными уголками тонкого рта — лицо Марии, жены.

— Глупости, ты это брось, — сказал вслух Арсений и взглянул в зеркало.

Он увидел светлые, серьезные глаза, раздвоенный, круто очерченный подбородок — фамильный, шустровский подбородок, вместительный лоб. В детстве мать ласкательно и полушутливо звала его «голубцом» — не из-за цвета ли глаз? Позже он узнал, что так на Орловщине называли в старину былинного лихого коня, а по его подобию и человека, которому сулили успех в жизни. Не потому ли мать прочила его чуть ли не в артисты, а ровесники почти всегда признавали за ним старшинство? Он отодвинул зеркало, прищурился… Институтские товарищи говорили, что у него женственные черты лица, женщины находили их мужественными. Если губы сложить плотнее — на скулах четко проступят твердые желваки и всё лицо станет энергически жестким, волевым. Нет, женственность не про него!..

— Глупости, — повторил он и резко отставил зеркало. — Идиот!

Встал. Приоткрыл занавеску.

Улица терялась в сизой мгле, лишь кое-где пятнил ее свет ламп. Ни одного звука, ни одного прохожего, словно был уже поздний час ночи.

Он вдруг остро почувствовал отчужденность от привычной городской среды. Снова, как в недавние дни, подумалось ему об этом непредвиденном переводе на село, об Узлове, который так решительно и быстро повернул его судьбу. Ведь как всё хорошо складывалось у него: райкомовская работа по душе и, кажется, по призванию, определившееся положение, ясные перспективы. Ему пришли на память институтские однокашники, — у кого и как сложилась жизнь. Раньше он мало интересовался этим, но сейчас защемило; вспомнилось, что один остался при кафедре электрооборудования, другой устроился конструктором на заводе сельхозмашин. Были среди них и такие, которые не задумываясь уезжали к черту на кулички, в какую-нибудь Кулунду. Арсений не пытался понимать их: у каждого своя тропа, каждый руководствуется своими соображениями. А вот его, как котенка, взяли за загривок и перетащили в другой дом. Теперь живи в ожидании призрачных перемен, начинай с азов давно забытое.

«Хватит, хватит, не горячись, — успокаивал он себя. — Кто знает, может быть всё это к лучшему. Нужна только выдержка. Главное — выдержка!»

Он разделся и лег. И сразу же заснул, как человек, осознавший, что всё, что можно было за минувший день взять от жизни и вернуть ей, — взято и возвращено сполна.

Глава вторая

ДОЖДИ

1

Утро в Снегиревке начинается с гулких ударов колотушки по рельсу. Небольшой кусок его вот уж который год висит возле мастерских на железном штыре, вбитом в ствол старой ольхи.

«Дзинь-дзинь-дзинь!» — далеко разносятся и медленно затухают над рекой короткие, прозрачные звуки.

Старикам напоминают они те давние дни, когда на месте каменных мастерских стоял деревянный сарай, под крышей которого прятался от непогоды пяток «фордзонов-путиловцев» — всё тогдашнее богатство бывшей Березовской МТС, когда мальчишки — нынешние уважаемые механизаторы — смотрели на трактористов с восхищением, как на заезжих фокусников.

Молодежь ухмыляется: к чему эта старина? Теперь почти у каждого механизатора есть ручные часы, не говоря уж о домашних будильниках. А рельс с колотушкой — пережиток, «сплошной анахронизм», как говорит Коля Миронов, у которого слова про запас не залеживаются. И снегиревская хроника отмечает два или три случая, когда Яков Сергеич отменял сигналы, но потом сам же говорил завхозу: «Оно как-то и не того без рельса… Как считаешь, Кузьмич?» Завхоз соглашался, — снегиревские старожилы, они хорошо понимали друг друга.

«Дзинь-дзинь-дзинь!» — плывет над Снегиревкой.

В теплые месяцы года распахиваются настежь высокие ворота мастерских. В дымчатой глубине их вспыхивают пучки света над станками, на бетонный пол ложатся длинные тени. И в мастерских и на площадке перед ними заводят свою перекличку моторы тракторов, станков и автомашин. И, меняясь в тонах, сдабриваемая то шипеньем пескоструйки, то очередью пневматического молотка, эта перекличка уже не прекратится до конца рабочего дня.

Среди машин, — а в страдные дни ремонта они густо облепляют весь двор «Сельхозтехники», — хлопочут свои и приезжие механизаторы. Отовсюду раздаются голоса: «Вася, стабилизатор найдется?»; «Вот доездился, аж баббит выгорел!» Слышатся и реплики отнюдь не делового свойства: «Не знаете, ребята, как там «Спартак» — отыгрался?»; «А вчера, понимаешь, такую дивчину встретил, — губы говорящего вытягиваются в звучном поцелуе: — а!» — «Привет, Шишкин! — взлетает в ответ тенорок. — Так это ж моя Дуся! Неужели не узнал?»

«Привет, Шишкин!» — кричит Коля Миронов, ремонтный слесарь-виртуоз и первый в Снегиревке балагур.

С виду Коля щуплый, легковесный паренек, — такому, кажется, серьезного дела и не доверишь. Но поглядите, как любовно и ловко обращается он со своим инструментом. «Хватит тебе лежать, товарищ Ручниковский, иди-ка поработай!» — говорит он ручнику и, прежде чем ударить им, легко подкидывает вверх и ловит на лету. Он колдует над наждачным кругом, и весело прыгают искры, а круг поет, заливается в звонком круженье. И при всей своей невзрачной комплекции Коля переносит тяжелые детали так легко, точно с законом тяготения у него самая короткая дружба.

Но нынче утро в Снегиревке такое, что даже Миронов притих. Виной всему, должно быть, перемена погоды: еще перед рассветом нагрянули со всех сторон тучи, принялись высевать на поселок мелкий дождь. Под стать погоде и неприятная весть о хищении.

Вчера многие ремонтники видели старшину милиции и следователя, а особо любопытные заговаривали с ними. Было уже точно известно, что на складе орудовали двое — один рослый, другой помельче, оба в резиновых сапогах. Известно было также, что следы сапог вели к навесу от реки, далеко в обход бани, в которой жил со своей семьей Петро Жигай. Но на обратном пути они близко подходили к бане, путались здесь со следами самого Петра и его жены Евдокии, затем снова отделялись и у самой кромки воды пропадали.

Всё это еще вечером успел разузнать ремонтник Алеша Михаленко. Помогая Миронову сваривать раму плуга, он рассказывает, как следователь петлял вокруг бани и как позже заходил к Петру:

— …Конечно, Жигая все мы знаем: человек отзывчивый. Безотказный. А всё-таки что-то тут есть непонятное…

— Что тебе непонятно? Говори! — поднимает голову Миронов.

Они работают под навесом, куда не достают ни дождь, ни ветер. Неподалеку от плуга под тем же навесом стоит ДТ с разбрасывателем удобрений. Михаленко поглядывает в ту сторону: по разостланному брезенту ползает там, разбирая детали, Петро.

— Скажу, — отвечает Михаленко. Флотский моторист в прошлом, он, в отличие от Миронова, статен; широкую грудь прочерчивают полосы тельняшки. — Чем черт не шутит — может, по пьянке и спутался с кем?

— Брось, Алеша, не знаешь ты нашего Петра, — замечает, подходя, парень в брезентовых штанах с широченными карманами.

Михаленко пожимает плечами. Шипит горелка автогена, звезды летят из-под нее и гаснут. «Давай-ка сюда малость капнем», — нашептывает ей Миронов, подтягивая шланг. К ремонтникам подходят еще двое-трое рабочих. Нить разговора вяжется всё по той же злополучной канве: погода, кража, Петро…

— Я говорю, ребята, под этим делом чего не может случиться, — продолжает Михаленко, пощелкивая в виде пояснения пальцем по скуле. — Надо всё-таки разобраться.

— И разберутся. Тебе что?

— Как ему что? А пятно на коллективе?

— К нему небось не пристанет: вон он какой чистенький, — вставляет под недружный смех Миронов. В самом деле, на тельняшке бывшего моториста и на берете нет, кажется, местечка, не перемазанного ржавчиной и маслом. Даже сам Михаленко улыбается шутке и подбоченивается.

— Петро! — кричит кто-то из группы. — Чего колдуешь там? Давай на перекур!

Петро поднимается с брезента, вразвалку подходит к плугу. На лбу у него капли дождя или пота, иссеченные пальцы мелко вздрагивают. Ремонтники притихают, расступясь перед ним. После недолгого разговора вокруг да около парень в брезентовых штанах, Вася Бутырский, спрашивает:

— Что, Петро, шукал у тебя вчера следователь? Небось под баней всякого добра нашел?

— Два дизель-мотора да полтонны сора, а чего нет, тому и счету нет, — выпаливает Миронов. — А может, и еще что, Петро? Расскажи!

— Чего рассказывать, — хмурится Петро. — Евдокия вон на стенку лезет…

Тошно и муторно Петру после вчерашнего вечера. Тошно после так некстати подвернувшейся встречи с новым инженером. Человек ему ничего плохого не сделал, словом единым не успели обменяться, а он, Петро, возьми и нахами. Час назад забегала под навес Нюра, стыдила: «Как можно так, Петро?» Что он мог сказать ей? Разве лишь то же, что и себе: «Дурак! дурак!.. До сорока без малого дожил, а ума не набрался». Спросил только, как имя и отчество инженера, чтобы извиниться сходить…

Еще больше муторно Петру после вчерашнего разговора со следователем. О краже на складе он узнал еще днем, до приезда следователя. Первое ощущение, вызванное этой вестью, показалось самому ему очень странным. Яков Сергеич запретил кому бы то ни было подходить к пролому в заборе, и может быть поэтому забор привлек сразу многих. Петро не был среди них; что-то непонятное заставляло его держаться подальше от места происшествия. Была ли это догадка, что он мог оказаться под подозрением, — место было пустынное, одно его жилье рядом, — или что-то другое, он не мог разобраться, и это смутно беспокоило его.

Возбужденный, он вечером подкрепил себя у ларька стаканчиком и отправился домой. Две девочки-дошкольницы играли на траве, у входа в баню. Петро дал им по шоколадной конфетке, которые занял до получки у того же вислощекого продавца, и, погладив дочерей, вошел в дом.

Со света в одноглазой баньке было полутемно; в углу, у плиты, готовила ужин Евдокия. Петро сходил на реку, продраил руки песком. Возвращаясь, он увидел вдали Якова Сергеича, следователя и старшину милиции. Все стояли кучкой на повороте к конторе и о чем-то говорили. Петро сел ужинать, поглядывая в окно.

— Чегой-то эти-то здесь, с собакой? — спросила Евдокия, следившая за взглядом мужа. — Или случилось что?

— Я откуда знаю, — ответил Петро.

Не успела Евдокия убрать посуду, как человек в кожанке показался совсем близко от бани. Еще через минуту раздался стук в дверь.

— Здравствуйте, — сказал следователь, сгибаясь под косяком.

— Здравствуйте, — вразнобой ответили хозяева, и Евдокия, обтерев скамейку, придвинула ее гостю.

Назвавшись сразу, кто он и по какому делу, следователь не спешил. Огляделся, раскрыл на столе планшетку с бумагами. Банька, видно, понравилась ему. Хотя и впритирку, но честь честью стоят кровати, небольшой буфетик; бывшая каменка аккуратно переделана в очаг, на стенах чистые обои.

— Живете, вижу, домовито, — сказал он. — А всё же, почему квартиру не дают?

— С моим хозяином дадут! — в сердцах сказала Евдокия.

— Что так?

— А так… — замялась Евдокия. — Обещают всё.

Следователь постучал пальцем по столу и, предупредив, что ждет откровенных показаний, заговорил о краже. Он расспрашивал, не замечали ли хозяева в прошлую ночь или раньше чего-либо подозрительного поблизости, не встречались ли с кем-нибудь из своих или из посторонних. Петро мотал головой: «Не знаю. Не видел». Следователь дважды повторил не спеша: «А если вспомнить получше?» И тогда Евдокия, смущенно вспыхивая, рассказала, что прошлой ночью до позднего часа ждала мужа, несколько раз выбегала на тропу посмотреть — не идет ли он?

— А потом слышу: чьи-то шаги. За дверь глянула, вижу: двое каких-то быстро идут, один вроде бы сгорбившись, с мешком. Чуток до нас не дошли — к Жимолохе свернули.

— Так, так, — потянулся следователь к планшетке. — С этого бы вы и начинали… А муж когда вернулся?

— С чего «с этого»? — не поняла Евдокия и испуганно взглянула на Петра, догадываясь о павшем на него подозрении. — Ты с кем тогда был?

— С кем был… со своими, — нехотя отвечал Петро.

— Вы уж извините, товарищ следователь, сразу-то и сказать было неловко: загулял мой в ту ночь, — просительно и торопливо заговорила Евдокия. Она боялась — не спутался ли муж с дурной компанией, сердилась на него и в то же время старалась не навлекать лишних подозрений. — Попозже слышу, с песней он шагает — тепленький, значит. Только вы, пожалуйста, ничего худого не думайте.

— Вы, Жигай, что можете добавить? — спросил следователь. — Встречались с кем?

— Не видел никого, товарищ следователь, и врать не буду, — упрямо повторил Петро.

Ему было трудно признаться, что в угарной памяти сохранился какой-то след от встречи с незнакомыми людьми. Рассказ Евдокии, точно свет фар, выхватил из темноты эту встречу, но ни следователю, ни самому себе он не мог бы сказать, когда и при каких обстоятельствах она была. Всё было в тумане, неопределенно, и ему казалось, что эта неопределенность подстерегает его…

По крыше навеса сеется без передышки дождь. Односложно отвечая на вопросы товарищей, Петро глубоко затягивается сигареткой… Следователь ушел вчера, кажется, ни с чем, но Петро понимал, что подозрений его не рассеял, если не усилил, и Евдокию не успокоил. А всё, должно быть, потому, что загулял в ту ночь. И вчера тоже не сдержался — пошел, дружков разыскивать. «Кому, что хотел доказать этим? Только перед новым инженером оскандалился…»

— Ладно тебе, Петро; мало ли что бывает, — слышит он голос Миронова. — Ну, зашел следователь, познакомился, а ты уж и нос повесил.

— Закладывать надо поменьше, вот и вешать не будет, — говорит Михаленко.

— Поменьше — правильно, но при чем тут эта история? — отвечает ему Бутырский. — Верить-то надо человеку?

— Верить — само собой…

Петру приятно участие товарищей, но сейчас и перед ними он чувствует себя виноватым. Он бросает сигаретку, машинально притоптывает ее ногой.

— Верить? — переспрашивает он, очнувшись от своих мыслей. — В том-то и дело, ребята… Тут такой случай, что и сам я ничего не пойму. Такое, понимаете, самочувствие, будто и я замешан…

— Привет, Шишкин! Ты это что — всерьез?

Ремонтники недоуменно переглядываются. В глазах Алеши Михаленко яснее ясного читается: «Слышали? А я что говорил?»

Издали, от ворот, по цепочке доносятся голоса:

— Петро! Жигай! В контору!

Оправляя ватник, Петро тяжело выходит из-под навеса.

2

Рано проснулся в это первое свое снегиревское утро Шустров. Его разбудили тупые, нудные звуки, от которых хотелось поглубже зарыться в подушку. Преодолевая сон, он приподнялся; об оконное стекло тукали, взрываясь, дождевые капли. Немощный свет пробивался сквозь расплывы воды.

Ночь подменила Снегиревку: ту, нарядную, лунную, увела с собой, а снегиревцам оставила тусклый поселок. За окном всё посерело. Беспокойно метались и шумели деревья. Ветер безжалостно срывал с них последние летние одежды; как яркие, но уже никому не нужные лохмотья, они оцепенело стыли в лужах.

Времени было около восьми. Шустров умылся, сходил в столовую. Без удивления, как должное, отметил он, что за стойкой стоит другая буфетчица, — вчерашняя была таким же мимолетным видением, как лунный вечер, шелковистые облака. Словом, с миражами покончено, пора за работу. Плотно закусив, он направился в контору.

Почтенная женщина в очках, секретарша, сказала, что Яков Сергеич у себя в кабинете и Андрей Михалыч там же, просили зайти. Из соседней комнаты выглянула Нюра, светясь улыбкой:

— Уже?

— Никуда не денешься, — пошутил он. Ему показалось, что брови у нее удлинились, а губы словно припухли и были сочны, как мандариновые дольки.

— Это вы привезли нам непогоду? — спросила она с робкой кокетливостью. — Господи, а вчера-то какая прелесть была!

В диспетчерской зазвонил телефон.

— Несносный, — сказала Нюра и вернулась к себе.

Арсений вошел в кабинет управляющего. Иванченко сидел за столом. Против него, тесня локтем бумаги, дымил папиросой следователь. У окна нетерпеливо переминался Лесоханов. Еще один человек, пожилой, с аккуратным жиденьким пробором, стоял у стола; прижимая под мышкой папку, он подтягивал черные нарукавники.

— Климушкин Николай Никодимыч, — представился он Шустрову. — Рад приветствовать молодое пополнение!

— Присаживайтесь, Арсений Родионыч, — кивнул на стул Иванченко. — Заодно и о вашем хозяйстве поговорим.

Главный инженер шагнул от окна. Шустрову он показался таким же точно, как и вчера, когда выбрался из-под трактора: мешковатый, черный, в замызганном ватнике; на голове та же кепчонка, только надета как положено — козырьком вперед.

— Мы, пожалуй, пойдем, Яков Сергеич, дел по горло, — сказал он. — Прихожин-то, неровен час, нагрянет.

— Верно, верно, — согласился Иванченко. — Ну, ин ладно. Вы уж сами решайте с механизацией.

Пригласив с собой Шустрова, Лесоханов направился к выходу, но у двери остановился, взглянул на следователя.

— А насчет этого дела учтите, пожалуйста, мое мнение, — сказал он. — За наших людей я ручаюсь. За всех.

— Голову наотрез? — улыбнулся следователь.

— Не придется. Еще поносим, — весело отозвался Андрей Михалыч и потянул за рукав Шустрова.

Минуя приемную, они вошли в комнату, соседнюю с кабинетом управляющего. Два письменных стола — один против другого, шкаф, несколько синек по стенам да три стула составляли всю ее обстановку. Лесоханов снял ватник, повесил его на боковину шкафа. Расспрашивая Шустрова, как отдыхалось, он расчесал упрямо дыбившуюся шевелюру, по-домашнему подтянул штаны и сел за стол, что был покрупнее:

— Садитесь напротив, Арсений Родионыч, — ваше место.

Шустров снял шляпу, повесил плащ на другую сторону шкафа и, придвинувшись к своему столу, скрестил на нем руки. Роясь в папке с бумагами, Лесоханов продолжал:

— Не знаю, говорил ли вам Яков Сергеич, но с жильем у нас неважно. Новый дом будет готов к лету, не раньше.

— Говорил, — сказал Шустров, — Потерплю пока в приезжей.

— А то, хотите, ко мне перебирайтесь, — неуверенно предложил Андрей Михалыч. — У меня, правда, тоже тесновато… Но скоро теща уедет до весны — целая комната освободится.

Шустров поблагодарил. Лесоханов вынул из папки бумажку и, поглядывая в нее, стал рассказывать о механизации ферм в районе; получалось, что многое было уже сделано предшественником Шустрова, но и сделать предстояло не меньше.

— Сейчас на очереди доильные установки. С них, пожалуй, и начинайте.

Говорил он как бы советуясь, без назиданий, и это в первую минуту произвело на Шустрова хорошее впечатление.

От механизации разговор перешел к общему положению дел в районе. Шли они, по словам Лесоханова, в целом неплохо. Давно миновали времена, когда мелкие колхозы обрабатывали землю чем придется. Теперь хозяйства окрепли. Выросли неделимые фонды, больше стало техники.

— Но много еще непорядков, не отработано, как надо. И на местах, конечно, и, видимо, в верхах.

— Еще бы, — подхватил Шустров. — Такие трудные времена пережили, столько было в сельском хозяйстве дров наломано!

Это было сказано авторитетно, непреложно, таким тоном, что, если бы Лесоханов не видел перед собой молодого лица, без тени морщин, он мог бы подумать, что говорит умудренный опытом человек. А может быть, и так? Андрей Михалыч ругнул себя: «Мало людей знаешь, зарылся в машинах», — и еще пригляделся к новому инженеру. Конечно, молод, но человек, видно, твердых убеждений, и в зрачках какие-то сильные незатухающие точечки: смотрят прямо, уверенно.

В приемной послышались дробные шаги, низкий женский голос спросил кого-то; затем скрипнула дверь, и тот же голос стал глухо слышен через стену, в кабинете управляющего. Лесоханов притих, склонив голову набок.

— Минуточку, — сказал он и вышел.

Прошло десять, пятнадцать минут. От скуки Шустров обследовал ящики стола, забитые пыльными бумагами. Перебирать их сейчас не было ни желания, ни смысла. Осмотрев поочередно все синьки на стенах, он остановился у окна.

По тропе мимо конторы проходили рабочие. Среди них показался на миг крепыш, рассеянно шлепавший по лужам. «Вон какой ты сегодня скромный», — поморщился Шустров, узнав Петра Жигая. Снова в приемной топали шаги, скрипели двери. Голоса в соседнем кабинете то затихали, то усиливались, но разобрать нельзя было ничего.

Лесоханов вернулся минут через сорок — сумрачный, чем-то удрученный. Помедлив, он взял со стола несколько пухлых папок, передал их Шустрову: «Ознакомьтесь… Никуда, видно, не денешься от писанины». Бумаги торчали из папок во все стороны; одна, скользнув, слетела к ногам Шустрова. Прежде чем он успел встать из-за стола, Лесоханов нагнулся, поднял ее.

— Сапоги у вас есть? — спросил он неожиданно.

— Какие? — не понял Шустров.

— Обыкновенные. Резиновые. Вижу — башмачки на вас.

— Куплю.

— Пока купите — долгая история. Хотите — у меня запасная пара есть.

— Спасибо, — сказал Шустров и, убрав ноги под стол, придвинул к себе папки.

Лесоханов опять куда-то выскочил, накинув на плечи ватник. Шустров медленно листал бумаги, пытаясь заинтересоваться делами, которыми теперь предстояло жить каждый день, в полную силу. Еще вчера и даже сегодня утром он старался представить их значительными или по крайней мере необходимыми для себя. Но сейчас это поручение — заняться доильными установками — казалось не сто́ящим большого внимания, временным: вот полистает документы и поедет обратно, к Муське. «Глупости», — отмахивался он от беспокойных мыслей.

Тихо приоткрылась дверь. Шустров поднял голову: в комнату вошел Петро. Шумно вбирая воздух, приблизился к столу:

— Товарищ Шустров… Извиняюсь, забыл имя-отчество…

— Арсений Родионыч.

Слесарь кашлянул в ладонь, неловко, с хрипотцой, сказал:

— Мне Нюра говорила: забидел вас вчера. Так вы, пожалуйста, не принимайте всерьез. Переложил малость.

Шустров пристально взглянул на него.

— Ну… так уж и забидел, — ответил он с усмешкой. — Мне, Жигай, с твоего извинения шубы не шить. Сам соображай.

Словно чего-то еще выжидая, Петро потоптался и, неуклюже развернувшись, вышел. На дощатом полу растекались грязные следы его ног.

Час спустя, когда Шустров направлялся в столовую на обед, кто-то в коридоре мягко взял его под руку. Оглянувшись, он увидел на уровне своих глаз добродушно улыбающееся лицо Климушкина.

— Как осваиваетесь, коллега?

— С божьей помощью, — натянуто улыбнулся Шустров.

— Э! Вы, вижу, не унываете. Отлично. Хорошее самочувствие на новом месте — первейшая необходимость!

На улице было невзрачно, хлюпко. Низко над домами летели сизые клочья туч.

— Вы в столовую? — спросил Климушкин. — Значит, по пути.

Приноравливаясь к крупному шагу Шустрова, плановик говорил:

— Если хотите послушать старого снегиревского воробья — опирайтесь на Лесоханова. Преотличный работник, умница. Но, между нами, слишком, слишком доверчив… Э, вы слышите?

— Слышу, — сказал Шустров, ускоряя шаг.

А голос — негромкий, но внятный и по тону сочувствующий — настигал его:

— Взять хотя бы Петра. Утром, помните, ручался за него? А сельповская сторожиха заявила, что видела его в весьма, весьма подозрительной компании.

— Это она приходила?

— Она. Вот тебе и «голову наотрез». А?

У зеленого дома, плохо видного за кустами и частым штакетником, Климушкин остановился.

— Мои апартаменты, — показал он на дом. — Не хотите ли заглянуть?

— Спасибо, как-нибудь потом, — ответил Шустров и торопливо зашагал к столовой.

3

То ли потому, что зачастили дожди и Снегиревка, прибитая ими, поблекла, то ли из-за обычной отчужденности, которую испытывает каждый человек вдали от родни и дома, Шустров в следующие несколько дней чувствовал себя неустроенно.

Томительно было отлеживать холодные ночи в продуваемой насквозь комнате, подниматься ни свет ни заря с теплой койки и слушать, слушать без конца туканье дождевых капель. Даже мандариновые дольки губ и янтарный вихорок, каждый день напоминающие о себе, — то в конторе, то в столовой, — потеряли недавний интерес. О Марии думается с грустинкой, как о далеком, давнем…

На третий день Кира Матвеевна, секретарша, подала ему конверт, доставленный с утренней почтой. Арсений издали узнал размашистый почерк. Нюра, перебиравшая рядом газеты, спросила:

— От жены?

Он едва не воскликнул — для себя — от избытка чувств: «От Муськи!» — но, помедлив, ответил нейтрально:

— Неужели по почерку догадались?

Мария тоже скучала, писала об Иришке, дочери, спрашивала, как с жильем, когда можно навестить. Письмо приободрило Арсения, и он немедленно ответил, ни словом не выдавая своего пасмурного, как погода, самочувствия.

Никто бы, впрочем, в эти дни не догадался, глядя на Шустрова, о его душевном неустройстве, которое дивило его самого и казалось совершенно несостоятельным. Внимателен взгляд округлых глаз, упрямо сдвинуты губы. Часы прихода на работу, просмотра бумаг, посещения мастерских — всё по возможности регламентировано. Нелегко это для молодого человека — держать себя в шорах, но иначе нельзя. И другим надо показать, что дело есть дело и долг есть долг.

— Передвижка для вашей монтажной бригады еще не скоро будет готова — машину надо оборудовать, — сказал ему как-то Лесоханов. — Знакомьтесь пока с людьми, с районом, установки проверьте.

Почти все доильные установки, оставшиеся на складе, оказались некомплектными. Воры похитили больше, чем предполагали Иванченко и Лесоханов; часть деталей была, возможно, разбазарена и раньше. По распоряжению Якова Сергеича ящики из-под навеса перенесли в кладовую при мастерской.

Операцией руководил Шустров. Напялив на ноги лесохановские сапоги (Андрей Михалыч принес их на другое же утро, аккуратно завернув в газету), Арсений деловито распоряжался подсобниками; сам без нужды плечо не подставлял и кожаных перчаток не снимал.

Кладовка помещалась в просторной деревянной пристройке с полками по стенам, заставленными всевозможными деталями. Рекомендуя Шустрову кладовщика Федора Земчина — немолодого человека с квадратными плечами и вихляющей походкой, Лесоханов тепло говорил:

— Товарищ знающий. С установками поможет вам разобраться.

Попозже Шустров застал Земчина в кладовке за необычным занятием: сложив руки сзади, на пояснице, тот передвигал ногами с места на место кирпич.

— Это что же такое? — полюбопытствовал Шустров. — К кроссу, что ли, готовишься?

— Ага, к кроссу, — разжал Земчин плотно сжатые губы и слабо улыбнулся, подвигая кирпич к столу. Пол в кладовке был бетонный, но Шустрову показалось, что под ногами кладовщика что-то тихо, будто половицы, поскрипывало.

Когда установки были изъяты из ящиков, Арсений медленно прошелся вдоль их строя. Лежали там партиями краны, прокладки, шланги. Какие-то узлы в жирных солидоловых рубашках отбрасывали память Шустрова к месяцам студенческой практики. В неясном свете кладовки всё казалось зыбким и таким же неясным. И Арсений убедился в худшем для себя: всё, пожалуй, что он проходил в институте, выветрилось за эти два-три года. Он досадовал на снабженца Лаврецкого, не обещавшего скоро новые запчасти, на Петра, которого подозревал в краже, на Иванченко, когда тот напоминал о монтажных работах. А дальше случилось то, о чем он не любил позже вспоминать.

Боясь обнаружить неосведомленность в технике, он сказал как-то кладовщику:

— Вот что… Как тебя — Земчин? Составь, пожалуйста, опись всех установок — что есть, чего не хватает.

Земчин поднял голову от груды разложенных на столе деталей, взглянул улыбчиво:

— Не вредно бы, товарищ Шустров, и самому покопаться. Право же, интересное дело.

Не ожидавший такого ответа, Шустров насторожился. С языка готово было сорваться: «Делай что говорят!» — но он вовремя сдержался.

— Потом занесешь мне опись, — спокойно сказал он, не сводя глаз с кладовщика, и вышел на улицу.

В тот же день к вечеру он между делами справился у Лесоханова:

— Кто секретарь местной парторганизации? На учет надо становиться.

— Земчин Федор Антоныч, — сказал Лесоханов.

— Какой Земчин? — переспросил не вдруг Арсений.

— Да кладовщик. Вы же сегодня были у него.

— Вот что, — улыбнулся Арсений, не подавая виду, что смущен этой новостью. — Что же он, собственно… Такой знаток, как вы говорите, и — кладовщик?

— Вы о Маресьеве, конечно, знаете? — ответил вопросом Лесоханов. — Так вот, Земчин — это наш Маресьев. Только пострадал в мирное время: на мину нарвался. Обе ступни отняты.

— Вот оно что, — повторил Шустров, вспоминая странное поскрипывание, которое слышалось при ходьбе Земчина, и ту минуту, когда он застал кладовщика за упражнением с кирпичом. И в том, как Лесоханов говорил, — замедленно, отведя взгляд, — он почувствовал немой укор в свой адрес: что же не поинтересовался, не подумал об этом раньше?

Оплошность с распоряжением, которое он так скоропалительно дал Земчину, была очевидной. Шустров, досадуя на себя, обдумывал, как выйти из неловкого положения.

Вечером под минорный стук дождя он написал письмо Марии, прося выслать кое-какую специальную литературу. Потом достал из чемодана старый справочник «В помощь механизаторам МТС». С карандашом в руках перечитал всё, что касалось доильных установок («И на черта они дались, эти установки! Не могло разве найтись что-нибудь поинтересней, чтобы сразу же с головой в работу?»).

Земчин встретил его утром молчаливым кивком. Шустров ни словом не обмолвился о вчерашнем разговоре, старался держаться проще, хотя и без панибратства. Он добросовестно осматривал пульсаторы, насосы, пачкал руки и не щадил своего нового плаща, на котором появились пятна солидола. «Теперь бы еще кепчонку, да козырьком к затылку», — подшучивал он над Собой.

— Некомплекты сами доберем, товарищ Шустров, — говорил между тем, оживляясь, Земчин. — Барахла у нас много списано, а как посмотришь повнимательней — всякую штуку можно к делу приспособить.

Лишь к концу дня, когда Шустров убедился, что недоразумение сгладилось, он заговорил с Земчиным как с парторгом, вскользь рассказал о себе.

— Слышал, что вы на комсомольской работе были, — сказал Земчин. — Яков Сергеич говорил. А я еще вчера хотел попросить вас об одном деле… С пропагандистами у нас неважно. Не возьмете ли кружок текущей политики?

— Отчего же не взять, — сказал Шустров, протягивая Земчину руку. — Считай этот вопрос решенным.

«С этим парнем жить, кажется, можно», — думал он, возвращаясь в контору.

4

Пока подыскивали и готовили машину для передвижки, Шустров пустился в разъезды по району; трясся в открытых кузовах машин, месил сапогами крутую проселочную грязь. Начиналась обычная жизнь сельского механизатора, — жизнь на колесах, на своем безотказном одиннадцатом номере.

В глубине души она была Шустрову не по вкусу, но он крепился: не всегда же так будет! Он верил, что под этим солнцем ему уготовано не последнее место. И в то же время ему казалось, что в свои двадцать семь лет он достаточно умудрен жизнью, чтобы воспринимать ее здраво, без сантиментов.

В юношестве отец, сам неутомимый земледелец, хотел приспособить его к сельским делам. У Арсения не было определенных влечений, но отцовскому совету — поступить после десятилетки в институт механизации сельского хозяйства — он последовал, и был принят. За пять с немногим лет он раскусил орешек городской жизни: на вкус орешек оказался терпким, приятным. Не слишком обременяя голову учебниками и лекциями, он отдавал первое время предпочтение вечеринкам в студенческом кружке, походам в кино и на стадионы. «Что там еще будет впереди, а молодость бывает раз в жизни».

Эти пять лет были ступенями, всё более отдалявшими его от земли, — той, которой жили отец, семья, односельчане. И Арсений уже не помышлял о возвращении в родную Обонянь. Он выискивал и находил в жизни именно такие примеры, которые усиливали его намерение остаться в городе. Домашние писали (не подозревая о последствиях), что такие-то его знакомые покинули деревню. «В порядке вещей», — расценивал эти вести Арсений; кто-то перебрался в райцентр, кого-то выдвинули еще выше, — «каждому свое», — заключал он. Одно смущало его — случайно избранная специальность сельского механизатора, к которой он оставался равнодушным. Но обнадеживающая мысль рассеивала и это смущение: «Ничего, как-нибудь обойдется…»

Подобные соображения не предназначались для широкой огласки. Их следовало высказывать обдуманно, применительно к собеседникам и обстановке, а лучше всего держать при себе. Арсений убедился в этом на собственном опыте.

В ту пору он близко сошелся с однокурсником Гошей Амфиладовым. Гоша был весь в движении: говорил быстро, ходил рысцой. Зато и успевал вовремя сдать зачет, провести групповое собрание, организовать шахматную секцию. Товарищи любили его и неизменно избирали то в профком, то в комитет комсомола.

— Только не пеняйте! — шумел Гоша. — Спуску никому не дам!

Деятельная жизнь Гоши вызывала подчас у Арсения ироническую усмешку, но уважительное отношение собратьев к товарищу казалось заслуживающим внимания. И у него появилось желание быть также на людях, впереди; он вдруг потянулся к общественной работе, был замечен, поддержан.

После третьего курса студенты большой группой выехали на практику в дальний совхоз. Группа состояла из двух бригад. Старшим в одной деканат и профком утвердили Амфиладова, в другой Шустрова.

Лето было знойным, засушливым. Над проселком, за машинами, долго не опадали плотные клубы пыли. Студентов поместили в школе, расположенной у дороги. Открытые окна не приносили прохлады и ночью.

Назавтра Шустров сказал своим ребятам:

— Живо собрать манатки. За мной!

Он привел их в рощицу. В тени берез стоял там большой сарай, до половины забитый свежим сеном. Жары не чувствовалось, пахло луговым разнотравьем. Арсений сказал, что занимает сарай не явочным порядком, а с согласия администрации хозяйства; товарищи качали его за находчивость. И может быть, эта небольшая, но своевременная услуга заставила их смотреть невзыскательно на ту роль, которую отвел он себе в качестве старшины.

Обе бригады работали в совхозных мастерских. Вооружась инструментом, студенты азартно исследовали и ремонтировали машины, ходили с незаживающими ссадинами на руках. Арсений распоряжался и следил за порядком. Он удовлетворялся самым необходимым по программе, к тому же малейшая царапина раздражала его.

— А ты чего всё гусаком стоишь? — обратился к нему как-то Гоша, подходя к культиватору, который собирали студенты шустровской группы. — Боишься вид испортить?

Сам Гоша был по пояс голый, на голове — перемазанный носовой платок.

— Это неостроумно, Гоша, — не снимая рук с поясницы, ответил Арсений.

— Зато верно.

— На чей взгляд… У нас дело, как видишь, идет. — Арсений взглянул на товарищей, как бы приглашая их подтвердить эти слова. — Важно организовать его.

Гоша усмехнулся:

— Много ли тут организовывать?.. А ты прежде всего сам студент. Хочешь быть хорошим специалистом — не бойся и руки попачкать.

Ребята помалкивали, кое-кто улыбался. Шустров, отойдя в сторонку, присел на бревно:

— Прописью говоришь, Гоша… Надо будет — попачкаю.

— «Надо будет» — понятие растяжимое. Ты сейчас старайся как все.

— «Как все» — тоже растяжимо, — сказал Шустров. — Уж если начинаешь прописью, и я тем же отвечу: у одних людей одно призвание, у других — другое.

— Какое же у тебя, интересно? (Шустров промолчал.) И зачем было в институт идти, если нет к технике призвания?

— А затем, чтобы быть образованным, иметь специальность… И, кстати, вовсе необязательно по окончании института орудовать гаечным ключом. Люди для того и учатся, чтобы заменить физический труд машинным.

— Да, правильно. Но для этой цели надо еще и поработать как следует.

— Насчет гаечного ключа ты, Арсений, пожалуй, подзагнул, — отозвался один из студентов.

— Он еще вот как пригодится! — вставил другой.

— Слыхал? — раззадоривался Гоша. — А ведь если твою мысль продолжить — что получится? Одним на роду написано ручником махать, другим — распоряжаться. Старая история: вожаки и ведомые… Ты, по-моему, как-то даже говорил об этом.

— Не утрируй, Гоша, — досадуя на себя, ответил Арсений. — Я говорю о месте человека в жизни…

Так приобреталась осторожность при высказывании потаённых дум. В сущности, Гоша правильно продолжил его мысль о призвании, о вожаках и ведомых, но лучше было бы обойтись без крайностей. Стараясь сгладить неприятное впечатление от разговора, Арсений произнес, потягиваясь:

— Ладно, Гоша. Доведется — лицом в грязь не ударим.

Скоро он доказал это.

За деревней, на полях, никли от жары молодые поросли капусты, свеклы. Совхозные механизаторы спешно готовили поливные машины. Однажды инженер подвел Гошу и Арсения к двум таким машинам, ожидавшим очереди для ремонта:

— Помогите, друзья. Как раз на каждую бригаду по штуке.

— Ты какую возьмешь? — спросил Гоша Арсения, осмотрев агрегаты.

— Обе, кажется, дрянь, — сказал Арсений. — Давай любую.

— Сразимся — кто быстрей сделает?

— По рукам, — сказал Арсений.

Бригады рьяно взялись за работу. Арсений впервые разделся до майки, изучал чертежи, подбирал детали, не забывал и о своих подопечных. К концу пятого дня на амфиладовской машине оставалось отрегулировать компрессор, а на шустровской он еще не был собран, не ладилось и с насосом. Ребята приуныли.

Вечером Арсений сидел поодаль от сарая на пеньке, курил, мрачно сплевывая. Кто-то присел рядом с ним на корточки. Арсений взглянул искоса, не поднимая глаз:

— Что, Бицепс?

Бицепсом студенты в шутку называли своего товарища — тщедушного паренька, в руках которого не было ни малейшего намека на мускулы. Этот недостаток возмещался в нем усердием в работе и услужливостью. Он состоял при Шустрове на положении адъютанта и умел держать язык за зубами.

— Есть идея, Арсений, — тихо сказал Бицепс. — Можно всё быстренько провернуть и к утру выйти в поле.

Глаза Арсения посуровели.

— Это что еще?.. Что ты предлагаешь?

— Идем-ка, — поднялся Бицепс. Отойдя подальше от сарая, он сказал Арсению, что только что говорил с одним совхозным механизатором, стариком, который за несколько часов берется наладить агрегат.

— Чтобы все видели? Ты соображаешь?

— Сделаем так, чтобы никто не видел. Ночью.

— А ребята что скажут?

— Чьи, наши? Мы без них. Останемся со стариком, а к утру его по шапке. Выйдет, как наша работа. Сюрприз.

— Сам ты сюрприз. — Арсений щелкнул по носу Бицепса. — А старикан этот?

— Положительный, — сказал Бицепс. — Нем как рыба.

— Но ему магарыч нужен?

— На полбанки придется ассигновать.

Несколько минут Арсений ходил по рощице, грыз мундштук папиросы. Предложение Бицепса было заманчивым и рискованным. Взгляды Арсения на жизнь исключали обман как средство достижения цели, но случай представлялся особенным. Он заметил, что с недавних пор (возможно, после непутевого разговора с Гошей) товарищи стали холодней в отношениях с ним; нужно было как-то поправить положение. Он решил рискнуть:

— Но учти, Бицепс: если что случится — я ничего не знаю.

После часа ночи он бесшумно выскользнул следом за Бицепсом из сарая. В мастерской уже орудовал старик механизатор. Бицепс энергично принялся помогать ему. Арсений выходил время от времени на улицу, прислушивался, всматривался в темень ночи, которой не виделось конца. На рассвете всё было готово. Старика спровадили. В восьмом часу Арсений схлопотал в конторе машину, агрегат погрузили и на глазах удивленных практикантов отправили в поле.

— Всю ночь провозились, лишь бы вытянуть, — сонно хлопал веками Бицепс.

Арсений скромно отмалчивался и вытирал руки ветошью. Дня два студенты дивились случившемуся, а потом всё затихло. Гоша пожимал плечами, теряясь в догадках. Мельком как-то сказал Арсению:

— А ловок ты!

— Не больше, чем другие, — также вскользь ответил Арсений.

За эти два дня он осунулся. Чтобы приглушить совесть, приходилось опять обращаться к житейским примерам. Вон, говорят, доцент Икс защитил диссертацию, составленную из чужих работ, а директор завода Игрек занимается приписками, и ничего, живут люди, не краснеют. «Однако так можно заехать невесть куда, — предостерегал себя Арсений. — Нет, это не дело», И он дал зарок никогда не пользоваться недозволенными приемами.

После института дороги Гоши и Арсения разошлись, Гоша уехал в район, работал механиком в совхозе. Шустров остался в городе.

Жизнь, казалось, складывалась так, как он хотел. Год работы на заводе незаметно промелькнул в общественной работе, которую он всё уверенней считал своим истинным призванием. Он стал своим человеком в райкоме и горкоме комсомола, деловито и энергично выступал на собраниях. И не было ничего удивительного, что на пленуме одного из городских комсомольских райкомов Шустрова избрали вторым секретарем. Отец, узнав, не одобрил этого шага; он был вообще работягой, старый орловский битюг, и ничего, кроме земли, не признавал.

В том же году Шустров познакомился с Марусей Лотковой, инструктором горкома. Он называл ее в шутку «товарищем начальником», незлобиво подтрунивал над ее наивной восторженностью перед всем, что ему казалось приглядевшимся, не сто́ящим особого внимания. Вместе они обсуждали комсомольские дела, ходили в театры и клубы, распивали чаи в двадцатиметровой комнате у Маши, где она жила с матерью и младшим братом.

Скоро Шустров переселился сюда из студенческого общежития. В горкоме Марии и ему была обещана отдельная комната, и уже вот-вот они должны были получить ордер, но как-то под осень его вызвали к Узлову, председателю облисполкома.

Арсений не раз встречался с председателем, называл его по имени и отчеству: Федор Иваныч. И теперь Узлов поднялся навстречу ему как старый знакомый, пригласил к столу. Поговорили о райкомовских делах. Арсений еще по дороге гадал, зачем он понадобился облисполкому, но ничего не придумал и на вопросы отвечал осторожно.

— А не считаете ли вы, товарищ Шустров, что вам следует поработать по специальности, на селе? — неожиданно сказал председатель, разглаживая папку в дерматиновой обложке.

Областному руководителю не ответишь вот так же, с ходу: «Нет, Федор Иваныч, откровенно скажу: не считаю». Застигнутый врасплох, Шустров напряженно смотрел на широкую ковровую дорожку; возразить было решительно нечего.

— Как? — переждав паузу, спросил Узлов.

Арсений поднял глаза, заставил себя взглянуть на него.

— Да… Если требуют обстоятельства, — ответил он незнакомым голосом. — Но как обком?

— С обкомом в принципе согласовано. Вы-то как настроены?

— Честно говоря, свыкся я со своей комсомолией, — медлил Шустров, понимая, что говорит не то и не так, как надо. — Но в общем-то я готов.

Узлов непонятно улыбнулся:

— Тогда будем считать вопрос решенным. Годик-другой поработайте, а там посмотрим… Кстати, — он приоткрыл папку, достал сложенный в четвертушку лист бумаги. — Дельная эта мысль не мне, к сожалению, пришла в голову… Будете писать отцу — привет от меня передайте.

Шустров удивленно уставился на голубоватый листок в руках председателя: он был из той самой конторской книги, которую отец использовал обычно на письма.

— Выходит, вам он ничего не писал?

— Нет, почему же, — смешался Шустров, и уже спокойней, решительней спросил: — Куда направите?

Вопреки его ожиданиям весть о работе на селе порадовала Марию.

— Как это чудесно, Арсик, — новая обстановка, новые люди! — восклицала она, обнимая Шустрова.

Неловко, сдерживая себя, он отстранял ее:

— А комната?

— Какая?

— Не придуривайся. — Он сказал это не обидно, но и не в шутку. — Та, которую нам должны дать.

— Нашел о чем говорить!.. Комната никуда не уйдет, но подумай, сколько впереди интересного!

Слова Марии ободрили его. В конце концов он пришел к выводу, что поступил здраво, ни перед кем не обнаружив своих неопределенных сомнений. Но на письма отца, приходившие в Снегиревку, он долго не отвечал.

Глава третья

НЕОЖИДАННОЕ ЧУВСТВО

1

По понедельникам Кира Матвеевна и Нюра приходят на работу пораньше. В девять утра у Якова Сергеича диспетчерский час; надо подготовить материалы, позаботиться о явке нужных людей.

Ровно в девять занимает свое излюбленное место у окна Климушкин. Опираясь руками на стул, стискивая губы, садится в углу Земчин, Одни приходят, другие, едва заглянув, исчезают. Грузно подергиваясь за столом, Иванченко кричит в открытую дверь:

— Кира Матвеевна! Нюра! Что же вы? Где остальные? — И, не дожидаясь, пока секретарша или Нюра соберут разбредшихся, сам выскочит из кабинета, да и застрянет где-нибудь в коридоре.

Беспокойный человек Яков Сергеич, по-хорошему беспокойный, но неорганизованный. Пойдет, например, в мастерские по важному делу, увидит разобранную под дождем машину — к ней затрусит, а там еще что-нибудь заметит, — глядишь, важное дело люди и без него решили. «Ну, ин ладно, — скажет потом. — Дельно решили». Между тем старые механизаторы помнят Иванченко другим. Он был не новичком в «Сельхозтехнике»: здесь во времена МТС работал бригадиром тракторной бригады, заведовал мастерскими, возглавлял станцию. Бывало, и к себе и к подчиненным относился взыскательней, оплошностей не спускал. Те же старожилы поговаривают, что сдавать Яков Сергеич начал после реорганизации МТС. Растерялся, что ли, в новой обстановке, или веры в ее необходимость не хватило, или просто крепость не та стала, — нет былой решительности.

И на диспетчерских совещаниях это сказывается. Вот уже и вопросы все обсуждены, а Яков Сергеич всё уточняет — то с Лесохановым, то со снабженцем Лаврецким — какие-то второстепенные детали, и «час», вопреки своему названию, длится иногда до обеда.

Так бы, может быть, и сегодня было, но в начале двенадцатого к крыльцу конторы подкатила кремовая «победа», захлопали дверцы.

— Береснев, — сказал от окна Климушкин. — И Прихожин с ним.

— Давайте, товарищи, закругляться, — всполошился Иванченко.

Закруглиться так и не успели: на пороге показались приезжие. Один — медлительный, с усталым лицом и прихмуренными бровями, под которыми контрастно живо, с любопытством, светились глаза, — секретарь райкома Береснев. Другой, председатель райисполкома Прихожин, годился ему по виду в сыновья: молод, розовощек, на тонком носу очки в тонкой оправе. Шустров изучающе задержал на нем взгляд.

— Что вскочил, Яков Сергеич? — сказал Береснев, приблизившись к столу Иванченко. — Помешали?

— Почему помешали!.. Присаживайся, Павел Алексеич. Проходи и ты, Алексей Константиныч!

Береснев, не садясь, кивал в обе стороны людям; справился у Земчина о самочувствии, у Шустрова — как осваивается. Прихожин выдвинул на середину стул, освобожденный Лаврецким, положил на колени шляпу. Руководители района редко разъезжали по хозяйствам вместе, и Иванченко забеспокоился: не случилось ли что? Нет. Всё как будто в порядке: оба едут в город, в обком; в Снегиревку завернули попутно.

— Кончили совещаться? — спросил Прихожин, видя, что люди, один за другим, выскальзывают из кабинета.

Вышел в коридор и Береснев, пропуская вперед Земчина и чуть поддерживая его за локоть.

— Всё, всё, Алексей Константиныч, — сказал Иванченко. — Что ежели недоговорили — в рабочем порядке решим.

— С ремонтом как?

— Что ж с ремонтом? В графике держимся, а могло быть и лучше. — Яков Сергеич подул на очки, протер их. — Запчасти вон подбросили, машины по заявкам; выкупить не на что.

— Так и знал, прямо в точку угодил! — улыбнулся Прихожин, оглядываясь по сторонам. — Берете, что не нужно, склад ломится от неходового товара, а потом плачетесь… Я, Яков Сергеич, хочешь знать, и завернул по этому вопросу.

Сидя боком на стуле, он придвинулся вместе с ним к столу Иванченко, обстоятельно заговорил о некоем письме, полученном накануне из облисполкома. Оставшийся в кабинете Климушкин приподнялся, но сейчас же с решительным видом опустился на место.

— Автор в облисполком писал, а оттуда на наше рассмотрение завернули, — говорил Прихожин, тая в уголках рта улыбку. — Пишет, что неликвиды у вас накопились, тормозят движение оборотных средств. Склад не оборудовали. До хищений дело дошло.

— А то мы сами не знаем, как они на холке сидят, неликвиды эти, — сказал Иванченко. — Вон Николай Никодимыч подтвердит: сколько писали в область. И всё равно шлют что надо и чего не надо… Кто писал-то, если не секрет?

— Кто писал — неважно, — ответил Прихожин, быстро взглянув на Климушкина. — Факт остается фактом: нехорошо, Яков Сергеич. И себя ты и район в неловкое положение ставишь.

— Э, почему в неловкое? — поднялся Климушкин. — У меня секретов нет. Я, Яков Сергеич, писал.

Иванченко, надев очки, смотрел на него удивленно. Прихожин смахнул с лица улыбку.

— Д-да, — помигал глазами Иванченко. — Вы бы, Николай Никодимыч, чем в колокола бухать — заглянули бы в наши исходящие.

— А что толку, Яков Сергеич?.. Я же против вас ничего не писал. Наоборот, удар хочу отвести.

— Вас, товарищ Климушкин, никто не обвиняет, — сказал Прихожин. — Хотя насчет местных организаций вы в письме несколько и преувеличили.

— Благодарим покорно, — шаркнул ногой Климушкин. — Уж извините, Алексей Константиныч, я привык правду-матку резать. И сейчас скажу…

Прихожин со стулом перегнулся к нему:

— Ну-ну, послушаем правду-матку.

— Да-с, Алексей Константиныч… Неликвиды само собой. Но позвольте напомнить вам недавний случай с комбайнами. Разнарядки вовремя вы не дали? Не дали. Убыток был? Был.

— Насчет комбайнов — это верно, — сказал Иванченко, взглянув на вернувшегося в кабинет Береснева. — Тут такой аврал был, что не приведи бог.

— Нет, товарищи, — двинул стулом Прихожин, поднимаясь. — Демократию я уважаю вместе с вами, но дело так не пойдет! Какие еще вам разнарядки, когда было решение исполкома кому и что давать?

— Пора, Алексей Константиныч. Боюсь, не опоздать бы, — сказал Береснев. — А о комбайнах люди верно говорят. Решение решением, а оформить надо было как следует.

Прихожин выставил левую руку. Надевая на нее перчатку, сказал вполголоса Иванченко:

— Напиши докладную о неликвидах — на исполкоме рассмотрим.

Береснев и Прихожин уехали. Кабинет опустел, люди разбрелись. Ушел и Шустров, недолго послушав разговор управляющего с районным руководством.

То раздражали его, то вызывали в нем недоумение и эти диспетчерские часы и общая обстановка в конторе. Приезжали налетом и ругались председатели колхозов — «не могу, не спрашивайте, нет деталей!» — отмахивался Лаврецкий; висела Нюра на телефоне, по зернышкам клевала сведения о ремонте — и Иванченко хватался за лысину: «Так мало? Не ошиблась ли Нюра?» Ни порядка, ни ясности. Провинция, всё-таки провинция! Остро вспоминались ему в такие минуты и собственный кабинет в комсомольском райкоме (зеркальное окно на проспект, тяжелые шторы, приученно тихие шаги по ковру Веруши, секретарши) и деловая обстановка приемов, разъездов, заседаний, строго ограниченных регламентом. Нравилась ли ему эта устойчивая, скрепленная распорядком жизнь? Да, нравилась, отвечала его склонностям и призванию, что́ бы там ни говорил Гоша…

А здесь всё не то, не так, и больше всего эти диспетчерские планерки. Но странное дело, удивлялся Арсений: проходило несколько дней, и недостающие детали вставали на свое место в машинах, и Нюрины зернышки складывались в приличные проценты, и звонили Лаврецкому председатели: «Всё в порядке, спасибо!»

Присматриваясь к людям «Сельхозтехники», Шустров не мог первое время понять, кто или что было здесь главной движущей силой. Иванченко был весь на виду, без загадок; Климушкин представлялся знающим, но себе на уме, Земчин — недалеким («напрасно тогда спасовал перед ним!»); другие управленцы — не лучше. Оставался Лесоханов. В этом было что-то необычное, подкупающее.

Лесоханов не шумел на планерках, молча щипал ногти, а если что требовалось от него, говорил неопределенно: «Там посмотрим. Что-нибудь попробуем», — и делал. Шустров замечал также, что и ремонтники, и трактористы понимают главного с полуслова, не медлят с выполнением его распоряжений. Но стоило ему увидеть, как Андрей Михалыч шлепает в своей замусоленной кепчонке по лужам, сопровождаемый Гайкой и Шайбой, или запросто подтягивает штаны в конторе, и уже почти невозможно было представить его без улыбки в роли снегиревского вожака.

На одном из диспетчерских совещаний Арсений доложил по просьбе Лесоханова о состоянии механизации на фермах. Говорил он выразительно, твердо, хотя и не без внутреннего напряжения. Каждое движение его сильных рук было точно выверено и как бы подкрепляло значимость слов: взмах — мысль отчеканена, еще взмах — еще мысль. В кругу людей, давно друг к другу приглядевшихся и знавших, казалось, всё, на что они способны, он был как ядреная опытная «вятка» в кучке рядового сорта ржи, и слушали его внимательно. А Лесоханов тихонько поддакивал: «Так, верно», — и поглядывал на других: неплох помощник?

В тот же день зашел разговор и о выездной бригаде монтажников, в которую нужно было подобрать трех рабочих-универсалов. Старшим в бригаде Андрей Михалыч предложил слесаря Агеева, учившегося заочно в институте механизации сельского хозяйства. Сам Шустров назвал пожилого водителя дядю Костю; эти люди, к которым он успел присмотреться, казались ему дельными. Но когда Иванченко предложил третьим Петра Жигая, Арсений поморщился. После кражи на складе Петра вызывали в Березовскую прокуратуру, допросили. Слесарь присмирел, работал за двоих. «Надолго ли?» — думал с сомнением Арсений, а вслух сказал не то обидчиво, не то в шутку:

— Сплавить штрафника хотите?

Они сидели в кабинете Лесоханова. В ответ на слова Шустрова Андрей Михалыч подошел к стене, на которой висела свежая синька.

— Вы это видели? — ткнул в нее пальцем. — Разбрасыватель удобрений. Конструкция Петра Жигая. И это еще далеко не всё.

— Вижу, Андрей Михалыч… Но, откровенно говоря, всё это как-то не вяжется…

— Мало ли что в жизни не вяжется, — ответил Лесоханов. — На то она и жизнь.

Шустров промолчал. Считая дело решенным, Иванченко попросил его получше присматривать за слесарем.

— Это само собой, — сказал Арсений.

Возвращаясь вечером из столовой, он издали увидел на крыльце Нюру. Она закрывала дверь конторы. Шустров еще минуты две подходил не спеша, а она всё возилась с замком. Но только он подошел — замок щелкнул. Нюра спустилась вниз и стала, несмело взглянув на Арсения.

— Какой хороший вечер, — сказала она, а сама зябко придерживала отвороты пальто.

Шустров не находил, что вечер был хорошим. В мглистом небе бесприютно блуждала луна, понизу вихрилась пыль. Но всё равно — хороший так хороший. Делать у себя в комнате было нечего, и он пошел рядом с Нюрой, а в аллее взял ее под руку.

— Значит, вы скоро в дорогу, в разъезды? — спросила она после минутной паузы.

— Скучать никто не будет, Нюрочка, — какая разница! — ответил он с нарочитой бездумностью.

— Так уж и не будет! — Она хотела спросить «а жена?», но смолчала.

Аллея была пустынной, слабо освещенной. Налетал порывами холодный ветер.

— Подолгу-то вам в хозяйствах и бывать не придется, — сказала Нюра. — Люди у вас в бригаде хорошие — быстро с делом справятся.

— Откуда вы знаете, кто в бригаде?

Нюра улыбнулась растерянно:

— Я у Киры Матвеевны сидела. Дверь приоткрыта была… Вы сердитесь?

— Не с чего, Нюрочка. Просто к слову пришлось. Говорите…

Он убавил шаг. Подставляя ветру плечо, Нюра полуоборачивалась к Шустрову и, всё более оживляясь, рассказывала что-то о дяде Косте, об Агееве. Арсений слушал рассеянно. Едва дойдя до дома Нюры, он отпустил ее руку. Она всё еще говорила — теперь о погоде, о какой-то книге. От ветра или от возбуждения щеки ее пунцовели, и глаза, блестевшие необычно, смотрели на Шустрова с робкой преданностью.

Продолжая думать о своем, он ничего этого не заметил.

2

Дожди прошли, деревья скинули убранство, только молодые дубки не отдавали земле звонкую, цвета старой бронзы, листву. Раздетая Снегиревка непривычно просматривалась насквозь, выставляя латки и ржавые потеки на домах.

По утрам, выглядывая из окна своего «пенала», Арсений видел стынущую в заморозках землю, а однажды, открыв глаза, зажмурился: вся комната была залита прохладным бирюзовым сияньем.

— Мороз и солнце! — повеселел он, сбрасывая одеяло.

Снег выпал в ночь — обильный, освежающий, лег белыми пуховиками на крыши домов, припудрил деревья, и опять похорошела, омолодилась Снегиревка.

Но холод и казенная неуютность комнаты для приезжих пробирали до костей. К тому же, оправдывая свое назначение, она время от времени давала приют командированным, и Шустрову приходилось делить с ними скуку вечерних бодрствований.

И Мария писала, что скучает, но больше тревожилась за него.

Как-то в начале зимы она прикатила под выходной — без Иришки, конечно, оставшейся с бабушкой. Он не поверил глазам, когда, возвращаясь из мастерских, увидел ее у крыльца конторы, пылающую от ходьбы и мороза, с двумя большими чемоданами. За чемоданы он отчитал ее («Разве так уж к спеху всё это?»), хотя попозже обнаружил там такие нужные вещи, как новая спецовка, литература.

В этот день как раз в комнате для приезжих застрял некий налоговый инспектор, старый говорун, подкреплявший хилое свое тело — стакан за стаканом — крепчайшим чаем. Инспектор вспоминал, как в этих местах вылавливал он когда-то самогонщиков. Из вежливости Мария поддакивала, а Арсений вяло тискал в руках платок. Так и не дождавшись конца этих историй, они вышли на улицу.

Обложенный сугробами голубых и палевых тонов, поселок искрился под солнцем. Морозило, но Жимолоха еще не стала; над черной ее и густой, как солярка, гладью клубился туман. За туманом призрачно угадывались холмы, такие же зыбкие, маревые, а повыше, в чистом небе, низко висело солнце — отчетливо круглое и неяркое.

Берегом реки Шустров повел Марию на Лесную улицу, где строился новый жилой дом. По мосткам они миновали овражек, за которым начинался заснеженный лес. Было тихо, лишь в овражке журчал, прыгая через камни, ручей, и в морозной солнечной тишине звуки его показались Марии прозрачными, радостными.

— Хорошо-то как! — всплескивала она руками.

Лесная оправдывала свое название. Низкие ели от земли до макушек кутались здесь в беличьи шубы, сосны роняли ленивые хлопья снега. Между их стволами уютно вписывались в зимний пейзаж и башенный кран и остов дома со снеговыми подушками в проемах окон.

— Вот здесь и будем жить, — говорил Шустров, взмахивая перчаткой в сторону дома и рассекающей лес просеки. — Но до весны придется подождать.

— Хорошо, Арсик, прелесть, — повторяла Мария. — Будем ждать сколько надо, — и неожиданно подосадовала, что не имеет сельской специальности и что на работе ее пока не думают отпускать.

— Придет время — отпустят. А специальность — что-нибудь подыщем, если не хочешь с Иришкой сидеть.

Продрогнув, они зашли в столовую. У стойки толклись заезжие трактористы, за нею возвышалась буфетчица, памятная Арсению по первому снегиревскому вечеру. Как и все посетители столовой, он называл ее по имени, казавшемуся вначале книжно-вычурным: Луиза. Он уже привык, — и тоже, как все, — обмениваться с Луизой шуточками, ничего не значащими улыбками. И теперь, пропуская Марию вперед, поймал на себе взгляд из-под смоляных, убегающих к вискам бровей, и, чуть раздвинув губы, кивнул в ответ.

В простенке между окнами они заняли свободный столик, и Шустров заказал обед. Мария, достав зеркальце и пудреницу, поводила розовой ваткой по лбу и раскрасневшимся щекам. Легкий запах косметики всплыл над столом; вдруг он покрепчал, теплой тенью надвинулся на Шустрова. Он поднял голову: у стола с подносом в руках стояла Луиза. Она спрашивала, ставя на поднос пустые стаканы:

— Покрепче ничего не желаете? — а светлые глаза бегло прощупывали Марию.

— Спасибо, — теряясь, ответил Шустров.

Луиза помедлила, улыбнулась и, круто качнув высокими бедрами, пошла к буфету. «Чего ее вдруг принесло?» — с непонятным раздражением подумал Арсений.

Стараясь развлечь Марию, он незаметно показывал ей знакомых, говорил о них, о работе, но в общем-то беседа не клеилась. Мария никак не могла согреться. Уголки ее губ, опущенные, вздрагивали, и щеки, должно быть от избытка пудры, поблекли.

А в «пенале», когда они вернулись, тощий старик всё позвякивал ложечкой в стакане, поджидая собеседников. И поздним вечером, ни продрогшие, ни согревшиеся, они расставались с чувством незавершенной близости.

— Не скучай, Арсик, держись, — говорила она, всматриваясь в круглые, светлые отблески в его глазах.

— Еще немного… Всё будет, — отвечал он.

Зашуршали, сдвигаясь, двери, свистнула электричка, и как будто не было Марии. Посмотрев недолго вслед уходившему составу, Шустров побрел назад — к холостяцкой койке у окна.

Это случалось не часто, когда он не мог сразу заснуть, и курил до полуночи — в отместку недогадливому чаевнику. Метельные сумерки виделись ему ночью и Мария, быстро удаляющаяся в снежной заверти. Увязая в глубоких сугробах, он тщетно догоняет ее, и вот уже не Мария, а другая женщина — высокая, в кружевной наколке, оборачивается к нему и манит, и он входит в зыбкий туман, где никого нет, и неясно, что там, впереди?.. Но к утру видение выветрилось. Он проснулся, и всё пошло своим чередом: короткая зарядка, завтрак, просмотр бумаг, мастерские.

3

Здесь, под навесом, заканчивалось оборудование передвижки для монтажной бригады. В обшитом и утепленном кузове старой трехтонки плотники сбивали верстак, топчан. Железная печурка протапливалась в углу. Слесарь Вадим Агеев — долговязый парень в ватнике, застегнутом на все пуговицы и плотно перетянутом ремнем, добывал с помощью Лаврецкого снаряжение, сам грузил в фургон трубы, баллоны. Он был серьезен и интеллигентен не только по речи и привычке держаться: выкроив свободную минуту, он здесь же, у печурки, обмозговывал курсовую задачу по высшей математике.

— Сессия у нас скоро, Арсений Родионыч, — говорил он Шустрову, когда тот забирался в машину.

— Знакомо, знакомо, — отвечал Шустров. «Так вот они как учатся, заочники», — и ему невольно вспоминалось, с каким пренебреженьем относился он в институтские годы к студентам этой категории. Он хотел спросить Агеева, не надо ли в чем помочь, но воздержался, следуя привычке не спешить, когда в этом нет особой необходимости.

Убрав капот, ремонтники собирали на месте мотор передвижки, и с ними дядя Костя, шофёр с небритыми, поблескивающими сединой щеками. Годы покоробили старого водителя и тракториста, помнившего времена «фордзонов», — прошлись резцом по лицу, но молодость не сдавалась в сухопаром, вертком теле.

— А ну, мальчики, быстрей, быстрей! — кричал он с напускной строгостью на слесарей. — Бери этот конец, пропускай сюда! — И сам услужливо подавал одному провод, другому гаечный ключ.

«Мальчики» посмеивались. Острым тенорком выделялся среди них Миронов. Отношения с ним складывались у Шустрова неровно, и может быть, виной тому были незатейливые шутки слесаря.

— Товарищ инженер! — поднимал он над мотором лукаво-озабоченное лицо. — Гляньте-ка, не подключить ли сюда батарею — кабину обогревать. Как считаете?

Шустров подходил к машине, пристально всматривался в прищуренные глаза Миронова, мельком — внутрь мотора. Здесь-то, может быть, и уместно было признаться, что из всех автомашин ему более всего знакомо такси, а еще точнее — оконце таксометра. Но ведь и откровенностью надо распоряжаться умело, не унижая себя перед лицом возможной каверзы. Он отшучивался насколько мог или говорил неопределенно:

— Сейчас поздно об этом думать… — И, уже сердясь на себя и на Миронова, строго спрашивал дядю Костю: — Где у нас Петро пропадает? Почему не вижу его?

— А где ему быть, Арсений Родионыч? Должно, с агрегатом своим канителится.

Шустров шел в другой конец двора, и то ли чудилось ему, то ли вправду приглушенный тенорок догонял его:

— Привет, Шишкин!

Петра он, действительно, находил у ДТ с разбрасывателем удобрений или у кузнецов, которые изготовляли по его эскизам детали нового агрегата.

В кузнице пахло гарью, блики огня прыгали по закопченным стенам. У окна над столиком сутулился Петро. Рядом тяжело нависал молодой кузнец Тефтелев, прозванный за необыкновенный рост и могучие плечи Малюткой. Узловато связанными в суставах пальцами он играючи держал изогнутый, как картон, лист восьмимиллиметровой стали, говорил зевая, с растяжечкой:

— Че-эм, ска-ажи, лопата плоха?

— Не тот угол сгиба, понимаешь? — терпеливо растолковывал Петро. — В эскизе пятнадцать градусов, а у тебя все двадцать. Перестарался, Боря!

— Зато, смотри, краси-иво как, — тянул добродушно Тефтелев и улыбался кому-то, входившему в кузницу.

Петро поднимал голову и, завидев Шустрова, сейчас же втягивал ее в плечи.

Неторопливо — руки за спиной, в уголках губ твердая складка — Арсений подходил к столу, вертел в руках эскиз:

— Сам чертил?

— Андрей Михалыч помогал.

— Так. — Шустров внимательно оглядывал Петра: «Припухший какой-то, и глаза бегают…» Как понять такого? Можно ли ручаться, что он не приложил руку к складскому имуществу? Но пусть этим интересуется следствие. У него, Шустрова, свои обязанности. Он, конечно, понимает, что рационализация и изобретательство — вещи важные, однако в настоящую минуту Петро прежде всего монтажник и, следовательно, занимается не своим делом. Мысль была ясна, как дважды два, и Шустров спокойно, убежденный в своей правоте, растолковывал ее Петру.

От подглазий к широким скулам Петра расплывались малиновые пятна. Мигая потускневшими глазами, он говорил глухо:

— Это что же, по-вашему, чужое?

— И это нужно, не спорю. Но разбрасыватель до весны потерпит, а передвижка ждать не будет.

Петро сопел и, сунув в карман эскиз, уходил к передвижке. В такие минуты ему думалось, что лучше уж выслушивать попреки Евдокии, бражничать и рисковать работой, чем быть под началом человека, перед которым и без вины чувствуешь себя виноватым.

Догадываясь об этой неприязни слесаря, Шустров относил ее за счет своей взыскательности, но не жалел о ней. Раньше он много раз читал, слышал и сам говорил, что нужно уметь найти «ключик» к каждому человеку. По этой формуле, казавшейся неоспоримой и универсальной, получалось, что Земчин, например, нуждался в участии, дядя Костя — в добром товариществе; для Миронова годилась ответная шутка, для Петра — строгость. Но в приложении к жизни формула корежилась, ключики не лезли в замочные скважины. Каждый раз, направляясь в мастерские, Арсений говорил себе, что вот сейчас обязательно подсядет хотя бы к Миронову, приятельски поговорит с ним, и каждый раз, завидев слесаря, брезгливо настораживался и охладевал. «Ключики, сердца… Всё это — книжные выдумки», — утешал он себя.

Утешение не успокаивало, но и не уменьшало желания яснее определить свои отношения с механизаторами. Он заметил, что порознь они не казались ему теперь, как в первые дни, скроенными по одной мерке. Но как только люди собирались в мастерских вместе — странная метаморфоза происходила в поле его зрения. Он видел продубленные маслом полушубки, ватники с глянцевитыми, как кожа, бортами, чувствовал как бы дыхание одного организма, единой и неподатливой массы. И эта масса непонятно раздражала его — дерзостью реплик, концентрированным запахом пота и масла, даже грубоватым проявлением участия и дружбы. Совсем не такими виделись ему рабочие ребята там, в городе, когда по своим райкомовским обязанностям бывал он на каком-нибудь заводе. Что это — разные люди? Не может быть. Разные обстоятельства, разная обстановка? Возможно, так. Об этом следует подумать.

Зимним вечером как-то он отправился в поселковый клуб на занятие политкружка, которым, как и обещал Земчину, руководил с охоткой. Ему нравилось, что на занятия приходили почти все ремонтники, числившиеся в кружке. Так было и на этот раз.

Сидя во главе стола, в комнатке за сценой, Арсений улыбчиво смотрел на входивших слесарей и водителей, шутил и отвечал на шутки. Умытые, одетые по-домашнему, по-разному, в нерабочей обстановке, они и виделись ему разными, не лишенными интереса. Сейчас все они были для него кружковцами, учениками, и думать о них хотелось по-хорошему. «Весь механизаторский костяк здесь, — думал он удовлетворенно. — Вот на него и держи равнение».

Шустров говорил и о больших событиях в стране и о будничной снегиревской жизни. Как бы со стороны прислушиваясь к собственному голосу, он соразмерял его с настроением кружковцев — изменял, где надо, тембр, усиливал жестом, и случилось то именно, чего он обычно ожидал и более всего хотел: слушали его внимательно. Потом он дал волю людям высказаться и пошутить. Он не обиделся даже, заметив, что кузнец Малютка-Тефтелев клюет носом, а Миронов заговорщически нашептывает дяде Косте: «Гусарика пустить ему!» И пустили. И эта забавная сценка не помешала Шустрову: придет время, он снова овладеет их вниманием.

Здесь он был хозяином положения. И не новая мысль явилась ему: слово — вот его истинное призвание, в котором он может наиболее полно проявить свою индивидуальность, влиять на людей. Но он приглушал эту мысль. Она будоражила и уводила куда-то в нереальное, в сторону, как тропа, убегающая в заросли с большака.

К концу занятия сквозь тонкие переборки долетели из клубного зала звуки радиолы, шарканье ног. Держась внешне обычно, Арсений внутренне был приятно возбужден. Кружковцы разошлись кто куда, а ему захотелось побыть немного в зале. Через узкую дверь он поднялся на сцену и, чтобы не быть на виду, встал за кулисой.

Снегиревский клуб занимал ветхое деревянное здание. Всё в глазах Арсения выглядело в нем примитивно, и кроме редких дней занятий он наведывался сюда лишь в крайних случаях. В тесном, плохо протопленном зальце, прокручивались кинокартины, изредка выступали заезжие лекторы и артисты. Шустров брал у входа билетик и садился на любое приглянувшееся место. Перед началом сеанса по-над рядами роился говор хорошо знающих друг друга людей, иные перекликались из угла в угол, и было похоже, что одна большая семья собралась по-родственному отдохнуть. Чувство родства этих людей, занятых общим делом, живущих в одной географической точке, вполне осознавалось Шустровым, но теснота и шум претили ему, и, недосмотрев подчас картину, он уходил домой.

Стоя сейчас у кулисы, Шустров поглядывал на танцующих, на открытую дверь в маленькое фойе, сизое от табачного дыма. Постепенно недавнее хорошее настроение его тускнело, рассеивалось. Как он очутился здесь — не в клубе, нет, а вообще в Снегиревке? Зачем? Кому это понадобилось? У них свои интересы, у него свои. Он был здесь как рыба, выброшенная на мель…

Тесно в зальце. На обшарпанном пятачке кружатся, сталкиваются пары. У входа стоит Нюра в нарядном кремовом платье; на лице ее не понять что́: и робость, и досада, и какая-то радостная решимость. Незнакомый железнодорожник с плоским лицом наклоняется к ней; Нюра отворачивается и точно ищет кого-то. А вот в круг танцующих вошла Луиза, и как будто вода пораздвинулась под напором ловкого пловца. От света ламп янтарные волосы ее, освобожденные от наколки, переливаются, горят костром. Арсений выдвинулся из-за кулисы и почти сейчас же встретился с нею взглядом. Он колебался: спуститься ли в зал или уйти восвояси?

— Арсений Родионыч, пойдемте танцевать!

Он обернулся на знакомый голос. Сбоку подошла Нюра. Широко раскрытые глаза смотрели робко и преданно.

4

В эти месяцы, нежданно-негаданно для себя самой, посвежела, стала веселей Нюра. Будто ничего плохого не было в прошлом — ни трудной первой любви, ни тоскливых ожиданий прихода Лобзика. Когда это началось, Нюра и сама не скажет. Может быть, даже в тот теплый вечер бабьего лета, когда новый инженер впервые проводил ее до калитки дома. Ведь бывает же так? Бывает?

Возвращаясь по темной аллее в комнату для приезжих, Арсений и не подозревал в тот час, что диспетчерша долго смотрела ему вслед: «Окликнуть бы, вернуть бы…» В лунном мглистом свете она видела удаляющуюся фигуру, прислушивалась к шагам по жухлой листве, — они всё тише, тише, и силуэт растворился, исчез, а Нюра всё стоит и думает несвязно: «Славный… Петро бы опять не повстречался…» А вечер тихий-тихий к полуночи, и домой не хочется идти. Ходить бы вот так до петухов… Интересно, женат ли? Наверное; такой представительный, сдержанный, — не чета Юрке. Ах, Анютка, зеленая Анютка, какую ты допустила оплошность! И в ту ночь и в следующие долго не засыпала Нюра, но уже не одиночество, не тревожные думы волновали ее смутно, а точно солнечный луч пронизывал, звенел в каждой жилке: «Соберись, соберись. Твой час…»

По утрам Нюра помогала Кире Матвеевне разбирать почту. Раньше она делала это не часто, теперь почти каждый день. Увидит конверт с крупным размашистым почерком и именем отправителя: «М. М. Шустрова» — взгрустнет потихоньку. Одно «М» — это, должно быть, Мария или Майя; другое — Михайловна или что-нибудь в этом роде; во всяком случае, не сестра. Значит, видно, жена. И однажды она увидела на крыльце тонкогубую девушку в шубке, с двумя чемоданами, и Шустрова с нею. «Жена, жена», — ёкнуло сердце у Нюры, и сейчас же в ответ: «Ничего не надо, ничего. Пусть живут». Она никому плохого не сделает, тем более ему или ей. Видеть бы только его и хоть изредка быть вместе, идти рука об руку по старой аллее.

Преобразилась Нюра, — к лучшему ли, к худшему, сама не знает. Алым цветом горят дольки губ, заботливо уложены кудряшки… Замечая порой эти перемены, Арсений был далек от мысли, что является их виновником. Ее незначительные и всегда своевременные услуги — то снабдит карандашами, бумагой, то предупредит о совещании — он принимал как должное. «Славная дивчина!» — отмечал он иногда.

— Мы с вами ни разу не танцевали. Идемте!

Он смотрел на нее, собираясь с мыслями:

— Какая вы сегодня, Нюрочка, нарядная.

— Ну уж. Смеетесь…

— Правда… — И рукой махнул: — А из меня такой танцор!

— Шутите, Арсений Родионыч.

Они спустились в зал, — Нюра впереди, сияющая, счастливая, Арсений сзади. Танцующие потеснились, уступая им место. И Миронов топчется на пятачке, и грудастый Михаленко в широких флотских штанах… Ладно, один вальс, и он уйдет. Вскинув руку на его плечо, Нюра прикрыла глаза, закружилась. Чей-то локоть скользнул по спине Арсения. Оглянувшись, он увидел Луизу в паре с другой буфетчицей. Луиза обернулась, сказала громко:

— У вас хорошее чувство ритма.

«Неплохо сказано для буфетчицы», — улыбнулся он, и они разошлись. Щелкнул и умолк динамик, стало вдруг душно и пыльно. «Нет уж, хорошего понемногу». Обтирая платком лицо, он повел Нюру к стене, где стояли скамьи и стулья. Посадил ее, и сам немного посидел, потом сказал: «пойду покурю», но не успел протолкаться до двери, — вновь завелась радиола. И в ту же минуту он увидел перед собой Луизу.

— Вашу руку. Хочу с вами танцевать!

Отступать было нельзя — на них смотрели (заметная пара!), и, хотя это было не особенно приятно Шустрову, он нерешительно подал ей руку. Заскрипел и ритмично заколыхался пол под ногами танцующих. Движения Луизы были легки и стремительны — не по залу.

Всё в ней было броско, крупно и вместе с тем изящно. В яркой лиловой жакетке, со снежинками подвесок в ушах, она весело и вызывающе смотрела поверх голов. Шустров необъяснимо терялся, но руку на ее талии держал бережно и твердо.

— Что это вы сегодня такой? — спросила она.

— Какой?

— Не знаю, как и сказать… Гордый, что ли, или… боитесь чего? — И засмеялась: — Меня не бойтесь — не кусаюсь.

— Учту, — улыбнулся он.

Мелькали лица перед ним — всё те же. Показалась Нюра, одиноко сидевшая на скамье, со сцены щурился Климушкин. Отпустив после танца руку Луизы, Шустров сказал ей то же, что только что говорил Нюре: «пойду покурю», и незаметно перешел за сцену.

— Э, вы молодцом, — услышал он за спиной голос Климушкина. — Эдакие па!.. Что ж — дело молодое!

Шустров не ответил, и плановик, осторожно ступая рядом с ним, заговорил погромче:

— Клуб нужен здесь добротный, а что эта рухлядь! Я давно ставлю вопрос, да всё только обещают…

Они вышли на улицу. Свет от клубных окон падал неровными квадратами на снег, высвечивал скудные метелки акаций. Над поселком стыла морозная тишина.

— Вы к дому? — спросил Климушкин, пропуская Шустрова вперед.

Арсений поднял воротник пальто, поежился:

— Какой мой дом!

— Знаю, знаю, дорогой. Идемте, нам по пути… Д-да, сочувствую, понимаю, — печалился Климушкин. — Люблю и я эту чертову Снегиревку, нравится она мне, но, признаться, — дыра.

Стараясь, видимо, не отставать, он забегал бочком вперед, путался под ногами Шустрова:

— Нашему брату, интеллигентному человеку, трудновато в таких условиях. А? Вы не находите?

Шли под горку, к Жимолохе. Арсений вяло думал, что Климушкин из каких-то своих соображений прощупывает его или ищет сочувствия, вяло возражал. Но когда тот пригласил его к себе на чашку чая, «вот сейчас, с морозца», — пошел не раздумывая.

В небольшой жарко натопленной столовой было тесно от скопления мебели. В соседней комнате стучала швейная машинка, на стене пришептывал репродуктор. Уже через полчаса Климушкин, угощая Арсения чаем с вареньем, обстоятельно рассуждал:

— Живем мы, вроде бы, на началах коллективизма, на том стоим, но не всегда прочно. Говорю это в смысле общения, разумеется, и имея в виду только нашу Снегиревку. Да, дорогой мой Арсений Родионыч, живем по кланам, разобщенно… Э!.. Иванченко ездит на рыбалку и, между нами, кажется, запивает. Андрей Михалыч, хотя и уважаю его, чудаковат, замкнут…

Говорил он с сочувствием, но всё, чего бы ни касался в своих не совсем понятных речениях, тускнело, точно припорашивалось едкой пылью. Посидев подольше, Шустров узнал, что именно от скуки Лесоханов обзавелся сразу двумя дворнягами, а бухгалтер («между нами!») похаживает к жене Лаврецкого. «Обыватель, сплетник», — думал Шустров, покидая плановика.

Вечер казался испорченным. Придя к себе, Арсений долго, не раздеваясь, стоял у окна. Тягуче и заунывно гудел за стеной телеграфный столб. В темном небе игольчато искрились холодные звезды. Арсений смотрел на небо, на сугробы снега вдоль пустынной улицы и, встревоженный, пытался разобраться в охватившей его путанице чувств и мыслей.

Утром, увидев его, Лесоханов справился — здоров ли? И вновь предложил перебраться к себе.

— Стесню вас, — с неожиданной робостью сказал Арсений.

— Что вы! Буду очень рад!..

И в тот же день Шустров покинул осточертевший ему «пенал».

Глава четвертая

ИТОГИ И НАЧАЛА

1

Лесоханов не был снегиревским старожилом. Бывший ремонтный слесарь, а затем и начальник цеха крупного машиностроительного завода в Энске, он приехал сюда лет пять назад, как и Шустров — с путевкой областных организаций. Он жил в каменном доме, из тех, что были построены в Снегиревке вскоре после войны. По тому времени двухкомнатная квартирка с кухней и даже с ванной, где стояла мудреная, похожая на автоклав, колонка, считалась образцом благоустройства. Колонка, правда, не работала, пока Андрей Михалыч на досуге не освободил ее от лишних вентилей, А освободив и впервые помывшись дома, окончательно уверовал в добрые намерения проектировщиков.

Он привык к квартире, вжился в нее, как вживаются в костюм, в обувь, и не замечал, что после рождения второго ребенка, Любаши, стало тесновато. И когда теща, занимавшая меньшую комнату, уехала до весны к родне, Лесоханову подумалось, что от перестановки слагаемых сумма не изменится: всё будет в норме, если на время предложить эту комнату Шустрову.

По собственному опыту он знал, как нелегко человеку осваиваться в новой обстановке, вдали от семьи. Вот так же мотался и он первые месяцы по углам — без жены, без Леньки, сына, которому тогда и года не было. Хотя на скуку времени не оставалось (он в первый же день надел рабочую спецовку и, повернув по заводской привычке кепку, полез на комбайн), неудобства каждый день напоминали о себе. Как же не понять человека, не помочь ему! Словом, вопрос был решен, а тишайшей супруге, Серафиме Ильиничне, для которой муж был высшим авторитетом, оставалось только согласиться да прибрать комнату.

— Вот, пожалуйста, Арсений Родионыч. До весны-то как-нибудь, — говорил он, вводя Шустрова в тещин заповедничек.

Арсений поправил великодушно:

— Не как-нибудь, а хорошо, Андрей Михалыч. Очень хорошо!

Комнатка, действительно, выглядела прилично. Смущал немного запах пеленок и пищи, проникавший из кухни и приправленный в самой комнате сладковатым настоем тлена, — должно быть, пахла лаванда, сухим пучком торчавшая на комоде. Но в общем, если поплотнее прикрыть дверь и почаще открывать форточку, было терпимо. «А всё-таки чудак, простая душа, — не удержался от мысленного замечания Шустров. — Сам живет в тесноте, а приглашает… Видно, правду говорят: всяк кулик свое болото хвалит». Он разложил на столе необходимые вещи и, стараясь не стеснять хозяев, стал обживаться…

Андрей Михалыч приходил домой не очень поздно. Повесив в чуланчик ватник и кепку, он с удовольствием плескался и фыркал под умывальником. У плиты хлопотала Серафима Ильинична; из комнаты с пронзительным «би-би» выкатывал грузовик Ленька.

— Чем угощаешь, Фима? — спрашивал Андрей Михалыч, вытираясь чистым и мягким от глажения полотенцем.

— Суп мясной, Андрюша. Котлеты, — кротко отвечала жена. — А то не хочешь ли щец кисленьких. От вчерашнего остались.

— Давай так по всей программе и пройдемся, — замахивался Андрей Михалыч, и уже нешуточно, с аппетитом хорошо поработавшего человека, нажимал на всё, что подавала Серафима Ильинична.

Они жили дружно. Серафима Ильинична была не очень остра на язык, всё делала молча и аккуратно. И если муж бывал доволен — лучшего она и не желала. Убрав со стола, она приносила Любашу. Ленька забирался к отцу на колени, протягивал ему лист фольги:

— Па, самолет сделай!

— А из чего делать? — не спешил отец. — Как это называется?

— Самому знать пора, как называется: фольга.

— Молодец, Ленька! Тащи сюда клей, ножницы, табуретку придвигай!

Мальчик с озабоченным видом — не требуя и не ожидая помощи — доставал всё необходимое, и за столом начиналась увлекательная для обоих работа. Насытившись самолетами и рисунками паровозов, Ленька заграбастывал все свои сокровища и шел спать. Незаметно, укачивая Любашу, уходила Серафима Ильинична. И тогда кухонный стол преображался: пощелкивая запорами под крышкой, Андрей Михалыч опускал одну ее половину, а на ее место снизу поднимал верстачок. Чаще, однако, он обращался к потайно встроенному в стене шкафчику. Раздвинув его створки, он доставал разномерные листы ватмана и, пригнувшись, насвистывая под нос, занимался чертежами.

Проходил час, другой. За окном стояла глухая ночь. Тихо было в доме, в квартире. Давно уложив детей и закончив починку одежды, Серафима Ильинична неслышно входила на кухню. Уронив голову на руки, Андрей Михалыч блаженно всхрапывал над чертежами.

— Андрюша, Андрюша, — расталкивала она его. — Иди-ка ляжь…

На второй день после переселения Шустрова Лесоханов, встретив его к вечеру в мастерских, предложил идти домой вместе. Говоря о текущих делах, они дошли до столовой, и здесь Шустров остановился, сказав, что зайдет поужинать.

— Чего там, — придержал его Лесоханов. — У нас бы заодно и столовались.

— Ну, это канительно Серафиме Ильиничне, зачем же! — возразил Арсений, и Андрей Михалыч не стал настаивать.

Час спустя Шустров застал на кухне всю лесохановскую семью. Серафима Ильинична прибирала стол, Лесоханов нянчился с дочерью; рядом Ленька тискал плоскогубцами игрушечный самосвал. Арсений приветствовал всех. Миновать кухню с раскрытой настежь дверью было неудобно, и он приткнулся у косяка.

— Доламывает? — кивнул он на Леньку.

— Нет, ремонтирует, — ответил Андрей Михалыч. — Заходите!

Заходить, собственно, было некуда: крошечная кухня едва вмещала семейство. И тем не менее между столом и дверью как-то само по себе образовалось пространство, в которое Серафима Ильинична втиснула стул. Шустров сел.

От плиты несло остывающим жарком. На веревках сушились пеленки; острый запах их с первой же минуты забил нос Шустрова. Стараясь не выказывать неудобств, он похвалил Леньку; малыш и в самом деле выравнивал борта самосвала с необычным для своих лет уменьем.

— В батю пошел. — Серафима Ильинична ласково потрепала сына.

— Ну, и в маму тоже, — ответил Лесоханов, а Шустрову улыбнулся: — Посмотрели бы, какая она мастерица на фрезерном!

Он умолк, а Серафима Ильинична, обращаясь то к Шустрову, то к мужу, заговорила о письме, полученном ими накануне с завода. Заметно примолодившаяся, она вспоминала былых друзей, старые времена. Шустров слушал, вставлял свое слово, смотрел на Леньку…

Вдруг лязгнуло железо, и самосвал с плоскогубцами полетели на пол. В ту же секунду Ленька, ахнув, застыл в немом напряжении.

— Опять! — прервала рассказ Серафима Ильинична и бросилась к сыну: — Покажи палец, покажи!

Втиснув голову в плечи, Ленька молча обсасывал палец. От боли и напряжения глаза его заплыли влагой.

— Ничего, Фима, — сказал Андрей Михалыч. — Волков бояться — в лес не ходить… Поди-ка сюда, Ленька!

Тот несмело, но послушно подошел к отцу.

— Всего-то делов, — протянул Лесоханов, осмотрев ссадину на Ленькином пальце. — Сейчас мы его йодиком, и снова трудись.

Нос у Леньки сморщился, терпеливо сжатые губы расползлись в неожиданном реве:

— Ой, па, не надо.

— Тоже мне — герой!.. Ну иди, мать перевяжет.

— Иди, Лешенька, иди, — подхватила сына Серафима Ильинична. — Вперед будь аккуратней, а то и на завод не возьмут.

— А через сколько поедем?

Серафима Ильинична растерянно, с видом человека, допустившего оплошность, взглянула на мужа.

— Зовут, — сказал Лесоханов, успокаивая ее взглядом и отвечая на недоумение, скользнувшее в глазах Шустрова. — Пять лет прошло, а не забывают… Только едва ли теперь, Фима: и раньше здесь дела хватало, а теперь и подавно.

— Смотри, Андрюша, тебе видней, — прежним покорным голосом проговорила Серафима Ильинична, и щеки ее одрябли.

Заплакала Любаша, вздохнул без видимых причин Лесоханов. Шустров понял, что сейчас он лишний, попрощался и ушел к себе. В следующие вечера он старался приходить к Лесохановым попозже или уж, в крайнем случае, не слишком мешкать в передней. Но квартира с ее жильцами и бытом оставалась на виду.

Прислушиваясь невольно к голосам за переборкой, дополняя их ясно представляемыми сценами, Арсений чувствовал себя временами как бы соглядатаем чужих судеб. Порой и у него возникало смутное желание такой же простой и, кажется, вполне целесообразной жизни. Вот так же приходить с работы усталым и прокопченным, возиться с Иришкой, сидеть вечерами над собственным верстачком… Тут он ловил себя на фальши: верстачок, тисочки, прокопченный… Зачем лукавить? Что ему — не хватает других занятий, более свойственных его натуре? Нет, ничего из этого не выйдет… А может быть… «Вот приедет Муська, всё, может быть, так и пойдет». Мысли проплывали медленно и, не успев сосредоточиться, расползались.

Он догадывался, что Лесоханов старается приобщить его к кругу своих и общих интересов, и ценил это. Но по-прежнему что-то смущало в нем. Слишком уж прост, пресен. Так ли обязательно главному инженеру самому ползать под машинами, ходить в промасленном ватнике? Не роняет ли это его достоинства? Именно чудак человек, как верно говорит Климушкин.

Всё реже возвращались они вместе домой, реже встречались на кухне. Лишь иногда, занятый перед сном письмами или делами, Шустров слышал осторожный стук в стену, приглушенный голос:

— Арсений Родионыч, не спите? Гляньте-ка сюда!

Шустров медленно поднимался из-за стола: не хотелось идти на кухню, но чувство порядочности обязывало.

После вечерней уборки в кухне становилось уютно. Лесоханов сидел в чистой нижней рубахе с засученными рукавами. Свет самодельной настенной лампы полукружьем падал на его рабочий стол. Придвинув поближе табуретку, Арсений видел в центре полукружья схематическое изображение трактора с навесным агрегатом, разлетающиеся во все стороны стрелки указателей.

— Знатный будет разбрасыватель удобрений. Узнаёте? — говорил Андрей Михалыч. — Теперь почти всё обмозговано…

— Всё-таки — чья же это работа? — спрашивал Шустров. — По бризу идет как Петра, а вижу — и вы не меньше занимаетесь… Скромничаете, Андрей Михалыч?

Поглаживая брови, Лесоханов отвечал не сразу:

— При чем тут скромность? Петра, разумеется. А наша с вами помощь это уж так — по долгу службы.

Слова «наша с вами» задевали Шустрова.

— Ваша — это я вижу… — И, осененный внезапной догадкой, он спрашивал напрямик: — Что, Петро жаловался вам?

— Нет, не жаловался, и на него это, кстати, непохоже… Но будет свободное время, вы его, пожалуйста, не стесняйте.

«Жаловался», — убежденно заключал Шустров и с такой же убежденностью говорил Лесоханову то, что уже высказывал Петру: новый агрегат — нужная вещь, но каждому овощу — свой сезон.

И на это утверждение у Лесоханова не сразу находился ответ. По законам формальной логики всё было действительно так, как говорил Шустров, и всё же не так. Растолковать это было, в конце концов, несложно; сложнее (и интереснее) было докопаться до корешков такой логики, раскусить, откуда они. Но с какой бы стороны Лесоханов ни подбирался к этому любопытному пункту, он чувствовал — по тону собственного голоса — будто в чем-то оправдывается перед Шустровым, а тот слушает снисходительно, как человек, уверенный в своей непогрешимости.

2

С облегчением вздохнул Арсений, когда Агеев доложил ему и Лесоханову о готовности передвижки к выезду. Никаких причин задерживаться в Снегиревке не было, и уже утром следующего дня дядя Костя подогнал машину к крыльцу конторы.

Хотя рейсы бригады планировались на короткие сроки и каждый из отъезжавших мог при случае завернуть ненадолго в Снегиревку, — проводить монтажников пришли друзья из мастерских, мать Агеева.

День выдался ясный, морозный. В прозрачном небе светило солнце. Поодаль от машины стоял Петро с Евдокией и двумя девочками. Низко повязанная черным платком, придававшим ее лицу строгое выражение, Евдокия совала в руки мужа объемистый сверток. Петро отстранял его и исподлобья осматривался. Все в Снегиревке знали, что, когда он выезжал в командировки, жена жестко ограничивала его деньгами, но продуктами не обижала.

— Ну, куда ты мне это? — говорил он. — Есть ведь в чемодане и хлеб и консервы.

— Возьми, возьми еще. Сгодится…

Из конторы вышли Яков Сергеич, Лесоханов и Шустров. Под ноги им метнулись Гайка и Шайба. Видя, что от свертка не отделаться, Петро незаметно сунул его в фургон.

Стали прощаться. Евдокия шепнула что-то Петру, показала на девочек. Иванченко, горбясь под накинутым на плечи полушубком, протягивал каждому из отъезжающих короткую пухлую руку:

— Всё, ребятушки? Ничего не забыли? Ну, ин ладно, трогайте, что ли…

Длинно зазвучал прощальный гудок, и дядя Костя вырулил на Березовское шоссе.

С той поры, когда Шустров почувствовал себя горожанином, чужая жизнь в деревнях казалась ему ненастоящей, случайной, — так мелькнут в окне вагона и пропадут заснеженные стожки сена, домишки с заиндевелыми окнами, какие-то строеньица — всё хрупкое, незаконченное, как мазки на эскизе художника. Он видел эту жизнь застрявшей на каком-то этапе, который сам давно миновал.

Теперь приходилось переоценивать ценности. Оставив бригаду в совхозе «Светлое», где монтировалась новая доильная установка, Арсений поехал по разным делам в другие хозяйства. За эти несколько дней он упрочил старые знакомства, завязал новые.

Как-то в «Зеленой горке» — так, по имени местности, назывался небольшой колхоз у Жимолохи, — он поближе познакомился с Бересневым. Секретарь райкома с первых встреч казался ему замкнутым, тяжелым на ногу. В колхозе, когда приехал Шустров, он осматривал с председателем приречную низину, советуя весной освоить ее. Председатель — молодой парень из демобилизованных офицеров, Владимир Синьков (в районе все называли его Володей), — отвечал секретарю, что, мол, овчинка не стоит выделки.

— А вы подсчитайте, обмозгуйте как следует, — терпеливо подсказывал Береснев.

Одетый разномастно, крупный, медлительный, он выглядел рядом с Володей как корявая ветла перед тонким дубком. «Тяжелодум, неловок», — разочарованно думал Арсений. И когда Володя бросил сгоряча, что низина потерпит и никто вообще не обяжет колхоз заниматься делом, эффективность которого сомнительна, Арсению показалось, что Береснев растерялся. Желая поддержать секретаря, он неожиданно для себя внушительно произнес:

— Положим, бюро райкома может и обязать. И ничего не скажете.

— Скажу! — отвечал Володя. — Где угодно скажу!

Взглянув следом за Шустровым на секретаря, он быстро остыл, хотя Береснев не сказал ни слова. Но глаза его смотрели с живым любопытством на обоих собеседников и как будто подзадоривали.

Они жили своей жизнью, эти глаза, немного лукавые, немного грустные, — жизнью, независимой от сурово нависших надбровных дуг и крупного подбородка, отяжелявшего лицо. Под их взглядом Шустров, моргнув, опустил свои и сейчас же ощутил неловкость, какой только что хотел посочувствовать в Бересневе.

— Ничего, Володя, подумайте, не горячитесь, — сказал секретарь и, тронув Шустрова за локоть, спросил: — А вы, слышал, нюхнули райкомовского пороха?

— Пришлось, — сказал Арсений.

Привычно и быстро оценив, с каким намерением задан вопрос, и решив, что без умысла, он заметил вскользь, что да, взращен на райкомовских хлебах, — правда, комсомольских, но зато в промышленном центре. И еще показалось важным подчеркнуть, что прибыл он сюда по зову сердца и не без участия Федора Иваныча Узлова — он так и назвал его, как старого знакомого.

— По зову сердца — это хорошо, — повторил Береснев и словно бы полуспросил: — Значит, дело пойдет?..

Шустров сказал что-то еще, но уже не покидало его чувство неловкости, и не было большого желания вглядываться в глаза Береснева.

Вернувшись в середине декабря из очередной поездки, Арсений зашел в контору. Кира Матвеевна не дала сказать ему и «здравствуйте» — встретила, как избавителя:

— Яков Сергеич разыскивает вас!

Иванченко сидел за столом. Сквозь очки глядел на бумагу, чиркал по ней огрызком карандаша. Когда Арсений вошел, поднял на него глаза и, продолжая думать о чем-то своем, смотрел удивленно, не узнавая. А узнав, заулыбался, снял очки:

— Вот и кстати, Арсений Родионыч. А я-то названивал!.. Как съездилось? Нового что?

Шустров доложил: в «Светлом» бригада завершает монтаж; дня через два-три можно будет ехать в «Новинский».

— Слышал, слышал насчет «Светлого». Андрей Михалыч говорил. — Обеими ладонями Иванченко протер лицо. — Что ж, молодцом, Арсений Родионыч… Петро как? Не срывается? Вы его покрепче… А тут, понимаете, такое дело. Послезавтра райком животноводов собирает, — о ходе зимовки. Сам Береснев докладывает, а мне по механизации и по торфу с содокладом выступать.

Он поднялся, вышел из-за стола:

— Так вы, пожалуйста, материальчик по своей части подготовьте. И сами, может, выступите.

— Зачем же, — сказал Шустров. — Лучше уж Андрею Михалычу.

— Ну да, затянете вы его на трибуну!.. Кстати, и его бы позвать.

Яков Сергеич постучал в стенку, прислушался.

— Ушел, кажется, куда-то, — сказал Шустров.

Поручив секретарше разыскать Лесоханова, управляющий сгреб со стола бумаги. Шустров достал папиросы, закурили.

— С механизацией Прихожин, верно, будет цепляться — его конек, — отводил душу Иванченко. — Ну да за это я спокоен. А вот с торфом, боюсь, навалятся: на подстилку и половину не вывезли. Да вот еще что, Арсений Родионыч: Ильясов из «Дружного труда» нудить будет — то́ ему не даем, этого не делаем. Вы только не поддавайтесь — пусть с долгами рассчитывается.

Шустров слушал сдержанно, откашливаясь. Роняя пепел на стол, Яков Сергеич с сожалением заговорил вдруг о недавнем прошлом, когда сам был хозяином техники. Но тут секретарша доложила, что Лесоханова нигде отыскать не удалось, и он снова удивленно взглянул на Шустрова.

Вечером, выйдя на кухню, Шустров рассказал Андрею Михалычу о просьбе Иванченко. Лесоханов знал о предстоящем в райкоме совещании и тоже готовил к нему материалы.

— Вы давайте по автопоению и по дойке, а остальное я сделаю, — сказал он.

— Яков Сергеич просил меня подготовиться и к выступлению, — счел нужным напомнить Арсений. — Думаю, это необязательно. Но если кому-то еще и надо выступать, так это, конечно, вам.

Лесоханов, поглаживая переносицу, усмехнулся:

— Нет уж… По части речей я не мастак, Да и для представительства не гож…

Взглянув на узкоплечую фигурку Лесоханова, на жесткие его, взъерошенные волосы, Шустров подумал: шутит или не шутит главный, а от истины, кажется, не очень далек.

3

В Березово, на совещание животноводов снегиревцы выехали небольшой группой во главе с Иванченко и Лесохановым. Накануне Шустров передал управляющему все нужные ему сведения, и сам, на случай, подготовился: полистал записную книжку, подшивку районной газеты.

На треугольной площади райцентра снег был плотно утрамбован колесами машин. У скверика, против здания райкома, стояли ГАЗы и легковушки, крытые брезентом «козлы». Особняком прижималась к подъезду черная, зеркально блестевшая «волга».

— Батеньки! — воскликнул Иванченко. — Никак и Узлов здесь!

Райком гудел слитным гулом голосов. На лестнице и в коридоре было полно народу, снизу наползали голубые облачка табачного дыма. Шустров за минуту повстречал десятка полтора знакомых. Он всё смотрел, не увидит ли приметную фигуру председателя облисполкома, но не находил его, хотя было уже точно известно, что Узлов здесь. И только когда все расселись в небольшом зале заседаний, — в углу открылась узкая дверь и на помост поднялись Узлов, Береснев и Прихожин. Совещание началось.

После доклада Береснева Прихожин, сидевший на председательском месте, предоставил слово Иванченко.

Поднимаясь на помост, Яков Сергеич споткнулся и грузно запрыгал, ловя слетевшие с носа очки. В зале хохотнули, кто-то крикнул: «Ходи прямо, Сергеич!» Прихожин, раздвинув тесемки тонких губ, взглянул на Узлова и постучал по столу.

Неудачный заход не обескуражил управляющего. По плану в первой половине выступления он должен был говорить о механизации ферм; тут было что сказать: по уровню механизации «Сельхозтехника» была в области не на последнем счету, и Иванченко энергично навалился на фанерную трибунку. Но перейдя к вывозке торфа, он стал задирать очки на лоб, оглядываться на президиум. Яков Сергеич не умел дипломатничать и теперь не мог скрыть охватившей его тревоги. Да, план вывозки торфа большой, тяжелый, и всё же его можно было бы выполнить, да вот беда: хозяйства не дают своевременно ни людей, ни транспорта, каждый дует в свою дуду…

— Это не делает вам чести, — прервал Узлов негромко, по-домашнему. — План-то всё-таки как?

— План?.. Со скрипом идет, Федор Иваныч, со скрипом.

— Вы, товарищ Иванченко, вижу, любите поплакаться, — усмехнулся несердито Узлов. — Говорите конкретно — что́, кто́ вам мешает.

Вопрос в упор. Иванченко блеснул очками в зал. Навстречу — ряды людей, ряды лиц: молодых, старых, открытых, непроницаемых, настороженных… Знакомые лица, давно знакомые, и верит Иванченко — нет здесь ни одного человека, который умышленно обострял бы отношения с «Сельхозтехникой». Вот скрестил руки на спинке стула Володя Синьков из «Зеленой горки». Плохо у Володи с вывозкой, вот бы и навалиться, и от себя удар отвести; так ведь совесть надо иметь: и года не прошло, как человек принял колхоз, и тянет. Щурит глаз и, кажется, подмигивает с хитрецой Ильясов — старый, неисправимый должник и жалобщик. А Прихожин уже постукивает пальцами по столу, и в зале невнятное движение.

— Да взять хотя бы «Дружный труд». Выделили мы Лазарю Суренычу два ХТЗ — специально на торф. Понадеялись, что всё будет в порядке. А он возьми и перебрось их на другие работы.

Узлов — глазами по залу:

— «Дружный труд» здесь?

— Здесь, Федор Иваныч! — вытянулся Ильясов, — ХТЗ, верно, у нас на картошке были, на зяби. Иначе не обернуться было.

— Погоди, не перебивай докладчика.

— Ты уж извини, Лазарь Суреныч, выскажусь начистоту, — продолжал Иванченко под оживленный шумок. — Вот ты говоришь — на картошке были, на зяби. Так ведь то осенью было, а сейчас зима. И позволь уж откровенно: много ли они там наработали?

— Давайте ближе к делу, — постучал Прихожин.

— А я, товарищ Прихожин, и так у самого дела, — повернулся к президиуму Иванченко. — Теперь вот Ильясов опять к нам с претензией: и с торфом не помогаем ему, и с механизацией. А ка́к тут поможешь, когда в долгу он, как в шелку?.. Я к тому говорю, Федор Иваныч, — взглянул он на Узлова, — что вот и всё так с «Дружным трудом». Жаден Лазарь Суреныч до техники, и, может быть, хорошо бы это, да уж больно нерасчетлив. Коровник построил — во! Кормокухню — во! И стоит без употребления…

— Ты народу докладывай, Яков Сергеич, — улыбнулся Береснев. — Народу, он хозяин!

— Кормокухню на днях запустили, товарищ Иванченко, надо бы знать, — вставил Прихожин.

— Ну, ин ладно, и то хорошо… Или взять электродойку. Агрегат Лазарь Суреныч давно закупил, и, спасибо, рассчитался. А с монтажом опять кишка тонка.

— С вами затоньшает! — крикнул Ильясов. — Сколько прошу: дайте с полгодика обернуться!

— Надо посмотреть, помочь, — сказал Узлов. — Вы учтите, товарищи: доильные установки большую выгоду дают. Вот у вас, например, товарищ Ильясов, сколько можно доярок высвободить?

Ильясов пошарил для чего-то по карманам. Все смотрели на него. Шустров, мельком взглянув на Лесоханова, громко произнес:

— Шесть доярок у них вполне можно высвободить!

— Вот видите, — сказал Узлов, придерживая взгляд на Шустрове. — Шесть доярок — не шуточное дело. — И зашептал что-то Бересневу.

— Он, — кивнул секретарь райкома.

В перерыв Шустрова вызвали в кабинет Береснева.

Секретарь почесывал тяжелый подбородок о сплетенные руки, выставив их на стол локтями вперед, и в то же время было похоже, будто неодобрительно качал головой. Наискось от стола в широком кожаном кресле сидел Узлов; дым папиросы сползал с уголка его губ. Против него в другом кресле шелестел газетой Прихожин.

Всё это в деталях рассмотрел Шустров, пока шел размеренно по дорожке к столу. Он собирался с мыслями, полагая, что понадобилась какая-то справка, но, приблизившись к Узлову (здесь и кончалась дорожка), решил, что нет, вызван не за справкой.

— Узнаю комсомолию, — приподнялся навстречу ему Узлов. — Как освоился, мо́лодец? Садись!

— Понемногу, — сказал Шустров, опускаясь на стул у стены.

— Понемногу делать — ничего не делать… Слышал, вы доильными установками занимаетесь? Сколько их, действующих, сейчас?

— Пока шесть. Могло быть и больше, но эти месяцы занимались подготовительной работой. — Шустров выговаривал слова без запинки и не мигая смотрел в светлые зрачки Узлова.

— Как в народе настроение насчет механизации?

— В целом очень благоприятное. Всё теперь зависит от нас.

— Слышите? — Узлов вскинул руку в сторону Береснева и Прихожина, и Шустров понял, что между ними был какой-то разговор о механизации. — Ильясову вы помогите, — обратился он вновь к Шустрову. — Конечно, рассчитаться должен, но и установку ставить надо.

Он смял о край пепельницы недокуренную папиросу, сказал — точно черту подводил:

— Кадры у тебя растут, Павел Алексеич. Опереться есть на кого.

— На кадры я, Федор Иваныч, особо не жалуюсь, — проговорил, разжав пальцы, Береснев. — И свои стараемся растить, и вы, спасибо, подбрасываете… Вот и товарищ Шустров, в общем, кажется, неплохо начинает. Ему бы, — помедлил он, — лесохановскую выучку. С техникой побольше пообтереться, с людьми.

— Не знаю, лесохановскую ли, а вижу — у человека есть хватка, — возразил Узлов. — О самом-то Лесоханове, пожалуй, этого не скажешь?

Береснев не ответил. Могло создаться впечатление, что не он лучше знает своих людей, а Узлов, у которого кроме Березовского было еще двенадцать районов. И у Шустрова мелькнула такая мысль, но ее сразу же сменила другая: если у одного из руководителей бо́льшие масштабы, значит, видимо, и бо́льшая осведомленность?..

— Лесоханов в своем деле мастер, — заметил Прихожин, переводя взгляд с Береснева на Узлова. — Жаль, кругозор у него узковат. Фермами мало занимается.

Молодой, немногим старше Шустрова, Прихожин был новичком в районе. Всего несколько месяцев назад, до отъезда старого председателя на учебу, он был короткое время его заместителем. Юрист по образованию и горожанин по образу жизни, он много разъезжал, не стесняясь вмешивался во всё, расспрашивал, чего не знал, и успел за эти месяцы поднатореть в сельском хозяйстве.

— Всем надо заниматься — и полеводством, и фермами, — опять будто подвел черту Узлов.

Он посмотрел на часы: время было идти в зал. Поднимаясь вместе с другими, он снова обратился к Шустрову:

— Вот вам задача на ближайшее время: запустить до весны не меньше шести-семи установок. Да побольше требуйте со своего шефа Иванченко. Трясите, не стесняйтесь!..

Шустров, заложив руки за спину, молча сжимал пальцы. Береснев последним, медленно, наклонив голову, покидал кабинет…

4

Как Иванченко и ожидал, вопрос о механизации ферм не вызвал на совещании особых трений; за торф поругали, но в общем картина не была такой неприглядной, как ему рисовалось. Скоро стало известно, что район подтянулся и с торфом, затем пришла телеграмма: областные организации поздравляли коллектив «Сельхозтехники» с успешным завершением годового плана.

Неделей позже кассир получил в банке премиальные. Закрывшись в комнате партбюро, Иванченко, Земчин и председатель рабочкома распределяли — кому и сколько вручить. Сто рублей отложили на коллективный вечер; часть средств на эту же цель выделили из директорского фонда.

В субботний вечер на усадьбу со всех сторон подкатывали гости из хозяйств. С потолка столовой полыхали яркие лампы. Во всю длину зала вытягивались составленные буквой «П» столы, и нарядная Луиза командовала отрядом официанток.

Топая с мороза сапогами, в клубах пара, входили в вестибюль трактористы, ремонтники. Здесь же чертыхались оставшиеся без ужина холостяки железнодорожники, случайные приезжие… У Петра, не успевшего раздеться, блестели глаза. Пригибая к себе за руку Малютку, он говорил громко:

— Ты знаешь, по какому принципу та лопасть работает? Нет, ты этого, Боря, не знаешь. Слушай-ка…

Шустров, проходя мимо, пригляделся к слесарю, взгляд и голос которого показались ему подозрительно возбужденными. Отыскав дежурного, он издали кивнул на Петра:

— Этого не пускать. Ни в коем случае!

В начале восьмого приехали Береснев и Прихожин. Оба были в шубах и валенках, красные, промерзшие, — весь день ездили по хозяйствам.

— Ну, именинники, принимайте гостей, — говорил Прихожин, поглядывая на уставленные яствами столы. Заметив бутылки с рябиновой настойкой, раздул тонкие ноздри: — Это что ж такое, товарищи? Кто санкционировал?

— Только по сто, самую малость. За праздник, — растерялся Иванченко.

— Не скромничай, Алексей Константиныч, — потянул Береснев Прихожина. — Небось сам приложишься… А где директор столовой? — Из-за спины Иванченко выкатился округлый человечек в белой куртке. — О людях вы подумали, что столуются?

— Так ведь что-нибудь одно, Павел Алексеич…

— Плохо. Организуйте хоть в своей служебной комнате.

Пока «именинники» собирались кучками, курили, Береснев подошел к двум ярко расцвеченным стендам; там были фотографии, диаграммы и вырезки из газет — всё о работе «Сельхозтехники». Большой снимок привлек внимание секретаря. «Коллектив рационализаторов и передовиков», — прочитал он подпись под ним и улыбнулся.

В самом центре снимка, в первом ряду, сидел Прихожин, справа от него инструктор из области, слева Иванченко, а по краям и выше, в задних рядах, теснились механизаторы, и среди них в самом углу торчала кепчонка Лесоханова.

— Не знал я, Алексей Константиныч, что ты еще и рационализатор, — подмигнул секретарь райкома Прихожину. Тот, уставив очки на фото, пробурчал сердито: «Придумают, черти!»

Торжественно и с некоторой стеснительностью, как бывает в таких случаях, люди расселись за столами. Открывая вечер, Береснев поздравил механизаторов, напомнил им о ближайших задачах. Постепенно говор и звон посуды двинулись вкруговую по залу.

Сидя между Лесохановым и Климушкиным, Арсений бездумно слушал плановика, рассказывавшего о своей последней поездке в город. Полстакана «рябиновки» приятно кружили ему голову и чаще, может быть, чем следовало, поворачивали ее в ту сторону, где сновала высокая женщина в кружевной наколке. Луиза разносила с помощницами пиво, убирала пустую посуду. Она молодо и радостно ходила между столами, улыбалась и шутила, и на виду у всех была в своей стихии, как рыба с яркой чешуей в аквариуме.

— Очень, знаете ли, приятно пройтись зимним вечером по проспекту, — говорил, нарезая семгу, Климушкин. — Свет, толпы гуляющих, под ногами твердь асфальта… Э, вы не находите?

Шустров потянулся за лимонадом, но две другие руки, полные и упругие, до локтей оголенные, выставили перед ним и открыли бутылку с пивом. И обдало близким теплом, запахом косметики.

— Это за мое здоровье, — сказала Луиза.

— С удовольствием, — ответил он. — Но пиво для этой цели не очень крепко. Она склонилась поближе:

— За крепостью дело не станет!

Скоро всё пришло в движение, появился баян, закружились пары. Шустров, закурив, встал. Огибая угол стола, он встретился глазами с Нюрой. Володя из «Зеленой горки» осторожно тянул ее за локоть, звал, она слабо отнекивалась. Потом Володя ушел, и Шустров, проходя мимо Нюры, услышал негромкое:

— Куда вы, Арсений Родионыч? Посидите!

Он рассеянно оглядел зал и подсел сбоку от нее. На столе перед Нюрой среди посуды укромно прятался стакан, налитый наполовину настойкой.

— Хотите? Это я вам… — тихо проговорила она.

— Спасибо, Нюрочка.

Сквозь звуки баяна, голоса и шарканье ног от входа донеслись гулкие удары в дверь. Хриплый голос кричал из сеней:

— Меня не пускать? Да что вы сделаете без нашего брата!

Шустров приподнялся, шагнул в сторону. Быстро прошли Земчин и Лесоханов, бросая на ходу: «Опять Петро!» У двери надевал шапку Береснев. А баян всё играл, и кружились пары, и Шустров увидел почти рядом с собой Луизу и Прихожина, скользнувших в танце. Постояв еще с минуту бесцельно, он вернулся к столу.

— А то, может, хотите? — несмело повторила Нюра, довольная, что он снова сел рядом.

— Давайте, — сказал он. — Но только пополам и на брудершафт.

— Ой, что вы!

— Не бойтесь, — усмехнулся он. — Я шучу.

Он разлил вино, и они выпили. Получилось совсем понемногу, но Нюра раскраснелась, и необычно вспыхивали ее не то зеленые, не то желтые зрачки.

— Душно, — сказала она.

Густо валил пушистый снег, когда они вышли на улицу. Люди расходились группами, лучился свет фар, — приезжие рассаживались по машинам. Женский голос пел где-то рядом «Подмосковные вечера», а поодаль забирал высоко мужской, знакомый:

Ты ждешь, Лизаве-ета,

А-ат мужа приве-ета…

Осмелев, Нюра взяла Шустрова под руку, потянула за собой в сторону водокачки. «Провожу, и сейчас же домой», — подумал он.

Дальше от столовой было тихо, а когда вышли на тропу под деревьями, совсем, кажется, всё замерло. Мягко рассеивался лиловатый свет фонарей, медленно кружились в нем крупные снежинки. Пригнутые пластами снега, низко нависали ветви деревьев.

Шустров и Нюра остановились, как обычно, в тени от водокачки, возле трехоконного домика. Палево светились два окна на половине тетки Глафиры, а Нюрино было темным, завешенным. И, как обычно, когда он провожал ее, она, протянув ему обе руки, сказала:

— Вот я и дома. Спасибо вам, — но рук своих не отпустила.

«И сейчас же домой», — вспомнилось Арсению. Снежинка прилипла к его реснице, — надо было бы смахнуть ее, но из теплых женских ладоней не хотелось выпускать своих. «И пусть так», — подумал он, не зная, что именно «так», а потом решил, что это значит — не возвращаться назад, в пропахшую лавандой комнату. Он положил ей руку на плечо и несильно, но настойчиво потянул к себе.

— Ой, что вы, Арсений Родионыч! — тихо вскрикнула Нюра — и торопливо прижалась к нему. А от Жимолохи докатывалось невнятно: «…ты грустишь обо мне…», и глухо, по-зимнему, лаяли собаки.

Глава пятая

СНЕГА, РАСПУТЬЕ

1

Будь они неладны, вьюжные февральские дороги!! Низко стелется, кружит и кружит поземка, не разберешь, где колея, где поле. Клочья снега слетают с деревьев, рассыпаются в пыль, — ветер полощет ее, тянет вдоль опушки кисеей. Над лесом, за кисеей, вмерзло в небо мглистое солнце.

Насквозь продуваемая ветром, мается по проселкам передвижка. На обледенелых горушках, где топорщатся застывшие с осени ошметки навоза, она юлит, норовя свалить под откос летучие свои пожитки; в низинах переваливается гусаком с сугроба на сугроб. И хорошо, если добрый МАЗ прошел перед тем, оставив широкий след, а то захлебнутся в снегу, забуксуют колеса. Тогда дядя Костя, без толку поработав баранкой, распахивает дверку кабины:

— Эй, галерка! Аврал!

Из фургона вываливаются продрогшие Петро и Агеев. Довольные случаем размяться, они свирепо вгрызаются лопатами в сугроб. Шустров медленно отворачивает полу тулупа, накинутого поверх пальто (спасибо за овчину Лесоханову — одолжил из тещиного гардероба, пока та в отъезде), но дядя Костя предупреждающе машет рукой:

— Сидите, Арсений Родионыч, сами управимся!

«Он как добрый дядька из старых времен, — думает Шустров, наблюдая за пылящими на ветру комьями снега. — И, в сущности, все они славные ребята…» Иногда, впрочем, ему кажется, что славные ребята некстати посмеиваются, и тогда Арсений, преодолев тяготение тулупа, выходит из кабины:

— Дай-ка, Вадим, погреться…

Но вот раскиданы саженные наметы снега. Агеев и Петро лезут в фургон. Опять в путь — до следующей низины. Мотает передвижку. В фургоне громыхают трубы, и лишь порой до Шустрова доносятся приглушенные голоса: «Дивишь ты меня, Вадим. Как это можно так?» — «Ничего, Петро, дело привычное», — отвечает Агеев.

Шустров догадывается, о чем говорят ремонтники. Он ясно представляет: втиснув себя в угол между топчаном и кабиной, Агеев листает скрюченными от мороза пальцами учебник. «Настырный, крепкий парень, — отмечает про себя Арсений. — Этот возьмет свое». Думая об Агееве, он частенько вспоминает свои студенческие годы, и становится жаль чего-то в том, что прошло, — может быть, и того, что не довелось вот так же тянуть в одной упряжке и труд и учебу… А под боком, не заботясь, слушают его или нет, гомонит дядя Костя:

— Чего это, Арсений Родионыч, наши дорожники не чешутся? Здесь бы угольником пройтись и — никаких заносов! А то ведь как в сорок втором, под Ржевом. Ну и хана была!..

Для дяди Кости, бобыля, машина — дом родной, и в дороге он как птица в полете. Прислушиваясь к его неторопливому скрипучему говорку, Арсений возвращается к своим мыслям.

Третий раз за зиму объезжает он с передвижкой район, третий раз на пять-шесть дней покидает усадьбу «Сельхозтехники». Там, в Снегиревке, ничего особенного он не оставлял — все заботы были с собой, в пути, — и всё-таки думалось о ней беспокойно. В памяти бессвязно чередовались снегиревские встречи; то покажется Иванченко, напутствующий в дорогу, то отчетливо возникнет перед глазами лицо Нюры. И совсем уж с ненужными подробностями виделась ее девичьи чистенькая комната, высоко взбитая постель с пирамидкой подушек. «Не надо было идти к ней, не надо…»

— Так вы нас, значит, в «Дружном труде» оставите, а сами дальше? — слышался, как будто издалека, голос дяди Кости.

Шустров был рад отвлечься от неприятных раздумий.

— Не знаю, как повернется дело у Ильясова, — собирался он с новыми мыслями. — Договор на установку подпишет — останетесь, а нет — все в «Рассвет» махнем.

— И там монтировать?

— И там… Надоело, дядя Костя?

— Мне что, — кума не заругает! Однако вы дюже вцепились, Арсений Родионыч, в это дело. Ведь если так пойдет — какое подспорье животноводам будет!

— Должно быть, — откликается Шустров и опять надолго умолкает.

Слова дяди Кости напоминают ему недавнюю встречу в лесу, неподалеку от Моторного.

Передвижка валко катилась тогда в совхоз «Новинский». В редком сосняке плутало, не могло выбраться, с утра заблудившееся солнце. Когда с большака свернули на проселок, Арсений увидел сбоку кремовую «победу», — носом она запрокинулась в кювет. Грузный мужчина в полушубке подсовывал под колеса вагу, другой, помоложе, разгребал снег. У машины стояли две женщины; одна держала за руку девочку.

— Райкомовская, — сказал дядя Костя. Приглушив мотор, он направился к «победе». Из фургона следом вылезли Агеев и Петро.

Шустров тоже сошел, приглядываясь к пассажирам легковушки, к своему недоумению не находя среди них никого из знакомых райкомовцев. Петро и дядя Костя принялись осматривать переднюю подвеску, Агеев подскочил к мужчине в полушубке. Тот без слов передал ему ствол молодой березы, затем, сдвинув ушанку, обтер лоб перчаткой; и только когда опустил руку, Шустров узнал Береснева.

— Богаты будете, Павел Алексеич: не узнал вас, — сказал он, подходя к секретарю райкома. — Что случилось?

На «богаты будете» Береснев никак не отозвался, на «что случилось?» — тяжело разжал челюсти:

— Видите — застряли… Куда это вы путь держите?

— Всё с доильными установками, — ответил Шустров. — Сейчас «Новинский» на очереди.

Береснев, взглянув на женщин, шагнул к первой из них — старухе в жидкой косынке:

— Лезьте-ка в машину, мамаша, а то закоченеете. А вы, — улыбнулся другой, молодухе, — потерпите пока. — Затем пригнулся к девочке и, бережно приподняв, посадил ее в машину.

«Это, очевидно, в назидание другим», — рассудил Шустров. Он и раньше слышал, что во время поездок по району Береснев подвозил случайных попутчиков, особенно детей и женщин. Такими попутчиками были несомненно и эти женщины с девочкой.

— В «Новинский», говорите? — переспросил Береснев, возвращаясь к Шустрову. — А вообще как дела?

— Идут, Павел Алексеич, и, кажется, неплохо. Четыре из семи установок уже поставили. В «Заре», в «Клинцах»… — Шустров осекся, почувствовав вдруг, что Береснев слушает его без интереса.

И в самом деле, секретарь не спросил даже, почему он прервался на полуслове, а, помедлив недолго, сказал:

— Это я знаю… Кстати, почему из семи? Откуда у вас эта контрольная цифра? — и остановил на Шустрове неяркий тягучий взгляд.

Шустров своего не отвел, выдержал. Но показалось ненужным напоминать, что цифра — шесть-семь установок, которые следовало смонтировать до весны, — была названа Узловым на районном совещании животноводов. Береснев не мог запамятовать этого; наоборот, он, видимо, и спрашивал именно потому, что помнил, так же, как Шустров помнил короткий и внутренне напряженный разговор между двумя руководителями — районным и областным, — свидетелем которого он тогда оказался. Он промолчал, и Береснев, отбросив папиросу, сказал:

— Я это говорю к тому, что надо каждое указание осмысливать, а не принимать слепо на веру. Монтируйте семь и больше, но только не для количества, не для отчета… А ну-ка, подсобим! — неожиданно выкрикнул он и двинулся к передку «победы».

Шустров встал рядом, по другую сторону машины стояли Петро и дядя Костя; Агеев держался за вагу. Взревел мотор, заголосили вразнобой голоса, и машина выбралась на дорогу. Лишь под самый конец, садясь рядом с шофёром, Береснев бросил на Шустрова потеплевший взгляд:

— Действуйте. Желаю удачи!..

И еще одна дорожная встреча вспоминалась Арсению. В совхозе «Светлое» они только что закончили монтаж установки, шло испытание. По доильному залу ходил корреспондент областной газеты — добродушный рослый детина, напоминавший Шустрову кузнеца Малютку. Зайдя в насосное отделение, он басил над головой Шустрова:

— Вот здо́рово, вот это здо́рово!.. Сколько же таких установок вы думаете смонтировать?

— Пока все хозяйства не обеспечим.

— Сила, черт возьми! — восклицал журналист. — Не случайно, видно, Федор Иваныч поминал вас как-то на собрании.

— Район? — спросил Арсений, догадываясь, что журналист имеет в виду Узлова.

— И район, и вас лично. Похвалил, разумеется…

Шустров осторожно хрустнул пальцами. Хотелось разузнать поподробнее, за что́ именно хвалил Узлов, в связи с чем. Но воздержался: для размышлений достаточно было и услышанного…

Припоминая новость, сообщенную журналистом, Арсений сопоставлял ее с тем, что говорил Береснев, и у него возникало необычное, острое ощущение, будто оказался он между двумя противодействующими силами и теперь предстояло определить: куда пойти, какой силе отдать предпочтение? Еще сомневаясь в чем-то неясном, он приходил к убеждению, что надо быть прежде всего самим собой.

К полудню впереди, на скатах холма, показалась деревня Гришаки — центральная усадьба колхоза «Дружный труд». Дома стояли вразброс, будто недружно сбегали к узкой в этих местах Жимолохе. Одолев кое как обледенелую дорогу, передвижка остановилась у просторного пятиоконника с высоким крыльцом. На крыльце сутулился в меховой тужурке сам председатель — Ильясов.

— Встречаешь? — улыбнулся Шустров, выходя из машины. — Говори сразу, Лазарь Суреныч: сто́ит приземляться или, может, в «Рассвет» ехать?

— Ну, ты уж и в «Рассвет»… Давай-ка вначале чайком побалуемся, а там решим.

За чаем, сдобренным для крепости бутылкой «московской», долго шел торг. Притягивая Шустрова за пиджачную пуговицу, Ильясов божился, что механизаторы никогда не имели лучшего друга, чем он, Ильясов, что стоит лишь ввести электродойку — и молочко потечет не хуже Жимолохи, а, значит, потекут и деньги.

— Но ты пойми, друг, сейчас, ей-богу, ни полушки. Гол как соко́л. С народом никак не рассчитаюсь.

Приглашенный специально бухгалтер колхоза, с иконописным лицом мученика, подкреплял председателя языком сальдо. Шустров отодвигался, высвобождая пуговицу, мотал головой:

— Нет, нет, Лазарь Суреныч, не уговаривай. Рассчитайся с долгами, заключи договор, и я сейчас же команду даю — монтировать. А нет — меня в «Рассвете» ждут.

— «Рассвет», «Рассвет», заладила сорока-белобока, — проворчал Ильясов и, пошептавшись с бухгалтером, рукой махнул: — Трудный ты человек, Арсений Родионыч… Ладно, будь по-твоему!

Оформив в правлении документы, Ильясов и Шустров направились на ферму. Она находилась на дальней окраине Гришаков в тихой, поросшей ельничком, лощине. Сюда же дядя Костя подогнал передвижку.

Коровник был новый, добротный, построенный из местного бута шефами. Посреди прохода тянулся по всему помещению монорельс, смонтированный тоже шефами, но что-то с ним не ладилось: навоз и корма доярки возили вручную.

Ильясов шел по коровнику торопливо и как-то бочком, пригнувшись, словно опасаясь зацепить головой монорельс. Доярки молча, выжидающе рассматривали председателя и гостей.

— А вот, пожалуйста, вам и место для установки, — сказал Ильясов, подводя монтажников к невысокой двери.

За нею, как и положено, располагалось два небольших помещения. Рассматривая план фермы, Арсений обратил внимание, что проектировщики нанесли схему трубопроводов, — это намного облегчало его задачу.

— Мне здесь, кажется, и делать нечего, — сказал он Агееву, поручая ему проверить и уточнить на месте схему.

Назад Ильясов возвращался так же бочком, поспешно. Пожилая доярка в опоясанном ватнике, натужно выталкивала к проходу тачку с дымящимся навозом. По другую сторону коровника сгибалась над своей тачкой полнозубая молодуха в сиреневом платочке.

— Чего глаза-то распялил, зелены луковицы? — выкрикнула старая подошедшему к ней Агееву. — Еще мне механизаторы!

— А ну-ка, мамаша! — Агеев подхватил из рук доярки тачку, лихо развернул ее.

Петро молча принял тачку от молодухи. Когда они вернулись, в коровнике на высоких нотах звенели женские голоса. Невесть откуда собравшиеся доярки обступили Шустрова и Ильясова. Председатель прижимал руки к груди, говорил, как на духу:

— Ну, виноват, бабоньки, за всем разве углядишь? Исправим вам подвеску, о чем речь. А насчет дойки вы не сомневайтесь: вам же легче будет. О вас же пекусь.

— Смотри, совсем испечешься, — шумели доярки. — Подвеску-то когда обещал исправить?

— Механизаторы, зелены луковицы!..

Шустров, подойдя к Агееву, сказал покладисто:

— На досуге посмотрите монорельс, что́ там. — И потверже: — От установки, однако, не отвлекаться. Учти: это главное.

На другой день бригада приступила к монтажу. Колхозные плотники стругали и сколачивали рамы под насос и движок. Дядя Костя раскидывал трубы вдоль стен. Петро и Агеев с помощниками из колхоза доставляли оборудование.

Проведя утро в правлении, Арсений к полудню тоже пришел на ферму. Проверил еще раз схему трубопровода, дал несколько указаний Агееву, потом с минуту постоял возле Петра, который перебирал доильные краны. Глядя на детали и на заметно дрожащие пальцы Петра, Шустров вспомнил кражу на усадьбе; он всё еще сомневался — причастен или непричастен был к ней слесарь.

— Сколько их? — спросил он.

— Чего — «их»? — не понял Петро.

— Кранов.

— Полста штук… А что?

— Ничего. Смотри — вещь дефицитная. Чтобы все на месте были.

— Куда им деваться? — сказал Петро.

С первого же дня на монтаже установился нужный темп. Скоро встали на свои места мотор и насос, в коровнике вдоль стен подвешивались трубы. Доярки привыкли к механизаторам, и всё в общем шло хорошо.

Намотавшись за день, Агеев, Петро и дядя Костя шли в колхозный клуб — на противоположную окраину села, сокращая иногда путь, если пурга не заносила пробитую полем тропу. В клубе, в полулетней клетушке за сценой, им было отведено жилье. Здесь поставили железную печь с трубой в окно, сколотили три топчана. Предприимчивый дядя Костя приволок откуда-то канцелярский столик о трех ножках, четвертую приладили сами, появились два стула, и, когда накаливали докрасна допотопную «буржуйку», жить можно было сносно.

Клубная сторожиха Васильевна, одинокая и услужливая старуха, по уговору готовила им в своей комнате, за дощатой стеной. Ели с аппетитом. В печурке потрескивали дрова, за стеной до полуночи стрекотал киноаппарат, выводила рулады радиола.

— Как в ресторане — все двадцать четыре удовольствия! — щурился дядя Костя, и отбивал ногами чечётку под столом.

2

Утром раньше всех просыпался Петро.

В клетушке было темно, холодно, печь быстро остывала. Можно было бы натянуть на голову одеяло с раскинутым по верху ватником, повернуться на другой бок и еще поспать, пригревшись. Но Петро уже не мог заснуть. Чиркнув спичкой, он смотрел на часы, закуривал.

Перистый иней на стеклах окна сочился голубым лунным светом. Мерно посапывал Агеев, беспокойно вертелся на своем топчане дядя Костя. В эти ранние минуты хорошо думалось о доме, о девчурках, и даже неусыпная Евдокия добрела издали по всем статьям.

Петро просветленно глядел в темноту. Он подсчитывал, сколько получит за эту поездку командировочных и премиальных, если установки будут смонтированы в срок, соображал, что́ бы можно было приобрести для дома, сколько — на худой конец — себе оставить. Потом мысли перекидывались к товарищам по бригаде, к Шустрову. О нем думалось трудно, двойственно. Всегда что-то связывало, угнетало Петра, когда встречался с инженером. Обидным казался недавний его вопрос о кранах. «Значит, не доверяет, подозревает…» А почему бы, собственно, и не подозревать, если у самого после той снегиревской кражи остался неприятный осадок? Вон и дядя Костя не зря, видно, подшучивает: «Чего же ты хочешь, друже? Сам себе накладываешь, да и товарищей подводишь».

«Это верно, — размышлял Петро. — Подвожу. Как-никак, и они стараются образумить».

Горестно вспоминался ему праздничный снегиревский вечер. Не сдержался он тогда, гульнул, а на другой день товарищи по-своему проучили его. К вечеру он прибирал верстак, не замечая, как о чем-то перешептывался Миронов с Земчиным, выбегал куда-то Вася Бутырский. Но вот уже к звонку Вася ворвался вихрем в мастерскую, крикнул: «Ребята, сюда! Петро, давай живей!» Все выскочили на площадку, и в тот же миг из-за угла здания хлынули гулкие голоса; кого-то там стращали, уговаривали, а тот отругивался. Петро, ничего не понимая, смотрел на товарищей, они на него. Мрачнея вдруг, он услышал, как хриплый голос забрал во всю глотку: «Ты ждешь, Лизавета…» И тогда слесарь сорвался за угол. Под навесом сидел Миронов с магнитофоном собственной работы (всего несколько дней назад Петро помогал собирать его). «Выключи, выключи, Коля, хватит!» — взмолился Петро. Миронов повернул ручку: «Понял?» — «Понял, — сказал Петро. — Еще бы… Как это вы ухитрились?» Миронов и здесь нашелся: «Для друга чего не сделаешь!..» Да, что́ говорить, — сам, сам виноват…

За тонкой перегородкой просыпалась Васильевна, позевывала, трясла спичками. В приглушенном репродукторе что-то шуршало, готовясь к выходу. Петро тихо поднимался, ополаскивался в сенцах ледяной водой и, перекусив, шел на ферму.

Февральские метели за ночь меняли всё вокруг по своему произволу, заволакивали дороги и тропы. Выйдя из деревни, Петро ориентировался на темневший в низине ельник. С высоты Гришаков ферма была почти на виду: только спустись за овражек, обогни кустарник. Но дорога пропадала на глазах, огневой ветер прожигал лицо. Петро обходил сугробы и нырял в них, пока не набредал на следы ног в снегу. Значит, доярки уже прошли на утреннюю дойку.

Ферма смутно угадывалась впереди по полоскам света в окнах-прорезях. Где-то ниже блуждал хлипкий огонек «летучей мыши». В коровнике Петро обмахивал рукавицами снег с одежды, дул в залубеневшие руки. С улицы здесь было тепло. Мычали коровы, выдыхая клубы пара. В тумане блекло светились лампочки, — можно было не мигая смотреть на их оранжево мерцавшие нити.

Потрескавшаяся печь дымила в насосной всеми щелями. Петро подбрасывал в нее дровишки, но тепла так и не было. Приплясывая для обогрева, он брался за работу… Погодя, ко времени, приходили Агеев и дядя Костя, ведавший трубопроводом, колхозные механизаторы, и незаметно занимался день — по-зимнему недолгий, по-рабочему вместительный.

Иногда, промерзнув над отладкой механизмов, Агеев натягивал шерстяные рукавицы, хлопал ими:

— А не погреться ли нам, Петро?

Они шли в коровник и, подхватив из рук доярок тачки, громыхая ими по настилу, выкатывали навоз.

— Подвеску бы лучше исправили, — говорили доярки.

Агеев и сам помнил указание Шустрова — посмотреть на досуге монорельс. Как-то Петро сказал бригадиру, что утром проверил всю трассу, и особенно внимательно — тележки с кронштейнами. В них-то и оказалась загвоздка: лопнувшие оси нуждались в сварке.

— Это уж сложнее, — сказал Агеев. — Не к нам же везти!

— И не нужно, — возразил Петро. — Время выкроим, а мастерская здесь недалеко, в «Новинском».

Они прикинули: монтаж агрегата был в основном закончен, но испытание могло задержаться, — не хватало прокладок, которые должен был доставить Лаврецкий. Время для подвески нашлось бы.

Узнав о намерении механизаторов, доярки предложили им свою помощь. Осторожный Агеев колебался: Шустров уехал в «Рассвет», не было на месте и Ильясова, а затея со сваркой могла затянуться надолго. Но женщины принялись снимать тележки, и так как ничего у них не получалось, пришлось засучить рукава слесарям.

Спустя час Люда, молодуха в сиреневом платочке, пригнала с конюшни жеребца с розвальнями. В них погрузили три тележки. Петро встал на колени сзади, Люда, присев на передке, взмахнула кнутом, и розвальни весело заскрипели под откос, к Жимолохе.

— Ни пуха ни пера! — кричали доярки. — К вечеру вертайтесь!

Петро был в ударе, как всегда в минуты увлечения работой. Люда куталась на ветру в накинутую кем-то шаль, уверенно протягивала кнутом по лоснящемуся пегому крупу.

В совхозе был день получки и, по обыкновению, сопутствующее ей оживление. От мастерской к конторе и обратно сновали рабочие, кучились говорливо у верстаков.

Прибывших встретили гостеприимно. Хозяева сами втащили тележки в мастерскую, и молодой сварщик с горячими цыганистыми глазами, пылко поглядывая на Люду, без промедления приступил к сварке. Петро помогал ему, пока кто-то не тронул его за локоть. Он обернулся; узкоплечий длинный парень нескладно переламывался над ним:

— Замерз, вижу?

— Не па́рит, — сказал Петро.

— Тоже мне, сердяга… — Нескладный огляделся. — Идем, коли…

Петро догадливо, быстро поднялся с корточек, и они отошли в сторону. Вытянув из верстака начатую бутылку с водкой, парень набулькал три четверти стакана, подал Петру:

— За тобой будет.

— Не пропадет.

Солнце глянуло в мастерскую, жарко разлилось по верстакам.

Кусая луковицу, Петро блаженно смотрел на сердобольного парня, на хозяйство его в тесно забитом верстаке. Среди инструмента, клиновых ремней и иного добра лежали там пачки прокладок для доильных агрегатов.

— Вот эти штуки, того и гляди, зарежут нас, — сказал он. — Нигде не достать.

Нескладный прикрыл дверку верстака:

— Хлопочи штуки на две больших — выручу.

— Спасибо. Снабженец привезти должен.

Сбоку откуда-то выпрыгнул, точно чертик из-под земли, мужичок-коротышка с сухим темным лицом. Подозрительно взглянув на Петра, пискнул: «Чего тебе здесь?», а парня ткнул кулачком в бок. Петро отошел: «Ладно, и на том спасибо».

Скоро тележки были сварены и водворены в розвальни. Поблагодарив рабочих, Петро и Люда двинулись к выходу, но сварщик раскинул руки перед Людой, подмигнул:

— Куда, дорогуля? А расчет?

— За расчетом к Ильясову приходи, — улыбнулась Люда.

— Зачем мне Ильясов, с тобой дело имею, — и сварщик обхватил доярку за плечи.

— Отстань, чертяка! — смеялись рабочие.

На голодный желудок Петро захмелел, но в меру. Хорошо и быстро сделанная работа, дружеское участие совхозных механизаторов, кстати подвернувшийся день их получки и парень с посудой — всё настроило его на добрый лад. Прикорнув в кучке сена, он за обратную дорогу почти протрезвел.

На закате, когда пегий трусил к знакомой лощине, Люда окликнула Петра:

— Гляди-кось, начальство прикатило.

У ворот фермы стояла зеленая «победа».

— Прихожин из исполкома, — сказал Петро, протирая глаза.

Люда только теперь спохватилась: если вернулся Ильясов, как бы не дал нагоняя из-за лошади. Петро утешал ее: «Ты разве для себя брала?» — а у самого на душе было неспокойно.

3

Уже стемнело, на ферме зажгли свет. По стенам и балкам метались длинные тени. Неподалеку от главного входа между парны́ми коровьими хребтинами толклись люди. Среди доярок и рабочих фермы Петро увидел Агеева, дядю Костю и подальше, в центре группы, — плечистого Шустрова, Прихожина. Бочком к ним жердью торчал над крупной коровой Ильясов.

— Ну, Ивушка, ну не балуй, — говорил он, притягивая к себе корову за рог, и пояснял Прихожину: — Она у нас рекордистка: в прошлом годе без малого четыре тысячи килограммов дала.

Ивушка мотала головой, шлепала хвостом по костистым бокам.

— Рекордистки есть, а молока нет, — сказал Прихожин.

— Будет, Алексей Константиныч, вот и товарищ Шустров подтвердит. Дай только электродойку наладить.

Высвободив голову, корова звучно фыркнула.

— Аж Ивушке смешно, — произнес чей-то женский голос.

Ильясов повел глазами, отыскивая, видимо, шутницу, но, увидев подошедшую Люду, расплылся в улыбке:

— Ну-ну, покажись, Люся. Как съездилось?.. Тележки-то оставили или обратно привезли?

— Чего их оставлять? Сразу всё сделали.

— Ну, ну, молодец! И ты, Жигай, молодец. Ей-богу, были бы деньги — премию подкинул!

Петро, поблескивая глазами, вышел на свет.

— Он уже, кажется, премировался, — сказал вполголоса Шустров.

— Ну, ступай, Люся, ступай, отдохни, голубушка, — растроганно, совсем уж по-бабьи, продолжал Ильясов и повернулся к Прихожину: — Я всегда говорил: народ у нас инициативный, что председатель недосмотрит — сами подправят… И то ведь сказать: какой ни есть председатель — не семь же у него пядей во лбу.

Оглядываясь на разбредающихся доярок, Прихожин сказал с чуть просительной ноткой:

— Не нужно семь, Лазарь Суреныч: для элементарного порядка и одной достаточно… Хорошо, конечно, что люди проявили инициативу, но еще лучше не доводить до этого.

«Общие места, общие фразы», — рассеянно думал Шустров, исподволь поглядывая на Прихожина. Чем-то не нравился ему председатель исполкома, и думать о нем хотелось как о лице незначительном. А память, подогревая эти мысли, подсовывала картину снегиревского вечера: дымный зал столовой, танцующие пары, и среди них высокая молодая женщина с тонколицым партнером.

— …и вы тоже, товарищ Шустров, как это можно? — вынырнул оттуда, из зала, голос. — Монтаж не закончен, а бригада отвлекается на другие работы. Да еще без вашего ведома!

Шустров напряженно поморгал глазами:

— Не бригада, а один человек. И по моему указанию.

— А вы не обижайтесь. Узлову-то, срок придет, что́ доложим?

Шустров старался быть равнодушным, но это не удавалось. Упоминание имени Узлова неприятно ущемило его, точно Прихожин выследил в нем что-то оберегаемое, что не хотелось вытаскивать наружу. «Спросите об этом Береснева», — готов был ответить он, но промолчал.

— Агеев, — сухо сказал он перед уходом с фермы, — вы мне эту самодеятельность бросьте. Я же говорил: только посмотрите подвеску, а что делать и когда — решим.

Агеев ответил невозмутимо:

— Нам это ничего не стоило, и делу не повредило.

— Знаю. Но порядок всё-таки должен быть.

Петро стоял рядом, хмурил жидкие брови на Шустрова, ловил его взгляд. Столкнулся на миг с голубыми льдинками, впился в них, и, переведя дух, приоткрыл было рот, но льдинки, не задерживаясь, миновали. И только под конец они снова возникли перед глазами Петра, но теперь слесарь, не выдержав их прозрачного блеска, опустил свой взгляд. Он чувствовал, как мускулы теряют упругость и по всему телу расползается пугающее безволие.

— Иди-ка, Петро, проспись, — сказал Шустров и повернулся к Агееву: — Завтра Лаврецкий приезжает, закругляться надо.

В клуб Агеев и Петро возвращались вместе. Шли молча, в затылок, по невидимой в темноте тропе. Когда выбрались на дорогу, Петро поравнялся с товарищем, спросил, заглатывая слюну:

— Что он так, Вадим? Как можно так?

— Я почем знаю, — прихмурился Агеев.

В клетушке потрескивала затопленная дядей Костей печурка. Васильевна поставила на стол кастрюлю с борщом, сама разлила по тарелкам. Петро, похлебав через силу, отодвинул свою:

— Ну его… Пойду пройдусь…

Поднялся. В груди, в какой-то пустоте, завелся червячок и сосал, сосал. Надевая нерешительно ватник, Петро взглянул, на свой топчан с заправленной постелью, на весело румянившуюся печку, подумал: посидеть бы с товарищами…

— Петро, — окликнул его Агеев.

— Сорок лет Петро… Чего тебе?

— Смотри, ненадолго.

— Что я — привязанный? Не пропаду, чай…

В клубном зальце было людно. Петро открыл дверь — пахну́ло теплом, по́том, косметикой. Потоптавшись у порога, он вышел на улицу. Свет одинокой лампочки бесприютно метался у крыльца.

Внизу, на скрипучем снегу, несколько подвыпивших парней тузили друг друга, — этим вход в клуб был заказан. Спустившись с крыльца, Петро признал в одном из них Аркашку — колхозного плотника, гуляку; из бокового кармана его пальтеца нагло и соблазнительно посверкивало горлышко бутылки.

Еще в первый день, как только бригада приехала в Гришаки, Аркашка пришел на ферму знакомиться с механизаторами, а заодно и узнать — не богаты ли они полотнами для ножовки. Петро дал ему несколько штук, а дядя Костя подарил батарейку для карманного фонаря, и Аркашка чувствовал себя именинником. Чуть ли не каждый день он околачивался у клуба в подпитии, и его не пускали. Дня три назад, подцепив мимоходом Петра, он предложил ему «раздавить толику», но тогда слесарь отказался — и желания не было, и не хотелось подводить товарищей.

— Аркаша, — позвал Петро, облизнув горячие губы.

Плотник не мешкая подошел. Он был одет на живую нитку, но держался, — мороз, видно, махнул на него рукой.

— Аркаша, — заговорил в Петре червячок. — Где бы раздобыться?

Сообразив сразу, о чем речь, плотник пригнул в кармане бутылку, — пуста, мол.

— Погоди… У тебя сколько-нибудь найдется?

— Рубля два мог бы, — сказал Петро.

— Идем!

Они свернули через три двора в четвертый — к высокому дому с верандой. Дверь на веранду была приоткрыта. Поднявшись по скрипучим ступеням, Аркашка взял у Петра деньги — не считая, постучал в дверь. Петро прислонился к оконной раме и с чувством гадливости вздрагивал.

Высоко в синем безмолвии зарывался в облака месяц. «Лучше уйти, пока не поздно», — но невозможно было оторвать плечо от рамы. Прошло много минут, прежде чем вернулся Аркашка. По тому, как он конспиративно сказал кому-то: «сейчас занесу», Петро понял: всё в порядке, и облегченно перевел дух. Принимая от плотника стакан, он мельком пригляделся — сколько? А когда запрокидывал голову, все мысли и слова будто выскользнули из нее, ничего не осталось, кроме душной пустоты.

Спустя полчаса Петро и Аркашка, еще твердо ступая, вышли на улицу. До клуба брели долго, а когда пришли, оказалось, что это не клуб, а занесенная снегом рига. Тут появился какой-то бородач в тулупе, — опять звенел стакан, и ноги уже сами понесли Петра невесть куда. Он был один. Он видел и не видел дорогу, видел и не видел множившиеся в домах огни. Позже перед глазами замелькали окна клуба, — их было тоже с избытком. Кто-то, кажется, волок его, кто-то обжигал брезгливым взглядом…

Утром он выплыл из небытия, как из черной проруби, с трудом разодрал веки. Тяжелая голова, налитая горячим месивом, набатно гудела. Значит, не сдержался вчера… Мучительно, но нужно было припоминать подробности случившегося, — они ускользали, обрывались где-то возле риги. Что было дальше? Почему ноет предплечье?

Петро опустил ноги с топчана, огляделся: Агеева и дяди Кости не было. Проспал! Он торопливо ощупал карманы ватника, глянул в зеркало и заныл: до того омерзительная морда показалась там.

В сенях Петро, проломив лед в кадке, старательно сливал на голову студеную воду. Из своей комнаты вышла Васильевна, почмокала утешительно:

— Не застудись, болезный.

Петру очень хотелось узнать у сторожихи, что было вчера. Преодолевая стыд, спросил.

— Ничего, хорош был, батюшка, — сказала она. — С Аркашкой-то свяжешься — сраму не оберешься. Всё жалобился вишь, за что тебя с тунеядцами да с этими, как их… с бюрократами приравнивают. — Пытливо посмотрела на слесаря. — И верно, какой с тебя бюрократ!

Петро хмыкнул досадливо: вот ведь куда загнул!

— За дело, Васильевна, приравнивают таких, — сказал в сердцах. — Сами не живем как положено и другим мешаем. А дальше что?

— А дальше этот ваш инженер пришел с Ильясовым, и тоже будто тепленькие. Они танцевать с девками, а ты всё топочешься. Тут инженер и схватил тебя за руку, другой ваш еще подоспел. Сюда вот стянули, а я, не серчай уж, нашатыря преподнесла.

— А так никого не забижал?

— И этого хватит, батюшка.

На душе у Петра немного отошло. Но самое неприятное было еще впереди: встречи с людьми, выслушивание упреков, расплата… И уже не как обычно шагалось на ферму — с добрым зарядом энергии, а через силу, словно на ногах были свинцовые бахилы.

В насосной Агеев запускал на холостом ходу двигатель. Петро неслышно подошел сбоку, взглянул на товарища: глаза его нацелены на мотор, тонкие губы вытянуты, — посвистывает. На правой скуле свежая ссадина со следами йода по краям. У Петра ёкнуло внутри: не он ли смазал ненароком?

— Вадим, — позвал робко.

Агеев голоса не услышал, но голову повернул, поздоровался.

— Послушай-ка, Петро, — крикнул, приседая. — Не подшипники стучат?

Петро наклонился, прислушиваясь, и оттого, что разговор начался с будничного вопроса, он опять приободрился; хотелось немедленно сделать что-нибудь хорошее, услужить товарищу.

— Поджать надо немного. Это я сейчас, Вадим.

Агеев выключил мотор. Стало слышно затихающее позванивание оконных стекол. Петро разогнулся, провел ладонью по лбу:

— Черт меня дернул вчера с Аркашкой с этим.

Вертя в руках гаечный ключ, Агеев усмехнулся:

— При чем тут Аркашка, Петро?.. Это видишь? — и пальцем тронул ссадину.

— Я? — испуганно прохрипел Петро.

— Нет, не ударил. Толкнул — об стену угодил.

— Ты уж не обижайся, Вадим…

— Эх, Петро!.. Давай-ка лучше по-быстрому подключайся. Жаль, прокладок нет, а то можно хоть и сегодня испытать.

Петро вздохнул, подтянул рукава ватника и принялся за работу. Всё реже оглядывался он на дверь, поджидая Шустрова. Но вскоре после обеда весь подобрался, заслышав знакомый голос. Шустров произнес общее «здравствуйте!» (в насосной кроме Петра и Агеева было несколько доярок), подошел к насосу, где работал Агеев.

Осторожно звякая инструментом, Петро старался по голосу инженера определить, какое у него настроение и как в связи с этим повести себя, Шустров шутил с доярками, все вспоминали вчерашний вечер в клубе, и сколько ни ждал Петро — о нем не было сказано ни слова. «Может, и пронесет», — обнадеживал он себя. Но как только доярки ушли, негромкий и ровный голос позвал его:

— Поди-ка сюда, Петро!

Петро поднялся, тяжело, деревянно пошел за Шустровым в угол насосной, где стоял верстачок-времянка.

— Садись.

Он сел на единственную в насосной табуретку.

— Что, Петро, будем делать?

Голос мягкий, вразумляющий, но вопрос, видно, с дальним прицелом. Только выдержать эту минуту, не встречаться взглядом с прозрачными льдинками… Не поднимая головы, Петро исподлобья глядел на Шустрова, — тот стоял у стены, покачиваясь.

— Думаешь?

Петро пожевал шершавыми, как наждачная бумага, губами.

— Думаю, Арсений Родионыч. И сам не пойму, как это…

— Чего же непонятного тут? Напакостил. На всё село осрамился. Агеева зашиб вон…

Петро — голову ниже. Молчит. А голос — по-прежнему мягкий и совсем бы, кажется, дружеский, но с тонким, как стерженек, неуловимым пренебрежением, нижет и нижет:

— Мы механизаторы, Петро. Почетно это звание, надо гордиться им. А ты топчешь его. Забываешься… Иванченко-то мне придется доложить? И Андрею Михалычу тоже.

— Не надо, Арсений Родионыч, что хотите, только не ему!

— Вот видишь, как нехорошо. — Шустров озабоченно почесал подбородок. — Из-за этих художеств тебе могут и квартиру не дать, и еще с работы выгонят… Иди уж, что с тобой…

4

Оглядывая Петра, его скуластое лицо с нездоровым цветом кожи, Шустров покривился: каким же можно быть жалким, если не владеешь собой! Он мысленно примерил себя к Петру, и самое это сравнение показалось ему нелепым: ничего общего с такими людьми у него нет и быть не может. Эта мысль удовлетворила его и, вернувшись к Агееву, он заговорил об испытании установки.

— Вхолостую можно и сейчас попробовать, — сказал Агеев.

Шустров загорелся:

— Давайте-ка!

Прощупывая пальцами ремень привода, Агеев тянул его от шкива мотора к насосу. Петро подкручивал гайки на крышке насоса; обтерев ее ветошью, сказал подходившему Агееву:

— У меня всё готово. Тебе помочь?

Вдвоем они натянули тугой, натянувшийся, как струна, привод на шкивы, проверили их посадку.

— Кажется, всё. — Агеев еще раз обошел установку, присматриваясь к отдельным узлам.

Петро смахивал следом соринки с машин, подбирал гаечные ключи, тряпки.

— Давайте-ка, — повторил Шустров.

Агеев включил рубильник. Мотор взвыл и, сразу же набрав скорость, ровно загудел. Ожили, наливаясь теплом, металлические конструкции, привод с легким шелестом погнал энергию к шкиву насоса.

— Вы бы и аппараты подключили, — говорили, теснясь у входа, доярки. — Что впустую гонять!

— Теперь уж немного, потерпите, — сказал Шустров. — Завтра испытаем по-генеральному, с трубопроводом.

— Хватит? — спросил Агеев.

Шустров наклонил голову: достаточно! Агеев направился к рубильнику. За его спиной что-то вдруг звучно распороло воздух, щелкнуло, как бич. В ту же секунду Петро увидел стремительно взметнувшуюся между шкивами узкую черную змею; опав с шелестом, она конвульсивно вздрагивала на полу.

Мотор продолжал работать, чуть изменив тон, облегченней, но насос остановился. В полуметре от него черным комом лежал у стены свернувшийся привод.

— Слетел? Лопнул? — встревоженно спросил Шустров.

Выключив мотор, Агеев поднял ремень, растянул его: показались рваные концы.

— Качество! — бормотнул Шустров. Осмотрев концы, бросил их. — Ставьте запасной.

— А вы спросите, есть ли он, — сказал Агеев. — Ни одного не осталось.

— То есть как? А в фургоне?

— И в фургоне нет, — подтвердил дядя Костя. — Беда с этими ремнями: лопаются, как пузыри.

Разминая тугую папиросу, Шустров сказал резко:

— Слушайте… Черт знает что!.. Неужели нельзя было подумать об этом раньше?

— Думали, Арсений Родионыч, и вам напоминали, — терпеливо возразил Агеев. — А получается так потому, что всё гоним в ущерб качеству… О запасных частях некогда позаботиться…

Шустров прервал его:

— Плохо, что в ущерб качеству, Вадим. Это тебе, как бригадиру, не делает чести. А наверстывать будем.

— Я могу достать ремни. Сегодня, — сказал Петро. Отводя глаза от вопросительных взглядов, добавил потише: — Вчера в «Новинском» у одного парня видел. Предлагал он.

— За милые глаза? — недоверчиво спросил Шустров. Сломал папиросу, достал другую. — Что за парень?

— Совхозный. Не знаю его.

Шустров чиркнул спичкой. Процедил, сжимая губами папиросу:

— Опять что-нибудь отчудишь?

— Я возражаю, — сказал Агеев, свертывая ремень. — Что за снабженец у тебя, Петро, объявился? Рассчитываться как будешь?

— Как… В долг, что ли. Скажу — вернем…

— Нет, не дело это.

Шустров дымил, соображая:

— У Лаврецкого ремней не будет — не заказаны… Что ж, сходи, Петро, — решился покладисто, не глядя на Агеева.

Петро застегнул ватник и, как был, — в резиновых сапогах и в сдвинутом набок треухе, зашагал знакомой дорогой в совхоз.

Солнце стояло невысоко над лесистыми холмами. Голубые тени от леса и от холмов ложились на снег сочными, резкими мазками; в распадках, где текла Жимолоха, они сгущались до синевы. Несильный ветер с ленцой щипал уши, нос. Петро снял рукавицы. Прижимая их подбородком к груди, развязал и опустил наушники.

Гришаки и совхозный поселок стояли друг против друга, на холмах. Дорога между ними шла заснеженными, в молодом ольшанике, низинами. Первые полчаса Петро шел сгорбившись, точно волочил тяжелый груз, взваленный на себя в Гришаках. Дернуло же его за язык с этим ремнем, с услугой Шустрову! Он ругал себя: как будет, в самом деле, рассчитываться с совхозным делягой механизатором, что он за человек? Как неприкаянный спустился он в низину, в полосу длинных теней, где ветер совсем стих и стояла освежающая тишина. И эта тишина, простор высокого неба смирили понемногу его волнение. Безмолвие приникло к нему — успокаивая, проясняя мысли. Он сделает, что обещал. Он наверстает, лишь бы не падать так никчемно, обидно…

Дорога некруто набирала высоту. Чистейший снег вспыхивал на скатах зелеными, синими, рубиновыми искрами. Скоро показался поселок, и еще через несколько минут Петро вошел в мастерскую.

Нескладный парень стоял у своего верстака. Выдавливая улыбку, Петро поздоровался с ним, спросил о самочувствии. Парень кисло распустил губы, пожаловался, что со вчерашнего дня не брал в рот ни грамма. Он был явно не в духе от такого долгого перерыва.

Петро понял, что его шансы на успех уменьшаются.

— Слушай, — подступил он без обиняков. — Ты вчера насчет прокладок и клиновых ремней говорил. Пару ремней дашь?

— Трояк гони.

— Сейчас у меня нет. Но мы на днях здесь…

Парень потянулся:

— Не выйдет. За тобой должок еще.

— Верну. Даю слово — всё верну! — с пылкостью, которая неожиданно подняла его в собственных глазах, заговорил Петро и левой рукой схватился за борт ватника.

Глаза нескладного остановились на руке Петра:

— Часы давай. В залог.

Петро опешил, но времени на размышление не было: в мастерской собирались тени, за окном золотились верхушки сосен.

— Сквалыга ты… — и рывком снял часы.

— Вот это другой разговор, — ожил нескладный. Огляделся, не спеша завернул ремни в бумагу. Подавая сверток Петру, сказал: — Как в магазине. Держи…

— Чего это? Чего вы тут? — пискнуло рядом, и опять, как вчера, будто из-под земли показался мужичок-коротышка с сухим лицом.

— Товарищ проведать зашел, — сказал парень, незаметно показывая Петру на дверь.

Успев сунуть сверток за отворот ватника, Петро отправился восвояси. У двери мастерских цыганистый сварщик задержал его еще ненадолго, справившись о Люде и о тележках. Мимо торопливо прошли коротышка и нескладный. «Совсем как Пат и Паташон», — подумал Петро, провожая их взглядом. И что-то будто знакомое блеснуло на миг в его памяти.

Солнце зашло. Низины заволакивались сумеречной синевой. Определив направление по чуть видневшимся Гришакам, Петро спустился с холма. Шагалось легко, снег певуче скрипел под ногами. Гоня прочь беспокойную мысль о часах, Петро старался думать о товарищах, об испытании установки. Тишина в низине стала совсем необычной, настораживающей, и теперь хотелось поскорее уйти от нее.

Время шло, и Петро шел, не думая вначале о нем. А дороге всё не виделось конца; она стала почему-то ухабистой, скользкой и, кажется, не собиралась выползать из ольшаника. Может быть, было уже десять, а может быть, и к полуночи, — черт бы побрал эти часы! Вдруг у ног его замерцала широкая полоса голубоватого снега, и он узнал Жимолоху. За рекой ползли ввысь, переливались огоньки, точно кто-то разбросал по холму сияющие зерна. Сопровождаемый собачьим лаем, Петро вошел в Гришаки.

Из клубной клетушки, когда он открыл дверь, пахну́ло дымным теплом. Дядя Костя напяливал на плечи полушубок. Агеев — в пальто и в шапке — обтягивал на руках перчатки. У стола, подперев ладонью подбородок, стояла Васильевна.

— Пришел-таки, пришел! — обрадовалась она.

Агеев, гася на лице тревогу, спросил:

— Что так долго?

— Пока туда, пока сюда, — сказал Петро, выкладывая на стол сверток. — А вы что это? Куда?

— На именины собрались, — усмехнулся дядя Костя.

Развернув сверток, Агеев осматривал ремни; дядя Костя, тоже ощупывая их, прижмурил глаз:

— Слышь, Петро. А товар-то вроде как наш!

— Ты скажешь, дядя Костя, — ответил Агеев. — Печать, что ли, на них? Все одинаковы!

Петро потрогал ремни, ничего не сказал. Среди ночи он беспокойно проснулся. То ли приснилось ему, то ли вспомнилось, что говорила Евдокия следователю, — он увидел себя идущим в поздний час к баньке. Кругом тишь, луна мутно светит за деревьями, и он топает, а навстречу, от складского забора, движутся две темные фигуры — одна высокая, сутулая, другая вполовину мельче; приблизились к бане, потоптались и круто повернули к реке. «Что за чертовщина! Неужели они?» Петро закурил, поднес по привычке огонек к руке и сейчас же с досадой загасил его.

Глава шестая

ЛЮБИТ — НЕ ЛЮБИТ

1

А в Снегиревке жизнь шла своим чередом — рядовая, будничная. В радужных от мороза обводьях вставало по утрам солнце над Жимолохой, но к полудню нагревались стекла окон и у каждого дома, неутомимо вызванивала капель.

На податливом, как пластилин, снегу отчетливо лепились ромбические следы автопокрышек, рубцы гусениц. От Зеленой горки и от дальних Новинских холмов вели они к мастерским и здесь схлестывались в путаном клубке.

Под закопченным фонарем-крышей в две смены гудели моторы. Убывала и вновь прибавлялась очередь больных тракторов и комбайнов. На земле алмазно вспыхивали огни электросварки.

У каждой машины — свой график, свои лекари-универсалы. Закончив наладку культиватора, Миронов весело подбрасывал рукавицы и принимался за ремонт тракторного двигателя, а некоторое время спустя сам же по праву мастерства обкатывал машину.

Всегда людно бывало в кладовке у Земчина. Ремонтники облюбовывали здесь узлы и детали, вызволенные из лома кладовщиком, обсуждали рационализаторские задумки, общественные дела. Иногда в двери страдальчески вытягивалось лицо Лаврецкого: «Федя, дорогой, выручай: нигде окаянных магнето не найду». — «Заходи, Степа, поищем», — приглашал Земчин. В редкие минуты, оставаясь наедине, он выволакивал из-под стола кирпич и, стиснув зубы, толкал его неживыми ступнями ног; ни на один день не оставляла кладовщика мысль снова сесть за машину.

В гул моторов и тарахтенье гусениц встревало вдруг заливистое тявканье: по площадке семенили Гайка и Шайба. За ними показывался Лесоханов. Принимая с механиком работу, Андрей Михалыч, если исполнитель внушал доверие, говорил коротко: «Дело!» — и доставал из кармана записную книжечку. А не внушал — дотошно проверял всё.

Больше, чем другим, не везло обычно дружку Миронова — Алеше Михаленко. По-флотски дисциплинированный, но самолюбивый, он не признавал за собой ошибок. Механизаторы грудились вокруг Лесоханова и Михаленко, подтрунивали над собратом, нетерпеливо и встревоженно ожидавшим приговора. Случалось, найдя огрех, Лесоханов говорил: «Что ж ты, Алеша, не спросил, как надо, запорол?» Михаленко артачился, и тогда Андрей Михалыч приподнимал голову: «Ну-ка, ребята, где Миронов?» — «Ладно, переделаю», — цедил Михаленко, зная, что дружок не обойдет шуткой и его.

— Пропиши ему ижицу в свою книжицу, Андрей Михалыч. По-флотски! — смеялись механизаторы.

В мартовский ветреный день дядя Костя короткими гудками известил Снегиревку о возвращении передвижки. Залепленная ошметками снега, машина подкатила к воротам мастерских. Ремонтники окружили ее, подошел Андрей Михалыч.

— Вот и опять дома, — улыбнулся Шустров, вылезая из кабины. Сторонясь дворняг, пожал руку Лесоханову, механику, кивнул другим.

— С успехом, конечно? — спросил главный.

— Порядок. Еще одна установка в активе!

Позади фургона разминались пообмятые в дороге Петро и Агеев. Перед тем, как идти, Агеев поднялся на лесенку фургона, взял чемодан. Эта поездка была для него последней в зиму: предстоял учебный отпуск, а там сессия, а там отпуск обычный. Как на дорогих свидетелей трудных и упорных минут своей жизни, смотрел он на топчан с жидким матрацем, на верстак и печурку. А Малютка подталкивал исподтишка Петра, мигал в сторону ларя: «С приездом, а?» Петро решительно мотал головой.

В конторе, переговорив обо всем, Лесоханов сказал Шустрову:

— Придется, Арсений Родионыч, пока с монтажом подождать. Здесь люди больше нужны, и вы тоже.

— Я — пожалуйста, — помедлил Шустров. — Но как у нас получится со сроками? Вот и Прихожин напоминал недавно требование Узлова: установить до весны не меньше шести-семи агрегатов.

— Так он, верно, забыл, Узлов-то, — неловко улыбнулся Андрей Михалыч. — И почему шесть-семь, а не одиннадцать, не пятнадцать?

«Они точно сговорились с Бересневым», — подумал Шустров, сердясь на себя за то, что затеял ненужный разговор. Заметив в нем эту перемену, Лесоханов сказал смущенно:

— Ничего… В крайнем случае — на меня ссылайтесь.

После поездки по району монтажникам дали возможность отдохнуть, сходить в баню и, само собой, отчитаться в командировке. Дядя Костя, получив деньги, отдал их на столованье заправщице нефтебазы, старой своей подружке, которую называл кумой. Агеев, принарядившись, пошел в клуб, а Петро сразу же оказался под бдительным вниманием Евдокии.

До сих пор он никого не посвящал в тайну своей сделки с новинским слесарем-торгашом, снабдившим его клиновыми ремнями. Но уже не первый день беспокоила Петра мысль: не напал ли он на след воров, которых разыскивали осенью? И как теперь быть с часами? Он мешкал, не зная, что предпринять. Между тем Евдокия сразу же после возвращения передвижки заметила пропажу часов. Близко подойдя к мужу, спросила негромко, требовательно:

— Пропил?

— Нет, — ответил Петро. — В «Новинском» они, — и рассказал, как всё было, но о подозрениях в связи с кражей умолчал.

Евдокия не могла понять, зачем понадобилось для казенного дела поступаться своими часами. Объяснение мужа не удовлетворило ее, и она разыскала на другой день Агеева.

— Не знал я этого, — смутился, выслушав ее, бригадир. — А верно, я тогда так и подумал, что дело здесь нечистое… Ладно, вы пока помалкивайте, а я с Андреем Михалычем поговорю.

Чувствуя и свою вину в случившемся, Агеев пошел к Лесоханову. Потом он никак не мог взять в толк, чего больше — досады или непостижимого удовлетворения вызвало его сообщение в главном инженере. Вначале Лесоханов растерянно покусал ногти, затем — и в мастерских это стало известно всем — неожиданно улыбнулся и, грохнув по столу кулаком, сказал — точно отвечал кому-то другому, не Агееву:

— А вы говорите… Эх, знатоки!.. Великое дело, когда у человека совесть пробуждается.

Но сейчас же он подумал, что надо поподробнее выяснить всё у самого Петра, узнать, есть ли у него деньги на выкуп часов. Найдя слесаря на площадке, он пригласил его в кладовку, к Земчину (хотелось, чтобы и парторг всё знал), и тут Петро после недолгих колебаний рассказал и о своих подозрениях.

— Это еще любопытней, — задумался Андрей Михалыч. — Значит, ты всё-таки встречался тогда с ними, с этими двумя.

— Должно быть, Андрей Михалыч. Только верно говорю: ничего не помнил, а тут будто осенило. И главное, с доильных установок много у них там всякого, в верстаке.

— Вот что, Петро, — сказал Земчин, — поезжай-ка ты завтра в Березово, в прокуратуру. Они или не они — там разберутся, а тебе самому съездить нелишне.

Лесоханов поддержал его. «Прощай, часы», — подумал Петро и побежал оформлять командировку. А Андрей Михалыч, вернувшись в контору, коротко и с явной неохотой напомнил Шустрову историю с ремнями. Под конец спросил:

— Что у вас там такое случилось?

— Я не хотел говорить вам, Андрей Михалыч, но Петро и в Гришаках запивал. Перед людьми стыдно было, — ответил Шустров.

— Нет, я о другом… Как вы не подумали, откуда и каким образом Петро достал ремни?

— Раз виноват, значит должен был как-то распутываться, — сказал Шустров. — И потом, честно говоря, я и сейчас не уверен: не на наших ли ремнях он капитал наживает — и в буквальном и в переносном смысле. Пить-то надо…

У Лесоханова дрогнул подбородок.

— Ну, знаете ли… вы это бросьте!.. С таким представлением о людях далеко не уедете.

— Далеко я, Андрей Михалыч, не собираюсь. А то, что вы пьянице потворствуете, — это факт.

Лесоханов качнулся, скрипнув стулом. На висках его выпукло обозначились вены.

— Не пойму, право не пойму, что вы за человек, — произнес он негромко.

— Самый обыкновенный.

— Кабы так… — Андрей Михалыч не без усилия собрался с мыслями. — Видите ли… Плохо, конечно, что Петро запивает, бьемся мы с этим. Но… может быть, вам мои слова покажутся странными, неуместными — это человек с чуткой восприимчивостью. Ведь разные есть люди: один стерпит обиду, другого она как ножом полоснет… И еще скажу (вены разгладились, но слова всё еще давались с трудом): на людей надо бы почеловечней смотреть, Арсений Родионыч. И не из вчерашнего дня смотреть, а из завтрашнего: как должен работать? Как жить?

Арсений промолчал. Обоим разговор был неприятен.

2

Всё привычней становилось Шустрову возвращаться в Снегиревку из поездок по району, как к обжитому пристанищу. Так после дневных хлопот приглянется иному полеводу раскинувшийся в палатках стан, и сладким покажется дымок походной кухни, и успокоительным отдых на сенном душистом матраце. Что ни говори, а гравийные дорожки поселка — надежней деревенских троп, и хотя не твоя, но знакомая постель лучше случайной койки, застеленной несвежей простыней. Приятно было к тому же сознавать, что дела выполнены, знать, что в конторе лежат для тебя письма от Муськи, и чуть волноваться в ожидании встреч со снегиревцами.

Но проходил день-другой, и всё опять представлялось будничным, тусклым, как мартовская изморосная даль над Жимолохой.

Шустров уже наверняка знал, что здесь, в Снегиревке, Лесоханов постарается не загружать его работой, связанной непосредственно с ремонтом техники и мастерскими, было достаточно других хлопотливых дел: разрешить спорный вопрос с заказчиком, спланировать технический уход за машинами, съездить иной раз в Березово на совещание, — сам Лесоханов по возможности избегал отлучек.

Вначале Шустрова настораживали такие поручения. Давно прошло время, когда он с негибкой молодой уверенностью распоряжался тем, чего сам не знал как следует. Теперь он пообтерся в народе, поднаторел в технике. Не ущемляет ли Лесоханов его как специалиста-механизатора? Но Лесоханов сам предупреждал:

— Я вас не неволю, но думаю, что так лучше… Впрочем, и мастерские от вас никуда не уйдут.

И Шустров пришел к выводу, что возражать не сто́ит: каждому свое. Мастерские, действительно, не уйдут, зато новые обязанности давали ему возможность проявлять инициативу, по-своему распоряжаться временем.

Правда, снегиревские будни не становились от этого богаче. Он мог предположить, что́ будет здесь и завтра, и послезавтра.

Утро, как всегда, начнется со столовой. Заказывая завтрак, он обменяется с Луизой, если она дежурит, несколькими полупустяшными, полузначительными фразами и отметит про себя, что эта игра в слова и взгляды глупа, банальна, но он и не придает ей большого значения. Затем до полудня он просидит в конторе за бумагами или на совещании у Иванченко. Будет несомненно нужно и интересно послушать сообщения о ремонте техники, высказать, если надо, свое мнение. После совещания в комнату к нему заглянет Климушкин — уточнить какую-то цифру и, между прочим, сообщить, что жена бухгалтера, эта каланча с усами, купила модное пальто. Он, Арсений, мрачно уставится в бумаги, всем видом показывая, что Климушкин ему осточертел. Придет Агеев спросить: нет ли «Справочника машиностроителя»? Придет за ненужной справкой Нюра, украдкой обронит одно только слово: «Когда?» И он ответит виноватой скороговоркой: «Я потом забегу»…

От Жимолохи через седловины холмов ринутся в поселок сырые промозглые сквозняки. Полетят в лицо брызги дождя, хлопья снега. Подняв воротник пальто, пошлепает он по раскисшему снегу в мастерские. Там уже с полудня понаедут председатели колхозов — проталкивать ремонт инвентаря. Людской говор будет мешаться там с грохотом металла, лязгом гусениц на площадке. Он встретит дядю Костю, покрикивающего озорно на ремонтников: «А ну, мальчики, побыстрей!»; увидит, с каким удовлетворенным видом показывает Петро гостям разбрасыватель удобрений; мелькнет под навесом сдвинутый треух Лесоханова; в обед механизаторы будут с веселым ожесточением распинать костяшки домино, подтрунивать над Малюткой, обсуждать новости. И где-то, в какую-то минуту тревожно и остро подумается ему о чем-то забытом, потерянном…

Потом наступят сумерки. Дома он подсядет к столу, переберет письма от Марии, от родни, вспомнит, что давно не писал старикам.

Вот открытка от матери — дрожит перо в расслабленной руке: «Забыл ты нас, Арсюша, совсем забыл»; вот ее же большое письмо со всеми подробностями деревенской жизни. Надо всё-таки ответить. И размахнется на страницу, а выйдет телеграфно коротко: жив, здоров, работается терпимо («Спасибо бате», — добавит иной раз), — чего еще там расписывать?

Далеко на Орловщину, к обрывистым берегам Оки, в деревню Обонянь, пойдет это письмецо. В Обоняни, в рубленом большом доме, что стоит над рекой, сухощавая женщина бережно распечатает конверт. И, забыв о доме, о делах, всё будет перечитывать несколько строчек от своего меньшого голубца. Позже вернется с поля сам хозяин — Родион Савельич. Тоже задумается над письмом, усмехнется:

«Вон как… Всё батька́ поминает».

«Что же это такое, Родя, — спросит Настасья Григорьевна, — не нравится ему, что ли, обижен на что?»

«Обижаться вроде бы не на что, — ответит Шустров-старший, — А вот есть ли у него любовь к какому делу — за это не ручаюсь».

Славна Обонянь плодородными землями, заливными лугами, а еще больше славна трудом своих жителей. Прочен рубленый старый дом у реки, но еще прочней в своей привязанности к земле его хозяин. Потому-то с тридцатых годов и стоит Родион Савельич бессменно у колхозного кормила, потому-то и носит Золотую Звезду Героя. Старшие в семье Шустровых, как и родители, знали, почем фунт лиха, а Арсений подрастал, когда уже и война отшумела и дом становился полной чашей. Неотступно мечталось тогда Настасье Григорьевне об иной для него, не крестьянской доле. Это были неясные видения старой труженицы, доставлявшие ей тихую радость: то сын представится известным артистом, то знатным ученым. А пока ему, младшенькому, лучший кусок за столом, лучший к празднику подарок из сельмага. «Не застудись, голубец»; «Дай-кось, брючки почищу»; «На парниках будешь — не больно гнись, притомишься»…

«Не дело, Настасья, — хмурился Родион Савельич. — Привыкнет так-то — обленится, на шею сядет».

«Для них и живем», — отвечала мать.

Нет, Арсений не обленился, — порядок знал, за собой следил, но и лишним себя не утруждал. Он рано привык распоряжаться товарищами, и слабые редко ему прекословили, усиливая его собственное впечатление о себе как о личности незаурядной. Начиналось, как обычно, с мелочей. Открывая на домашней вечеринке консервы, уронит вдруг нож, поведет глазами по сидящему рядом: «Витька, подними!» И Витька, стеснительный дылда в очках, лезет под стол. При отце, правда, таких сцен не бывало — остерегался, а мать лишь вздыхала и укоризненно качала головой.

«А что тут особенного, мамахен, — шутил он в ответ на ее осторожные замечания. — Витька эксцентрик, ему не привыкать».

«Слов-то каких понабрался, — беспокоилась Настасья Григорьевна. — Образованный, верно, а лучше бы не говорил, не делал так»… Потом Арсений уехал в институт («Бог даст, может, по технике пойдет», — говорил отец), где-то позже работал. Писал редко, приезжал еще реже, а и приедет — как отрезанный ломоть. Теперь уж Настасья Григорьевна не помышляла увидеть в нем ни ученого, ни артиста — был бы только человеком сто́ящим, при своем деле. Но короткие письма не обнадеживали и в этом.

3

Дни у Арсения были уплотнены в хлопотах по ремонту техники, в разъездах, в спорах с клиентами. Но когда над Снегиревкой мерк долгий весенний день, когда в синих приостуженных сумерках тянуло запахом клейких почек, когда взбредали мысли, что там, за лесами, за долами, Мария вольна в этот час сходить в кино, к подругам, просто пройтись по городу, — одиночество томило его. В такие вечера было особенно неприятно замуровывать себя в пропахшей лавандой комнатенке.

Читая ли книгу, готовясь ли ко сну, он не мог оградить себя от чужой и по-прежнему беспокоящей чем-то жизни. За одной стеной, в кухне, позвякивал молоточком Лесоханов, за другой надрывалась в плаче Любаша. Скрипела кровать, и усталый голос Серафимы Ильиничны напевал монотонно:

Ладушки, ладушки,

Где были? У бабушки.

Что ели? Кашку.

Что пили? Бражку, —

и материнской силой своей уносил Арсения в забытое деревенское детство. По коридору шуршали шлепанцы, всхлипывала дверь, — это входил в свою половину Лесоханов, справлялся у жены:

— Всё плачет?

— Плачет, — вздыхала Серафима Ильинична.

— Может быть, температурку смерить?

— Ничего не надо, Андрюша. Сам-то ложись…

И снова всхлипывала дверь, тревожил монотонный напев. Ближе к ночи ребенок успокаивался, но другое смутно будоражило Шустрова.

На кухне едва слышно скрипело дерево, — Лесоханов разворачивал настольный верстачок; в чулане изредка скулила Гайка, бледный месяц высвечивал комнату, и наконец всё затихало. Раскуривая последнюю папиросу, Шустров думал, и, кажется, окончательно: нет, такая жизнь не про него. И всё же не засыпалось, как бывало, — сразу, с сознанием человека, получившего от жизни и вернувшего ей всё, что следовало.

Проще было бы уйти от этого тревожащего быта. Но дом на Лесной уже отделывался строителями, — утешала надежда на скорое переселение в собственную квартиру.

Иногда, если в столовой дежурила Луиза, он шел сюда перед самым закрытием. По углам обширного помещения свет был потушен, уборщицы составляли в пирамиды столы и стулья, мыли пол. Редкие посетители из приезжих садились в эти часы поближе к буфетной стойке, над которой ярко горела лампа. Заказав официантке ужин и бутылку пива, Арсений неторопливо ел, пил, поглядывал на Луизу. Она деловито и быстро отваживала завсегдатаев стойки, и тогда Шустров ненадолго, стараясь не мозолить глаза официанткам, подходил к буфету.

— Как выручка? — незначаще шутил он. — Охрана не понадобится?

Пересчитывая деньги, она наклонялась:

— С удовольствием. Очень нужна.

Шустров, выйдя из столовой, отходил подальше, в тень. На свету он появлялся лишь в ту минуту, когда Луиза, сдав деньги, выходила на улицу. Оглядываясь, он брал из ее рук распухшую сумку, и они шли к дому железнодорожников, где она снимала комнату.

— Кавалер… — посмеивалась она. — Что же вы не возьмете даму под руку? — И на его уклончивое «не привык» говорила с недвусмысленной усмешкой: — Не бойтесь. Никого не видно.

Встречаясь с Луизой, Шустров старался убедить себя, что интересуется ею только как своеобразным человеком. О себе она говорила ничего не скрывая, — по крайней мере так хотелось думать ему. Замужняя; муж — геолог, тюфяк, занят только своими камнями; сама по специальности зубной техник, имеет в городе квартиру. А когда Шустров спросил, почему же не работает там, в городе (он даже подсюсюкнул: такая женщина и вдруг в какой-то Снегиревке!), — она коротко, но довольно ясно ответила:

— У работников нарпита всякое бывает…

В комнате у Луизы было как на привале: пылилась неприбранная чужая мебель, на стульях, на подоконниках лежали свертки, старые газеты. Шурша бельем за ширмой, она переодевалась и выходила на свет — с ленивым изяществом женщины, рассчитанно и точно знающей, что всё, что бы она ни сделала, во что бы ни оделась, всё будет к месту. Арсений осторожно, не слишком выдавая себя, брал ее руки в свои. Перехватив их, она подталкивала его к столу:

— Вот ваше место. Сидите спокойно.

И споро, уверенно занималась хозяйством. На столе появлялись бутылка вина (из сумки, которую нес Шустров), два непритязательных стакана, хлеб, закуски. Они чокались и выпивали.

Говорить с нею было легко — ни о чем — и очень трудно. О политике, об искусстве и даже о последних газетных новостях, исключая тех, что публикуются на четвертых страницах, она имела слабое представление. «Бедный твой геолог не оттого ли ударился в камни?» Но живо и вволю она рассказывала обо всем, что видела у буфетной стойки. Чуть захмелев, Арсений ближе придвигал к ней стул. Ничего не стоило по-мужски крепко схватить ее. Шутливо он клал на ее плечо руку, она так же шутливо ударяла его по пальцам, отодвигалась. Он протягивал другую руку, и тогда Луиза вся вдруг поджималась — тронь, и развернется смаху, как пружина.

— Отстань, слышишь?.. Трус! Не верю тебе вот ни настолечко!

И в поздний час, возмущенный собой, Шустров выходил от нее. Возвращаться к Лесоханову не хотелось. «А!.. теперь всё равно!» — говорил он себе и, огибая поселок, задворками минут через двадцать подходил к трехоконному домику у водокачки.

Вытянувшись вдоль стены у крайнего окна, он дробно постукивал по стеклу. Ждать приходилось недолго: занавеска приоткрывалась, и спросонья испуганно-радостное показывалось лицо Нюры. Оправляя волосы и сбившуюся с плеча рубашку, она понимающе кивала. Шустров неслышно поднимался на крыльцо. Воровато скользила задвижка, и, минуя темные сенцы, он входил в теплую полуосвещенную комнату. Он неторопливо, как дома, раздевался, а Нюра, успев ополоснуть лицо, посвежевшая, счастливо оглядывала его:

— Я всё ждала, Сенек… И вчера ждала…

— Хлопот много, Нюрочка. Сама знаешь.

— А сейчас чтой-то так? С дороги?

— Д-да… В «Зеленой горке» был.

— Ой, — всплескивала руками Нюра. — Почему не сказал? Им надо культиваторы получить. Давеча сам Яков Сергеич сколько звонил… Кушать, наверно, хочешь? — спохватывалась она. — Голоден?

— Нет, — отводил глаза Шустров. — У Володи плотно поели… — Ложь претила ему, но ничего лучшего нельзя было придумать.

Нюра давно знала, что он женат. В памятный вечер, когда вот здесь она доверчиво припала к нему, он напомнил ей об этом, добавив обиняком, что оба они люди семейные, а значит, и в равной степени ответственные за свои поступки. «Ах, что об этом… ничего не нужно», — только и сказала тогда Нюра — и он понял ее слова как согласие принять свою долю ответственности.

Многое смущало и, казалось, даже унижало его в этой неведомо как закрепившейся связи. Смущала безответная доверчивость Нюры, неприхотливая и беспокойная ее работа на диспетчерском коммутаторе, постоянная готовность услужить всем, принять удар на себя: «Всё Нюра виновата!..» Смущала девичья чистота и свежесть ее комнаты, пахнувшей почему-то душистым мылом, и особенно стоявший за шкафом, в углу, сундучок с постелью, — по ночам там блаженно всхрапывала белобрысая, на мать похожая, девчушка. Стыд за себя и за Нюру порой овладевал им, но он отмахивался от докучливого замешательства и успокаивал себя: «Глупости, брось об этом…»

Случалось, он заходил к ней в поздний час действительно после двух-, трехдневных отлучек, и тогда Нюра бесхитростно сообщала ему снегиревские новости, небесполезные для него.

— Ты знаешь, был сегодня Прихожин, — говорила она, боясь сдвинуть руку, онемевшую под тяжестью его головы. — Настаивал взять кого-нибудь в завмастерскими. А Андрей Михалыч ни в какую: «Пока обходимся», — и всё!

— Он чудак; правильно Климушкин говорит о нем. Не от мира сего, — веско, с сознанием своей правоты, замечал Шустров.

— Что ты, Сенек… Такого человека поискать! Он, знаешь, когда приехал сюда, ей-богу ночами не спал, а и спал, так в мастерской. Крутился, как белка… С жильем-то еще плохо было, так он, как комнату получил, передал ее Земчину — у того двое ребят, и сам без ног… Вот он какой, Андрей Михалыч! И жена у него хорошая, добрая. — И, прижимаясь к щеке Шустрова, с неумелой игривостью спрашивала: — А у тебя какая?

— Это не имеет значения, — отвечал он, сдерживая досаду.

Перед сном, прибирая белье, она вдруг восклицала:

— Ой, Сенек, у тебя носки прохудились! Как можно!

Это была совсем уже досадная проза, и Шустров тяжело опускал веки. А утром, еще затемно, он натягивал заштопанные носки, одевался и, стараясь не разбудить Нюру, тихо выходил. Придя в контору вовремя, он, как и со всеми, здоровался с нею, справлялся о самочувствии, говорил о погоде, и она не подавала ни малейшего вида на недавнюю с ним близость, — разве только румянилось больше обычного чистое простенькое лицо. И хоть это утешало его…

4

Как-то в обед на улице Арсения догнал Климушкин; выйдя на полкорпуса вперед, укоризненно взглянул на него, заговорил, придыхая от бега:

— Нет, каково! И молчит, и не признаётся! А? Скромность, конечно, скромность, мать добродетели!

— Вы о чем? — покосился Шустров.

— Неужто не знаете? А это? — Выставив перед собой газету, Климушкин ткнул в нее пальцем, произнес с нарочитой торжественностью, как бы читая: — Особенно следует отметить инициативную работу молодого инженера-механизатора А. Р. Шустрова.

— Дайте-ка!

Широко расставив ноги, Арсений развернул газету, оказавшуюся областной, и, не обращая внимания на Климушкина, прочитал большую корреспонденцию — «Механизаторы пришли на ферму». Пока читал, память отчетливо воспроизвела доильный зал в «Светлом», беседу с журналистом, похожим на Малютку.

— Ну, что скажете? Ведь здо́рово?

— Ничего особенного, — сдержанно сказал Шустров, возвращая Климушкину газету.

Вечером, перечитывая корреспонденцию, он подумал, что, пожалуй, покривил перед Климушкиным, — статья понравилась ему. «Интересно, что скажут другие?»

«Другие» отнеслись к статье по-разному. Лесоханов сам заговорил о выступлении газеты и похвалил его, заметив, что всё написано «в норме». Иванченко, какой-то все эти дни придавленный, не сказал ни слова. Еще через день, зайдя к Шустрову, он попросил его завезти в райком, Бересневу, материалы о ремонте техники и о запчастях.

— Кстати, Павел Алексеич интересуется, когда в «Зеленой горке» будет готов колодец на ферме.

— Это зависит от Володи, — ответил Шустров. — Скважину на два метра не дотянул, а мотор снял, и людей снял. Откуда же воде быть?

— Ну вот и скажете, как есть.

Шустрову самому хотелось встретиться с секретарем райкома, и в то же время что-то в нем противилось этим встречам. Он хорошо помнил скупое на улыбку лицо Береснева, его манеру приглядываться оценивающе к собеседнику, говорить замедленно, иногда — с чуть приметной и непонятной усмешкой; но, так или иначе, нужно было побывать в райкоме.

В назначенный день он отправился в Березово. Дорога шла через «Зеленую горку», и он решил ненадолго остановиться в колхозе. Узнав, что Береснев интересуется колодцем и подачей на ферму воды, Володя развел руками:

— Знаю, товарищ Шустров, не дело в бочках возить. Но пока не могу поставить людей на колодец. Сам должен понять: весна.

— Выходит, мне так и доложить? — уточнил Шустров.

— Так и докладывай.

Откровенное признание Володи произвело на Шустрова впечатление. «Этот человек знает, что надо делать, знает наверняка», — и оставшуюся часть пути он ехал в беспокойном раздумье.

В райкоме было тихо, лишь в приемной несколько человек оживленно говорило о весенних заботах. Дождавшись очереди, Шустров вошел в кабинет секретаря. В дальнем конце его, подперев руками подбородок, сидел за столом Береснев и, казалось, безучастно смотрел на подходившего инженера. Но, приблизившись, Шустров почувствовал под этим ровным взглядом необходимость собраться и быть начеку.

— Садитесь, — сказал Береснев, подав ему руку.

— Я только что заезжал в «Зеленую горку», — сказал, выждав паузу, Арсений. — Для автопоения там всё нами подготовлено. Дело за скважиной, но Володя не дает людей, и сейчас подтвердил: не может дать.

— Ну? — помедлил и Береснев. — Значит, Володя виноват?

Шустров молча соображал, что́ скрывается за вопросом секретаря, а тот повторил:

— Вот ведь как всё просто: Володя виноват… Так я бы его и пригласил, не отрывал вас от дела… Как думаете?

Шустров всё еще не спешил с ответом, и было похоже, что оплошности он всё-таки не миновал. В самом деле, надо было, видимо, не объяснять, что случилось с колодцем, а прийти со своим решением. На это определенно наводил следующий вопрос секретаря:

— Вы-то сами сделали что-нибудь, чтобы помочь колхозу?

— Но, Павел Алексеич… Откровенно говоря, не пойму: почему у меня или, скажем, у Иванченко должна болеть голова за Синькова? Попросил бы, как положено, разве не помогли бы?

— По-купечески, значит: кто первый с поклоном придет?

Взглянув на часы, Береснев медлительно заговорил о делах в «Зеленой горке». Он не накачивал, не инструктировал, — говорил просто, с расчетом на то, что собеседник сам сделает нужный вывод. Пообещав еще раз заехать в колхоз, Арсений доложил, о чем просил Иванченко. Береснев выслушал его молча, лишь кое-что уточнил да спросил мимоходом, с улыбкой:

— Как там ваш «Нуинладно» — хлопочет всё?

— Не берусь судить начальника, — улыбнулся и Шустров.

— А если?

— Старик, кажется, сдает, — твердея голосом, сказал Арсений и примолк, не желая наговаривать лишнего.

Казалось, всё было исчерпано, но беседа затягивалась. Секретарь порасспросил Шустрова об отце, показав, что хорошо о нем наслышан, о комсомольской работе самого Шустрова, упомянул и о статье в газете.

— Стараемся как можем, — отозвался Арсений.

— Так, говорите, семь новых установок за зиму поставили?

Шустров не говорил этого, — достаточно запомнился ему разговор на новинском проселке; значит, вопрос был неспроста.

— Да, — подтвердил он, сосредоточиваясь.

— Сколько же из них работает?

— Пока пять. У Маркова оказался неисправным баллон — будем менять. У Ильясова вот-вот должна вступить в строй.

— А почему, кстати, медлит Ильясов?

— Мы сделали всё, что нужно.

— Всё, что нужно, — раздельно повторил Береснев и, двинув стулом, неуклюже поднялся. — Вы хотя бы догадались подсказать тому же Ильясову, как лучше организовать дело? Проинструктировали доярок?

— С Ильясовым я говорил, — неуступчиво сказал Шустров.

— Что толку, что говорили, а агрегат-то бездействует!.. Ни черта и эти не работают. — Береснев ткнул пальцем в бумажку под стеклом. — У Борщаговского насос не тянет, у Прохорова — сосковая резина попорчена… Смеются доярки над такой механизацией! — и опять сел, кажется очень недовольный собой. — Видите, как оно получается, Арсений…

— Родионыч, — подсказал Шустров.

— Не очень хорошо, Арсений Родионыч, — отчетливо выговорил Береснев. — Формально, конечно, вы здесь ни при чем: установки поставили, и, как говорится, отдавай якоря. Ну а если не формально, а по существу?.. Вгрызаться надо в хозяйство, Арсений Родионыч, самому всё прощупывать. И, между прочим, дружеский совет: никогда не спешите с газетными интервью.

«Вот тебе и „стараемся как можем“», — корил себя Шустров на обратном пути.

В Снегиревку он вернулся с оформившимся в дороге планом: завтра же приступить к капитальной проверке всех средств механизации на фермах. Сидя в кабинете Иванченко, он по горячему следу развивал ему и Лесоханову этот план.

Было поздно. Неярко горела настольная, без абажура, лампа. От ее неверного света по лицу Иванченко скользили блеклые тени. Слушал он не перебивая, пригнувшись, а когда Шустров кончил, вздохнул:

— Делайте как лучше.

Лесоханов тоже не имел ничего против изложенных Шустровым соображений. Покусывая спичку, спросил только:

— Береснев, что ли, предложил такую проверку?

— Конкретного он ничего не предлагал, — ответил Шустров. — Но из всего, о чем мы говорили, вывод напрашивается только такой.

Лесоханов бросил спичку в угол, сказал:

— Дело безусловно нужное, но пока потерпим. Вот с посевной разделаемся, тогда я первым вашим помощником буду.

— С двумя людьми я бы вполне обошелся, — настаивал Шустров.

— Нельзя, Арсений Родионыч. Сердитесь не сердитесь, но сейчас вас даже не могу отпустить. — И сбивчиво, как случалось с ним всегда, когда приходилось растолковывать совершенно, казалось бы, простые истины, Лесоханов стал объяснять, что с ходу такие вопросы не решаются.

Шустров нетерпеливо поднялся:

— Как хотите, но я остаюсь при своем мнении.

— Зачем же такая крайность!..

Андрей Михалыч не сомневался в желании Шустрова навести на фермах порядок (этого требовали от него и служебные обязанности), но его смутило — откуда вдруг взялась этакая прыть? В напористости Шустрова проглядывала своевольная, не считающаяся ни с чем прихоть, именно из тех, о которых говорится: вожжа под хвост попала. И еще смущало его, что никак не может добиться делового и товарищеского контакта с молодым помощником, довольно, кажется, самонадеянным. Но всё это представлялось Лесоханову наносным, как, накипь масла в картере: стоит поскоблить накипь, и обнаружится чистый металл.

А Шустрову, как и раньше, претила казавшаяся ему недалекой лесохановская простота. И только неподдельное уважение к большому опыту и неоспоримому авторитету главного инженера прочно удерживалось в нем.

5

В ненастный апрельский день, когда Арсений сидел в кладовке у Земчина, Нюра прибежала сюда — взволнованная, с каплями дождя на непокрытой голове.

— Арсений Родионыч, — крикнула с ходу, едва открыв дверь. — К телефону вас, срочно!

— Откуда?

— Из города. Из облисполкома.

Не обнаруживая беспокойства, Арсений вместе с Нюрой поспешил в контору. Далекий, подмешанный шумами голос предлагал ему завтра к часу дня явиться в отдел кадров облисполкома.

— Что такое? — тронула его Нюра.

— Что-нибудь по делам, — сказал он и медленно прошел к себе.

Думалось всякое: о последнем разговоре с Бересневым и его не совсем ясных вопросах, об Узлове, — а лучше всего было не ломать голову домыслами, набраться выдержки. Он вернулся в мастерскую и довел до конца начатую с Земчиным и Лаврецким опись неликвидов.

О вызове он не распространялся, — сказал только кому следовало. Придя домой раньше Лесоханова, он привел в порядок свои вещи, лег спать и чуть свет был на станции.

В городе было свежо, по улицам метался ветер. Не заезжая домой, — времени было в обрез, — Шустров поехал в центр, к старинному зданию с колоннами, где помещался облисполком. В отделе кадров ему сказали, что в три часа дня его примет лично Федор Иваныч, а пока предложили заполнить анкету и написать автобиографию.

Справившись с этим делом, Шустров вышел в коридор покурить. Теперь не могло быть сомнений, что какая-то перемена ожидала его; во всяком случае, следовало собраться с мыслями.

— Арсений!

Он смотрел на приближающегося коренастого человека, не сразу сообразив, что тот зовет его.

— Ну, что́ смотришь? Забыл?

— Гоша! — протянул обе руки Шустров, узнавая Амфиладова, институтского однокашника.

— И ты тоже!.. Ну так и есть: он и тебя называл!

— Кто называл? — уставился Шустров на товарища, встревоженный его недовольным видом.

— Узлов, — спешил, как всегда, Гоша. — Я ведь только что от него. Тут наших несколько молодцов заарканили… Меня можешь поздравить: старший инструктор облисполкома, квартиру дают.

— Поздравляю, — сказал Шустров.

— Ну, ты уж и всерьез?.. Прижился я, Арсений, к своему Краснопольскому совхозу, хоть и говорят — глухомань.

— Делаешь-то там чего?

— Механиком в отделении… «Кому что», а? — улыбнулся Гоша, напоминая Арсению его слова из давнего их спора. — А тебе-то, пожалуй, и карты в руки…

Шустров не успел ответить, — из приемной председателя выкрикнули его фамилию.

Как и в первый раз, минувшей осенью, Узлов поднялся ему навстречу. Справясь о самочувствии («село-то, вижу, на пользу идет. Ишь здоровяк какой!), вернулся к столу, сел. Арсений вдвинулся в глубокое кресло. Проглядывая бумаги в папке, Узлов неторопливо вел разговор о ремонте техники и механизации ферм, о людях. Арсений отвечал спокойно, фамилии и цифры называл по памяти, без заминки.

— Вижу, ты хорошо освоился не только со своей должностью, — сказал Узлов, приглаживая со лба густые пружинистые кудерьки.

— Обстоятельства заставляют, Федор Иваныч.

— Обстоятельства — одно дело. Нужны, кроме того, деловая хватка, увлеченность. Вот этих-то важных качеств у Иванченко и нет.

— Он весьма добросовестный, — счел нужным заметить Шустров.

— Выгораживаешь шефа? — усмехнулся председатель. — Не поможет! Добросовестность — хорошая вещь, но, как говорится, на одной кобыле далеко не ускачешь… Так вот, товарищ Шустров, — остро отточенным карандашом он почесал широкую ладонь. — Мы тут посоветовались и пришли к выводу, что руководство вашей «Сельхозтехники» надо освежить. Решили выдвинуть на должность управляющего вас. — И примолк, не спуская глаз с Шустрова.

Шустров понимал, что приличие требовало — учитывая его молодость — отказа или ссылки на недостаточную опытность, что он, успев обдумать, и сделал.

— Конечно, трудно придется на первых порах, не без этого, — сказал Узлов. — Но ничего, поможем. Да и сам ты говоришь, что народ у вас отменный.

Какая-то мысль смутно обеспокоила Шустрова, и, может быть, она же проявилась тотчас в образе медлительного человека с тяжелыми челюстями. Он спросил, сомневаясь, насколько это удобно:

— Если не секрет, Федор Иваныч: это рекомендация райкома?

Узлов сунул карандаш в старинный бронзовый стакан.

— Вообще-то с Бересневым был разговор, — сказал, раздумывая, и, кажется, не очень довольный вопросом. — Он в курсе дела, и на его поддержку можешь рассчитывать… Так вот, — поднялся он, вновь выходя на дорожку. — Завтра явишься на бюро обкома — там тебе скажут, когда, и — к делу!

Домой Шустров ехал успокоившийся, постепенно ощущая себя в новом положении. Он хотел сосредоточиться на делах «Сельхозтехники», но в первые минуты голову забивали пустяшные мысли о кабинете и квартире, о старом «козле», на котором разъезжал по району Иванченко. «Ладно тебе, будет об этом», — отмахивался он.

Марии он позвонил на работу еще из облисполкома и, ничего не говоря, попросил ее приехать пораньше. Она встретила его в дверях — щупленькая, с темными мягкими волосами и большими, обычно восторженными, а сейчас тревожно смотревшими глазами.

— Так неожиданно? Случилось что-нибудь?

Он обнял ее, сказал как можно серьезней:

— Случилось, Машенька. Вызывали в облисполком. — Было бы, верно, здо́рово придумать что-нибудь позаковыристей, но не выдержал — приподнял Машу, вернул глазам ее восторженность: — Считай меня с завтрашнего дня управляющим «Сельхозтехникой».

С неожиданной силой она закружила его по комнате:

— Как хорошо, Арсик! Теперь-то уж комнату быстрее получишь.

— Квартиру, товарищ начальник, — солидно поправил он.

— Всё равно, только бы скорей. Я уж давно своих предупредила.

Мария работала всё там же — в горкоме комсомола, заведовала сектором учета. Свою работу она считала важной и нужной, и вместе с тем часто думала, что это всё-таки не настоящая работа, не настоящая жизнь, а настоящие работа и жизнь были на заводах и фабриках, на селе, где работал муж. Она не имела ни городской, ни сельской специальности (на комсомольскую работу пошла со школьной скамьи), не имела понятия о сельском хозяйстве, но хотела и ждала в своей жизни перемены, не страшилась ее.

Вечером они вместе сходили в детский сад за Иришкой. Ветер не унимался, крутил на асфальте холодную пыль.

— Папа приехал, папа!.. Не узнаёшь? — поднимая дочь, говорила Мария.

— Ну идем ко мне, — сказал Шустров и неловко взял Иришку на руки. — Конфетку хочешь?

Она смотрела на него ясными и широко, как у Марии, открытыми глазами. И лицо у нее оформлялось, как у Марии, — удлиненным, но в подбородке, еще по-детски припухлом, угадывалась бороздка, которая со временем разделит его, вероятно, надвое. Это была наследственная шустровская черта, по семейным преданиям — знак упорства и твердости.

И, вглядываясь в лицо дочери, Шустров отчетливо увидел вдруг сундучок за шкафом и белобрысую девчушку на нем, и еще увидел комнату, где всё было как на привале… «Ты, кажется, готовил себя к большим делам. Вот они, твои дела!..»

Торопливо он развернул конфету, бросил обертку. Ветер подхватил ее и, не опуская на землю, кружил, кружил…

Глава седьмая

ИСПЫТАНИЕ

1

По тому, с какой неопределенностью ответил Узлов на вопрос — рекомендован ли он, Арсений, райкомом, как быстро свернул затем беседу, Шустров догадывался, что, должно быть, единого мнения по этому вопросу не было. Догадку подтверждала и последняя его встреча с Бересневым. В самом деле, если бы райком рекомендовал его, Арсения, почему не сказать об этом? Так размышлял он, логически возвращаясь к знакомой по прежним впечатлениям мысли: было что-то неладное, неясное в отношениях между двумя руководителями. А за нею, как звено в цепи, волочилась другая, тоже не новая: какой из двух сил отдать предпочтение, если жизнь поставит его перед таким выбором? И думалось: подождем, посмотрим…

Обстоятельства, круто изменившие две биографии — Иванченко и Шустрова, складывались сложно. Шустров не знал их предыстории, как не знал и того, что два человека в «Сельхозтехнике» — Иванченко и Лесоханов — в разное время и один независимо от другого были наслышаны о возможном его назначении.

Соображения о том, что Иванченко как руководитель сдает, возникали в районных и областных организациях не раз; всем своим растерянно-смущенным видом Яков Сергеич и сам давал им пищу. Береснев также видел перемены в управляющем, которого знавал в лучшей форме, но пока на станции были Лесоханов и хорошо отлаженный им коллектив механизаторов, оснований для беспокойства не находил. Тем не менее судьба Иванченко была предрешена еще в декабре, на районном совещании животноводов.

— Разве это руководитель? Ни богу свечка ни черту кочерга! — говорил Узлов в кабинете Береснева. — Молодежь надо двигать, Павел Алексеич… Вот тебе, пожалуйста, тот же Шустров: специалист, комсомольский работник. Напористый. Смотри ты, как ловко Ильясова подколол!

Береснев помолчал. Предложение Узлова было тем и неожиданно для него, что сам он не видел особой необходимости в замене Иванченко. Собираясь с мыслями, он высказал свою точку зрения на расстановку сил в «Сельхозтехнике», упомянул о коллективе, о Лесоханове. Об Иванченко сказал с ноткой сочувствия:

— Растерялся человек после реорганизаций: то МТС, то РТС, а теперь вот «Сельхозтехника». С кем не может быть такого? А переболеет — опять потянет.

— Что-то не пойму я этой логики, товарищ Береснев, — возразил Узлов. — Значит, сиди у моря и жди погоды? Так?

Береснев, сцепив руки на столе, думал. Всё, что он мог сказать о Шустрове, было пока неопределенно. Кажется, заносчив, стремится выделить себя, произвести впечатление. Кажется, не по годам внушителен, «из молодых, да ранний»… Мало было наблюдений, мало фактов (разве что эти доильные установки, преждевременно зачисленные в разряд действующих). Словом, одни ощущения, с которыми не ввяжешься в полемику. Но и они беспокоили. А когда Шустров был приглашен в кабинет, Береснев, присматриваясь к нему, снова почувствовал внутреннюю настороженность.

Тогда же зашел разговор о Лесоханове. Его фамилию в качестве кандидата на должность управляющего назвал Прихожин. Узлов вопросительно взглянул на Береснева, тот улыбнулся:

— Не пойдет… На эту тему я говорил с ним. Обиделся, и правильно, по-моему: «Что ж я — не руководитель? Или всё руководство только в том, чтобы писать приказы, а не машины ремонтировать?»

— Где же «правильно»? — усомнился Узлов. — С такими представлениями о руководстве лучше, конечно, не руководить… Так что ж, может варяга вам прислать?

Береснев дунул в папиросу: нет, варяга не надо… Еще один такой разговор, в котором позиция Узлова была подкреплена выступлением газеты, — и вопрос о смене руководства решился окончательно. А пока Шустров ездил в город, Иванченко был приглашен в Березово, к Прихожину.

— Садись, Яков Сергеич, прошу, — с преувеличенным доброжелательством встретил его председатель исполкома и, когда Иванченко сел, заговорил ни с того ни с сего о состоянии березовских дорог и о задачах, которые стоят перед работниками дорожного управления. Ничего вначале не понимавший, Иванченко изумленно выставлял на него кругляшки линз. Лишь на третьей минуте, сообразив в чем дело, сказал:

— Не финти, Алексей Константиныч!.. На управление, что ли, сватаете?

— Начальником, — сдался Прихожин. — Объем там, правда, поменьше, но ответственность не меньшая.

— Ответственность и при уходе за курицей нужна, дорогой Алексей Константиныч. А по мне лучше прямо сказать: устарел, в обоз угодил. Думаешь, не пойму? Честно говоря, и сам я хотел было в отставку подать, да всё благоверная отговаривала. Рубли считала.

Смущенный признанием Иванченко и ненужным своим дипломатничаньем, Прихожин улыбнулся:

— Что ж, Яков Сергеич, хорошо, что сам понимаешь… Съезди для начала на юг, отдохни. Путевку мы тебе дадим.

— Насчет юга — это, пожалуй, можно. Благодарствую, — согласился Яков Сергеич. — Только вот мое слово: никуда я из МТС не уйду (по привычке, должно быть, назвал «Сельхозтехнику» по-старому). Хоть бригадиром, хоть слесарем, а останусь на месте… Не бойся, подвоха с моей стороны не будет.

— Ну что́ ты, Яков Сергеич, какой там подвох, — ответил Прихожин, и уже не с наигранной, а с настоящей доброжелательностью проводил Иванченко до двери.

2

Трудно понять, как это случается, но весть об утверждении Шустрова обогнала его в трехчасовом пути от города. Едва приблизился он к конторе — навстречу сутулый старичок, завхоз. Щурит от солнца веселые глаза, говорит, и, кажется, душевно:

— С благополучным возвращением, Арсений Родионыч. Поздравляю!

— Спасибо, Кузьмич, — Шустров улыбнулся, но сейчас же со стороны представил себя этакой благодушной персоной, натянул скромность на лицо: — Вы-то, собственно, откуда знаете?

— Слухом земля полнится, Арсений Родионыч…

Действительно, в конторе почти уже все знали о его назначении и встречали, в общем-то, приветливо, без панибратства и подозрений, чего он смутно опасался. И эта приветливость подбадривала его. Очень просто, словно бы ничего не случилось, но так же радушно встретил его и Лесоханов. Сжимая его небольшую, крепкую ладонь, Шустров сказал:

— Надеюсь на вашу поддержку, Андрей Михалыч.

— Иначе и быть не может, — ответил не задумываясь Лесоханов.

Как ни странно это казалось самому Андрею Михалычу, но известие о назначении Шустрова лишь в первые минуты обеспокоило его. Вначале представилось, что кто-то там, наверху, поступил неразумно, как шахматист, передвинувший на доске не ту фигуру. Но скоро эта мысль сменилась другой: может быть, сам он недосмотрел каких-то особых качеств в молодом инженере? И уже трудно было отделаться от впечатления, будто все эти месяцы Шустров находился в «Сельхозтехнике» в роли стажера, готовящего себя к более масштабной работе, которую и получил, завершив стажировку.

До сдачи нового дома оставалось не много времени. Шустров решил всё же не стеснять больше Лесоханова, да и просто казалось неудобным жить теперь с ним под одной крышей. По поручению Узлова Прихожин схлопотал ему на время комнату в другом доме, и, не мешкая, Шустров перетащил сюда чемодан. Перед уходом от Лесоханова он одарил Серафиму Ильиничну тортом, Леньке привез из города «Конструктор», и последний вечер в тесной кухоньке прошел в беседе за чашкой чаю.

Стучал Ленька полосами железа. Серафима Ильинична угощала дочь кремом. Позвякивая ложечкой в стакане, Лесоханов говорил о реконструкции мастерских, — последние месяцы эта мысль особенно занимала его.

— Сплю, Арсений Родионыч, и вижу: поточные линии, сборочные стенды, отработанная, как на заводе, технология. И сходят с ремонтного потока тракторы, автомашины… Вот тебе, председатель, классная техника, вот гарантийные паспорта! Получай!

Шустров, слушая внимательно, вспомнил утренний разговор с Климушкиным. Первый доклад плановика был не из веселых.

— Всё это очень хорошо, Андрей Михалыч, — сказал он. — Но вот в будущий вторник зарплата, а денег кот наплакал.

Лесоханов пригубил стакан, улыбнулся:

— Ну, вы на них, на финансистов наших, жмите. Как-нибудь выкрутятся… Одно, впрочем, скажу наверняка: наладим технический уход, да если еще реконструкцию проведем, — без денег не будем!

— Правильно. Но сейчас надо прежде всего обменный фонд машин создать, торговлю запчастями развернуть…

— И это дело, — мирно согласился Лесоханов.

Приняв от Иванченко дела, Шустров внешне ни в чем не изменился. В беседах с людьми по-прежнему был сдержан, ходил руки за спину, улыбался скупо. В те же часы, что и раньше, вставал, приходил на работу. Недавние мысли о новой машине и обстановке в кабинете были забракованы ввиду их явной незрелости. Кое-что, правда, пришлось сделать. Он перевел в мастерскую шофёра «газика» — человека, мало ему знакомого, взяв к себе дядю Костю; предложил Кире Матвеевне заменить настольную лампу, — всё по мелочам, в пределах благоразумия.

Но в главном, в организации работы аппарата, он решил с самого начала установить новый порядок, хотя еще не представлял ясно, как он будет выглядеть.

— Кира Матвеевна, — сказал он секретарше к концу первой субботы своего управления. — Послезавтра у нас, как обычно, диспетчерское. Предупредите всех, чтобы являлись точно к девяти, без опозданий. — И вручил ей список приглашенных на совещание.

В понедельник он пришел в контору раньше обычного — посмотреть бумаги, подготовиться к диспетчерскому часу. В прохладных комнатах никого еще не было.

Шустров открыл дверь в кабинет, и кровь прихлынула к его щекам: у стола вполоборота стояла Нюра, водила руками над бумагами, будто колдовала. Услышав скрип, она повернула голову и тоже вспыхнула, засветилась на солнце в смущенной улыбке.

— Нюра, — сказал он. — Что это? Что вы тут делаете?

Она отняла руки от стола, прикусила дольку пухлой губы. И тогда Шустров увидел среди своих бумаг граненый стакан и в нем распавшийся букетик каких-то бледно-голубых ранних цветов. Всё стало ясно без объяснений. «Не хватало еще этих сентиментальностей». Войдя в кабинет, он прикрыл дверь.

В окно ломилось солнце, выплескивалось на пол, на стены. Шустров искоса поглядывал на пустынную улицу. Надо что-то сказать Нюре — разумно, убедительно, мягко, но чтобы это было раз и навсегда. Ему было жаль ее, ничего плохого он ей не хотел и сейчас с досадой подумал, что все эти дни не обмолвился с нею добрым словом, обходил стороной.

— Нюрочка, — сказал он тихо, твердо. — Я должен сказать… Ты должна меня правильно понять («должен, должна — тьфу ты, путаник, ну же, выбирайся!»). — Между нами теперь ничего не должно быть. И… ничего не было. Пойми меня правильно. Ведь я не обманывал тебя, ничего не скрывал…

Она уронила руки, пригнула голову. Не своим певучим, а чужим голосом спросила:

— Что же изменилось?

«Ты даже этого не можешь понять», — подумал он.

Не поднимая головы, Нюра потянулась за цветами.

— Оставьте, зачем же.

Она поставила на место стакан и тенью скользнула мимо Шустрова. «Закатит еще, чего доброго, истерику». Нет, получилось не разумно, не мягко, а топорно. Топорно, как вся эта незавидная история. Теперь достаточно одного ее признания, десятка слов, и всё, что только еще начинается, пойдет насмарку. Ну и черт с тобой, сам распустил все моральные застежки!..

Понадобилось немало усилий, чтобы за полчаса до совещания вернуть утраченное равновесие. «Почему всё должно пойти насмарку? Из-за чего бы? Просто надо что-нибудь придумать…» Перед самым совещанием он незаметно заглянул в диспетчерскую. Нюра сидела на месте. Подперев голову ладонью, кричала в трубку:

— «Искра»! «Искра»!.. Сколько можно ждать?..

«Ничего, перетерпится»…

3

Неизвестно, что́ помогло — внушительное предупреждение Киры Матвеевны или желание посмотреть и послушать, как поведет дела новый управляющий, — но большинство приглашенных явилось точно. Сидели каждый на своем месте. Несвязно плелся случайный разговор, — хмурый вид Шустрова не способствовал оживлению. Устроившись сбоку шустровского стола, Климушкин листал бумаги в папке — готовился к сообщению о выполнении плана.

Попозже других вошел Иванченко; предполагалось, что после отпуска он станет заведующим мастерскими. Все стулья были заняты, и Лаврецкий предложил ему свое место.

— Сиди, дорогуша, сиди! — замахал руками Иванченко. — Я здесь вот, с краешку… Всё равно последний денек.

— Едешь, Яков Сергеич? Решено? — спросил Земчин.

— Порядок, Федя! Вчера Прихожин, спасибо, сам позвонил: в Ессентуки путевка.

Шустров взглянул на часы: шесть минут десятого. Постучал легонько карандашом по чернильнице:

— Кого у нас нет, товарищи? Васильева, Лесоханова…

— Никак Андрей Михалыч в бухгалтерию пошел, только что видел, — метнулся к двери, по давней привычке, Иванченко.

— Спасибо, Яков Сергеич, сидите, — сказал Шустров. — Так мы народ распустим… Начнем, — и предоставил слово Климушкину.

Минут через пять подошел Лесоханов. Взглянул озадаченно на говорившего Климушкина, на Шустрова, сказал недовольно:

— Из «Зари» там приехали…

По раскладкам Климушкина получалось, что денежных поступлений в ближайшие дни не ожидается, а раз так — надо форсировать ремонт и сдачу техники.

— За техникой дело не станет, — возражал Лесоханов. — А вы вот на запчасти нажмите.

Выслушав обе стороны, Шустров сказал примирительно:

— Надо по всем линиям действовать, товарищи, все резервы мобилизовать.

Едва досидев до конца совещания, Лесоханов убежал в мастерские; разошлись и остальные. Климушкин возился с оборвавшимися тесемками папки.

— Дожили, Арсений Родионыч, при старом-то начальстве: порядочных папок нет. Э?.. Андрея Михалыча я, сами знаете, весьма уважаю, но скажу честно: странная его позиция мне непонятна.

— Что вы имеете в виду? — спросил Шустров.

— А то, что слишком уж скрупулезен с техникой, за каждый болтик боится. Да что болтик!.. «Натики» вон из старого фонда прошли обкатку, включены в ведомость, а он всё придерживает.

— Видимо, что-нибудь не в порядке.

— Э!.. Всякое может быть, — повел Климушкин длинным, как карандаш, указательным пальцем. — И перестраховка не исключена… Но что скажут люди: новый управляющий, и без зарплаты?

Шустров смотрел на его лоснящийся пробор, на черные, с блеском нарукавники и думал, что Климушкин намекает, вероятно, на какое-то решение денежного вопроса.

Продолжая начатый разговор, они направились к мастерским. Под теплым солнцем подсыхала дорога. Отполированные в зиму под гранит, раскисли и стали самими собой ошметки навоза.

На прикатанной площадке было людно. Подцепив руку Шустрова, Климушкин повел его к дальнему навесу, где стоял один из «натиков», о которых он только что говорил. У трактора топтался усатый, краснощекий — точно сбежал из репинской компании запорожцев — Бидур, председатель колхоза «Заря», из полеводов. Когда Шустров и Климушкин подошли, председатель вежливенько приподнял шляпу, ткнул через плечо пальцем:

— Скильки он по описи тянет?

— Тысячу триста, копейка в копеечку, — по памяти сказал Климушкин. — Бери, Семен Семеныч, пока дешево. На полном ходу машина, сейчас и счетик оформим.

— Це гарно… Ну-кось, побачим!

Смахнув шляпу, Бидур полез в мотор, деловито запустил его, забрался на сиденье. Шустров с любопытством наблюдал за этой сценой, а Климушкин подталкивал его сбоку: «Вот вам и полевод, Арсений Родионыч!» — и, казалось, был смущен. Машина тяжело стронулась, вышла из-под навеса, но сейчас же остановилась. Бидур переключал рычаги; дрожа в горячем ознобе, трактор рванулся и опять стал, обволакиваясь дымом. Покопавшись еще в моторе, председатель сказал в сердцах:

— Що ж вы сватаете, как цыган кобылу? За Щукаря примаете? — и ус нацелил на Шустрова. — А ну сядь сам, попробуй!

— Кто сватает? — возразил Шустров. — Полегче на поворотах, Семен Семеныч… Сам берешь — сам и отвечай.

Бидур махнул рукой, отходя, и не успел Шустров обдумать случившееся, как к «натику» прилип Ильясов со своим собственным инженером, которым успел обзавестись. Инженер — щекастый паренек с заросшими висками и почему-то в морской фуражке с «капустой» — тыкался носом в двигатель, а Ильясов, стоя возле, распинался перед Шустровым и Климушкиным:

— Деньги есть — ссуду получил. Вы только с монтажом подсобите, а уж я такую мастерскую закачу — весь район ахнет!

— Смотри, проахаешься, Лазарь Суреныч, — подошел со стороны Лесоханов. — Что тебе — «Сельхозтехники» мало?

— Вот уж и завидки берут!..

Не слушая его, Лесоханов повернулся к «натику». В это время щекастый спрыгнул с трактора, весело сказал:

— Говори, председатель, чтобы завернули покупку. Берем!

— Оформляем, Арсений Родионыч, дай руку, — подхватил Ильясов.

Шустров не заметил протянутой руки, — смотрел на Лесоханова. А тот, покусывая губы, переводил недоуменный взгляд с «натика» на морскую фуражку, на Климушкина, на Шустрова.

— Ничего не понимаю, — сказал Лесоханов. — Я же просил не включать этот «натик» в ведомость. У него не отрегулирован карбюратор, подшипники не подтянуты.

— В ведомость включал не я, а комиссия, — щепетильно ответил Климушкин. — И, кроме того; трактор прошел обкатку.

— Прошел, но дефекты еще не устранены.

Пошарив глазами по лицам всех трех представителей «Сельхозтехники», Ильясов взмахнул рукой, как плетью:

— Ну, вижу, вы и между собой-то не разобрались! И чего ты смотришь, дипломник?

— Здесь просто, видимо, недоразумение, — сказал Шустров размеренно и веско, как арбитр. — Ни о какой сделке речи пока нет. А посмотреть — пусть посмотрят товарищи, пусть сами разберутся.

Выдержка далась ему нелегко. Он не мог с уверенностью сказать, что Климушкин пытался сбыть неисправную машину, — плановик мог не знать результатов обкатки. Не знал их и Шустров, хотя признаться в этом не решился. И самому себе он не хотел признаваться, что всё-таки надеялся на изворотливость плановика. «Опять, как с Бицепсом, запрещенный прием?» — припомнился ему случай из студенческой практики.

Не мог понять истории с продажей и Лесоханов. Пойти на аферу осторожный Климушкин, по его убеждению, не решился бы, на Шустрова это тоже не было похоже. Возможно, в самом деле произошло недоразумение. Но смутная тревога оставалась. «Черт меня дернул подойти к этому «натику» некстати», — ругал он себя.

Дня два-три он был сдержан в разговорах с Шустровым, о случившемся не вспоминал, но оба при встречах испытывали неловкость, стремились найти как-то общий язык. А четвертый день был днем получки.

Деньги на зарплату, конечно, нашлись, но и Шустрову пришлось немало похлопотать.

— Вот они — кровные! — говорил он не без гордости Лесоханову, выравнивая стопку банкнот — только что полученную зарплату.

Они были вдвоем в кабинете. Облокотись на стол, Лесоханов полуспросил:

— Хлеб-то не легко достается, Арсений Родионыч?

— Нелегко, верно.

— Д-да… Но всё-таки деньги — дело наживное. — Андрей Михалыч сдвинул кепку, почесал затылок. — База у нас хорошая, народ чудесный. Давайте-ка так, Арсений Родионыч: вы берите на себя хозяйственную часть, заключайте договора (улыбнулся: у вас это получится!), а я уж, как всегда, — технику. Да вот если еще на реконструкцию деньги схлопочете — совсем будет отлично.

— Оно, видимо, так и должно быть, — согласился Шустров.

Предложение Лесоханова понравилось ему своей определенной позицией и, казалось, отвечало собственным его настроениям. Именно так: каждому свое — по призванию, по качествам…

Многое в эти дни представлялось ему в необычном освещении и словно бы подчеркивало значительность происшедшей с ним перемены. Одна второстепенная встреча, которой он не придавал решительно никакого значения, особенно дала знать об этом.

Был вечер, и он направлялся в столовую поужинать. У буфетной стойки стояла небольшая очередь, а за стойкой щелкала на счетах Луиза. Шустров, избегая теперь встреч с нею, приостановился, но она успела заметить его. Помедлив, он подошел к буфету, и, когда последним в очереди приблизился к Луизе, она наклонила голову:

— Поздравляю, товарищ управляющий! Что-то вы уж совсем не показываетесь!

— Дела, — сказал он, напряженно всматриваясь в меню.

А Луиза, привалившись к буфету, нашептывала:

— А-яй!.. Нехорошо друзей забывать. Я так хотела вам новым проигрывателем похвалиться. Зашли бы…

Тогда он поднял глаза и с удивлением увидел перед собой не ту Луизу, которую привык видеть — с янтарными локонами и светлым лбом, а обыкновенную рыжеволосую бабенку, накрашенную, с блудливой улыбкой. Впечатление необычности было настолько сильным, что он не сразу нашелся с ответом на Луизины любезности. Он сказал ей что-то невразумительное и, взяв талончики, поспешил к столу. Оставалось не совсем ясным — с нею или с ним случилась такая необычайная метаморфоза, но самый ее факт был неоспорим, и это осознавалось Шустровым как хороший признак.

Вернувшись в свою холостую комнату, он просмотрел газеты, написал письмо Марии, затем вытащил из стола тетрадь в зеленой обложке. Он никогда не вел дневник, но после назначения потянулся как-то к бумаге, стал записывать мысли и события.

«9 апреля, — писал он, подсев к столу. — Исполнилось две недели, как я приступил к обязанностям управляющего. Решил прежде всего навести порядок в аппарате, и, кажется, люди это почувствовали…»

Машинально он поставил одну точку, другую… Ему вспомнилось, с каким приподнятым настроением шел он на первое  с в о е  диспетчерское совещание и как было неожиданно увидеть в кабинете Нюру с цветами; вспомнился сердитый выкрик Бидура: «А ну сам сядь, попробуй»… Он закурил, подошел к окну.

Ночь опустилась над поселком, свет фонарей рассеивался в ней одинокими туманностями. В открытую форточку подувал влажный ветер с полей, и слышно было, как там, на незримых березовских просторах, весна невнятно шуршала чем-то, хлопотливо прибирала землю.

Шустров до боли в пальцах придавил о пепельницу папиросу. Взглянув на тетрадь, захлопнул ее, сунул в стол.

4

С рассветом в щель ставня врезался обозначенный пылью луч. Петро бесшумно поднялся, выскочил открыть ставень. При свете наступающего дня он тщательно побрился, надел под спецовку новую рубашку, повязал галстук. Для него этот обычный рабочий день был необычным: в «Зеленой горке» сегодня было назначено первое испытание его разбрасывателя удобрений.

Запивая булку с колбасой холодным чаем, Петро смотрел на тесную баньку, на спящих жену и девочек, с тревогой думал: будет ли перемена в жизни семьи?

Несколько дней назад жилищно-бытовая комиссия пересматривала в последний раз заявления на жилплощадь в новом доме, который уже отделывался. Был приглашен и Петро. В комнате рабочкома сидели члены комиссии — Агеев, Алеша Михаленко и председатель Алла Петровна — сотрудница бухгалтерии. Присутствовали также Шустров и Лесоханов, рядом с ними чистил ножом ногти Земчин. Зачитав заявление слесаря, Алла Петровна спросила: какие будут суждения? Петро, опустив руки, мял кепку на коленях. После небольшого молчания Агеев предложил дать семье Жигая отдельную двухкомнатную квартиру; Лесоханов поддержал его. И тут слово взял Шустров. «В принципе я не имею ничего против предложения Агеева, — сказал он. — Но если говорить по существу, Жигай не может претендовать и на комнату». Земчин и Лесоханов попросили его разъяснить свою мысль поточнее. «А очень просто, — ответил Шустров. — Квартиру или комнату мы ему, положим, дадим, а через неделю, не дай бог, увольнять придется, как нарушителя дисциплины. Сами подумайте, и ты, Петро, тоже: по-государственному ли это?» Конечно, это было не по-государственному, и все молчали, а Петро опять, как в Гришаках, увидел голубые холодные льдинки и почувствовал вдруг, как почва ускользает из-под ног. Тогда слово взял Агеев. «Я, может быть, отвлекусь, — заговорил он ровно, — и пусть Арсений Родионыч извинит меня, но хотелось бы спросить его: а по-государственному ли было, когда мы, скажем, гнали с доильными установками, лишь бы побыстрее отчитаться, или принимали от Петра ремни, не интересуясь, как и откуда они получены?» — «Это не имеет никакого отношения к делу», — возразил Шустров. «Может быть, и не имеет, но Вадим прав», — сказал Андрей Михалыч, а Земчин добавил, что, если на то пошло, видеть в людях только плохое и не замечать хорошего — это тоже не по-государственному. Поднявшийся спор на полчаса отвлек комиссию от заявления Петра, а когда вернулись к нему, единого мнения так и не нашли. Агеев настаивал на квартире, Алла Петровна и Михаленко соглашались только на комнату. «И то в лучшем случае», — поглядывая на Шустрова, сказала Алла Петровна. Шустров хмурился и был, кажется, очень недоволен спором. В конце концов решили рассмотреть заявление Жигая еще раз попозже. С тяжелым сердцем покидал Петро комнату рабочкома.

«Черт его знает, как еще обернется дело», — думал он теперь, надевая перед уходом часы.

При виде часов Петро улыбнулся и понемногу успокоился. Они были его собственные, возвращенные из злополучного залога березовской прокуратурой. Неприятной была для него, но нужной поездка в Березово по совету Земчина и Лесоханова. Его сбивчивый рассказ следователь слушал вначале недоверчиво, но, когда Петро описал приметы двух торгашей из «Новинского», живо заинтересовался. Дальше всё пошло своим чередом, и спустя несколько дней нескладный парень и его дружок-коротышка, на счету которых числились еще кое-какие грешки, оказались под надежным замком. Показания сельповской сторожихи не расходились с тем, что сообщили на допросе сами арестованные: они тоже видели в темноте нетвердо шагающую фигуру, подходили к ней близко, а потом повернули к реке.

— А я уж и себя готов был обвинить в соучастии, — рассказывал Петро в мастерских. — Такое дрянное самочувствие было.

— Поделом: не перекладывай, — отвечали ему.

«Вот оно как бывает», — думал Петро. Оглядев еще раз баньку, он тихо прикрыл за собой дверь.

На площадке, перед мастерскими, было пустынно, тихо; почти вся техника ушла в хозяйства, на полевые работы. Над Жимолохой клубился туман, в поселке кричали петухи.

Петро прошел в тень, под навес, где стоял ДТ с навешанным на гидроподъемник разбрасывателем. Он оглядывал со всех сторон то валкователь, то — на четвереньках, голову к земле, — низ стальной лопаты, шевелил губами: верен ли угол сгиба? Обжигая сигареткой пальцы, присел, затянулся дымком…

Всё было на месте, как задумано, выношено в бессонные ночи. На память пришли последние дни, недели. Слух о новом агрегате прошел по хозяйствам, и не раз уже Андрей Михалыч снимал приезжим механизаторам копии чертежей. А недели две назад вот здесь, под навесом, взмаливался Володя из «Зеленой горки»: «Выручайте, товарищи! По шестьдесят тонн навоза и торфа вывезли — никогда такого не бывало! А раскидывать нечем». — «Погоди, Володя, — улыбался тогда Лесоханов. — Вот эту штучку запустим, как дунет — ни одного штабеля не останется».

— Не спится, изобретатель? Смотри, штаны прожжешь!

Петро поднял голову: к трактору, сбивая кочки, подходил Миронов, — ему сегодня вести ДТ, испытывать агрегат.

— Грех, Коля, спать в такое утро.

Мелькнула длинная качающаяся тень: под навесом показался Земчин. Поздоровался, подсел к Петру, осторожно расставив ноги. Миронов легко, пружиной, вспрыгнул в кабину трактора, ощупал рычаги. Не спуская с него тягучего тоскливого взгляда, Земчин сказал, как будто про себя:

— Пожалуй, и мне бы время попробовать.

— Тяжело, Федя, — посочувствовал ему Петро.

— Нелегко, конечно. А надо…

Закурили. Солнце набирало высоту.

— Слышь, Петро, — соскочил на землю Миронов. — Говорят, запродал Шустров твой разбрасыватель. На корню Володе запродал да еще деньги вперед запросил.

— Мне что. На пользу было бы.

— Я к тому, что продает он, а с тобой волынку тянет, по бризу не рассчитывается.

— Рассчитается, — сказал Земчин. — Никуда не денется.

Подошло еще несколько человек, — балагурили, дымили, осматривали агрегат, подавая Петру и Миронову советы. Туман над Жимолохой утоньшился, припал к воде. У ларя, под раскидистой елью, перекатывал бочки вислощекий продавец.

— Вон, Петро, и Фролыч к банкету готовится.

— Ладно вам…

— Наши идут. Пора, хлопцы, — сказал Земчин и, опрокидываясь корпусом на руки, поднялся.

К навесу подходили Шустров и Лесоханов.

— Готово? — спросил Шустров, взмахнув рукой всем и ни к кому особо не обращаясь.

Петро, глядя под ноги, поскребывал ладонь. Миронов браво подтянулся:

— Так точно, товарищ начальник! Можно выезжать?

— За мостиком остановитесь. Там мы будем, — сказал, словно бы не замечая его, Шустров.

— Валкователь проверил? Инструмент захватил? — спрашивал Лесоханов Петра. — Хочешь на «газике» с нами?

Петро головой мотнул: «Нет!» — и Лесоханов не стал уговаривать слесаря, понял: не хочет с Шустровым ехать.

Миронов и Петро поднялись в кабину трактора. Забился мотор, из выхлопной трубы пыхнули сизые щепотки дыма. Вырулив на площадку, Миронов помахал товарищам: «Приветик!» — и под напутственные возгласы повел тарахтевшую машину на шоссе, к «Зеленой горке».

Ехать было недалеко. Меньше чем через час показался мостик через ручей. За ним некруто всползали к горизонту темные, превшие под солнцем, зеленогорские поля; в разных местах на них возвышались неброские издали, осыпавшиеся штабеля навоза и торфа. Возле ближайшего курганчика стояли кучно люди, блестели стеклами на солнце две «победы» и «газик».

— Привет, Шишкин! — сказал Миронов. — Тут целой комиссией пахнет!

Трактор грузно перевалил через размытую канаву. Под гусеницы бесстрашно, с приветливым лаем, бросились невесть как очутившиеся здесь Гайка и Шайба. Подрулив поближе к легковушкам, Миронов выключил мотор. Петро незаметно соскочил с другой стороны.

Народу на испытание агрегата собралось немало. Были здесь и Береснев, и правленцы из «Зеленой горки», и колхозные механизаторы. Все обступили трактор — кто рассматривал разбрасывающий аппарат, кто широкую лопату, треугольную, на манер наполеоновской шляпы; слышался голос Лесоханова, который давал пояснения. Отойдя к штабелю, Миронов и Петро прикидывали, с какой стороны сподручней начать. Кто-то вдруг спросил негромко, отчетливо: «А Петро где?» — и погромче:

— Жигай!

Петро подошел к трактору. Смутно он ждал этой минуты, готовился к ней, но всё равно по рукам, по телу пробежала непослушная дрожь.

— Чего прячешься? — Береснев подал ему руку.

— Нет… Чего мне, — кашлянул Петро.

Ему случалось встречаться с секретарем райкома, а раз даже показывать ему небольшое приспособление к туковой сеялке, и тогда Береснев остался, кажется, доволен. Не забывая о своих проступках, Петро при каждой встрече с Бересневым, как, впрочем, и со всяким начальством, поджимался, точно ожидал доброго подзатыльника. И теперь, по тому, как секретарь придерживал его руку и всматривался в него как-то пристально и странно, словно посмеивался про себя, Петро был почти уверен, что сейчас-то вот и услышит что-нибудь вроде: «Хороший ты парень, Петро, да вот за галстук закладываешь не в меру». Но, отпустив его руку, Береснев спросил буднично:

— Сам поведешь?

— Нет, Миронов… Он лучше ДТ ведет.

— Что ж, друзья, подавай бог, — улыбнулся Береснев, и Петро как будто впервые увидел лицо его, уже немолодое, в пропылившихся складках, с глазами немного усталыми и добрыми.

Получив от колхозного агронома нужные указания, Миронов развернул трактор, плавно повел его к штабелю. Лопата врезалась в основание штабеля. В ту же минуту часто и дробно, как в грохоте, забарабанили по железу комки удобрений, зашумели лопасти винта, и под крики «Давай! Давай!» раздробленная смесь навоза и торфа широким полукружьем накрыла поле. Подгоняемые настильным градом, люди побежали в разные стороны. Петро медленно шел за трактором, не замечая бьющих по ногам, по штанам хлопьев смеси.

Меньше чем за десять минут от штабеля не осталось и следа, а большой участок вблизи того места, где он стоял, припудрился охряным крошевом. Миронов повел ДТ к следующему штабелю. Люди разрозненно догоняли машину.

— Петро!

Петро обернулся: сбоку догонял его Береснев.

— А ведь неплохо, кажется?.. Ты погоди, не спеши. — Береснев вцепился рукой в борт плаща, точно держался за него. — Долго пришлось поработать с этой штуковиной?

— Не очень. Да и не я один — помощников хватало.

С минуту шли молча, глядя под ноги.

— Живешь-то как, расскажи.

— Как… обыкновенно, — заныло сердце у Петра.

— Да-а, Петро, — протянул, раздумывая, Береснев. — Задаешь ты мне задачку похлеще, чем у Малинина и Буренина…

«Начинается», — отдалось в Петре, однако любопытство пересилило и, кажется, не так уж страшно было говорить с секретарем; даже имя и отчество его пришли на память:

— Это кто же такие, Павел Алексеич?

— Ну! Неужели не слыхал? Впрочем, это так, присказка… — И, неожиданно положив руку на плечо Петра, сказал с силой: — Да ты понимаешь ли, что делаешь?

Петро — голову в плечи:

— С кем не бывает, товарищ секретарь…

— Я не об этом… Я хочу сказать — понимаешь ли, какое золотое дело сделал?.. Вишь, вишь, никак уже к четвертому подбирается!.. Ведь если такую штуковину по всему району пустить — сколько труда сэкономится! Чувствуешь?

— Чувствую, Павел Алексеич.

— А мне вот сдается — плохо чувствуешь. Себя не ценишь, не уважаешь (странно как-то — и строго, и с усмешкой — покосился на Петра: «Извини уж, и я скажу»). Позволяешь, чтобы люди, а среди них, не исключено, и менее достойные, чем ты, честили тебя на всех перекрестках. И ничего, главное, не скажешь, — верно честят. Ты скажи: может, подлечиться треба? Схлопочу — в город пошлем.

— Нет, Павел Алексеич, спасибо. Сам, думаю, справлюсь. — Петро растроганно глотнул слюну. — Иной раз, правда, как бы сказать, и не от себя зависит.

— Ну-ну, это уж ты зря… Это, Петро, в старину добрые русские мастеровые с горя запивали. А у тебя какое горе? Работа по душе, семья хорошая, жилье вот скоро получишь…

— Так ведь не только это, — туманно вглядывался Петро в уходящий ДТ. — Бывает, и с обиды хватишь… Иной бы лучше, может, и выругал от души, а то посмотрит так — и тлёй себя чувствуешь… А ведь у самого, верно, медяк за душой, да и тот зеленый.

Береснев улыбнулся чему-то про себя:

— Это верно, Петро. Обидеть могут иной раз хлестко, всё равно что ранить. Но и это не оправдание.

— А то́ еще досадно, Павел Алексеич, что нашего брата к тунеядцам, к бюрократам причисляют, — откровенничал, не узнавая себя, Петро.

Признание было неожиданным, и Береснев даже приостановился:

— Как? Как? — и не успел Петро повторить — прыснул веселым смехом: — Ох, Петро!.. Ну конечно же, обидно!.. Видишь — совсем никуда не годится!..

Они догнали ДТ на шестом штабеле. Остальные тоже подтягивались к трактору со всех сторон. Лесоханов проверял валкователь.

— Вот это я понимаю — дали прикурить! — кричал запыхавшийся Володя. — Нам бы целой бригаде на весь день хватило, — и бросился пожимать руку Петру.

— Оформляй, Петро, заявку на изобретение, — сказал Шустров, улыбаясь дружелюбно. И взглянул на Береснева: — Совсем бы, кажется, молодец парень, вот только насчет рюмочки слабоват.

— С кем не бывает, товарищ Шустров, — вздохнул Береснев.

5

Двухэтажный шестнадцатиквартирный дом на Лесной готов был к приему новоселов. Шел июнь. В сосняке медово густел запах росистых трав, нагретой хвои. Ветви деревьев шумели зрелой листвой, клонились к окнам. Строители убирали мусор с площадки, прикатывали асфальтированную дорожку.

По документам дом был давно заселен. Считалось бесспорным, что, например, двухкомнатную квартиру на южной стороне займет Шустров, а напротив, тоже в двухкомнатной, но более просторной, чем старая, поселится Лесоханов.

Получил ключ от новой большой комнаты и Петро. Не откладывая дела в долгий ящик, он перевез с Евдокией имущество из баньки, и в ближайшую субботу семья справила новоселье. Приглашены были Малютка, Миронов и дядя Костя, а с жениной стороны — повариха и кастелянша из детского сада, где Евдокия работала няней. Хозяйка была в новом платье, купленном за счет бризовского вознаграждения Петра, и самому ему, и девочкам перепало из того же источника. Пили в меру. Петро крепился, не торопил друзей с повторными, но ближе к концу стал посасывать, зудить старый знакомый — червячок. С досады он приглушил его полстаканом и, едва разошлись гости, лег. А под утро проснулся с тяжелой головой и удручающим ощущением какой-то беды. Обеспокоенный, он растолкал Евдокию, спросил — всё ли прошло благополучно?

— Спи, — сонно ответила она. — Кабы всегда так…

«Всё равно не годится, — хмурился Петро. — Раз память отшибает, какой из тебя питух?..»

Хлопотливо обживали дом и другие семьи. Этажом выше по той же лестнице сколачивал что-то на своей кухне Андрей Михалыч, через площадку готовился к встрече жены Шустров.

В конце июня Мария ушла из горкома комсомола; исполнялось давнее ее желание — уехать на село, быть с мужем. Но когда получила на руки трудовую книжку и увидела в паспорте фиолетовый штампик: «Уволен» — первый такой штампик на белом и хрустком, как новый рубль, листке, — глаза прозрачно заволокло: должно быть, уже навсегда расставалась с комсомольской юностью. И с этой мыслью, которая не уменьшала радость, а словно бы для терпкости подмешивала к ней горчинку, она выехала из города.

Недели две ушло у Марии на обжитие квартиры, устройство Иришки в детский сад, на знакомство с соседями и со Снегиревкой.

Всё было ей здесь в новинку и по душе: квартира, простые, и именно такие, какими представлялись ей, люди, душистые утренние зори. В городе не бывает такого, чтобы, проснувшись, увидеть у самого окна рыжие стволы сосен, услышать перезвон колокольцев, которым дают знать о себе забредшие в кусты коровы.

Привезенную из города мебель Мария расставила по своему усмотрению. В меньшей комнате оборудовали спальню, в большей — гостиную; кое-что пришлось привезти из березовского универмага.

— А обедать можно и в кухне. Она такая чистенькая!

— Делай как лучше, — отвечал Арсений, находя восторженность Марии наивной.

Наведя порядок в квартире, Мария обнаружила немало свободного времени; дочь не связывала рук, разве что вечерами. Никогда раньше Мария не помышляла, что может, ни о чем не думая, с легким сердцем бродить но лесу, рвать цветы, собирать в овражках пахучую малину.

— У меня пока законный отпуск, Арсик, не сердись, — шутила она порой, не оправдываясь перед мужем и всё же замечая неясную смурость в его глазах.

— Я тебя не тороплю, Маша, — отвечал он. — Можешь вообще не работать. Никакой необходимости в этом нет.

Она смахивала с бровей темные пряди:

— Нет уж, так не выйдет!.. Чем-нибудь обязательно займусь. А осенью — в заочный сельскохозяйственный техникум.

— Смотри, упекут потом куда-нибудь — костей не соберешь, — посмеивался он.

Но он тревожился, если она подолгу не приходила домой, осторожно расспрашивал, где была, с кем; слишком еще свежи и неприятны были в памяти встречи с Нюрой, с Луизой…

Вечерами, если Шустров задерживался на работе, Мария спускалась во двор — присмотреть за Иришкой. Двор был огорожен ненужным штакетником, у сараев домовито клохтали куры. В траве и в песочнице играли быстро подружившиеся дети.

У входа в дом на низкой самодельной скамье допоздна сидели соседки. Закат тихо дотлевал за соснами, из леса тянуло влажной прохладой. Евдокия покрикивала на детей, Серафима Ильинична водила за руку дочь. Ее мать — рыхлая женщина в темному по-монашески повязанном платке — щелкала семечки.

Мария заметила: стоило ей подойти к скамье, и беседа женщин неуловимо приглушалась, меняла интонацию, а если была она о делах «Сельхозтехники», то и вовсе сходила на нет. Это обижало ее, хотелось спросить: «Что же я вам — чужая?»

— А с вашего-то мне приходится, — сказала ей как-то теща Лесоханова и загадочно приставила палец к губам. — Не знаете?.. Зимой в тулупчике моем разъезжал, да уж, извините, мазью вымазал.

— Мама! — окрикнула Серафима Ильинична и взглянула на Марию: — Она так это… Не обращайте внимания.

— Нет, зачем же, — смутилась Мария. — Дайте, я почищу…

Разговор о тулупе замялся в шутках, но какими-то неведомыми нитями привязал Марию к женщинам. Навещая детский сад, она часто встречалась с Евдокией и скорее, чем с другими, сблизилась с нею. Иногда они вместе возвращались с детьми домой.

— А бойкая ваша девчушка, Мария Михайловна, — говорила Евдокия, похлопывая Иру. — Давеча прямо в крапиву за бабочкой полезла, да так отчаянно — страсть!

— А ваши просто прелесть, Дуся, — отвечала Мария. — И потом… Я давно всё хочу сказать: какая я для вас Мария Михайловна? И годами моложе, и нехорошо как-то… Маша, просто Маша.

У них была общая клетушка В сарае. Евдокия складывала в ней ненужные вещи, держала кур. Мария тоже вынесла однажды тряпье, а в другой раз хотела расколоть здесь чурбачок для подставки, да не давался. Увидела это из окна Евдокия, пришла в сарай:

— С сучком взяли, умаетесь. Дайте-ка я.

Мария топор не дала, засмеялась:

— Мне и самой в охотку!

— Шли бы к нам в садик, Машенька, — глядя на ее тонкие руки, говорила Евдокия. — У нас как раз место воспитательницы освободилось.

Мария терпеливо разделывалась с чурбаком. Отесывая приглянувшийся срубок, сказала:

— Это очень интересно. Я посоветуюсь, Дуся.

Выслушав вечером, за чаем, жену, Шустров неторопливо позвякал ложкой о стакан.

— Это неперспективно, Маша, — сказал, подумав. — И в смысле зарплаты неважно, и в смысле самого рода деятельности. Не то…

— Но это пока. До учебы.

— Вот поэтому и не советовал бы: надо к экзаменам готовиться… Кстати, кто тебе это предложил?

— Евдокия.

Он приподнял бровь, будто вспоминая что-то.

— Жигай, жена Петра, — подсказала Мария.

— Смотри, в конце концов тебе видней. — Отставив стакан, он поднялся, прошелся по комнате. — Вообще, Маша, я давно хотел тебя спросить: что ты нашла в этой Евдокии? Что у вас общего?

— Она чудесный человек, Арсик.

— Не знаю. Не вижу, — и уголки губ у него вздернулись. — Во всяком случае, я бы на твоем месте был осмотрительней.

— Ты хочешь сказать — жена директора, и вдруг с женой какого-то рабочего?

— Зачем же, Маша, так примитивно, в лоб? — произнес он с укоризной. — Просто надо внутренне осознавать, что какая-то градация должна быть.

Марии хотелось и на это возразить, но сразу она не нашлась, растерялась. Шустров отвернулся к окну, а вздернувшиеся его губы всё еще виделись ей. Раньше, кажется, такого не бывало или, может быть, не замечалось по молодости? В какой-то неясной связи пришли ей на память неловкие умолчания соседок, тревожные расспросы и взгляды самого Шустрова. «Ему, должно быть, нелегко в новой-то должности», — пыталась она найти ответ на догадки.

Спустя час Арсений шутливо благословил Машу на новую должность и сказал даже, что наведет нужные справки, поможет с устройством.

6

В эти месяцы Шустрову нравился общий порядок, установившийся в «Сельхозтехнике». Прошло, казалось ему, время безалаберщины, всё четко определилось, встало на свое место. Ему нравилось также думать, что в этом-то и проявляется его организаторская роль. В самом деле, если умеют вести дела такие его сверстники, как Прихожин, Володя, почему бы не должно получиться и у него?

Он знал, что утром, в начале десятого, Кира Матвеевна положит ему на стол папку с текущими документами, а в девять тридцать явятся для доклада бухгалтер и Климушкин; знал, что к диспетчерскому совещанию подготовится заранее, проведет его в жестком регламенте. Приемлемым казалось и разграничение обязанностей с Лесохановым. Один занимался хозяйством в целом, организационной и финансовой его сторонами, другой техникой, и оба избегали переступать  д е м а р к а ц и о н н у ю  л и н и ю.

Заботы управляющего исподволь меняли его. Он стал обходительней с подчиненными, хотя, как и прежде, противился панибратства, раздражаясь — не повышал голоса. За лето он осунулся, резче выделилась бороздка на крутом подбородке. Порой в уголках его губ вспухали крупные складки, которые так неприятно поразили Марию. Так бывало в минуты замешательства и сомнений.

Так бывало при встречах с Нюрой.

Он давно заметил, что она всё реже заходит в приемную поболтать с Кирой Матвеевной. Всегда общительная, живая, Нюра теперь часами корпела за своим столом, кричала в трубку сердито, до хрипоты, и едва часы показывали пять — спешила домой.

Боясь как-нибудь нечаянно обидеть Нюру, он при встречах мягко, пересиливая себя, справлялся порой: «Вы не устали, Нюра? Вы всё сидите, Нюра?» Она отвечала односложно: «Нет, спасибо. Да, всё сижу», — и не поднимала глаз. И с каждым днем она дурнела: одутловато припухали щеки, в подглазьях синели водянистые наплывы. Было в этих переменах что-то устрашавшее Шустрова своей неизбежной последовательностью, что хотелось отдалить, оттолкнуть от себя. «Что можно и что до́лжно делать в таких случаях? — ломал он голову. — Схлопотать ей перевод? Поговорить обо всем начистоту? Но это-то как раз и значит — обнаружить свою боязнь, показать себя виновной стороной».

Под осень как-то он задержался в своем кабинете, готовясь к докладу на исполкоме. Вечер был ненастный. Над Снегиревкой, цепляясь за вершины сосен, ползли низкие холодные тучи. Дождило порывами. Потянувший сквозняк смахнул со стола бумажку.

Шустров встал прикрыть окно. Взглянув на прибитый дождями поселок, на выгоревшую траву, по которой стелились сумеречные тени, вспомнил такие же вот прошлогодние деньки. Мог ли знать он тогда, заходя в кабинет Иванченко, что первую свою годовщину в «Сельхозтехнике» будет встречать вот здесь, за этим столом…

Недолго постояв у окна, он вернулся к столу, сел, но опять лицо и руки обдало струей воздуха и послышалось, будто шуршит где-то мышь. Он наклонил голову: нет, не мышь, а кто-то шарит с той стороны по двери.

— Да, пожалуйста. Войдите! — крикнул он.

Дверь медленно открылась. Прислонившись к косяку, встала и не двигалась Нюра.

Шустров ошеломленно поднялся и, не зная, что сказать, как поступить, подошел к ней. Лицо ее было бледным, дольки губ растворились в нем и обесцветились, а большие и потемневшие глаза смотрели на Шустрова и не видели его, сосредоточенные на чем-то своем.

— Вам плохо? Зайдите. — Он вдруг засуетился и потерял над собой контроль. Бережно обхватил ее за плечи, подвел к стулу, налил воду, позвякивая графином по стакану, и подал ей.

— Не надо, — отстранила она стакан и опустилась на стул. — Я вас не буду отвлекать… Я сейчас…

Она неловко выпрямила спину, и он увидел то, чего не хотел, избегал видеть, — ее округло, без складок, вспучившееся на животе платье. Стискивая пальцы, Шустров отвернулся к окну.

— Ничего не нужно. Я сейчас, — повторила Нюра, и еще что-то произнесла неясное — должно быть, он плохо соображал. — Об одном хочу просить: оформите мне перевод в ДЭУ. Теперь уж всё равно…

Он и это не сразу понял, и всё стоял, глядя на заволоченный сумерками пустырь. Но показалось, будто и за окном, и в комнате стало светлей, тише и что тишина эта вошла в него, и всё беспокойное, тревожное неслышно отодвинулось куда-то в тень. Он вынул платок, покомкал его, сообразив, что ищет папиросы. Спохватился вдруг, что дверь в приемную осталась открытой.

— Вас просквозит, Нюра, — и, заглянув в пустоту приемной, притворил дверь, незаметно задернул шторку на окне. И ждал, ждал, что она еще скажет — не ослышался ли?

— Я уже договорилась… Зиновий Васильевич берет меня нормировщицей, — руками оправляя платье, говорила Нюра, а ресницы слипались влажно. — Вы только с переводом сделайте.

— Не надо плакать, Нюра, — сказал он. — Я вас понимаю. Конечно, нужно что-то сделать.

— Что́ вы понимаете? — всхлипнула Нюра, отворачиваясь.

Вся ее жизнь несвязно проходила перед нею… Была где-то, когда-то угловатая детдомовская Анютка Травина, выросла без отца, без матери в сметливую, смазливую девчушку. Училась, работала, мечтала о своем, единственном. И однажды как будто явился он в образе разбитного Юрки. Но Юрке смешно было думать, что для кого-то он может быть единственным, — пожил в свое удовольствие, и был таков. И уже не Нютка Травина, а Нюра Лобзик горевала в одиночестве, растила дочь, держала в своих руках канительную диспетчерскую службу. Прошлое зарубцевалось, а в настоящем хорошо было видеть себя за пультом большого хозяйства, знать, что без твоего звонка что-то может застопориться, и даже выговаривать нерасторопным председателям: «Вас много, а Нюра одна!» Это была жизнь, может быть и не очень богатая событиями, но именно такая, в которой она была как родинка на теле: своя, кровная. И вот вошел в эту жизнь другой человек, думалось вначале — вошел как отзывчивый и душевный друг. Ничего она не ждала от него, знала, что женат, имеет дочь, да и он ничего не скрыл. И всё-таки получилось так, точно ее, как носовой платок, запачкали, обмяли и выбросили вон. Особенно остро она почувствовала это в то утро, когда сунулась к нему с подснежниками и услышала в ответ обидное и безразличное: «Между нами ничего не было». И теперь вот сказал бы хоть одно слово участия, спросил бы, как, что, когда? Ведь его же, живое там… Водя по коленям руками, Нюра думала безотрадно: «Только бы уйти, ничего не нужно. Сама виновата, сама и управлюсь…»

А Шустрову тоже привиделись вечера, когда, сливаясь с тенями, спешил он к домику у водокачки. Но все его мысли обостренно смыкались на одной, давно сложившейся: не надо было допускать до этого; какая идиотская неосмотрительность! Закурив, он остановился сбоку от Нюры, спросил с натужливым сочувствием:

— Тебе, может быть, помочь в чем? — Она молчала. — Слышишь, Нюра… Я же не хотел и не хочу тебя обидеть. Может быть… еще не поздно? — с усилием выговорил он.

— Ничего не надо. — Нюра бегло взглянула на него. — Вы не бойтесь: никто не знает. Пусть уж Нюра сама расплачивается.

Шустров подергал лопатками, точно от удара. Хуже всего был этот тон, не оставлявший никаких сомнений в его виновности. Вспомнились — и сейчас показались уместными — слова о взаимной ответственности и о том, что никаких обязательств он не давал и дать не мог; и еще подумалось попутно, что у него нет и не может быть уверенности в том, что именно он повинен в случившемся. Но обе мысли он приглушил, найдя их подленькими, а над ними поднялась и прочно утвердилась третья: не допускать сейчас до осложнений, сделать всё, что она просит…

Нюра ушла, а он долго и бесцельно перекладывал с места на место папки. То он чувствовал себя, как мышь в капкане, то теплилась надежда, что всё, может быть, и обойдется. И будоражило, не давало покоя сознание виновности перед этой женщиной.

Глава восьмая

НА ПЕРЕКРЕСТКАХ ДОРОГ

1

Волоча стальную ленту рулетки, из ворот мастерских вышел Агеев. За ним с другим концом ленты показался Лесоханов. Пока они тянули упругую полоску стали, Яков Сергеич, одетый в новый ватник, придерживал створку ворот, — ветер норовил откинуть ее напрочь.

Зрелище было не из обычных. Ремонтники, с любопытством выглядывая из мастерских, спрашивали:

— А теперь куда, Андрей Михалыч? Теперь что?

— Теперь место для чистилища прикинем, — смеялся Андрей Михалыч. — Смотрите, кто попадется, — несдобровать!

По хрусткому свежему снегу они подошли к старой ольхе, на которой еще полгода назад висел сигнальный рельс, убранный по распоряжению Шустрова. Случайно глянув на одинокий штырь — всё, что осталось от звонкоголосого снегиревского старожила, — Иванченко вспомнил недавнее свое прошлое, взгрустнул: да, меняются времена…

На дворе декабрь, зима метелицей стелется по площадке, а у Якова Сергеича лицо смуглое, будто от загара. Шутники говорят, что это с весны еще дает знать о себе благодатное кавказское солнце. Может быть, и так…

Месяц капремонта на Минеральных Водах надолго освежил Якова Сергеича — поубавил складок на шее, вернул упругость походке. Приехав тогда еще, весной, с курорта, он молодцевато вошел в бывший свой кабинет, козырнул Шустрову: «Прибыл в ваше распоряжение!» Шустров на шутку не ответил, улыбнулся лишь и предложил сесть. Поговорили не очень усердно о пользе минеральных источников, о снегиревских делах. От этой ли натянутой беседы или под влиянием знакомой кабинетной обстановки (думал перемены найти, а всё оказалось по-старому) Яков Сергеич под конец приобмяк, ссутулился. И с того дня в конторе и на приемах у Шустрова старался без особой надобности не задерживаться. А наутро он принял мастерские, как принимал их много лет назад, когда был выдвинут из бригадиров в заведующие, а затем и на директорство. «Так, старик; к пенсии как раз до бригадиров дорастешь», — подшучивал над собой Яков Сергеич. Но еще до поездки на юг он передумал обо всем этом, переболел, и теперь старался зря не тревожиться. Не угнался своим колесиком за маховиком жизни, так что ж — казниться? Делай что по силам…

И вот вторую неделю, забыв об одышке, лазит он вместе с Лесохановым и Агеевым по всем закоулкам мастерских. Перейдя еще осенью на четвертый курс института, Агеев наловчился на расчетах и эскизах; Яков Сергеич давал советы, подсказанные опытом. Дело в шести руках спорилось. Они обмеряли пол и стены, прикидывали, где и как организовать новые технологические линии. Наступало время осуществиться давним планам Лесоханова — реконструировать мастерские.

У ольхи Андрей Михалыч остановился, притопнул ногой о землю:

— Вот здесь бы и самый раз чистилищу быть! А проще говоря — душевую для машин поставить.

— Какую это душевую, Михалыч?

— Обыкновенную. Каменную. С парком, — с удовольствием произнес Андрей Михалыч. — Понимаете, значит: подойдет трактор к воротам, а погрузчик хвать его за бока: «Пожалте под душ!» Промоем его горячей водичкой — и на разборку, чистеньким. Лафа!

— Придумаешь ты, Михалыч, — сказал Иванченко. — Душевая для трактора! Ни денег еще нет, ни сметы, а ты вон куда!.. Утвердят ли такую штуковину?

— Утвердят. А нет — сами сделаем.

— «Сами»!.. У самих небось тоже начальник с оглядкой — что еще скажет!

— А то́ же, что и мы.

— Смотря, с какой ноги встанет? — с усмешкой полуспросил Агеев, понимая, как и Лесоханов, о ком говорит Иванченко.

— Вернее, как в верхах рассудят, — уточнил Яков Сергеич. — Помню, на совещании как-то у Береснева…

— Давайте-ка посмотрим, как фундамент ляжет, — преувеличенно громко прервал его Лесоханов и подкинул блеснувшую тускло ленту. — От ольхи бери, Вадим…

Иванченко искоса, настороженно, взглянул через плечо: с тропы сворачивал к ольхе Шустров. На голове мерлушковая, заломленная набок шапка, пальто плотно застегнуто до воротника.

— Морозец, — сказал, подойдя, похлопывая руками в перчатках. — Что прикидываете, Андрей Михалыч?

— Душевую. Мойку для тракторов, — ответил Лесоханов, разгибаясь. — Записывай, Яков Сергеич: шесть метров по фасаду… Ну, банька будет подходящая, с парком, — он снова топнул ногой о землю, увлеченно заговорил о погрузчике, хватающем за бока машины.

— Послушать вас, Андрей Михалыч, так в пору самим под душ лезть. Говорите аппетитно, — улыбнулся Шустров. В присутствии Иванченко и Агеева ему хотелось сделать приятное Лесоханову, но в ту же минуту, заметив усмешку на губах Агеева, он почувствовал, что слова его могут быть истолкованы в иносказательном смысле. Впечатление усилилось, когда Иванченко, подувая на замерзшие пальцы, обронил к слову:

— Бывает, и самим полезно.

— Исполком ждет обоснование для реконструкции и смету, — суше сказал Шустров. — Надо к следующей неделе подготовить.

— А у нас почти всё готово, — ответил Андрей Михалыч, не замечая ни перемены в его голосе, ни агеевской усмешки.

Шустров постоял еще с пяток минут, пока Лесоханов и Агеев обмеряли площадку, а Иванченко записывал цифры. Потом они вернулись в мастерскую. Следуя за ними, он дошел до двери, поглядел, как от удара осыпаются с нее крупинки инея, и медленно повернул к конторе. «Душевая, с парком», — вертелись в его голове слова Лесоханова, и двусмысленное присловье Иванченко мешалось с ними, и живо виделась усмешка Агеева. «Нужно было тебе соваться с этой похвалой — ведь еще неизвестно, что получится».

Он только успел раздеться в кабинете, как вошел, тихо постучав в дверь, Климушкин. Приглаживая прядки волос, склонил голову в сторону окна:

— Гляжу, обмеряете что-то, Арсений Родионыч. Забот с этой реконструкцией!.. Что-нибудь новое придумали?

Шустров закуривал, собираясь с мыслями, вскользь оглядывая плановика.

— Ничего нового, — сказал он. — Помещение для мойки машин намечали, — и тотчас подумал, что избегает слова «душевая».

— Это то, о котором Андрей Михалыч докладывал? — Климушкин вскинул плечи. — Ненужная затея, Арсений Родионыч, уверяю вас. Я же тогда говорил, если помните. Лишние расходы, а пользы ни настолечко! — и он, притиснув большой палец к указательному, выставил вперед руку.

— Разберемся, Николай Никодимыч, — солидно и строго, находя, как ему казалось, нужный тон, ответил Шустров. Он не верил Климушкину, но решил не спешить впредь и с похвалой Лесоханову.

В начале следующей недели он выехал с проектом сметы в Березово. День стоял хмурый, ветреный, низко по дорогам стелилась поземка. У подъезда желтого здания на площади райцентра стояла нездешняя темно-синяя «волга». «У Береснева, должно быть, кто-нибудь из области», — подумал Арсений, поднимаясь на второй этаж, в райком; но Береснев был в отъезде, и он спустился в райисполком, к Прихожину.

Первое, что он увидел, едва открыв дверь в кабинет председателя, была коренастая фигура Гоши Амфиладова, встречи с которым он менее всего ожидал. Сунув руки в карманы коротких брюк, Гоша враскачку вышагивал вдоль окон, говорил что-то сидевшему за своим столом Прихожину. От неожиданности Шустров, занеся ногу, приостановился и удивленно смотрел на товарища. С того дня, когда случай свел их вновь в приемной Узлова и когда Амфиладов начал работать старшим инструктором облисполкома, они встречались лишь мельком, и у Шустрова не было желания видеть Гошу в «своих» краях.

— Прошу, Арсений Родионыч, — блеснул очками Прихожин. — Не смущайся — свои люди!

Отходивший в дальний угол кабинета, Гоша быстро повернулся и выпростал руки из карманов.

— Даже больше, чем свои, — хохотнул он и двинулся навстречу Арсению.

— Вы, оказывается, старые знакомые, — сказал Прихожин, слушая торопливый рассказ Амфиладова о его совместной учебе с Шустровым.

— Старые, — подтвердил Гоша. — А старое не забывается… Верно, Арсений?

— Я и то вижу: машина у подъезда не наша — начальническая, — уклоняясь от ответа, сказал Шустров. Высвободив свою руку из руки Амфиладова, он спросил с нарочитой фамильярностью: — По каким делам, товарищ старший инструктор?

— По всяким. — Гоша опять хохотнул: — На то и должность дана, чтобы вашего брата ревизовать… У тебя-то как дела?

— Можешь обревизовать, — в тон ему ответил Шустров.

Закончив с Прихожиным начатый разговор о мелиоративных работах, Гоша сел в кресло. Арсений, покусывая губы, расположился напротив, отдернул «молнию» портфеля.

— Что, Арсений Родионыч, чем недоволен? — спросил его Прихожин.

— С чего это видно? — ответил вопросом Шустров и натянуто улыбнулся: — Надеждой на тебя живу, Алексей Константиныч. Жду, когда деньги схлопочешь на реконструкцию.

Они давно перешли на «ты». При встречах с Прихожиным Шустров по-прежнему еще пытался возбуждать в себе неприязнь к председателю-сверстнику, выискивать в нем слабые струнки, но теперь не находил в этом удовлетворения и сами эти попытки вызывали в нем чувство досады.

Пошарив в ящике стола, Прихожин достал какую-то бумагу, заглянул в нее и, вздохнув, протянул Шустрову:

— Думал поплясать тебя заставить. Ну да ладно, читай!.. Деньги вам на мастерские отпущены. Смету, проект готовьте, а в пятницу на исполком обязательно приезжай.

Он снял очки и, протирая их, наивно помигал на Шустрова с видом человека, ожидающего эффекта от сообщенной вести. Внимательно прочитав выписку из постановления облисполкома, Шустров вернул ее Прихожину.

— Смета вчерне готова, — сказал он, выкладывая на стол свою бумагу. — За мной, Алексей Константиныч, как знаешь, дело не станет.

Прихожин, поморгав еще, надел очки, придвинул к себе бумагу. Зайдя сбоку, Гоша положил на его плечо руку и тоже склонился над документом. «Успели сойтись», — приглядывался к ним Шустров.

— Стенды разборки, сборки. Конвейер, — бегло вычитывал Прихожин. — Кран-балки. Душевая… Погоди. А душевая к чему тут? Бытовое помещение надо бы отдельно.

Шустров ответил веско:

— В том-то и дело, что не бытовое.

— Что же тогда?

— Там дальше написано, Алексей Константиныч, читай: для наружной мойки тракторов.

— Не слыхал такого. — Прихожин отчеркнул карандашом строчку в смете. — Что-то вы мудрите, товарищи… Учти, что в области будут строго рассматривать. Предупредили: никаких излишеств!

— В общем-то это идея Лесоханова, — сказал Шустров, помедлив. — В порядке эксперимента.

Гоша снял руку с плеча Прихожина, спросил, возвращаясь к креслу:

— Лесоханов — это главный ваш? — Шустров наклонил голову. — Ну, этот, пожалуй, зря не предложит. Слышал о нем: умница.

— Словом, подумайте, товарищи, — сказал Прихожин, — а в пятницу доложишь… Да ты, кажется, и сам-то не очень веришь в это дело. По-честному?

Шустров не ответил.

В кабинет вошли двое незнакомых, и Прихожин с Амфиладовым занялись ими, а Шустров, затянув «молнию» на портфеле, вышел в коридор, спустился на улицу.

Над площадью летел редкий снег. Было пасмурно, неуютно.

— Еще бы тебе плясать! — ругнулся Шустров.

Надвинув шапку на лоб, он зашагал к скверу, — там возле «газика» поджидал его дядя Костя.

2

— Агеев?

— Есть, Андрей Михалыч!

— Миронов Коля?

— Тута!

— Михаленко? Петро? Все на месте? — хрипел застуженно Лесоханов, вглядываясь в холодный полумрак мастерских. — Вот так, друзья… Свет чего не включите?.. Вы, значит, кончайте с ремонтом техники — Яков Сергеич вам всё растолкует, а успеете — на монтаж переключайтесь. Остальные — на стенды, на конвейер. Месяцок-другой еще поднатужимся, зато и с ремонтом справимся, и по-новому всё наладим. Вот, значит, так…

— Ясно, Андрей Михалыч!

— Вы только смотрите, чтобы с душевой загвоздки не получилось!

— Это само собой…

Цепочка ламп вспыхнула в пролете, осветив непролазный кавардак из досок, щебня, лопат. Впритирку ко всему этому беспорядочному хозяйству и к станкам стояли «Универсалы» и ХТЗ. Под ногами петляли шланги, а сверху, в переплет «фонаря», гляделось синее мартовское утро.

Со светом всё пришло в движение. Люди, теснясь в узких проходах, разбредались по рабочим местам. Путаясь в шлангах и досках, Андрей Михалыч обходил фронт работ, моргал невыспавшимися глазами (допоздна провозился с Ленькиным автокраном). Вдоль одной стены городские монтажники снимали опалубку со стендов; ближе к проходу они же монтировали конвейер. И там и здесь приезжим помогали свои рабочие.

Теснота была невообразимая, а от адовой трескотни пневматики ломило виски. Андрей Михалыч, на что уж стреляный воробей, сам порой диву давался: как можно в таких условиях ремонтировать технику? А ведь успевали, и монтажникам помогать успевали. И оттого, что делали, казалось, невозможное, ему были любы и такая работа, и такие ребята. Вон как мощно и ловко подхватил Малютка бетонную балку — что тебе автокран! Совсем другая статья Витя Удодов, молодой жестянщик: худенький, невзрачный, а и тот усердно волочит что-то. Не очень давно Витя в «Сельхозтехнике», пришел из ремесленного, но уже в работе поднаторел, в коллективе обжился.

Большое это дело — обжиться в коллективе, стать своим, нужным человеком. Андрей Михалыч на высокие размышления, как и на большие должности, не зарился, — жил обыкновенно, хотя ни себя, ни других людей в этом мире не умалял и делом своих рук гордился. Но сколько он помнил себя — и на заводе, и здесь, в Снегиревке, — он всегда с уважением и благодарностью относился к товарищам по труду. Для него это была норма жизни, иную он не признавал и не мог понять. А она, иная, малопонятная, была совсем недалеко…

Быстро светало. Отдав при обходе два-три распоряжения, Андрей Михалыч вышел во двор.

Утро было безветренное, влажное. Покусывая щербатый ноготь, Лесоханов подошел к неглубокому котловану. По четырем его сторонам каменщики тянули от фундамента разномерные гребешки кладки. На дне чадил костер, копошились подсобницы… Это и была душевая. Вспомнил тут Андрей Михалыч сомнение, высказанное как-то Иванченко по поводу этого сооружения, и, еще погрыз ноготь: «Вот ведь, как в воду глядел…»

Месяца три назад, когда Шустров вернулся из Березова с решением исполкома о реконструкции мастерских, Лесоханов на радостях вскинул треух и готов был схватить в охапку Шустрова: весть была добрая, долгожданная. Тогда же, не ожидая кредитов и утверждения сметы, механизаторы на свой риск приступили к отрывке котлована. Трудились безвозмездно и безучетно, в охотку: размахнись, рука, раззудись, плечо!.. Шустров, обходя площадку, останавливался иногда здесь, бывало и за лопату брался, а чаще озабоченно почесывал подбородок: его и беспокоила эта самовольная затея, и хотелось, чтобы всё обошлось хорошо. Но однажды, побывав в городе, он вернулся не в духе. Пригласил к себе Лесоханова, сказал без лишних вступлений:

— Неважная новость, Андрей Михалыч: душевую нам область не утвердила.

Лесоханов растерянно поморгал:

— Как это? Почему?

— Говорят — нет в этом необходимости. Излишество.

— Кто говорит? Что за чепуха! Вы-то что же — согласились?

— Давайте, Андрей Михалыч, получше разберемся, — заговорил Шустров, осторожно разминая папиросу.

Он не рискнул сказать Лесоханову всего, что произошло в облисполкоме с их проектом. А случилось вот что. Получая на руки проект и смету реконструкции, Шустров увидел, что в обоих документах душевая перечеркнута. Он направился за разъяснением в областную «Сельхозтехнику», но там сказали, что вопрос в принципе решен, а если что не так, посоветовали обратиться к некоему Ивану Иванычу, специалисту по оборудованию мастерских. Иван Иваныч встретил Шустрова любезно и так же любезно заявил, что душевая для машин — блажь, ненужная выдумка. «Но мы уже многое сделали своими силами», — возражал Шустров. «Напрасно тратите время», — ответил специалист и, довольно, кажется, убедительно, растолковал, почему именно напрасно. «Впрочем, — заметил он, — Петр Петрович еще не утвердил смету. Можете пройти к нему, но я всё равно буду против». Шустрову показалось, что Ивану Иванычу не понравится, если он пойдет с жалобой на него к Петру Петровичу, да неизвестно еще, как отнесется Петр Петрович к этой жалобе, к само́й душевой, и он не стал настаивать на своем.

— Давайте разберемся, Андрей Михалыч, — повторил он, стараясь припомнить доводы специалиста против душевой и ничего существенного не вспоминая. — В самом деле, моечные машины у нас будут…

— Вы это серьезно? — усмехнулся Андрей Михалыч. — Они же только для деталей. А наружная обмывка?

— Я понимаю… Но лучше уж действовать по пословице: семь раз примерь — один отрежь.

— В архив пора эту пословицу. Вот! Семь раз отмеряем — только время теряем. Надо один раз отмерять, но наверняка!

Продолжать спор едва ли было необходимо. Но понимая отлично, что для Лесоханова дело было всегда делом и никакой дипломатии в ущерб этому делу он не признавал, Шустров не мог уже просто отступить перед его несговорчивой убежденностью. Отступить — значит показать, что без помочей ты не можешь сделать и шагу; когда же нибудь должен быть этому конец… И Шустров терпеливо и твердо стал говорить, что с душевой этой можно бы и подождать, что уже довольно он взял на себя ответственности, разрешая сверхсметные расходы и, наконец, решительно заявил, что хлопотать он больше не будет.

Андрей Михалыч грыз ноготь и, поершившись, кажется, остывал. Он думал о другом. Всё-таки что-то сильное в Шустрове было, — ведь умеет, если надо, и деньги выколотить, и порядок навести, и не зря же вкраплены в зрачки эти волевые точечки. Но, как бывало и раньше, его смутил непреложный тон шустровской речи, — какое у человека основание считать, что прав только он, а остальные — нет?

— Не надо хлопотать, Арсений Родионыч, — сказал он. — Сами поедем, сами всё уладим.

— Как это — «сами»? Кто «сами»?

— Кто-нибудь из наших ребят. Агеев, хотя бы…

— Это не выход, Андрей Михалыч. Какая разница — кто поедет? Дело в существе.

— Вот именно — в существе («ты ему про Фому, он — про Ерему!» — опять насупился Лесоханов). — От душевой мы всё равно не отступим. Давайте, если хотите, с людьми посоветуемся.

— Чего же советоваться? Отвечать-то нам с вами!

Лесоханов ушел тогда ни с чем. Работа на котловане свернулась, и Шустров, не зная, чем всё кончится, досадуя на эту неопределенность и на себя, в мастерских пока не показывался. А дня через три явился к нему Агеев:

— Арсений Родионыч, от народа нашего просьба: на производственное совещание приглашают.

— Какое? По какому вопросу?

— Да всё насчет душевой…

И вот, прислушиваясь к неторопкому перестуку мастерков, вспоминает Андрей Михалыч это самостийное производственное совещание. Сам он о нем не думал — предпочитал решать дела без лишних дебатов, но стоило сказать в мастерской о судьбе душевой (а не сказать нельзя было), как народ взбеленился. И, чего Лесоханов меньше всего ожидал, — пошли тут разбирать по косточкам Шустрова.

— Ему к чему душевая — руки за спину и гуляй по мастерским, — замахнулся первым Алеша Михаленко.

— А что, — подхватил Миронов, — может, он с коммунальным душем перепутал?

— Ничего удивительного! В технике он силен: боится на трактор сесть.

— Верно говорят, ребята: портфель таким, должно быть, с самого рождения к пупку привязывают…

— Погодите, ребятки, — вмешался Лесоханов. — Больно уж вы так — единым махом… Мы же о душевой, а не о Шустрове.

— Давайте решим по-рабочему, Андрей Михалыч, — предложил Агеев. — Соберем хотя бы сейчас производственное совещание, и пусть Шустров доложит, в чем дело.

Андрей Михалыч не ожидал такой активной реакции на свое собственное предложение. Он не хотел обострять отношений с Шустровым, надеялся, что со временем коллектив подшлифует его и они сработаются. Но на самом совещании всё обошлось без конфликтов. Шустров не заставил себя ждать — пришел без промедлений. Догадался ли он о настроении людей, обдумал ли всё заново, но вопросы выслушал, ответил на них обстоятельно, а под конец сказал, что обязательно еще похлопочет и что сам понимает: душевая нужна.

В ближайшие дни он поехал в город. Пришлось, как он потом рассказывал, и по проектным организациям побегать, и в облисполкоме покланяться, прежде чем душевая получила путевку. Так месяц и сгорел ни про что! «Вот тебе и отмеряли семь раз: а на восьмом хлопот не обобрались». После этого случая уверовал Андрей Михалыч еще больше в силу коллектива: он и подскажет, и мозги вправит, если нужно.

3

Так думал в это мартовское утро Лесоханов, шагая по мерзлой тропе к конторе. День разгорался, окна домов розовели в лучах солнца. По кучам навоза драчливо столовались воробьи.

Пройдя к себе, Андрей Михалыч с удовольствием вдохнул нагретый, припахивавший березовым дымком воздух: «Ух, благодать!» Снял ватник, блаженно прислонился спиной к горячей печке.

В дверь постучали, вошел Шустров:

— Промерзли, Андрей Михалыч? С обхода?

— Благодать, говорю. Теплынь… Присаживайтесь.

Подтягивая в коленях брюки, Шустров сел к лесохановскому столу. Поговорили о погоде, о ремонте техники. Андрей Михалыч высказал свои замечания о работе мастерских.

— Вчера поздно мне позвонили из города, не хотел вас беспокоить, — сказал Шустров, помолчав. — Область совещание созывает. О готовности к весне, об опыте работы.

— Вот и съездите, Арсений Родионыч. Послушайте, что люди доброго скажут.

— Послушать, конечно, полезно. Но дело в том, что должно быть наше сообщение о реконструкции и перспективах ремонта.

Лесоханов отнял руки от печки, подул зачем-то на них.

— Не рано ли на трибуну лезть?

— Начальству, должно быть, видней, — улыбнулся Шустров. — Докладывать, раз требуют, придется, а в этом деле вам, Андрей Михалыч, и карты в руки.

— Ну, — возразил Лесоханов, — вы же знаете, какой я говорун…

«Значит, я говорун?» — подумал Шустров, отметив тотчас, что эта мысль не вызывает в нем ни обиды, ни протеста. Мельком подумалось еще, что другого ответа от Лесоханова он, кажется, и не ожидал, а хотел лишь формальным его отказом от выступления развязать себе руки. Теперь можно было готовиться к выступлению самому, но что-то неясное беспокоило его. Он тоже помнил все события, связанные с переоборудованием мастерских, и свою роль в них; особенно отчетливо, в деталях, видел он настороженные лица ремонтников, когда пришлось отчитываться перед ними, как школяру перед экзаменаторами…

Утром, в день совещания, его пригласили к Узлову. От неяркого солнца в просторном кабинете председателя облисполкома было светло и уютно. В открытую форточку венецианского окна заглядывали ветви липы.

— Весна нынче должна быть ранняя, дружная, — сказал председатель, встретив Шустрова, как обычно, посреди кабинета и беря его под руку. — Как там у вас, в Березове?

Шустров давно заметил, что слова «понемногу», «что-нибудь», «кажется» и иные в этом роде не нравятся Узлову и, наоборот, точные, произносимые по памяти, цифры и категорические утверждения настраивают его доброжелательно. Осмыслив еще накануне районную сводку, он изложил ее, коротко рассказал о реконструкции мастерских. И это умение держаться, быть нужным в нужной обстановке, оттеснило в нем беспокойные снегиревские сомнения, а на первый план выдвинулось и твердо стало сознание важности своей деятельности.

— Вижу, дела у тебя идут неплохо, — говорил Узлов, мягко ступая по ковру. — Поток на ремонте, новая технология — всё это очень важно. Надо доложить обо всем этом народу.

Они подошли к окну, за которым клубился в весеннем мареве город. Шустрову нравилось, что председатель облисполкома доверительно брал его под руку, обращался, не унижая его достоинства, на «ты». Знакомые детали узловской биографии припомнились ему. Почти невозможно было представить в этом внушительном седом человеке деревенского подпаска, каким он, судя по биографии, был еще в двадцатых годах. «От пастуха ничего в нем, конечно, не осталось, кроме строчки в анкете, — размышлял Шустров. — Так ведь и я могу считать себя от сохи!» И еще подумалось ему о возможности повторения такой же биографии. А Узлов, постукивая пальцами по подоконнику, говорил негромко, но точно обращаясь к аудитории:

— Техникой у нас сельское хозяйство насыщается быстро. Нужны, по-видимому, новые методы обслуживания. Подумай, — он снова взял Шустрова под руку, — может быть, целесообразно реорганизовать самую форму ремонта: ввести, скажем, круглогодовые графики. Насчет автомашин подумай. В колхозах их завелось много; не лучше ли создать районную автоколонну?

«График, колонна», — засекал в памяти Шустров, и ему уже рисовались стройные ряды машин, идущих по березовским проселкам, и такие же стройные колонки цифр в планах ремонта, а где-то дальше, в дымчато-голубой, как это марево, перспективе, привиделся и сам он, сидящий в просторном кабинете. Он улыбнулся, обозвав себя мальчишкой, а вслух сказал:

— Мы уже думали об этом, Федор Иваныч.

— Вот и хорошо. — Узлов потрепал его по плечу. — Выступайте, товарищи, зачинателями добрых дел!..

Через два часа, докладывая совещанию о планах ремонта техники, Шустров упомянул и о графике, и об автоколонне, превратив ее из районной в межрайонную. Его выступление вызвало большой интерес. Он, правда, немного сбился и заговорил невпопад, когда какой-то дотошный инженер зачастил с сугубо техническими вопросами, но на дотошного вовремя зашикали, и всё обошлось благополучно.

На следующий день, перед отъездом в район, Шустров увидел в областной газете отчет о совещании, групповой снимок его участников и отдельно, в овале, себя на трибуне. Себя он не сразу узнал, — слишком, вероятно, постарался ретушер, но фигура выглядела внушительно. Снимок в газете и статья вернули его к старой мысли: «Другие могут, почему же я не могу?» Но сейчас же новая мысль кольнула беспокойно: как ко всему этому отнесутся в Снегиревке? «А, Снегиревка! — отмахнулся он. — Будь самим собой…»

Во второй половине дня он приехал в Березово, — хотелось прежде всего доложить Бересневу о совещании, узнать новости.

В поселке сгущались вечерние тени. На площади гудели моторы машин, мигал свет фар. Шустров тут же узнал, что только что закончилось заседание бюро райкома. В коридоре, сизом от табачного дыма, и в приемной секретаря теснились люди.

Береснев был занят, — заходить к нему запросто в таких случаях Арсений еще не решался. Он спустился вниз, к Прихожину. Тот сидел за столом в пальто, в шапке: собирался, видимо, домой.

— Читали, читали, — сказал он, ткнув пальцем в лежавшую на столе газету. — Что ж, поздравляю с дельным выступлением. Вот только насчет автоколонны что-то не совсем ясно. И Павел Алексеич тоже, кажется, сомневается: при чем тут «Сельхозтехника»? Зайди, кстати, к нему… — Прихожин помедлил. — Ты это сам, что ли, придумал?

— Не совсем, — уклончиво ответил Шустров. — Федор Иваныч кое-что подсказал.

Прихожин достал из кармана перчатки, блокнот. Листая его, спросил невзначай, не поднимая головы:

— Кстати, давно собираюсь спросить тебя: что это ты вдруг Нюрочку отпустил? Такой замечательный работник…

— Какую Нюрочку?

— Лобзик. Диспетчершу свою.

В короткий миг до ответа Шустров и сам догадался, о ком спрашивает Прихожин. И в этот же миг мускулы его неприятно расслабли. Собираясь с силами, он сказал как можно спокойней:

— Таково было ее собственное желание. Противиться не мог, — и — точно с головой в прорубь: — А что это ты вдруг о ней? Жаловалась? К тебе приезжала?

— Да нет… — Прихожин сунул в карман блокнот, непонятно улыбнулся. — К тому говорю, что вспомнил вот: с дитём ее вчера хлопотал, с яслями. У нее же прибавка…

— Это я слышал, — сказал Шустров.

Прихожин уехал, а Шустров, расстроенный, пытаясь взять себя в руки, шагал по коридору. Загадочная улыбка председателя исполкома преследовала его. Не был ли весь этот разговор искусно расставленной ловушкой? Он ругал себя: с тех пор, как Нюра перешла на работу в дорожное управление, а затем уехала в роддом, ни разу не подумал о ней, вычеркнул из памяти, будто и не было ее. Теперь вот жди, изворачивайся… Он так встревожился, что хотел сейчас же выехать в Снегиревку, но в эту минуту из приемной позвали:

— Товарищ Шустров! Павел Алексеич ждет вас!

Шустров подтянулся и, готовя себя к возможным неожиданностям, вошел в кабинет. Полуобернувшись к круглому столику с графином и аппаратами, Береснев разговаривал по телефону. В кабинете он был не один: у стены, сбоку, сгибался на стуле Ильясов. Вид у Ильясова пасмурный, галстук сполз набок, на приветствие едва кивнул. «На бюро, видно, пропесочили», — подумал Шустров, и себя представил вдруг таким же — побитым, отрешенным…

— Садись, Арсений Родионыч, в ногах правды нет, — сказал Береснев, и подал Шустрову руку.

У Шустрова отлегло немного: раз секретарь обращается на «ты», шутит, значит настроен дружелюбно. Он сел, пригладил волосы.

— Так что вот, Лазарь Суреныч, дорогой, — говорил Береснев, обращаясь к Ильясову в том же дружелюбном и чуть усталом тоне. — На бюро тебе жаловаться нечего — сам кругом виноват. Весна на носу, а у тебя ни семян, ни инвентаря приличного. Зато мастерские соорудил, что тебе «Путиловец». А ведь не раз предупреждали тебя: не зарывайся, знай меру!

— Не для себя же старался, Павел Алексеич, — взмолился по-бабьи Ильясов.

— Тем хуже — не для себя: хозяйству ущерб нанес… Пойми, Лазарь Суреныч: черта лысого с такой механизации, которая отдачи не дает. Народ смеется над тобой: «Дайте, говорят, Ильясову атомный реактор, он и его к дойке приспособит».

— А что? Может, со временем так и будет.

— Сомневаюсь, Лазарь Суреныч, сильно сомневаюсь, — усмехнулся Береснев. — И скажи спасибо: выговором отделался…

Ильясов ушел, шаркая сапогами. Когда дверь за ним закрылась, Береснев закурил. Положив папиросу в пепельницу, сплел по привычке пальцы под подбородком, сказал раздумчиво:

— До чего же иногда тяжело талдычить таким вот, как Ильясов, одно и то же… Нелегкий это хлеб, Арсений Родионыч, руководить, очень нелегкий… — Он раскурил погасшую папиросу, махнул неопределенно: — Ладно… Рассказывайте, как съездилось.

Шустров доложил, не преминув высказать соображения о графике ремонта машин и об автоколонне, подкрепить их ссылкой на Узлова. Береснев посматривал на него из-под сдвинутых бровей, и как будто с приязнью. Выслушав, сказал в шутливом тоне:

— Видишь как, даже в газете пропечатали!..

Встал из-за стола, потянулся косолапо, — мужиковатый и, как всегда, разномастный: синяя гимнастерка, серые брюки на выпуск.

— Всё, Арсений Родионыч, хорошо ко времени, — сказал, наливая воду в стакан. — И график, и колонна — всё это дело, видимо, нужное, но я не уверен, что для нас оно сейчас главное. Сейчас важно реконструкцию завершить, технологию отладить.

— Это само собой, — заметил Шустров.

— Продумайте всё же экономическую целесообразность того, что вы предлагаете, подсчитайте. — Отпив глоток воды, Береснев сел на место. — И вот еще что, Арсений Родионыч… Не помню, Бендер, кажется, в «Двенадцати стульях» говорил: «Идеи наши, деньги ваши». Нам эта прожектерская формула не к лицу, но забывать ее не следует. Ведь можно высказать кучу всяких идей ради самих идей, не заботясь, насколько они нужны, во что обойдутся государству. Опасен для нас этот бендеровский подход. Выступил зачинщиком полезного дела — обоснуй его, да сам первый и рукава засучивай, не жди у моря погоды… Вот так-то, Арсений Родионыч. — И поднялся, расстегивая ворот гимнастерки.

По дороге в Снегиревку Шустров не скоро разобрался в пестром клубке впечатлений от этих дней и встреч. Страхи из-за Нюры скоро поулеглись, отошли на второй план. Должно быть, Прихожин спросил о ней невзначай, — иначе сказал бы сразу. Затем по свежим следам перебрал он разговор с Бересневым. Тут задним числом явились недоуменные вопросы: случайно ли Береснев принял его в присутствии Ильясова, отчитывал при нем председателя колхоза? Вспомнились слова секретаря относительно вправки мозгов «таким вот», его сетование на нелегкий хлеб руководства, — не к нему ли, Шустрову, относилось всё это? И, наконец, отчетливо возникла в памяти встреча с Узловым, — к ней неизменно возвращался круг его впечатлений.

Сопоставляя советы и указания обоих руководителей, Шустров ясно видел, что они, эти советы, не совпадали, — так подтверждалась старая догадка, вновь вызывая мысль о двух линиях собственного поведения. И, как всегда, он убеждал себя, что надо быть осмотрительней, спешить не следует.

4

— Честно скажу, Арсений Родионыч: не пойму — к чему все эти затеи? Графики ремонта у нас есть и без того; правда, не годовые, но работа идет ритмично, слаженно, а это, в конечном счете, главное… А что насчет автоколонны — может быть, и нужное дело, не спорю, но ведь не входит же оно в наши функции!.. — Лесоханов примолк, сдвинув кепку к затылку. Не найдя, видимо, подходящих слов, махнул рукой: — Не пойму!.. Не то это, совсем не то!

Шустров хмуро улыбнулся.

— И я не пойму, Андрей Михалыч, — почему не то? — ответил не сразу, растирая вспухшую у губ складку. — Может быть, потому, что непривычно для нас? Но новое всегда непривычно. Возьмите хотя бы с нашей душевой. Многие тогда сомневались, и я, грешным делом, а ведь хлопоты оправдались. Так и это.

— Дай, как говорится, бог… А по мне, всё-таки, лучше так: давайте-ка главным, мастерскими, займемся. Работы у нас, настоящей, живой работы, — непочатый край!

— Вы мне когда-то говорили, что мастерские никуда от меня не уйдут, — напомнил с усмешкой Шустров.

— Говорил, да, кажется, промашку дал…

Беседа была мирной по виду, без обострений, но она одинаково тревожила и Шустрова, и Лесоханова. Андрею Михалычу было бы, в конце концов, мало дела, чем занимается управляющий; не мешает, и ладно. Но о молодом инженере и молодом человеке Шустрове, облеченном к тому же большими полномочиями, он не мог думать безразлично. Шустров, кажется, понимал это. Упоминание о мастерских обеспокоило его не меньше, чем Лесоханова.

Каждый день он наблюдал, как быстро подвигаются реконструкция рабочих площадок, новое строительство. Вот уже и душевая поднялась во весь свой рост, и отлаживаются новые технологические линии. Он был удовлетворен технической частью и по-прежнему не вмешивался в нее, предоставив всё Лесоханову и Иванченко. В то же время он видел, что это невмешательство всё более отдаляет его от коллектива, и это тревожило его. В мастерских делать ему было почти нечего, финансовые дела успешно вели Климушкин и бухгалтер. Что оставалось ему? Можно было бы довольствоваться достигнутым, но самолюбие Шустрова настоятельно требовало привнести в работу «Сельхозтехники» что-то свое, значительное. Такими и представлялись ему идеи, подсказанные Узловым. Что ж из того, что Лесоханов против, а Прихожин и Береснев требуют экономических обоснований? Ни одно большое дело не обходится без сомнений и издержек. «Действуй! — подхлестывал он себя. — Вот твоя задача, и будь настойчив в ее решении».

Испытывая мало знакомую ему увлеченность работой, он энергично принялся распахивать свое поле. Через исполком затребовал из хозяйств все данные о наличной технике и особо — паспорта автомашин, обзавелся справочниками, написал подробную докладную Бересневу, и без устали разъезжал по хозяйствам.

В этих заботах незаметно стекали дни и месяцы. Прошло лето с пряными запахами луговых трав, отшумели осенние ливни, белыми полотнищами устлались дороги. По всему Березовскому району они были изъезжены вдоль и поперек, а старый их ветеран, доставшийся от Иванченко «газик», добросовестно набирал всё новые километры. Всяких сцен повидано было Шустровым с обмятого его сиденья, всяких историй наслышано от неуемного дяди Кости.

С ним, с дядей Костей, было всегда хорошо, удобно, — Шустров давно освоился с образом доброго дядьки, чудом перекочевавшего из восемнадцатого века в двадцатый, из тряского рыдвана в автомашину. С ним он разговаривал просто, не стыдясь обнаружить в чем-либо неосведомленность, поинтересоваться настроением механизаторов. И вместе с тем ему казалось, что это простое общение с простым человеком делает его добрее, великодушней.

Зимним днем однажды они ехали в колхоз «Заря», к Бидуру. Поездки по хозяйствам не приносили пока результатов, которых ожидал Шустров. Обдумывая предстоящую беседу с председателем колхоза, он вдруг спросил дядю Костю, какого тот мнения о планах ремонта техники и эксплуатации автотранспорта.

— Сто́ящее дело, Арсений Родионыч, давно пора навести порядок, — сказал дядя Костя. — Машин, верно, много наплодилось, и каждый по-своему хозяйствует. Это всё равно что ударять растопыренными пальцами… Одна только закавыка здесь… — переждал он минутку. — Ежели, скажем, ремонт, — это, понятно, наше дело. А насчет автоколонны пусть заботятся кому положено.

— В том-то и штука, дядя Костя, — плохо заботятся. Кому-то надо начинать.

Но дядя Костя уже не мог уняться. Разохотившись, он сослался на народ, на механизаторов, — они-де тоже не одобряют этих хлопот с автоколонной. Шустров весь обратился во внимание, не раздражаясь полюбопытствовал: почему? Как ни пытался дядя Костя упрятать шило в мешке, а пришлось сказать — слово так и цеплялось за слово — кое-что не очень приятное хозяину.

— Значит, и мной недовольны? — с деланной улыбкой спросил Шустров.

— Так ведь как сказать, Арсений Родионыч, — лавировал дядя Костя. — Не нравится им, вишь, что вроде вы вчуже от людей, в сторонке эдак. А по мне, так положение обязывает… Ну и насчет техники поговаривают: тоже, мол, в сторонке, не осведомлены…

— Всем мил не будешь, дядя Костя, — старая истина, — сказал Шустров, убеждая этими словами не столько «дядьку» своего, сколько самого себя.

Он уверял себя, что не мог и не должен был ожидать ничего иного, и всё же чуть показавшееся острие больно кольнуло его. Из всех пунктов окольных речей дяди Кости с одним ему пришлось безусловно согласиться: техники, машин, он действительно чуждался. Не оттого ли он каждый раз чувствует себя чужаком в мастерских, среди рабочих? Не оттого ли не может найти с ними общий язык? Он добросовестно считал, что ни в те дни, когда был инженером по механизации, ни тем более сейчас, не было и нет необходимости самому копаться в машинах, садиться, например, за баранку. Похоже, что это было заблуждение… В конце концов, он мог бы не копаться, как Лесоханов, но знать-то машины, уметь управлять ими он обязан.

Он и сам удивился, как эта простая истина не доходила до него раньше или, вернее, проходила в сознании боковыми тропками, не задерживалась. Преодолевая неожиданную робость, он сказал как можно будничней:

— Дай-ка, дядя Костя, покрутить бараночку.

Дядя Костя подозрительно и не без интереса покосился:

— А сладите?

— Попробую. Студентом, на практике, водил немного.

Глухой проселок лежал вдали от населенных пунктов; дорога была ровная, присыпанная снежной крупицей. Оглядев ее, дядя Костя приглушил мотор, выключил зажигание и поменялся местом с Шустровым:

— Вот, смотрите, рычаг этот так должен быть. Ключ зажигания сюда повернете, держите, пока мотор не заработает…

— Это-то я знаю, — улыбался Шустров. — Ты вот с передачами подскажи.

Он уверенно обхватил руль длинными пальцами. «Газик» неровно толкнуло и погнало вперед. Ветер ударил в стекло. Дядя Костя, пристраховывая рукой баранку, наставлял:

— Правей, правей. Так… Тихо. Не на свадьбу, чай…

В кювет они всё-таки угодили, и больше часа провозились, пока вытолкали машину на проселок. Вдобавок стемнело и испортилось что-то в стартере. Шустров освещал стартер длинным, как ракетница, стволиком карманного фонаря, внимательно следил за манипуляциями дяди Кости.

— Помалкивай, дядя Костя, — сказал он, когда, уже чуть ли не к полуночи, въезжали они в «Зарю». — Получу экспромтом права — пусть дивятся люди: когда это управляющий успел?

5

Семен Семеныч Бидур листал перед сном «Огонек». Черные, с проседью, запорожские усы его свисали над страницами журнала, брови то хмурились, то взлетали к вискам. Зеленоватый свет от настольной лампы под абажуром падал на выцветшие стены комнатки Семена Семеныча, отгороженной от столовой вагонкой, на окно, завешенное тюлем. В столовой тикали ходики, скрипела половицами хозяйка.

Издали, с улицы, послышался шум мотора; он приближался, и Семен Семеныч, подняв голову от журнала, стал соображать: машинный двор в другом конце деревни, выезд на проселок там же; значит, кого-то нелегкая несет к нему. А мотор совсем близко, и вдруг примолк под самыми окнами. Семен Семеныч щелкнул выключателем лампы, — в комнату скользнул свет фар. Залаяла, гремя цепью, собака.

— К тебе, видно, — приоткрыла занавеску жена.

Не одеваясь, Бидур выскочил к калитке. За нею мнется рослый человек, руки положил на штакетник.

— Не узнаёшь, Семен Семеныч?.. Извини поздних гостей.

— Шустров? Арсений Родионыч! — Бидур откинул задвижку. — Как не узнать! Не заблудился ли случаем?

— Нет, по делу. Ты уж извини: в дороге из-за машины задержались. Думал к вечеру быть.

— Давай, давай, успеем поговорить… Кто там еще с тобой?

Дядя Костя подогнал машину поближе к окнам, и все вошли в дом.

— Стеснять вас не стоит, — сказал Шустров, входя за хозяином на кухню. — Может, где в другом месте заночуем?

— Мой дом — мои и гости, — ответил Семен Семеныч. — Всем место найдется.

Не очень близки были между собой Шустров и Бидур, хотя и бывали в хозяйствах один у другого, вместе доводилось высиживать на заседаниях, коротать время в дороге. О случае с продажей «натика» они друг другу не напоминали, — было недоразумение и сплыло. К тому же с той поры Шустров старался не обходить Бидура ни дефицитными запчастями, ни машинами, и они ладили.

— Я к тебе, Семен Семеныч, по важному делу, — говорил за чаем Шустров. — Мастерские, видал, как мы налаживаем? Еще немного, и закрутится конвейер — только успевай машины подавать. Во всей области не найдешь таких… Но тут, главное, так дело поставить, чтобы и загрузка была круглый год, и техника вовремя ремонтировалась. Короче, составляем мы такой график на весь год, с учетом потребностей хозяйств.

— Це добре, — сказал Бидур. — По-заводскому, значит? С размахом?

— Да. Каждое хозяйство в определенные месяцы должно будет поставлять на ремонт строго определенное количество машин. Частично мы на ближайшие месяцы уже наметили.

Бидур, подкручивая ус кверху, спросил:

— И меня не обошли?

— Никого не обошли. Все будете довольны.

— Так… Як же вы, скажем, с моими машинами распорядились?

— Точно сейчас не помню, Семен Семеныч, но и они расписаны.

— Гарно! — сказал Бидур и, допив чай, отставил стакан. — Давай-ка, Арсений Родионыч, на боковую. Ранок вечора мудренее.

Гостям постелили в столовой. Ложась спать на узкой и короткой банкетке, Арсений не думал о неудобствах; первая поездка за рулем притомила его, а начало делового разговора с Бидуром показалось убедительным, и он заснул с надеждой на успех предприятия.

— Что-то вы дуже хитрое загадали, — сказал утром Семен Семеныч, показываясь из своей комнаты. — Цельный час ночью голову ломал — никак вразуметь не мог, что к чему.

— Это так кажется, Семен Семеныч, пока не прояснится, — сказал Арсений и полез было в папку за бумагами, но Бидур остановил его:

— До конторы, Арсений Родионыч, а не то до машинного двора. Там всё на месте и обговорим.

После завтрака пошли в контору. В кабинете у Семена Семеныча лежали на столе конторские книги, счеты, мешочки с семенами, — всё разложено аккуратно. Шустров закурил; достав свои бумаги, принялся за годовой график.

— Обожди, — сказал Бидур. — Что ты по графику собираешься робить, честь тебе и хвала. Ты конкретно говори: что з меня требуется?

— К конкретному, я, Семен Семеныч, и собираюсь перейти, — ответил Шустров, задетый бесцеремонностью председателя. — Вот примерный перечень на полугодие: сколько тебе машин на капремонт поставить.

— Так… Февраль — три ДТ, два ХТЗ. Март — «Универсал». Апрель — пусто… — Семен Семеныч откинулся на спинку стула. — Не зря, значит, справки запрашивали? Расписано верно, как в аптеке. Климушкин, поди, расстарался?

— Не обошлось и без него.

— То-то дывлюсь: заглянул к нему раз — сидит с аршинной линейкой в руках, очи на лобе, а барышни без передыху арифмометрами щелкают. — Семен Семеныч звучно дунул в усы, словно мешок свалил с плеч. Сказал решительно: — Вот, Арсений Родионыч, и до меня, кажись, доходит. Обижайся не обижайся, но сдается, что это не график, а, извини, филькина цидулька… Райком-то как — санкционировал?

— Райком пока не рассматривал, — сказал, меняясь в лице, Шустров. — Но что-то ты больно смело — «цидулька». Как это понять?

— А очень просто. Вот у тебя здесь «Универсал» значится, да еще в марте. А он, между прочим, уж и в расход списан.

— Твои же сведения, Семен Семеныч.

— Мои. Да жизнь-то, вишь, не стоит на месте: вчо́ра одно было, сегодня другое… Давай теперь дальше побачим. — Бидур придвину лсчеты, откинул костяшки. — Вот три ДТ на февраль. Один, пожалуй, хоть и сейчас дам — всё одно стоит. А в феврале ни единого: самая вывозка торфа пойдет! И в марте, и в апреле ни единого. Как же это так: машины на ремонт, а в поле с чем?

— Но ремонтировать-то всё равно нужно?

— Кто спорит! И график нужен. Но не так, как в народе говорится: «Сбил, сколотил — есть колесо! Сел да поехал — ах, хорошо! Оглянулся назад — одни спицы лежат».

— Больно уж ты мрачно всё представляешь, Семен Семеныч. Без перспективы, — возразил Шустров. — Ремонт на год мы всё равно распишем. И область такую директиву дает.

Семен Семеныч собрал на лбу мелкие морщинки:

— Значит — пой песни, хоть тресни? — Помолчал. — А вот я бы, Арсений Родионыч, на твоем месте на годовой-то сразу бы не замахивался. Того гляди, надорвешься… Сам прикинь: тебе на весь год надо рассчитывать, — значит, и нам, в хозяйствах. В точку тут никак не угодишь.

— Не обязательно в точку, — согласился Шустров. — Давай, что не так, сразу и поправку внесем.

Семен Семеныч усмехнулся:

— Швыдкий ты, однако ж… На эти-то месяцы можно, пожалуй, и дать поправку, а дальше поглядим, як дело покажет.

— Ладно, — переждал Шустров, закуривая новую папиросу. — Ну, а как ты смотришь насчет того, чтобы автотранспорт всех хозяйств объединить? Одну колонну на весь район, а то и на два-три района?

— Слышал, — сказал Семен Семеныч. — Читал… Ты-то с якого боку здесь?

— Опять, скажешь, не так?

— Определенно скажу. Не в свои сани седаешь. На то есть транспортные организации, райсоветы.

— Но кому-то надо начинать? — повторил Шустров слова, которые говорил накануне дяде Косте, и поморщился: — Нет, не прав ты, Семен Семеныч.

— Як знаешь. Я свое слово сказал.

В таком духе они проговорили до полудня. Спохватившись, Семен Семеныч заспешил на ферму. Попрощались сдержанно. Когда Шустров выходил из конторы, Бидур догнал его с бумагой в руке:

— Цидульку свою забыл, Арсений Родионыч!

Шустров не стал говорить, что не забыл график, а оставил его специально для Бидура. Сунул бумажку в портфель, спустился с крыльца.

6

«Осторожничает Семен Семеныч, сам чего-то хитрит», — успокаивал он себя на обратном пути.

За ночь потеплело, проселок размяк. День был тускл, точно затянулся с рассветом, и так же тускло было первые минуты на душе у Арсения. Есть, видимо, доля правды в словах Бидура, рассуждал он. И один ли Бидур сомневается в реальности его планов? Но ведь и у него, Арсения, есть свои резоны, есть, наконец, прямое указание Узлова. Нет, он всё же будет добиваться своего…

Когда выехали на шоссе, он уже не столь опасливо, как вчера, сказал дяде Косте:

— Дай-ка малость покрутить, — и за баранкой, по-прежнему наставляемый дядей Костей, незаметно рассеял тревожные мысли.

Так надежды сменялись разочарованием и неуверенность — решительностью.

Заботы об автоколонне привели однажды Шустрова в исполком соседнего, Крутогорского района. Знакомый председатель выслушал его с любопытством, затем спросил без всяких околичностей: «А тебе, собственно, что за дело до моего района? Или полномочия имеешь?» Нет, полномочий не было, и ссылка на Узлова не помогла. История получила неприятную огласку, за которой последовал внушительный разговор с Бересневым и Прихожиным, напомнивший Арсению слова Бидура: «Не в свои сани садишься». Вскоре за подписью того же Узлова пришло постановление — организация колонн поручалась в нем транспортным конторам. И дело само собой свернулось…

Но хлопоты с графиком продолжались — и на усадьбе, и в поездках. Летели снежная пыль и грязь из-под колес «газика», дни наматывались, как цифры на барабанчик спидометра. Вот он, перед глазами: крутит себе да крутит, никаких забот…

— Дай-ка, дядя Костя, бараночку!

Это было неожиданно — чувствовать себя всё уверенней за рулем, подчинять своей воле бег машины. И дядя Костя был доволен: ученик оказался смышленый и, при своей должности, не из капризных. Как-то в дороге он сказал Шустрову:

— Вы в «Зеленой горке» Чигирина знаете?

— Кто такой?

— Ну!.. Домовитый старикан. В колхозе он не работает, лесной живностью промышляет, а живет, что помещик. Но это к слову… Встретил его на днях — покупателя на «победу» ищет.

— Так что же?

— Вот я и думаю: вам бы прибрать ту «победу».

— К чему она мне?

— Как — «к чему»? Своя машина никогда не повредит, особо в вашем звании… А машину посмотрел я. Поезжана, правда, сильно: мотор и задний мост почитай что менять надо. Так думаю, рублей за восемьсот отдаст. Дешевка!

— Куда мне рухлядь! — отмахнулся Шустров.

— Не скажите, Арсений Родионыч… У нас мальчики из барахла вон какие чудеса выделывают. Ручаюсь — как новая будет!

— Так что же, дядя Костя, думаешь я за счет государства обживаться буду?

— Избави бог, зачем! — вспугнулся дядя Костя. — Мало ли в лом списываем? И из ничего можно конфетку сделать!

Шустрову никогда не приходила мысль обзаводиться своей машиной, но предложение дяди Кости показалось заманчивым. Своя машина закрепит пробудившийся интерес к технике, и может быть даже лучше, что именно такая, которую надо обновлять — сам, своими руками всё опробует, восстановит. И чем больше обдумывал он новую идею, тем больше нравилась она ему. «В конце концов, и деньги не проблема. Около трех сотен есть на книжке, да еще если батю сагитировать…»

— Ты посмотри-ка лучше эту «победу», потолкуй со стариком, — сказал он на другой день дяде Косте. — Может, и в самом деле раскошелюсь…

А дня через два-три за ужином он впервые поделился мыслями о машине с Марией.

— Делай как считаешь лучше, — сказала она.

— Тебя это не интересует?

— Меня многое интересует, Арсений, — ответила Мария. — Но много ли ты со мной говоришь? Спасибо, что хоть сейчас поставил в известность.

— Не в известность, а хочу узнать твое мнение, решить совместно.

Он размышлял: сердиться или извинить Марии ее непредвиденное равнодушие? И, испытывая знакомое беспокойство, насторожился: что скрывается за этим равнодушием?.. В сущности, она права, и не следует спешить со своим мелочным раздражением. Все дни он в конторе, сутками в разъездах, давно не интересовался, как ей работается в детском саду, как с учебой. И теперь показалось ему, что Мария как-то потемнела с лица и уже мало оставалось в ней от былой жизнерадостности.

— Не обижайся, Маша, и — выше голову, — сказал он после ужина, обхватывая ее за плечи и привлекая к себе. — Ты же знаешь, сколько у меня хлопот.

Мария смутилась, как в девичестве, взяла его руки в свои. Они сели на тахту, у приемника. За окном горели крупные звезды, и где-то там, в кромешной пропасти, летел спутник, — короткие сдвоенные сигналы его сочились из динамика.

— Я ведь знаю, я вижу, что тебе трудно, — говорила Мария, положив локоть на валик тахты. — Но и меня пойми, Арсений. Ты помнишь, как я стремилась в Снегиревку… всё равно куда, лишь бы с тобой и — ближе к жизни, к людям. А теперь вот сама не знаю, что со мной… Какая-то неудовлетворенность…

— Это, должно быть, с непривычки, Маша, — успокаивал он ее, сам уже успокоенный. — Всё перемелется. Вот будешь специалистом, и хандрить некогда будет.

— Нет… Это не то, не об этом…

Ей трудно было говорить. Неясные мысли теснились в ней, короткие разговоры со снегиревскими женщинами беспорядочно чередовались в памяти. И то, что всегда беспокоило ее в этих разговорах — какие-то недомолвки, недосказки, не говорившие об ее муже, но угадываемые ею, — всё это и сейчас выбивало у нее почву из-под ног.

Среди этих недосказок, осуждавших, казалось ей, его отчужденность от людей, одна, такая же неопределенная, как и другие, сосредоточила на себе внимание Марии. Она угадывала порой намеки на какую-то близость мужа с бывшей диспетчершей. Однажды Евдокия, уступая ее настойчивости, призналась: да, и она что-то слышала, но сама ничего не знает. Догадку как будто подтверждали и встречи с Нюрой: та всегда опускала глаза и сторонилась или быстро проходила, точно и в самом деле была в чем-то виновата перед Марией. И хотя Мария чувствовала, что поступит сейчас неразумно и едва ли себя успокоит, — крепиться она больше не могла. Собравшись с силами, она сказала:

— Тебе, может быть, будет неприятно, Арсений, но я хочу откровенно спросить тебя об одном.

— Да, Маша.

— Ты только, пожалуйста, скажи правду… У тебя с этой… с Нюрой ничего не было?

— С Лобзиком? — быстро ответил он, удивляясь и своей готовности к вопросу, и тому, что назвал без промедления Нюрину фамилию, просклоняв ее в неуловимо юмористическом тоне.

Мария растерялась. Шустров откинулся к стене, постучал пальцами по тахте.

— Это что — принято по радио ОГГ — одна гражданка говорила?

— Не шути, Арсений, это неуместно… Мне лично никто ничего не говорил.

— Ты можешь мне верить?

— Могу. Верю.

— Так вот, — он говорил экспромтом и — самому показалось — мужественно. — Встречался до твоего приезда и с Нюрой, и еще с Луизой из столовой, ты ее знаешь. Говорю это на тот случай, если появится еще одна сплетня. Встречался, — уверенней и тверже повторил он, — но близости ни с кем не было. А обычные встречи — разве они предосудительны?.. Ты удовлетворена?

Мария взяла его руку, склонила к ней голову.

«Конечно, это подло, безнравственно, — грыз себя Шустров. — Но ведь никто не знает, и чем будет лучше, если покаюсь?..»

Глава девятая

БЕГСТВО

1

Желание Андрея Михалыча сбылось: поточные линии были введены в действие. На пустовавшем раньше участке встали стенды ремонта моторов, рядом полз через всю мастерскую конвейер, и с утра до поздней ночи обрастали на нем машины узлами и деталями. В помещении стало светлее и словно бы просторней. А поблизости от ворот возвышалась кирпичная душевая, и все водители в районе знали: сюда-то прежде всего им и надо подкатывать.

Приезжие механизаторы диву давались, глядя на душевую, на конвейер и облицованные белой плиткой стены мастерских. А порядок был такой, что иные курильщики, прежде чем бросить папиросу, усердно сминали ее в комочек.

— Чем не завод! — похвалялся Миронов гостям, часто навещавшим теперь Снегиревку. — Только дым пожиже да труба пониже!..

Незадолго до Нового года, в слякотный день зимней оттепели, чуть ли не все ремонтники собрались на площадке перед мастерскими. Из конторы пришли Климушкин, Лаврецкий; несколько снегиревских домохозяек теснилось поодаль.

Солнце выглядывало из-за редких туч, скудно золотило стволы сосен. С краю площадки, в лиловой тени от навесов, стояла ничем не примечательная старая грузовая машина; она-то и была в центре внимания собравшихся. У открытой дверцы кабины растирал ладони Земчин. Поглядывая исподволь на людей, он говорил стоявшему рядом Лесоханову:

— Тут, видно, не обошлось без Коли Миронова: только намекни ему, и уже вся Снегиревка сбежится. Нашли невидаль!

— Ничего, Федя, ладно, — улыбнулся Андрей Михалыч. — Такие события не часто случаются. Не тебе говорить…

Крепко ухватившись за раму дверцы и напрягая мускулы плотного тела, Земчин полез в кабину, на водительское место. Ремонтники сгрудились, переговариваясь, подавая советы: «Держись, Федя!»; «На спусках поаккуратней!» Лесоханов, обогнув передок ГАЗа, сел в кабину с другой стороны, несколько механизаторов забралось в кузов. Заработал мотор. Машина плавно сдвинулась с места и под возбужденные голоса свернула с площадки в поселок и дальше — на Березовское шоссе.

В пути Андрей Михалыч боялся вначале лишним словом отвлечь внимание Земчина, неосторожным движением помешать ему. Откинувшись в угол кабины, он не сводил глаз с его ступней. Они послушно исполняли назначенную им работу на ножных педалях, и только когда Земчин поднимал их — непривычно для глаз, вместе с голенями, — можно было догадаться, что ступни неживые.

Это была не первая попытка Земчина овладеть снова машиной, но за пределы площадки и поселка он выезжал сегодня впервые. «Вот так оно и выходит у людей, понимающих толк в жизни», — думал Андрей Михалыч, переводя взгляд на лицо Земчина, напряженное и влажно порозовевшее, будто освещенное изнутри.

Вечерело. По обеим сторонам дороги бежали вспять бурые, раздетые кустарники, оттаявшие до стерни бугры, в небе громоздились багровые от заката тучи. Пейзаж был грустный — ни зимний, ни весенний, — но, глядя на оскудевшие краски природы, Андрей Михалыч думал о неоскудевающей человеческой энергии. Он думал о жизни, в обыденности которой виделось ему так много замечательного, о работе и товарищах по труду и о том же Земчине, который на днях должен был ехать в Березово за водительскими правами. Затем вспомнилось ему о Шустрове. Давеча Прихожин всё названивал, и не первый раз, искал его, ругался. Где, в самом деле, чего ради мотается человек по дальним дорогам?..

— Как, Федя, самочувствие? Не подменить ли? — спросил Лесоханов, когда они повернули назад, к Снегиревке.

— Не нужно. Всё в порядке, — сказал Земчин. — А ощущение — просто здо́рово, Андрей Михалыч. Так и кажется, точно ступни чувствую, аж до самых пальцев.

— Значит, и материю подчиняешь себе, — улыбнулся Андрей Михалыч. — Вот я думаю, Федя: Шустрова, жаль, нет, посмотрел бы на тебя.

— Что на меня смотреть? Не в театре.

— Думаю, ему полезно было бы.

— Кто его знает, что́ ему полезно, — сказал Земчин. — Машину, вон, кажется, с охоткой купил. Ну и занимался бы с ней, водить учился. А то ведь который месяц мурыжится!

— Я не о машине. — Лесоханов запнулся. — О долге, что ли… Перед собой, перед людьми.

— Понимаю, Андрей Михалыч… Я вот тоже подумал сейчас. Был я в четверг в райкоме, на семинаре. Подошел в перерыв Береснев, спрашивает: как Шустров работает, как ладите с ним? А что́ я могу сказать? Он сам по себе, мы сами по себе. Тогда Береснев и говорит: «Отчет его послушайте на партийном бюро или, еще лучше, на собрании. Как коммуниста и как руководителя послушайте, да построже, попридирчивей». Так и сказал — слово в слово.

— Что ж, отчет — это дельно, — ответил Лесоханов. — Пусть и о себе расскажет, и, главное, людей послушает… Правда, не перед Новым бы годом.

Земчин невесело усмехнулся:

— Боишься, Андрей Михалыч, настроение испортим человеку?

— Боюсь, будут ему орехи на елку.

— Народ крепко недоволен им, это верно. Мне вот, грешным делом, сдается иногда: не подвернись этот самый Арсений Родионыч Узлову, или кому там, под руку, — работали бы мы преотлично и с Яковом Сергеичем. И снимать его не было никакой необходимости, в этом я крепко убежден. — Земчин смахнул пот со лба, глубоко перевел дух. — Странный он всё-таки человек, Шустров наш: всё будто в верхах пари́т. И вот ведь что удивительно: по всем, как говорится, пунктикам, кажется, наш. И на комсомольской работе был, и отец, видишь, Герой Труда, и сам вроде человек неглупый…

За кабиной, в кузове, шумели о чем-то своем ремонтники. Андрей Михалыч подергал затекшей ногой, сел удобней.

— Бывают, Федя, завихрения в мозгах, и не у таких бывают, — сказал он, помолчав. — Дурное-то в жизни всегда прилипчивей, чем доброе. А здесь дурное именно в том, что человек в оценке себя и своих поступков теряет чувство меры.

— Возможно, — сказал Земчин. — Только делу от этого не легче.

— Дело — само собой, но тут прежде всего надо о человеке подумать… Тебе, может, покажется странным, — Андрей Михалыч пригнулся к баранке, — а я вот думаю иной раз, что Шустров и сам тяготится своей отчужденностью. И хочет переломить себя, а не удается. И тут мы обязаны осторожно помочь ему… Человек в жизни, Федя, что корабль в море, — не помню, Маяковский, что ли, об этом говорил. Всякая дрянь к днищу прилипает, пока в дороге, а в док поставишь, поскоблишь, и опять — в добрый путь!

— Ну вот и поскоблим, — отозвался Земчин. — На пользу бы только пошло. А то ведь и так бывает: в одном месте продраят человека, он в другом наверстывает…

Они умолкли. Синяя пелена опустилась на холмы, вблизи зажглись огни Снегиревки. Перед самым въездом в поселок впереди показался попутный «газик» с «победой» на прицепе.

— Легок на помине, — сказал Земчин.

— Вижу, — сказал Лесоханов.

Земчин просигналил. Из окна «газика» выглянул дядя Костя, из «победы» — Шустров. Машины поравнялись. Шустров рассеянно взглянул на сидевшего за рулем Земчина, улыбнулся Лесоханову и что-то, кажется, крикнул. В поселке Земчин свернул направо, к мастерским, дядя Костя подался влево и через минуту выехал на Лесную, к новому дому.

У крыльца, на скамеечке, сидели женщины, выбравшиеся к вечеру на оттепель, по раскисшему снегу — было еще видно — бегали ребятишки. Они первые и окружили «победу», когда дядя Костя подогнал ее к сараям. Взмахивая длинными косицами, к Шустрову подбежала дочь, влетела смаху в раскрытые его руки.

— Вот, Ирёха, игрушка тебе новая; жалко, не заводная, — сказал он, поглядывая на женщин.

Подошли Мария с Евдокией, Серафима Ильинична.

— Что ж не своим ходом, Арсик? Еще не готова?

— Самая малость осталась, Мария Михайловна, — поспешил заверить дядя Костя. — В двигателе кое-что да амортизатор заменить.

— Начать да кончить, — сказал Шустров.

Он был не рад, что связался с этим канительным делом. Увлеченный поначалу идеей дяди Кости, он довольно быстро собрал нужные для покупки восемьсот рублей (один батя — правда, с дотошными расспросами по телефону: как, да зачем, да стоит ли? — отвалил пятьсот). Но дальше возникли непредвиденные трудности. Вопреки ожиданиям Шустрова никто из своих механизаторов, кроме дяди Кости, не вызвался помочь ему в ремонте «победы», а у самого для этого не хватило ни опыта, ни желания. Пришлось отдать машину на сторону, знакомому механику из дорожного управления, но и тот не сделал всего, что обещал.

— Ничего, Арсений Родионыч, что-нибудь придумаем.

Шустров обернулся на голос: к машине подошел Лесоханов.

— Ей-богу, Андрей Михалыч, совсем пустяки здесь, — опять поспешил дядя Костя; видно, совесть не давала ему покоя: сосватал же начальнику такую штуку!

Женщины отошли к скамье, разбежались и ребята. Откинув капот «победы», дядя Костя жег спички, показывая Лесоханову, что надо доделать в двигателе. Андрей Михалыч вставлял свое слово. Шустров тоже склонял голову к мотору, расспрашивал, советовался. Потом все трое закатили «победу» в сарай, и дядя Костя уехал.

— Что у нас нового, Андрей Михалыч?

Лесоханов в темноте улыбнулся, сказал, подвигаясь к дому:

— Самая приятная новость — видели наверно — Земчин за рулем снова сидит, и сидит уверенно. — Он хотел добавить: «не в пример другим», но воздержался.

— Да, видел.

— А еще — что ж… Крутогорцы приезжали с проверкой обязательств… У вас-то какие успехи? Что там, в хозяйствах, слышно?

— Всякого хватает, Андрей Михалыч — и хорошего, и плохого, — ответил неопределенно Шустров. Его поездка по району, связанная с планами ремонта техники, была не совсем удачной, и он еще не решил, как и что сказать об этом Лесоханову.

Постояв недолго у крыльца, они поднялись на второй этаж. Из приоткрытой двери навстречу им вышла Мария:

— Андрей Михалыч, заходите чай пить. И Серафима Ильинична у нас и Леня.

Андрей Михалыч потоптался секунду:

— Хозяину вон отдыхать надо. Устал с дороги.

— Наоборот, сейчас только и побеседовать за чайком, — сказал Шустров.

— Ну, раз так — придется.

Гостеприимство Марии показалось Шустрову своевременным: ему хотелось побыть с Лесохановым, поделиться с ним возникшими в дороге мыслями.

Давно они не сидели вот так, по-домашнему, и с виду, кажется, дружески. Мария заваривала чай за круглым столом, разговаривала с Серафимой Ильиничной и изредка поглядывала, довольная, на Лесоханова: он нравился ей, такой простой и душевный. Ленька и Ира тянули чай самостоятельно, как взрослые. Оправляя непривычный галстук, Андрей Михалыч заказывал Марии третий стакан, а Шустров неторопливо рассказывал ему о своей поездке.

С дороги или от излишней сосредоточенности голос его звучал глуховато и несколько неуверенно. Поездка была рядовой и по результатам почти такой же, как прежние. В «Заре» он поругался с Бидуром, который должен был доставить на ремонт четыре машины, а даст, видимо, только две. Ильясов вместо обещанных пяти пригонит тоже две, а вот Володя пока совсем ничего не обещает. Годовой график ремонта ломается, не успев еще как следует оформиться…

— Ну вот видите, как неладно получается, — мягко сказал Лесоханов.

Положение гостя обязывало его быть тактичным, не напоминать Шустрову прежние их разговоры о графике. В этих хлопотах знакомое ему шустровское своеволие сказалось в полную свою силушку. И еще он мог бы припомнить, как одно время чуть ли не все сотрудники производственного отдела во главе с Климушкиным занимались составлением графиков. Но назначенные к ремонту машины продолжали работать на полях, а не назначенные подходили к воротам «Сельхозтехники». Всё ломалось, широко задуманное, дело приобретало явно прожектерские признаки. Угадывая теперь растерянность в словах и в голосе Шустрова, Андрей Михалыч думал, что, может быть, неудачи и образумят его.

— Давайте-ка, Арсений Родионыч, за передвижные мастерские возьмемся, — сказал он, — за пункты обслуживания в хозяйствах. Я уж и Якова Сергеича сагитировал, и народ готов…

Шустров обещал подумать. Поговорили еще о последних событиях, отведали Машиного пирога с капустой, и Лесохановы ушли.

Усталость клонила Шустрова к подушке, но растревоженные мысли не давали заснуть. Дважды натягивал он пижаму, выходил на кухню курить.

Круглая, пятнистая, как лежалый апельсин, луна поднималась в небе, в лесу бродили густые тени. Не зажигая света, он пыхал папиросой, старался примирить как-то двух спорщиков в себе.

«Как ни крутись, дорогой, а надо признаться, что ни черта у тебя не вышло с этими графиками. Сложи-ка лучше, пока не поздно, оружие». — «Но что скажут люди?» — «А ничего. Ты легонько спусти на тормозах, и всё обойдется…»

— Черт знает что! — ругнулся вслух Шустров, прикуривая одну папиросу от другой. А спорщики не унимались, и уже совсем непостижимо один из них обернулся вдруг Узловым; спокойно, с непреложной уверенностью говорил он: «Выступайте зачинателями добрых дел, товарищи». А другой — медлительный и точно в чем-то еще сомневающийся — скупо улыбался в ответ: «Предложил нужное дело — сам первый рукава и засучивай».

«Идеи наши, деньги ваши», — зло вспомнилось Шустрову. «Хорошо говорить так, сложив ручки под подбородком. А вот сам поезди, потолкуй с такими, как Володя, Бидур…»

Но сейчас же щепетильность возмутилась в Шустрове: нет, о Бересневе нельзя так говорить. Нечестно это… Он осторожно притушил папиросу и, ничего не решив, с тяжелой головой пошел спать.

2

На Жимолохе двое рыбаков долбили лунки во льду. С утра пощипывал мороз, но солнце уже разгоняло низкий туман, обещало потепление. Один из двоих, широколобый, в ватнике, выравнивая свою лунку, сказал товарищу — глыбе в туго опоясанном тулупе:

— Беда, если и здесь не потянет. Засмеет Евдокия!

— Потянет, — пробасила глыба. — Говорю ж тебе: прошлый раз вот такой ящик приволок — и на жарку, и на варку, и коту хватило. На мормышки, правда.

— На мормышки и я думал…

Рыбаком в ватнике был Петро, в тулупе — Тефтелев-Малютка. Приятели спозаранку забрели подальше от Снегиревки, где по выходным любители подводного лова густо исковыривали всю реку. Здесь, за мыском, было тихо, безветренно. Над горушкой вдали столбами поднимались в небо дымы поселка.

— Ты чего-то насчет колец начал? — спросил Тефтелев, осторожно спуская в воду блесну, сверкавшую, как сколок зеркала.

— Кольца, говорю, просил посмотреть. Заменить надо…

Разговор шел о шустровской «победе». Пристроившись на бидоне и тоже опустив в лунку блесну, Петро рассказывал, как дядя Костя, обкатывая готовую уже машину, обнаружил подозрительный стук в цилиндрах. Оказалось, что еще весной механик ДЭУ, к помощи которого прибегал Шустров, поставил на поршни неисправные кольца.

— Лезь, лезь, дорогуля, вот так! — подсек Малютка, и красноперый окунек затрепетал на вытянутой им леске.

Петро с завистью взглянул на приятеля, но спустя минуту и сам добыл крупную плотицу. Они закурили и, не теряя времени, опустили блесны в воду.

— Кто только не занимался этой машиной! — вспомнилось опять Малютке. — И мне ведь как-то предлагал.

— Это верно, — сказал Петро. — И дядя Костя, и даже Андрей Михалыч… А вчера — только я во двор, смотрю — сам топчется у машины; меня подманил: «Не можешь ли кольца заменить?»

— И ты как?

— Я что ж… Натура у меня отходчивая, Боря. Вначале-то подумал было: кукиш, сам расхлебывай. А вижу — говорит обходительно… Просил сегодня домой зайти.

— Смотри ты… Глядь, и на полбанки будет.

Петро головой встряхнул:

— Нет, Малюточка… Насчет этого я теперь в трех водах крещенный. Хватит!

— Так-таки и завязал?

— Нет, зачем же… Спокойней стал к этому делу…

Часа через полтора они возвращались в Снегиревку довольные, с хорошим уловом. Евдокия тоже была довольна, мужа не пилила. Вытрусив рыбу в таз с водой, стала готовить ужин. А Петро, отдохнув, снова натянул ватник и ушанку.

— Куда это? — спросила Евдокия.

— Шустров просил насчет машины зайти.

Евдокия, слова не сказав больше, отвернулась к столу. Муж в самом деле остепенился, и она уже не так придирчиво расспрашивала его, если направлялся куда-нибудь в неурочное время.

Петро поднялся на второй этаж, впервые за всё время позвонил в квартиру Шустрова. Дверь открыл сам хозяин. Был он в темном, простеньком, должно быть рабочем, костюме; одна рука по локоть засунута в охотничий сапог, в другой тряпка.

— А, Петро! — улыбнулся. — Дверь-то закрывай. Надует.

Переступив порог, Петро встал у косяка.

— Я тебя всё давеча ждал, засветло, — говорил Шустров, опуская на пол сапог. — Думал, сразу и к машине пройдем.

— Сразу, Арсений Родионыч, такое дело не делается, — сказал Петро и сейчас же заметил, что произнес эти слова необдуманно и с какой-то неприятной двусмысленностью в голосе. Поправляя себя, добавил: — Еще успеем посмотреть.

— Знаю, Петро, что дело канительное. Я-то хотел тебе кольца показать. Ты погоди.

Шустров ушел на кухню, оставив дверь открытой, и было видно, как выдвигал там ящик буфетика. Оранжево светилась щель в другой двери — в комнату; слышались голоса Марии и Ирины. Петро перевел взгляд со щели на охотничий сапог, вздохнул.

— Вот посмотри, вчера достал, — сказал Шустров, вернувшись с кольцами, обернутыми в восковку.

— Вроде такие. Надо посмотреть, — отгибал восковку Петро.

— Побыстрее хотелось бы… А это, — Шустров извлек из кармана синий, вдвое сложенный бумажный квадратик, протянул его Петру: — На́-ка, в счет работы.

— Зачем, Арсений Родионыч. Так сделаю…

— Много же не даю, чудак, — улыбнулся Шустров. — Может, и прикупить что понадобится… А если это надумаешь, — он щелкнул пальцами по скуле, — смотри, только дома. Под подушкой!..

Петро тихо прикрыл за собой дверь шустровской квартиры. С минуту постоял на лестничной площадке… На реке он не обманывал Малютку, говоря, что стал спокойней к «этому делу». Бывало, и деньжонки лишние заводились, и червячок по-старому посасывал, — крепился. И сейчас он ощутил знакомое посасывание, но было что-то необычное, будто неприкаянная пятерка эта обжигала руки, и хотелось поскорее от нее избавиться. Поганая мыслишка забрела в голову: раз сам начальник благословляет — почему не приложиться? «Под подушкой, значит, — бормотнул Петро. — Ишь ты, чего захотел, — под подушкой!» — и, стуча сапогами, грудь вперед, вышел на улицу.

А Шустров, подняв сапог, вернулся на кухню. Складывая в ящик поршневые кольца, вспомнил растерянное лицо Петра, подумал неясно: «Вот и все они так: по головке погладишь — придут». Однако ожидаемого удовлетворения эта мысль не принесла. Случайно он взглянул в зеркальце буфета. От тени, что ли, или от неяркого света щеки показались серыми, обрюзгшими. Он провел ладонью по ним и подумал досадливо, что забыл сегодня побриться…

После ночной баталии двух спорщиков, раздиравших совесть Шустрова, он решил, в конце концов, примириться с крушением своих планов, спустить на тормозах. Поездки с организацией графика легонько сошли на нет, за ними поутихли и разговоры. И тут обнаружилось неожиданное: Шустров почувствовал себя как бы не у дел.

Проведя однажды диспетчерское совещание, он долго сидел в одиночестве, бесцельно перебирал бумаги. На минуту лишь зашла Кира Матвеевна — подписать приказ (по части их составления она была мастерицей), да раза два прозвонил телефон, и всё. Шустров, потягиваясь, встал из-за стола. Увидел в окне резво пробежавшего Кузьмича, кучку механизаторов, споривших вдали, у трактора, и подумал: «Всё идет своим чередом». Он вышел из кабинета, заглянул в одну комнату, в другую, и снова явилась та же мысль: всё идет как положено. Можно было чувствовать себя спокойным, но неопределенная тревога мутила его. Он мог здесь быть, мог не быть, и всё так же шло бы своим чередом.

Однажды в домашнем барахле Мария нашла старые охотничьи сапоги, в которых Арсений выезжал когда-то с райкомовскими приятелями на охоту. Сапоги напомнили ему о забытом увлечении, и уже раза два он выбирался на охоту — то с дядей Костей, то с Ильясовым, найдя в нем надежного напарника. Теперь, пока не кончился сезон, он хотел поскорее наладить «победу» и вдоволь поездить по охотничьим угодьям. Но ни охота, ни занятие машиной не могли рассеять нараставшей в нем тревоги…

Поздней ночью топот и шум на лестнице разбудили половину жильцов дома. Шустров ничего не слышал. А утром Мария сказала ему перед уходом в детский сад, что Петра ночью подобрали во дворе обмерзшим и пьяным. Шустров помрачнел, зубами скрипнул.

— Ты ему давал деньги? — спросила Мария.

— Что поделаешь с этим народом, — ответил он.

Было тяжело и неприятно идти в контору. Перед сквериком он встретил Лесоханова, направлявшегося в мастерские. Поздоровались сдержанно. Нахохлившись и непутево подергивая полу ватника, Лесоханов сказал:

— Зря вы это затеяли, Арсений Родионыч.

«Я ничего не затеял», — готов был ответить Шустров, но произнес неожиданно дрогнувшим голосом:

— Кто же знал, Андрей Михалыч…

С Петром ничего страшного не случилось: с обеда вышел на работу, одна рука была перевязана. Преодолевая робость, Шустров пошел во второй половине дня в мастерские. Он медленно проходил вдоль конвейера и станочных линий, и, казалось, с его приближением приглушались голоса, смолкали шутки. И опять ему привиделось, будто знакомые лица стираются в однообразной массе и она настороженно прощупывает его десятками своих глаз. И какой-то неприятный голос не унимался в нем, нашептывал келейно: только бы уйти, уйти, оторваться от этой массы…

К вечеру в кабинет к нему зашел Земчин. Присел, поскрипывая протезами, на стул.

— Арсений Родионыч, — сказал буднично. — Есть у партбюро такое мнение: послушать ваш отчет на партийном собрании.

— Какой отчет?

— Самый обычный: как коммуниста и руководителя.

— Во-первых, я на днях уезжаю в отпуск, — ответил Шустров. — А во-вторых, это что — в связи с Петром, что ли?

— При чем тут Петро? Вопрос давно просится.

Шустров не стал допытываться, как, что и почему. Он был рад приходу внезапной и спасительной мысли об отпуске. Надо было хоть на время изменить обстановку, собраться с мыслями. На другой день он выхлопотал путевку в обкомовский санаторий и вскоре выехал на отдых.

3

В эту зиму в санатории обкома партии было по-обычному людно. Легкие цветастые коттеджи его прятались в сосновом бору, вдоль просторного озера, где летом пускались взапуски пловцы и байдарки быстрым лётом рассекали ленивую волну.

Зима в санатории была сезоном сельских работников. Люди помоложе не терялись: прокладывали в бору голубые лыжни, на ледовой озерной целине гоняли буера, иные ухитрялись и в мороз полюбезничать с приглянувшейся медсестрой. А те, что постарше, вели беседы о своих хозяйствах, просиживали стулья за телевизорами, за газетой или — чаще — бродили по расчищенным от снега дорожкам, не зная, куда себя деть. Директора совхозов и управляющие отделениями, председатели колхозов, инструктора и секретари райкомов — все они были уравнены здесь заслуженным званием отдыхающих, режимом дня и свободным от забот временем, которое, по правде-то сказать, жаль было тратить вот так, ни за понюшку табаку.

Шустров отдыхал в санатории пятый день. Впереди было много свободного времени, но, не успев вкусить отдыха в полную меру, он уже тяготился им. Врачи, помнившие его по прошлым санаторным сезонам (первый был еще в ту пору, когда он работал секретарем райкома комсомола), находили какие-то подозрительные перемены в его здоровье. Его бережно ощупывали и проверяли, произносили таинственные названия по-латыни, которые Шустров за ненадобностью пропускал мимо ушей. Сам он не чувствовал особых отклонений от нормы, но предписаниям врачей по старой привычке следовал аккуратно.

В прежние свои побывки в санатории Шустров обычно быстро сходился с двумя-тремя не очень шумными компаньонами, преимущественно постарше возрастом. Ему нравилось чувствовать себя накоротке с секретарями райкомов и директорами известных совхозов, нравилось наблюдать со стороны за людьми, сравнивать их друг с другом и с собой, думать о своем будущем, которое в такие минуты представлялось без единого облачка.

Сейчас было не то. Хотел он этого или не хотел — он отсчитывал дни… Второй, третий, пятый. А дальше что? А дальше опять Снегиревка, опять придет к нему Земчин или кто-нибудь другой, скажет: «Хотим послушать вас, Арсений Родионыч. Вопрос давно просится…» Пусть это будет не сразу, пусть через месяц, но от этого никуда не уйти, никуда не деться… Он переходил из дома в дом, прислушивался к разговорам, вставлял иногда слово. Он старался держаться бодро, не выглядеть безучастным, но порой с неприязнью чувствовал, будто напялена на него какая-то личина, — он даже физически ощущал ее в скованности лицевых мускулов, — и заставляет жить и видеть явления жизни не так, как все.

С неожиданной для себя радостью увидел он однажды быстро семенящего по аллее Гошу Амфиладова, Издали заметив друг друга, они бросились навстречу, словно сто лет не виделись, завосклицали:

— И ты здесь, Арсений!

— И ты, Гоша!

— Мы с тобой вот так, кажется, лбами и стукаемся — то там, то здесь. Неразлучные… Который день?

— Седьмой. А ты?

— Только что с поезда. Погоди… Седьмой, говоришь? Что-то не больно заметно. Похудел, что ли? — Гоша приятельски потянул за рукав Шустрова, вглядываясь в его лицо.

— Так, нездоровится, — ответил тот.

Амфиладов поселился в другом, отдаленном корпусе, но столоваться они решили вместе — в углу, под пальмой.

— А это место забронируем за Прихожиным, — сказал Гоша. — Завтра и он приезжает. Не слышал, поди?

Шустров пожал плечами, не зная, как встретить эту новость. Старая неприязнь к Прихожину напомнила ему о себе, и он уже жалел, что покинул занятый ранее стол. Какие вести привезет с собой Прихожин, о чем они будут толковать? Гошин торопливый говорок, быстрые его движения тоже временами досаждали ему.

Шустров крепился, а в общем-то всё, кажется, шло терпимо. Прихожин о делах «Сельхозтехники» не поминал, — разве лишь редко, вскользь, — держался просто, ел с аппетитом и много ходил на лыжах.

Но раз как-то, за ужином, мирный характер застольных бесед был неожиданно нарушен.

Стоял морозный и ясный лунный вечер. Шустров одиноко шел в столовую, прислушиваясь к скрипу снега под ногами гуляющих, — фигуры их неторопливо мелькали в аллеях, между черными стволами сосен.

В столовой было тихо, люди собирались исподволь. Шустров просматривал газету в ожидании официантки, когда пришел Гоша. Едва они приступили к ужину, в вестибюле шумно хлопнула входная дверь, слышно было — раздевалась, гоготала большая компания, и через минуту к столу подсел, принеся морозную свежесть, Прихожин. В тонких стеклах очков его блистают отблески ламп, тонкое лицо обветрено, и на лбу — капельки пота.

— Ну, погодка, скажу вам. Красота! — говорил он, обмахиваясь платком. — Не хотелось возвращаться — аж за озеро махнули… А ты что же, Арсений Родионыч? Почему с нами не поехал?

— Застрял в бильярдной, — ответил Шустров.

Намазав хлеб горчицей и круто посолив его, Прихожин стал нагонять сотрапезников. Потом заказал вторую порцию.

— Поправляться так поправляться… Вот что: пока погода благоприятствует — давайте-ка махнем завтра на лыжах к старинушке-крепости. Давно всё собираюсь… Ты как, Георгий?

— С удовольствием, — сказал Гоша.

— А тебя и спрашивать не буду, — взглянул Прихожин на Шустрова. — Вытащу, и всё!

— Сам пойду, Алексей Константиныч, без буксира.

— Больно ты ходишь, как я погляжу… Нет, верно, Георгий Осипыч, давай-ка возьмемся за него как следует. Ты только посмотри: ходит — руки в боки, этаким павлином, а смотрит так, точно я ему десятку должен.

Сказано было несердито, дружески, и Шустров, может быть, не обиделся бы, но обращение Прихожина к Амфиладову и еще больше — ответная улыбка Гоши задели его самолюбие.

— Каков есть, — коротко и как будто с вызовом сказал он.

— Плохо — «каков есть», — принял вызов Прихожин. — Ломать себя надо, Арсений Родионыч. Не такие у нас с тобой года, чтобы номенклатурным брюшком обрастать.

Уголок губ у Шустрова вздернулся:

— Это неостроумно, Алексей Константиныч. При чем тут брюшко? Где ты его заметил?

— А ты в переносном смысле понимай!.. Впрочем, не приглядывался — может, и в натуре появилось.

— В самом деле, Арсений, — сказал Гоша. — Побольше движения, побольше общения с людьми тебе не повредит. Ведь, ей-богу же, старые мы с тобой друзья, и сколько знаю тебя — всегда ты какой-то натянутый, отчужденный.

— Видал? — вскинул руку с вилкой Прихожин.

Еще можно было свести всё к шутке, уклониться от намечавшегося спора, и Шустров подумал об этом. Но в последних словах Прихожина ему послышались нотки начальнического наставления, а реплика Амфиладова показалась недружественной. И он сказал, пытаясь держаться независимо и вместе с тем с намеренной обидчивостью в голосе:

— Каждый имеет право быть самим собой.

— Будь собой, пожалуйста, на здоровье, — Прихожин переглянулся с Амфиладовым. — Никто тебя этого права не лишает. Разговор о другом… Все мы люди, Арсений Родионыч, и все неодинаковые, разные. Но живем-то сообща, в человеческом коллективе. И работаем, и отдыхаем, и мыслями делимся — сообща… А ты, право слово, вроде Робинзона: сидишь на своем иллюзорном островке — сам себе правитель, сам себе народ.

— Насчет иллюзий — это верно: старый твой грешок, Арсений, — сказал Амфиладов. — Помнишь: «кому что на роду написано», «вожаки и ведомые»? Но тут вот еще что важно. Одно дело быть самим собой, другое — самому в себе замкнуться. Руководителю это совсем уж непростительно. От людей оторвется такой и думает, что он пуп земли — «что хочу, то и ворочу».

— Ну-ну, давайте, наваливайтесь, — принужденно и неуступчиво улыбнулся Шустров.

— А ты мотай на ус, — сказал Прихожин (теперь начальнические нотки явственно слышались Шустрову в его голосе, и смысл их определялся точно: «Знай край, да не падай!»). — Насчет «что хочу, то и ворочу» — это верно Георгий говорит… Не знаю, читали ли, а любопытная статья в этом роде была на днях в «Правде». «Миллион за ошибку», кажется. О нашем брате, кстати, директоре совхоза. Вроде бы и молодец, и энергичный, а вот так — ни с кем не советовался, сам себе был и судья и начальник. Строил что хотел, продавал, покупал что хотел, ну и, конечно, до нитки довел совхоз и сам в трубу вылетел.

Выбирая косточки из стакана с компотом, Амфиладов заметил:

— Зачем далеко за примером ходить? Возьмите вашего Ильясова: тоже наворотил, дай бог. А сколько предупреждали!

— Не понимаю, при чем тут я, — сказал хмуро Шустров. Сравнение с Ильясовым и с каким-то непутевым директором показалось ему обидным, незаслуженным. — Миллионы я не транжирил, ущерба, кажется, никому не нанес.

— Необязательно на миллионы считать, Арсений Родионыч; и на рубли полезно, — брякнул вилкой Прихожин. — Не здесь будь сказано, но уж, коли на то пошло, приведу тебе простой примерчик. Прикинь хотя бы, сколько ты времени ухлопал на автоколонну, у других его отнял? Да на рубли переведи…

Шустров сдвинул локтем посуду, закурил. Вспомнились разговоры на эту тему с Бересневым, с Лесохановым, собственные раздумья.

— Я не виноват, что хорошее дело не получило поддержки, — сказал он, избегая покаяний. — К тому же идея была не моя.

— Чья идея — неважно. Ты сам шариками работай…

— …И посмотрел бы я, как вы с нашими людьми вздумали бы поворотить, — говорил, не слушая Прихожина, Шустров. — Поработали бы!

— Вот-вот. Скажи спасибо коллективу, Андрею Михалычу: вовремя подправляют.

— Возможно… И, кстати, с коллективом у меня особых конфликтов не было и нет.

— Еще бы!.. Ведь без конфликтов иной раз и жить удобней!..

Со всех столиков люди прислушивались к их спору. Кто-то задорно выкрикнул:

— Так, так, парку наддайте! Погорячей!

— Довольно, друзья, а то штрафовать буду, — спохватился Амфиладов. — Алексей Константиныч, ты совсем отстал. И ты, Арсений: кефир на столе, а он за папиросу!

Поужинав, они одновременно вышли из столовой, медленно двинулись по аллее. Ветви сосен царапали луну, резкие тени ложились на дорогу, а в лесу голубыми полянами лежал снег. Гоша вполголоса рассказывал что-то из городской жизни, но разговор не получался, и все чувствовали это.

А наутро всё, кажется, вошло в норму. Сразу после завтрака Прихожин, как ни в чем не бывало, обхватил Шустрова:

— Никуда не пущу! В лес, к крепости!

И Шустров не артачился, о вчерашнем споре не напоминал. Сдержанно, немногословно, твердо держался он, когда получали лыжи, шли к исходной позиции, закрепляли ремни.

От корневищ до макушек сосен лес был налит прозрачной тишиной, предвесенней свежестью. Деликатно шуршал ветерок, в заснеженном кустарнике где-то высвистывали ранние птицы. Сперва все трое шли рядом, негромко переговариваясь, но валежник и заросли заставили вскоре разбиться, и Шустров ушел вперед. Лыжи скользили, разъезжались по насту, а он всё толкал их упрямо, лишь изредка поджидая спутников.

У крепости, на часовом привале в избушке, Шустров почувствовал, как неприятно липнет к телу взмокшая рубашка. Зудели потяжелевшие ноги, обжигало ступни. Не выдавая боли, он крепился, и на обратном пути не отставал.

4

Они вернулись в санаторий только к вечеру — голодные, усталые и довольные. Зайдя в свою двухместную комнату переодеться, Шустров обнаружил, что сосед его уехал, — вероятно, совсем. «Хорошо бы и не было больше никого», — подумал он и — до ужина оставалось полчаса — прилег, не раздеваясь, на постель.

Он закрыл глаза и сразу заснул. И в какую-то минуту увидел себя сидящим в кабине своей «победы». Он едет по крутой узкой дороге в гору. В туманных низинах по сторонам дрожат на ветру болотные осинки, тучи клочьями рвутся над головой. И точно из этих туч внезапно вынырнул из-за поворота огромный встречный МАЗ. Арсений с силой нажимает на тормоз, выключает мотор — «победа» не слушается его, и МАЗ всё ближе, ближе, наваливается всей своей многотонной тяжестью. Охваченный ужасом, Шустров пытается открыть дверку, и в этот последний миг МАЗ с грохотом проносится мимо, и в кузове его он видит тесно сбившихся людей, — они что-то кричат ему или рты раздирают в песне.

Потом он снова увидел себя на той же дороге. В своем синем измызганном плаще он взбирается на кручу. Земля скользит под его ногами, комья грязи прилипают к сапогам, а ему удивительно легко, хорошо. Хлопья мокрого снега летят из сумрачного неба, сбиты руки, отсырела одежда, а ему хорошо. Отчего ему хорошо? Он видит: бок о бок с ним одолевают кручу Лесоханов, Миронов и еще, кажется, Петро. Да, Петро. И лицо у него доброе, веселое… Все они впритирку взбираются вверх, а мимо, грохоча, проносятся машины, и колеса их норовят подцепить полу его плаща. Но Миронов оберегает его, прижимая своим телом к откосу горы. И вдруг свет, радужный и веселый, озарил его глаза, и всё кругом стало светло, празднично. Он поднял руку и, просыпаясь, глубоко вздохнул.

Приморгавшись, он увидел странную вещь: комната была залита солнечным светом. Значит, не раздеваясь он проспал весь вечер и всю ночь. Коря себя, он быстро, упруго поднялся. Усталости от вчерашнего похода не осталось и следа. Не оставил следа и сон; сохранилось лишь ощущение чего-то очень трогательного и волнующего, как будто побывал в каких-то необычайных краях. И это ощущение бодрило.

К завтраку он уже опоздал, да и желания не было идти в столовую. Он оделся и вышел в парк. Ярко светило солнце. Подтаявший снег мягко формовался под ногами. По аллеям возвращались из столовой отдыхающие. Арсений свернул на боковую дорожку; сзади, совсем близко, послышались чьи-то шаги. Оглянувшись, он увидел Гошу.

— А я к тебе собрался. Что случилось? Почему на ужине не был, на завтраке?

— Проспал, — признался Арсений.

— Вот тебе на́! Уморился? — Гоша, мелко семеня, пристроился к Шустрову, и они пошли рядом. — Зато вчера и дал ты нам огонька.

— Огонька и вы мне дали, еще побольше, — улыбнулся Арсений, ясно намекая на недавний разговор и чувствуя, что говорит не злопамятно, а с необычной для себя ноткой признательности.

— Ничего не поделаешь, Арсений. Приходится по-дружески…

Они вышли к озеру. Заснеженное зеркало его, окаймленное рамкой лесов, было просторно, величаво. Парус далекого буера бледным мазком вырисовывался на горизонте.

— Посидим, — сказал Арсений.

Они сели на зеленую скамью, у самого берега.

— Послушай, Гоша, — сказал Арсений, находясь всё еще под впечатлением того волнующего и светлого ощущения, с которым час назад проснулся. — Я всё думаю о нашем последнем разговоре. Конечно, погорячились мы — и вы оба и я, но, если здраво разобраться, вы всё же правы.

— Очень рад, Арсений, слышать это.

— В чем-то я безусловно напортачил там, в Снегиревке.

— С автоколонной, что ли? Так это дело поправили!

— Если бы только с этим… Тут, понимаешь, и в личном плане, и в общественном… Вот ты вчера напомнил наши институтские разговоры о призвании, о вожаках и ведомых. Всё это гниль — моя так называемая философия. — Шустров горько усмехнулся. — И, кажется, вы вытрясли из меня последние остатки этой трухи.

Гоша, не перебивая, посерьезнев, смотрел на него.

— Но одно дело признавать свои ошибки, другое — продолжать работать в той же обстановке, с теми же людьми, с которыми не сработался, — говорил не без усилия Шустров. — Трудно будет… Только тебе я это и могу сказать, никому больше. — Он поднял ветку с земли, надломил ее. — Просто не представляю, как теперь всё должно и как может сложиться. И вот я подхожу к главному, Гоша… Понимаешь, нельзя мне больше быть в Снегиревке, в этой «Сельхозтехнике». Надо на что-нибудь решиться.

— Что же ты предлагаешь?

— Пока сам даже не знаю. Поехать к Узлову, признаться ему во всем — претит мне. И, честно, не уважаю я его. Береснев или Прихожин — эти, может быть, поймут, но что́ они могут сделать? А надо что-то делать… Тебе видней, Гоша: может быть, перевестись куда-нибудь в другой район, на другую работу? — спросил он, отбрасывая ветку.

Амфиладов долго молчал, глядя на озеро.

— Боюсь, Арсений, в этом деле мы с тобой не сойдемся, — сказал он, поднимаясь.

— Я прошу совета, а не протекции, — дрогнувшим голосом сказал Шустров, тоже поднимаясь. — Тебе это трудно?

— Дело не в протекции, работы хватит везде, — говорил, выходя на дорожку, Гоша. — Инструктора́ нам, например, и сейчас нужны, только слово скажи. Но ты сам пойми, Арсений: как можно уходить, оставляя за собой хвост? Ты вот говорил сейчас — только мне и можешь сказать. А зря. Что я — лучше всех?.. А по мне, так: сделал один трудный шаг — найди мужество для другого. Признайся в своем же коллективе. Не бойся, люди поймут и помогут.

— Легко так говорить со стороны, — сказал Шустров и рукой взмахнул перед собой.

— Понимаю; говорить легче, чем делать, и всё-таки лучше так, чем пускаться в бега, — ответил Гоша. — Конечно, я могу посоветоваться в отделе. Но ты прежде всего сам подумай…

Они подходили к клубному корпусу, у входа в который стояла кучка отдыхающих.

— Об одном еще прошу, Гоша, — сказал Шустров: — Прихожину, пожалуйста, ни слова. Никому.

— Зачем мне это? — И Амфиладов, заметив, что на них смотрят, живо подхватил Шустрова под руку, весело вскрикнул: — Так пару шаров ты мне наперед даешь? Пойдем, сгоняем!

Стараясь не обнаружить смятенных чувств, Арсений поднялся с ним в бильярдную, рассеянно сыграл партию и, улучив минуту, незаметно вышел.

Напрасно он поспешил с этими признаниями Гоше. Надо было предвидеть, что ничего иного Гоша сказать ему не мог. И, в сущности, он прав. Почему, с какой стати его, Арсения, должны миловать? За старое надо рассчитываться. Умел нагрешить, умей и ответ держать. «Не бойся, люди поймут». А он боится, он хочет уйти от ответа. И его мысль о переходе на другую работу, и самое бегство в санаторий — всё это трусость. «Трус!» — вспомнился ему хлесткий голос Луизы. Тогда он не обиделся на эту пустую бабенку и понял ее в одном определенном значении, а она, должно быть, быстро раскусила его. Трус! Каждая встреча с рабочими, с управленцами будет напоминать тебе о цепи ошибок. Каждая встреча с Нюрой будет тревожить ожиданием возможной расплаты. Трусишь, Арсений?..

А дни набегали: десятый, тринадцатый, шестнадцатый, и не было больше того светлого ощущения, которое взбодрило его в памятное утро.

Некоторое успокоение вернулось к нему ненадолго, когда однажды, развернув газету, увидел он короткую весть об орловском колхозе «Новый путь» и об отце. Отец был эти дни в Москве, выступал на Выставке достижений народного хозяйства.

Всего несколько строк прочитал Шустров, а перед глазами пестро встали дома родной Обоняни на высоком юру, крутой спуск к реке, и над обрывом — пятиоконник с белыми наличниками — отчий дом. Мальчишеские годы вспомнились ему, сборы в ночное, ска́чки на крутобоких конях… И впервые за многие месяцы ему захотелось побродить по Обоняни, повидать родню, друзей детства… Но вечером, когда он потушил свет и лег спать, тревожные мысли снова зароились в голове. Он курил, пытался отвлечься чтением, а мысли всё тянули к тому, о чем говорили Амфиладов, Прихожин, к Снегиревке.

Скоро Гоша выехал в город по вызову, за столом появились новые, незнакомые люди, и это раздражало Шустрова. В комнату вселился какой-то, с пятнистым румянцем, подозрительно покашливавший агроном, и это раздражало его. Беспокоили расспросы отдыхающих об отце, о березовской «Сельхозтехнике». Беспокоили односложные ответы Марии, когда говорил с нею по телефону, предупреждая о приезде, — ни радости, ни готовности к встрече он в них не почувствовал. Раздражала внезапно нагрянувшая оттепель. И, недотерпев двух дней, он выехал в Снегиревку.

Глава десятая

РАЗЛАД

1

Мария сидела на скамье под редкими метелками боярышника. На ее коленях лежал раскрытый учебник «Минеральные удобрения», у ног непоседливо вертелись ребятишки, тараторили на своем птичьем языке.

Огороженный голубой оградой, к Жимолохе отлого спускался молодой садик — сейчас сквозной, обнаженный. Тускло тлели под солнцем цветные стекла веранды, где-то в пустую жестянку набегала капе́ль.

Из дома на широкое крыльцо вышла в белом халате Евдокия. Вытирая руки о полотенце, сказала:

— Обедать вашей группе, Машенька.

Мария взглянула на часы: в самом деле, время. Она заложила шпилькой недочитанную страницу, поднялась:

— Ну-ка, ребятки, на обед!.. Алеша, подбери автобус! Смотри под ноги, Лена! Живо!..

Она давно освоилась с работой в детском саду, с людьми, стала здесь своим человеком. Тридцать без малого юных снегиревских граждан из младшей ее группы требовали неусыпного внимания, и Мария не скупилась на него. Рано по утрам, когда Шустров обычно еще спал, она поднималась, будила Иру и, приготовив на кухне завтрак мужу, шла с дочерью в сад. Подросшая Иришка была в старшей группе. В одни и те же ранние часы матери и отцы приводили в сад своих детей. Дети обступали Марию Михайловну, и с этой минуты до вечера всё другое отходило у нее на второй план.

А на втором плане главным, в свою очередь, была заочная учеба в сельскохозяйственном техникуме. Она второй год училась на агронома и уже несколько раз выезжала в город то на экзамены, то на консультации. Обнаружив в себе призвание, о котором никогда до этого не помышляла, она серьезно готовила себя к будущей агрономической деятельности. Дома, на подоконнике, смастерила из пробирок и банок лабораторию, завела гербарий. Так незаметно втянулась она в новую среду, в снегиревскую жизнь, и теперь всё реже вспоминала комсомольскую свою юность, горкомовских подруг.

Две эти обязанности — работа и учеба — составляли осмысленную и ясную сторону ее жизни, а во всем остальном, что касалось мужа, по-прежнему было что-то зыбкое, неустойчивое, — как будто шла в тумане и не знала, куда поставить ногу.

Кое-какие детали виделись, правда, отчетливей, чем раньше, но они лишь усиливали ощущение неустойчивости. По собственным наблюдениям Мария заключала теперь, что муж не уживается со снегиревскими механизаторами и живет своей, обособленной жизнью. Первое время она стремилась проникнуть в эту жизнь, понять ее и, может быть, как-то помочь мужу. Но попытки поговорить с ним откровенно не приблизили ее к этой цели. Он либо отмалчивался, либо замечал иронически, что если, мол, под старость и возникнет нужда в опеке, он скажет об этом сам. И постепенно она остыла, и уже не было желания ни понять его, ни посочувствовать ему.

Внешне семейная их жизнь шла размеренно и спокойно, но и сама эта размеренность тоже казалась Марии ненадежной. Как всякая замужняя женщина, у которой отношения с мужем неуловимо меняются, становятся неопределенными, она иногда задумывалась: не скрывается ли за этим его увлечение другими интересами, другой женщиной? Толки о Нюре, так до конца и не прояснившиеся, давали как будто повод для таких подозрений. В такой же степени могли быть под подозрением и частые его отлучки из дома, — поди узнай, что́ за дела у него там, в каких-нибудь Горах или в Клинцах. Эти мысли, не выходившие за рамки догадок, были неприятны Марии, как неприятно было вспоминать и разговор с мужем о Нюре. Она старалась уверить себя, что тогда он ничего не скрыл от нее, сказал правду, но легче от этого уверения не становилось.

Февральским днем как-то, незадолго до поездки Шустрова в санаторий, знакомая воспитательница из детского сада ДЭУ привела к домику с кустами боярышника большую группу детей. Мария узнала, что сад дорожного управления закрылся на ремонт и часть тамошних ребят переведена на время к ним. Среди новичков двое оказались с фамилией Лобзик — шестилетняя Люся, ровесница Иры, и мальчонка лет трех — Васёк. Люся попала в старшую группу, Васёк в младшую, к Марии.

Мария знала нехитрую историю с превращением Нюры Травиной в Нюру Лобзик, знала, что растит она двоих детей, и теперь впервые близко увидела их. Не по годам рослый, крепкий, немного хмуроватый Васёк понравился ей.

— Экий славный бутуз! Крепыш! — сказала она на другой день, тиская Васька и обращаясь к высокой костлявой бабке, которая привела детей (это была Глафира, Нюрина тетка).

— В батька́, видать, пошел, — криво усмехнулась Глафира.

— Где же Нюра? Почему не сама привела?

— А это у нее спроси, любезная. На работу пораньше заспешила.

Мария всё думала повидаться с Нюрой, посмотреть поближе, что она за человек, но это никак не удавалось. То ее детей приводила и уводила Глафира, то внезапно появлялась сама Нюра и, недолго помаячив среди детей и родителей, так же внезапно исчезала. На вторую неделю Марии стало ясно, что Нюра не желает встречаться с ней; опять показалось, будто и эти мимолетные встречи в тягость ей. И давние непогасшие подозрения, как угольки под ветром, стали разгораться в Марии.

Споткнувшись однажды на ровном месте, Васёк расквасил себе нос. Мария смыла ему лицо и, посадив на кушетку, взялась за полотенце, но рука ее опустилась, и она с минуту удивленно смотрела на мальчонку.

Что-то очень знакомое, виденное, кажется, совсем недавно, проглянуло в повороте его головы, в выражении глаз, смотревших чуть исподлобья. Она стала вытирать Васька, заново и пристальней вглядываться в голубовато светящиеся его зрачки, в легонькую ложбинку на подбородке. Точно отмытые, в лице его явственно проступили черты, близкое сходство которых с чертами другого, хорошо знакомого ей лица поразило Марию. «Нет, не может быть. Теперь тебе всё будет мерещиться», — отмахивалась она, как от наваждения, но из закоулков памяти наползала всякая дрянь, и это последнее, в кривой усмешке: «Видать, в батька́!»

В первую минуту она решила сегодня же сказать всё Шустрову, потребовать от него ответа. Но, вспомнив разговор с ним о Нюре, его брезгливо припухшую губу, остыла. Придя домой, она почувствовала страшную усталость, а утром проснулась в непонятном оцепенении, точно нужно было войти в холодную воду, а она не решалась.

В этом неопределенном состоянии прошло еще несколько дней. Шустров уехал в санаторий. Тягуче и липко растягивалось время. Мария перебирала вечерами книги, свое и Ирино белье. Однажды в комоде она обнаружила семейный альбом и, едва взглянув на него, почувствовала, будто в памяти приоткрылась какая-то створка.

Листая плотные страницы с прорезями, она нашла старую фотографию, которая живо напомнила ей сидящего на кушетке Васька. Она вздохнула облегченно и, вынув из альбома снимок, положила его в сумку.

В этот же вечер звонил Шустров из санатория, предупредил: завтра будет. Застигнутая звонком врасплох, Мария ответила что-то несвязное и повесила трубку.

2

Усталый, с опавшими щеками, вернулся Шустров домой, — как будто не отдыхал, а ворочал на станции кули. У Марии даже под ложечкой заныло, когда взглядом скользнула по этим щекам. Но отвернулась, не подала виду.

Шустров старался держаться обычно. С дороги тщательно помылся, натянул пижаму. Был немногословен, только Иришку порасспросил, как дела, да заметил, что впечатление от санатория осталось на этот раз неважное. Когда перед ужином Мария поставила на стол два прибора — ему и Ирине, спросил, приморщиваясь:

— А себе что же?

— Я уже поела.

Он неторопливо ел суп, слушал Ирину болтовню. Ковыряя вилкой мясо, справился еще, глядя в спину Марии:

— Что у нас нового?

Мария гремела посудой, боялась, что мысли расплывутся в этих тягучих минутах, обратятся в ничто.

— Не знаю, может у тебя что есть, — сказала она. — У меня по-старому.

Тогда он отложил вилку и повернулся к ней вместе со стулом:

— Что за тон, Мария? Ты можешь мне объяснить?

Она не ответила. «Забыл всё или притворяется?» После ужина Шустров перебрался на тахту в гостиную, включил приемник. Мария оделась, сказала Ире: «Я сейчас вернусь», — и, прихватив сумочку, спустилась этажом ниже. Вчера еще, сегодня днем в цепочке ее неясных построений не хватало какого-то важного звена. Теперь оно, кажется, нашлось. Боясь поколебаться, усомниться в этом, она постучалась в комнату Петра Жигая.

Евдокия гладила белье, Петро на кухонном столе мастерил что-то. Девочки играли на полу.

— Дуся, — сказала Мария, — вас можно на минутку?

— Сейчас, Машенька. — Евдокия поставила утюг на стальной цилиндрик, подошла.

— Нет, не здесь, — Мария увлекла ее в коридор. Не отпуская ее локтя, спросила: — Вы знаете, где живет Нюра?

— Да, Маша.

— Есть одно дело… Вы сходите со мной к ней?

Евдокия провела ладонью по ее воротнику, медлила.

— Сто́ит ли, Машенька? — сказала она догадливо.

— Одной мне тяжело… Но всё равно, и одна пойду.

— Сейчас, только оденусь, — быстро сказала Евдокия.

Они вышли на улицу, молча и почему-то торопливо миновали два квартала. В соснах шумел ветер, падали редкие, холодные капли дождя. Скоро показалась водокачка, и за нею — трехоконный домик с палисадником, с палевым светом в окнах.

— Здесь, — сказала Евдокия.

Мария первая вошла в Нюрину теплую, показавшуюся ей душной, комнату. Было чистенько, пахло душистым мылом. Нюра, по-кошачьи как-то подобравшись, недоверчиво и растерянно смотрела на незваных гостей. Люся и Васёк, завидев знакомых, бросились им навстречу, зашумели.

— Не ждали, Нюра? — шагнула Мария от порога, и сама растерялась. При виде ребят мысли опять стали расползаться, блекнуть. — Вы не смущайтесь… Мы ненадолго…

Она огляделась: скудная, но опрятная мебель, теплый свет от абажура. Высокая постель с горкой подушек и наивными петушками на думках. Всё уютно, чистенько… «На этой постели и спали, должно быть…»

— Вот та́к я живу, — сказала Нюра, чтобы что-нибудь сказать, и всё еще недоверчиво следила за Марией. — Садитесь.

— Спасибо, — ответила Мария. Она подошла к столу, где у расставленной посуды стояла Нюра, щелкнула сумочкой и молча положила перед ней извлеченную из альбома карточку. И по тому, как Нюра, взглянув на карточку, уронила голову, Мария поняла, что ничего объяснять ей не нужно. И еще поняла, что Нюра тоже мучится, и увидела, что лицо у нее, кажется, милое и доброе.

— Скажите правду, Нюра…

Нюра головы не поднимала, водила пальцем пс клеенке.

— Ничего не надо… Пожалуйста, ничего, — говорила что-то такое. — Оставьте, пожалуйста. Я сама виновата…

— Не обижайтесь, Нюра, на наш приход, — сказала Мария, опуская карточку в сумку. — Иначе я не могла…

Домой возвращались так же молча. Держа Марию под руку, Евдокия только перед самым домом спросила:

— Что же теперь, Машенька?

— Не знаю, пока, Дусенька, не знаю…

Шустров сидел всё так же на тахте, крутил ручку приемника, курил. Мария разделась в передней, позвала Иру в спальню, заняла ее куклой. С минуту перебирала белье, а мысли были где-то далеко. Потом медленно вошла в гостиную, услышала голос, — он звучал глухо, точно из подвала:

— Что с тобой, Мария? Ты больна?

Она близко подошла к Шустрову и спокойно, отчетливо, не узнавая своего голоса, сказала:

— Лобзик… Мало одного было — другой объявился!

И рука сама легко подскочила к его лицу — хлоп по щеке:

— Это за Нюру!

Он вскинул перед лицом свою руку, резко поднялся. Удар «за меня!» пришелся по его плечу, болью отозвался в ладони Марии. Прикрывая ошеломленно щеку и не опуская руку, готовую, кажется, вот-вот обрушиться для ответного удара, он вскрикнул сдавленно:

— Иди вон… Вон иди отсюда!

Мария ушла в спальню, закрылась. А он всё придерживал щеку, и в ушах звучало: «Лобзик!» И вспомнились ему слова Климушкина об этом неведомом вертопрахе. И еще всплыл в памяти зимний полдень в Гришаках, когда стоял перед ним, значительным и сознающим свое моральное превосходство, нашкодивший Петро. «Вот тебе и превосходство… с оплеухой в придачу…»

На другой день, захватив учебники, чемодан с бельем и Иру, Мария уехала в город, к матери. Уже после ее отъезда Шустров спохватился: не поедет ли с жалобой в Березово, в обком? Он захандрил, хотел было встретиться с Нюрой, разузнать, что случилось. Но в следующие два-три дня раздумал: пусть будет, что будет…

3

В пятницу, к концу рабочего дня, когда он, прибрав бумаги, собирался домой, дверь без стука раскрылась и в кабинет вошел рослый и грузный седобородый старик — крепкий, как битюг, в просторном пальто и в каракулевой шапке.

— Батя? — Шустров поднялся и руки раскинул. — Какими ветрами?

— Он самый. — Шустров-старший шагнул навстречу сыну, обнял и поцеловал его. Чуть отстранив, пригляделся: — Начальником стал? «Без доклада не входить»? А я вот, вишь, без доклада.

— Садись, батя. Впрочем, сейчас и к дому пора. Из Москвы?

— Оттуда. — Старик снял шапку, провел ладонью по густым седым волосам. — Завернул на денек: завтра к вечеру обратно… Ты что же это не пишешь совсем? Аль делов палата?

— Всё никак не собраться…

— Марья как? Ирушка? Здоровы?

— В порядке. — Шустров поднял чемодан, поставленный отцом у двери. — К теще позавчера уехали погостить… Что там наши — живы, здоровы?

Продолжая говорить, они направились к дому. Темнело. Лужи всплескивали под ногами, зажигались огни.

— Баня есть у вас? С паром?

— Зачем баня? Ванна дома.

— Ну ее. Ты меня, придем сейчас, в баню проводи. А сам уж, коли один, хозяйствуй.

Во дворе Шустров свернул к сараю, где стояла «победа»:

— Вот, батя, покупка моя… Деньги я, кстати, верну тебе.

Родион Савельич осмотрел «победу», пощупал зачем-то фонарь:

— Машина как машина. Не велика новость…

Дома он обошел все комнаты, похвалил гостиную, обстановку. В кухне, обнаружив кучу нестираного белья, нахмурил брови:

— Что ж это Марья так? Или больно торопилась?

А присмотревшись к немытой посуде, сдвинутой горкой на столе, сказал уже в утвердительной форме:

— От хорошей жизни так не уезжают.

«Глазастый старикан», — прикусил губу Шустров.

Проводив отца в баню, он пошел в магазин купить вина и закуски. Когда он, нагруженный покупками, спускался с крыльца, какая-то высокая женщина в фетровой шляпе, с пушистой на плечах лисой, поднимаясь, надвинулась на него.

— Ого! — воскликнула Луиза. — У вас праздник?

— Отец приехал, — растерялся Шустров.

— У вас как на почтовой станции: одни приезжают, другие уезжают, — необидно, с веселым вызовом сказала она, и Шустров, не задумываясь, отметил: «Знает».

— Вы с дежурства? — спросил он бесцельно.

— Нет. Завтра… Время будет — приходите.

Не ответив, он спустился с крыльца.

Родион Савельич вернулся из бани распаренный — точно на седьмом небе побывал. Увидев накрытый стол с бутылками «столичной», лимонада и портвейна, потер руки в приятном нетерпении. Сели. Шустров налил «столичную» в две узкие рюмки. Родион Савельич осторожно свою отставил, сказал:

— Чего там рюмками. Давай посуду нашу, русскую.

Выпив, крякнул, с аппетитом стал есть.

— Рассказывай, Арсений, как живешь? Что хорошего в твоей «Сельхозтехнике»? Что-то вид мне твой не нравится… Здоров?

— Только что из отпуска.

— Непохоже. Дела-то как? Завтра не уеду, пока всего не покажешь.

Золотая Звезда Героя пошевеливалась на его груди, звякала об авторучку, торчавшую из кармашка. Борода росла внушительными клиньями — на две стороны.

— Мне что, батя, рассказывать. Живем потихоньку… Ты вот о Москве расскажи, о выставке.

— Выставка — это большой разговор, особый, — серьезно сказал Родион Савельич и, недолго помолчав, увлеченно заговорил о московских впечатлениях…

Утром, в половине девятого, Шустров поднялся, вышел в гостиную и, ничего не понимая, смотрел на тахту, где ожидал увидеть спящего отца. Постель была прибрана. Он заглянул на кухню, в уборную, — бати и след простыл. «Гулять, что ли, пошел, непоседа?» — с улыбкой подумал Шустров.

Родион Савельич и действительно шел в это время неторопко по Лесной улице. Проснувшись, по деревенской привычке, с петухами, он с полчаса кряхтел на постели, пока не умаялся. Встал. В кухне тихо умылся, поковырял вилкой сайру в жестяной банке. За окном светало, в мерклой голубизне проступали седые сосны, где-то сбоку наплывали от горизонта валы холмов, синие, как застывшие волны.

«Благодать, благодать!» — вздыхал Родион Савельич. Он приоткрыл дверь в спальню: сын спал. Не беспокоя его, Родион Савельич спустился во двор подышать свежим воздухом.

Поселок просыпался. Скрипели калитки палисадников, женщины гремели ведрами. Под оползшим снегом в канавах хлопотали ручьи. Родион Савельич вышел на улицу и, по-хозяйски оглядывая дома, добрые штакетники и пристройки, шаг за шагом подвигался вперед. За углом он свернул на другую улицу, потом на третью — и не заметил, как подошел к знакомому скверику у здания конторы.

Контора смотрела безжизненными еще глазницами окон. Широкая тропа от нее вела к приземистому зданию неподалеку, и туда в этот час шли рабочие. Смахнув со скамьи снег, Родион Савельич решил домой не возвращаться, ждать сына здесь. Но не вытерпел и десятка минут, — поднялся, зашагал к мастерским.

Возле кирпичного строеньица, у самых ворот мастерских, стояли рабочие, — это Алеша Михаленко, Миронов и другие механизаторы толковали с прибывшими из колхозов трактористами. Родион Савельич, подойдя поближе, поздоровался. Механизаторы с любопытством посматривали на него, но расспросами — кто и по какому делу? — не донимали. Почти все уже знали, что к Шустрову приехал отец, а Миронов видел обоих накануне, когда выходили из конторы.

Вдруг ворота кирпичного строения распахнулись, загудели моторы, всё пришло в движение. Михаленко забрался в кабину автопогрузчика, и Родион Савельич увидел, как погрузчик подхватил рогатками, точно игрушку, «натик» и бережно завез его в строение. Ворота плотно закрылись, и за ними сию же минуту засопели насосы, послышался бурный плеск воды.

— Это что же такое, товарищи дорогие? — встрепенулся Родион Савельич.

— А это, папаша, по-нашему, душевая называется, — заулыбался Миронов и принялся объяснять, что к чему. Закончив, справился между прочим: — А вы как: здешний или откуда?

Не исключая предположения, что его узнали или могут узнать по сходству с сыном, Родион Савельич сказал отвлеченно:

— Приезжий. Издалека… А ловко это вы с душем надумали, ой как ловко!

— Начальничку нашему спасибо: его стараниями живем, — осклабился Миронов.

Механизаторы переглянулись — кто хмуро, кто пряча улыбку, а подошедший Агеев дернул шутника за рукав.

Ядовитый тон реплики и недвусмысленный перегляд не миновали внимания Родиона Савельича. Мужицким чутьем угадал он, что люди знают, кто он и как сюда попал, а родительским почувствовал безошибочно, какого начальничка имел в виду щуплый паренек. Многое тут всполошилось в памяти старика, словно бы вдруг подсвеченное тревожным светом: и короткие, без огня, и мысли, цидульки сына, и то, как растерянно встретил вчера, и что-то еще более важное в его непонятной и далекой жизни.

— Ну, что такое? Обижает? — спросил он, давая знать, что всё до него дошло, и горечь прихватила его голос — нелегко было с таких вестей заводить знакомство.

— Насчет этого нет, папаша. Зубки коротки, — не унимался Миронов.

Агеев тянул его в сторону, кто-то шикнул, затем на глазах у Родиона Савельича людская кучка поредела, разбрелась, и он, глянув на тропу, увидел подходившего сына. Он был сосредоточен, ступал медленно.

— Тебе не терпится, батя? Подождать не мог? — спросил он, подходя вплотную к отцу.

Теперь у ворот душевой они остались одни. Взглянув еще раз на сына, Родион Савельич сказал:

— Будить не хотел… А ты чего пузыришься? — Шустров не ответил, и отец подтолкнул его: — Ладно. Показывай, чем богат.

Они обошли душевую, мастерские, навесы. Родион Савельич засматривался на конвейер и на стенды, нетерпеливо уточнял что-то с механизаторами. Увлеченный обширным хозяйством «Сельхозтехники», он точно призабыл недавнюю трудную минуту. Но одна незначительная деталь напомнила о ней.

Под навесом сварщик приваривал к кукурузной сеялке кронштейн. А на самом кронштейне лобастый слесарь монтировал с двумя помощниками рычаги и выносной цилиндр.

— Ага, копирующее устройство! — заметил Родион Савельич и присел возле рабочих на корточки. — Удобная штуковина! А эти рычаги — что они?

— Они как раз и производят высев, — в охотку объяснил слесарь (это был Петро). — И никакой мерной проволоки не нужно.

— Вот оно как. — Родион Савельич потрогал рычаги, кряхтя поднялся. — Ты бы, Арсений, эскизик заготовил — с собой возьму.

— Эскиз сделай, Петро, — сказал Шустров.

Петро сумрачно покосился на него.

— Экий ты… сразу и перепоручаешь, — пожурил сына Родион Савельич и, коснувшись его шляпы, чуть сдвинул ее ко лбу, как бывало, шутя, сдвигал на нем ученическую фуражку.

Вспыхнув, Шустров отодвинулся.

Сварщик хмыкнул: «Вот батя дает!»

Тут-то Родиону Савельичу и припомнился утренний разговор на площадке. С этой минуты до самого отъезда тревога не покидала его.

Закончив обход мастерских, они пошли в контору. В кабинете Шустров сделал несколько распоряжений Кире Матвеевне, позвонил куда-то. Беседа с отцом не вязалась. Всё больше убеждался Родион Савельич: в тягость сыну его приезд. И Мария, видно, уехала неспроста. Сбывались худшие предчувствия…

После обеда вышли на берег Жимолохи, присели на бревно. Шустров, чувствуя напряженность и стараясь разрядить ее, завел разговор о березовских заповедных местах, об охоте. Конек был для бати излюбленный, но тот, разгребая ногой талый снег, спросил в упор:

— Немирно живешь с народом, Арсений?

— Пожаловаться успели? — ответил вопросом Арсений, и до того стало самому неприятно, что хоть беги вон.

— Зачем жаловаться. Вижу… Что у тебя такое, скажи?

— Я им плохого ничего, кажется, не сделал.

— «Плохого» — еще чего захотел!.. Ты не о плохом, а о хорошем думай. Что хорошего людям сделал.

— Ты сам руководитель, батя. По себе можешь судить: на всех не угодишь.

— Слова-то какие: «Не угодишь»! — вскипал Родион Савельич. — Ты не угождай — требуй, если надо, но и с народом будь в контакте. На то и поставлен!

«И этот тоже», — тоскливо подумал Шустров, а вслух сказал:

— Так ведь, батя, твоя была рекомендация.

Родион Савельич кочку ногой сковырнул. Помолчал с минуту, вздохнул:

— Не пойму… Финтишь ты чего-то, Арсений, тень наводишь на ясный день. Я тебя к директорскому креслу не сватал. Наоборот, думал, чтобы к земле, к производству поближе был, от народа не отрывался. И вашему Узлову об этом писал, хотя тогда же по твоим писулькам догадался: не по душе тебе мои заботы.

— Узлов, кстати, и в управляющие меня выдвигал, — с непонятной усмешкой сказал Арсений.

— Ты-то, поди, сокрушался? — усмехнулся и Родион Савельич. — А коли выдвинули — работать надо как все, не задаваться.

Снова наступило длительное молчание. Сковырнув в сердцах еще одну кочку, старик пристально вгляделся в сына:

— В общем, вижу я, от села-то у тебя ничего, кажись, и не осталось… Не знаю, от города есть ли что…

— Пойдем, отец, — сказал Арсений, поднимаясь. — Извини, но меня могут хватиться.

Родион Савельич понял, что сын избегает откровенной беседы с ним, и горькая складка пролегла от его губ. Еще раза два пробовал он, пока сидели в шустровском кабинете и позже опять бродили вдоль Жимолохи, поговорить с ним начистоту, — не удавалось. Чуть вспыхнув, разговор затухал, сын замыкался.

Поезд отходил поздно, и вторая половина дня томительно растягивалась для обоих. Арсений изо всех сил пытался держаться как можно непринужденней, чтобы и свою подавленность скрыть и как-то приободрить отца. Он принимался рассказывать то о хозяйствах в районе, то опять об охоте и березовских угодьях. Но о чем бы ни заговаривал он, беседа каждый раз неуловимо соскальзывала к собственным его делам и жизни, и на этом острие непрочная нить ее быстро обрывалась.

В сумерках они сидели за чаем, долго не зажигая света. Высоко в сиреневом небе горело подожженное закатом облако, со двора доносились крики ребятишек. Арсений говорил, как купил и налаживал свою «победу». Родион Савельич постукивал чайной ложкой по блюдцу и слушал, казалось, рассеянно. Неожиданно он спросил:

— Сам водишь?

— Учусь, — сказал Арсений, не найдя лучшего ответа.

— То-то — «учусь»! — Старик звякнул ложкой, поднялся. Арсений настороженно смотрел на его нечетко обрисованную, расплывающуюся в сумерках фигуру.

Дойдя до окна, Родион Савельич круто повернулся, сказал, заметно волнуясь:

— И это называется руководитель «Сельхозтехники» — учится водить машину! Институт механизации закончил!.. Непонятно, Арсений, непонятно. Скажи я это нашим обонянским механизаторам — засмеют, не поверят! Как же тебя люди могут ценить, уважать?

— Ты, батя, видно, не с той ноги сегодня встал, — хмуро улыбнулся Шустров. — Всё не по тебе…

— Как же! Больше, верно, и сказать тебе нечего. — Родион Савельич шумно отодвинул стул, сел. Пригнулся, подергивая растерянно бороду. — Ты вот о доме толком ничего не спросил. А мать что ни день тебя вспоминает, жалится… Так прошу, Арсений, войди в мое положение, — какие-то неожиданные для Арсения трогательные нотки зазвучали в его голосе. — Приеду — та же мать спросит: как он там? Земляки, родня о сыне спросят, а что я им скажу? В начальниках ходит, как неприкаянный? Народ недобро отзывается? Жена сбежала? И ка́к уеду отсюда, когда вижу, что у тебя что-то не в порядке?..

Тени за окном и в комнате сгустились, облако в небе погасло. Закуривая, Арсений при свете спички увидел седую, вдавленную в плечи голову отца, его жилистую вздрагивающую руку на столе. И только теперь вся отцовская боль горечью отдалась в его сердце, словно прикоснулся к собственной незажившей ране.

— Боюсь, тебе это покажется смешным или непонятным, — неловко, принуждая себя, сказал он и, не глядя на отца, заговорил о себе. А в памяти живо стоял недавний такой же разговор с Гошей Амфиладовым и по-прежнему ни на минуту не покидало чувство осторожности: не сказать бы лишнего…

Это был довольно несвязный рассказ о жизненных неудачах и ошибках, и Родион Савельич не сразу разобрался в их источниках. Но главное он понял: сын выбит из колеи и хотя с трудом, но всё же осознаёт ошибки. Он стал участливей к Арсению, и оставшееся до отъезда время прошло в негромкой, сдержанной беседе. О Марии он не расспрашивал, щадя самолюбие сына, и тот промолчал.

— Может быть, остаться? Может быть, помочь в чем? — говорил перед выходом на станцию Родион Савельич.

— Не надо, батя, — смущенно отвечал Арсений. — Ты, пожалуйста, только не обижайся на меня, ничего плохого не думай. Как-нибудь всё уладится…

4

Тяжело было сознавать Шустрову, что всё-таки огорчил отца и что приехал тот в такое неподходящее для встречи время.

Придя домой, он зажег всюду свет и бесцельно бродил по комнатам, переставлял с места на место стулья. Затем подсел к столу, достал из ящика тетрадь в зеленой обложке — начатый им когда-то дневник.

«9 апреля, — прочитал он на первой странице. — Исполнилось две недели, как я приступил к обязанностям управляющего. Решил прежде всего навести порядок в аппарате, и, кажется, люди это почувствовали…»

«18 мая, — говорила следующая запись. — Ездил сегодня с Климушкиным в «Искру». По дороге он рассказывал, что́ обо мне говорит Агеев. Называет, кажется, «человеком с портфелем» или что-то в этом роде. Пришлось сказать Климушкину, что фискальства я не терплю, а мнением Агеева не интересуюсь».

«5 июня. Читал статью в «Правде» о стиле руководства и о связи с массами. Решил ежедневно обходить мастерские и службы и не менее часа беседовать с механизаторами».

Еще две записи в таком же духе прочитал Шустров, и дневник обрывался, едва дотянув до конца первой страницы. «Ненадолго же тебя хватило, — подумал он. — Выходит, Амфиладов и Прихожин были правы, говоря, что ты живешь иллюзиями. „Сам себе правитель, сам себе народ“».

Он тщательно порвал листок дневника и выбросил его в корзину. И снова переходил из комнаты в комнату, ложился на тахту, курил.

Свист электрички и шум маневрового паровоза вернули его мысли к отцу. Видно, уже много десятков километров отмахал старик и, должно быть, не спит, всё думает о снегиревской встрече. Вот был же совсем недавно в этих комнатах самый близкий человек, — еще недопитый им стакан чаю стоит на столе, еще следы его ног свежи на полу, — и уже нет, и неизвестно, когда-то теперь свидятся. Был — и нет… Были другие близкие — жена, дочь. И они покинули тебя. И с ними ты не посчитался, возомнив, что можешь жить сам по себе, по своим законам. «Вот и живи, живи!»

Одиночество в четырех стенах становилось нестерпимым. Время будто застопорилось, стало бездонно-пустым, и в пустоту его летели без связи, без порядка тусклые воспоминания о пережитом, беспокойные мысли о будущем.

Сизый табачный дым стлался по гостиной. Хмурясь, Арсений открыл форточку. Широко распахивая ее, в комнату влетел вешний ветер. И тогда Шустров, точно что-то надумав, быстро оделся, вышел на улицу.

Он ничего не придумал. Он просто хотел уйти от огорчительных мыслей и воспоминаний. Но они не давали покоя.

Час был еще не очень поздний. В безоблачном темном небе бледно светил полумесяц, с полей без передышки дул ветер. Арсений шел против него. Приблизившись по пути к столовой, он увидел на ее ярко освещенном крыльце двух женщин. Одна, низенькая, толстенькая, — сторожиха сельпо — закрывала дверь на замок; в другой — высокой, с лисьим воротником, — он узнал Луизу. Он нырнул в тень и, обогнув столовую, проулком вышел на пустынную дорогу.

Мощный ровный поток ветра гнал теперь его в спину. Ветер был влажным, припахивал талым снегом, хвоей. Сунув руки в карманы, Арсений шел дорогой вдоль Жимолохи — мимо мастерских, мимо заколоченной баньки, где жил Петро, мимо бревен на берегу реки, где днем сидел с отцом — всё дальше и дальше. И постепенно всё перечувствованное им в этот вечер, сумбурное и тревожное, стало формироваться в жесткие, обостренные мысли.

В одной совершенно определенной и отчетливой проекции представились ему годы работы в Снегиревке и те, что были раньше: он всегда видел перед собой два пути, две возможности проявления своего «я». Либо быть в людях, незаметно, как Лесоханов, делать свое дело, либо быть на людях, учить их, опекать, вести за собой. И всегда думалось ему и казалось почти безошибочным, что на этой-то второй стезе и проявится его подлинное призвание. Проводил ли он диспетчерские совещания или занятия политкружка, беседовал ли с людьми, разбирал ли жалобы, — он всегда позировал в роли руководителя, не становясь им, не шел дальше прописных истин и общих призывов. А люди тем временем росли, учились, требовали настоящего внимания к себе. Что он дал им? Кого и куда привел? Кого и чему научил? Никого. Никуда. Ничему. «И ведь не зря же, не зря напоминал тебе Береснев о нелегком хлебе руководства!..»

Длинный переход странно подействовал на него: утомил и взбодрил одновременно. Было далеко за полночь, когда он снова очутился возле конторы, у скверика. Снегиревка спала глубоким сном, лишь ветер не унимался — гнул кусты акаций, гремел железом на крышах.

Не чувствуя холода, Шустров присел на скамью. Он достал папиросу и долго жег спички, закуривая. Потом ветер сорвал с его головы шляпу, и он бежал за нею до самой тропы к мастерским.

Короткий взгляд на тропу, тускло мерцавшую ледяным крошевом, о многом напомнил ему. Сколько было хожено по ней за эти годы, сколько было возможностей сойтись поближе с людьми, и ни одной из них он не воспользовался. Ведь еще в первую снегиревскую осень на занятии кружка он говорил себе: «На них, на механизаторов, держи равнение». Не удержал. Не принял тогда протянутой на дружбу руки. Не он, а они вместе с Лесохановым и Иванченко заботились о поточных линиях, обновляли технику, расширяли мастерские. Жизнь оказалась сложнее, чем он думал, и не он, а она перехитрила его.

«Надо самому что-то делать, не ждать у моря погоды, — говорил он себе, возвращаясь на Лесную. — Завтра же пойти к Земчину, честно сказать: „Ставьте отчет на собрании, что хотите делайте. Я готов“. Только так. Только так…»

Утром, придя домой с дежурства, сельповская сторожиха рассказывала соседке, жене Климушкина, о странных ночных блужданиях управляющего «Сельхозтехникой».

— Ветер с ног валит, холодина, а он всё бродит туда-сюда, как сам не свой. Уж, думаю, не обронил ли чего?

— Небось поищет теперь, — отвечала Климушкина. — Мой-то Николай Никодимыч точно знает, где тут собака зарыта: жена у него, говорит, в город укатила. К другому, будто, и дочку с собой взяла…

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ, ПЕРВАЯ ДЛЯ ШУСТРОВА

1

Ни на другой, ни на третий день Шустров не пошел к Земчину.

Застуженный в ночь блужданий снегиревскими сквозняками, он слег, и вскоре дядя Костя отвез его в районную больницу. Здесь почти месяц отлежал он с крупозным воспалением легких, а когда вернулся на усадьбу, в конторе ожидал его вызов в город.

И вот он вновь в облисполкоме, но на этот раз не в кабинете Узлова, а в отделе кадров, у заведующего. Он хорошо знает по прежним встречам этого пожилого, суховатого на вид человека с военной выправкой. Арсений не пытается, как прежде, угадать по взгляду собеседника и первым его словам, зачем вызван, что ожидает его. Спокойно и, пожалуй, расслабленно сидит он в кресле, готовый ко всему, что ему скажут. Но собеседник почему-то мнется. Справившись о здоровье Шустрова, он начинает медленно, с растяжкой, говорить.

Он отдает должное березовской «Сельхозтехнике», ее руководству. Затем голос его звучит приглушенней, взгляд ускользает; в осторожной речи Арсений угадывает намек на то, что ему, к сожалению, не удалось сработаться с коллективом. И Шустрову становится вдруг неловко и за себя, и за этого бывалого человека, который говорит, видимо, совсем не то, о чем думает. «Щадит меня после болезни? Исполняет чью-то чужую волю?»

— Короче, товарищ Шустров, — говорит заведующий, с облегчением выбираясь из лабиринта слов: — есть мнение — в интересах дела и в ваших собственных — предложить вам другую работу.

Шустров потирает пальцем щеку. Всё ясно. Он готов. Он сам хотел этого. И всё же с последними словами заведующего что-то будто натянутое до предела, как струна, обрывается в нем… Остается неясным: постарался ли тут по старой дружбе Гоша или действовали какие-то другие пружины? И он без прежней заинтересованности, почти безучастно, словно речь идет о другом человеке, спрашивает:

— Товарищ Узлов в курсе дела?

Заведующий секунду смотрит на него пытливо.

— Да, — отвечает сухо. — Вы, может быть, хотите встретиться с ним?

— Нет, — говорит Шустров. — Не нужно.

Тогда собеседник поднимается из-за стола. Он стар, стар; под глазами дрябло свисают мешочки, пучки седых волос торчат на висках. Он обходит стол и, приблизившись к Шустрову, неожиданно кладет ему руку на плечо.

— Слушай-ка ты, Арсений, что я тебе скажу, — по-отечески мягко и вместе с тем сурово говорит он. — Официальная часть кончилась, ну ее… Послушай старика. Что тебе, в самом деле, не работалось там, как всем? Что за притча? И на кой черт было лезть в управляющие, пускаться во все тяжкие со всякими проектами? Думал, поди, просто всё? Раз, два, и пошла писать губерния! Так-то вот наломаем иной раз дров — сам черт не разберет…

Он еще долго говорит, убежденно и страстно, и Арсений слушает его серьезно, чуть побледнев. Разговор заходит о новой работе Шустрова. Выбрать есть что: можно, при желании, инспектором в областную «Сельхозтехнику» или инструктором в облисполком; не заказан, в конце концов, путь и в управляющие. А можно…

— Слушай-ка… К чему тебе, право слово, чин, канцелярия?.. Эх, друже, кабы не годы — засучил бы сейчас на твоем месте рукава да куда-нибудь в самую гущу. С головой!

— Надо подумать, — говорит Арсений.

— Подумать, обязательно подумать!..

Да, на многое еще и в своей жизни, и в окружающей нужно взглянуть ему заново, многое осмыслить по-иному. И он просит дать ему пока возможность поработать инструктором облисполкома — поездить, осмотреться, а там дело покажет…

Проходит еще неделя, и Шустров начинает обживаться в новой, инструкторской должности и в новой, городской комнате (о ней думал раньше, как о заветном, а сейчас оглядывается с недоумением: три метра на пять, соседи, общая кухня, брусчатка двора за окном).

В солнечный предмайский день он приезжает в Снегиревку за вещами. Он обходит площадку и мастерские, за руку прощается со всеми, кого застает на месте. «Не поминайте лихом», — говорит его взгляд.

— Вам ни пуха ни пера, — отвечают ему.

И Иванченко приподнимает за козырек старую свою фуражку, и Агеев, и Климушкин желают ему успеха. А Андрей Михалыч говорит попросту:

— Надеюсь, снегиревский опыт сгодится вам. — И, чувствуя, видимо, что сказал не очень удачно, смущенно улыбается.

Дядя Костя на ГАЗе, забитом вещами, дает при выезде с Лесной длинный гудок, — отзвуки его долго блуждают по окрестным холмам. Арсений выруливает сзади на своей «победе». Из окна дома выглядывают жильцы, у калитки машут женщины. Медленно проплывают мимо мастерские, столовая (не Луиза ли мелькнула там, на крыльце?), сияющая под солнцем Жимолоха, — прощай, прощай, Снегиревка!..

Надо было решать что-то и с семьей. Вначале Арсений хотел трезво разобраться: любит ли он по-прежнему жену, готов ли примириться искренне с неизбежными упреками? Но чувство само сказало за себя. Ему недоставало ее жизнедеятельности, душевной ее поддержки, не хватало веселой и бойкой Иришки. И однажды он позвонил Марии, в другой раз они встретились.

— Маша, ты прости меня, — неловко говорил он, подготовив себя к неприятному разговору. — Я должен всё сказать…

— Не нужно об этом, Арсений, не нужно, — прервала она. — Если жить, то только совсем-совсем иначе.

Ей был тоже неприятен этот едва начатый разговор, к которому они больше не возвращались. Отношение к Арсению прошло в чувствах Марии какие-то свои этапы. Сперва ничего не было и быть не могло, кроме увлеченности и восхищения человеком, который виделся мужественным и одаренным; потом к этим ясным ощущениям смутно примешалось недоумение, на смену ему пришли сознание своей ошибки, страх, презрение к мужу. Она потому и прервала теперь его, что почувствовала вдруг жалость к нему, и это новое ощущение было неприятно. Но жить надо было, и дочь надо было воспитывать, и, должно быть, не меньше нужно было просто помочь человеку, который приходит с повинной.

К осени Мария переехала в его комнату, тесно заставленную вещами. Она работала в городской библиотеке и продолжала учиться в сельскохозяйственном техникуме. Глядя на серую брусчатку за окном, на сбитую штукатурку соседних зданий, она часто вспоминала голубые снегиревские холмы, и переклик колокольцев в лесу, под окнами, и вечерние беседы женщин во дворе. Всё было, и всё ушло, оставив светлую грусть воспоминаний.

— Мне скоро кончать техникум, — говорила она Арсению. — Придется ехать… Как будем дальше?

— Посмотрим, Маша, — отвечал он. — Конечно, не всё же так будет.

Он и сам задумывался порой: что же дальше? На новом месте дела шли у него неплохо. Часто бывая в районах, в хозяйствах, он внимательно присматривался к жизни, к людям, своих мнений не навязывал. Случалось, где-нибудь он копался в машинах, помогал механизаторам, и уже не подшучивал над собой, обнаруживая на дорожном плаще пятна ржавчины. И всё-таки временами давала знать о себе затаившаяся неудовлетворенность работой. Как будто сделал шаг вперед, но не в полную силу. Как будто и в гуще жизни, а что-то еще не то…

2

Свои новости были и в Снегиревке. Поодаль от мастерских поднималось здесь здание нового цеха, легкое и широкоглазое; сюда работники «Сельхозтехники» намечали перевести всю сборку. Андрей Михалыч и Иванченко комплектовали ремонтные передвижки, — хлопот у них, как и раньше, было невпроворот. Береснев добился своего: строительство нерентабельных мастерских в хозяйствах было свернуто, а Ильясов за неуемные прожекты поплатился: колхозники второй год не выбирали его даже в правление.

И каждый день с утра до вечера ровный, ненавязчивый гул моторов вплетается в многоголосые шумы поселка, звучит в них привычным лейтмотивом. И каждый день на истоптанное крыльцо с резными перилами выбегает из конторы молодая женщина, спрашивает проходящих мимо рабочих:

— Послушайте, вы Андрея Михалыча не видали? А Якова Сергеича, послушайте?

Конечно, это она, Нюра.

Весной еще, как только Шустров выехал из Снегиревки, она снова перевелась в «Сельхозтехнику». Знакомый коллектив, знакомые лица механизаторов, знакомый до каждого пятнышка и винтика щиток диспетчерского коммутатора — всё было ей дорого, возвращало к лучшим дням минувшего. Она снова посвежела и до последней сводки засиживалась в конторе.

В тот трудный вечер, когда Мария, зайдя неожиданно к ней, положила на стол карточку, которая без слов объяснила всё им обеим, Нюра сгоряча решила завтра же пойти к Андрею Михалычу или к Земчину, рассказать им всё, разоблачить Шустрова. Жаль ей было Марию, и себя она честила тряпкой, паскудой. «Пусть люди посмеются надо мной, но и его выведу на чистую воду». Но к утру остыла. А узнав, что Мария уехала, и издали как-то увидев самого Шустрова (шел он непривычно для глаз разболтанно, голова книзу, плащ распахнут) — пожалела его.

«Тоже, видно, не сладко… И на кого досадовать, когда сама кругом виновата?» Потом и он уехал, и негодование, и боль — всё прошло. Потом незаметно как-то то в клубном зальце, то где-нибудь у водокачки она чаще стала встречать железнодорожника с плоским, точно отутюженным, лицом. Ни словом не обмолвился он, ничем не выказал удивления, увидев однажды с нею Васька; погладил мальчонку, сунул ему конфетку. А позже сказал, стискивая ее руку:

— Тяжело вам одной-то, Нюрочка.

— Нелегко, — сказала она.

«Что за миражи были в глупой твоей голове, что за туманы? Как не могла разгадать хорошего человека?» — думала она о себе, перебирая вечером цветы из станционного палисадника.

Как-то в январе, после полудня, железнодорожник зашел за нею в контору, ведя за руку Васька; рядом шли две девочки — Нюрина и его дочь: они собирались в Березово за покупками.

Зима в этом году опять выдалась совсем не по-северному теплой и слякотной. В безветренном воздухе кружились, тая на лету, пухлые снежинки, под ногами месился рыхлый снег.

— Не гляди по сторонам, Васек, гляди под ноги, — говорил железнодорожник, заботливо наклоняясь к мальчику.

А Васек, запрокинув голову, смотрел на мать, которая вдруг остановилась, и на дядю в пальто и в шляпе, в резиновых сапогах, который тоже остановился напротив и удивленно смотрел перед собой.

Это был Шустров. Приехав несколько минут назад на своей машине, он поставил ее за стеной конторы, а сам, оглядываясь, неторопливо вышел к скверику, узнавая и не узнавая знакомые места. И вдруг эта встреча… Несколько секунд он стоял как вкопанный, переводя взгляд с Нюры на железнодорожника и с него на детей.

— Здравствуйте, Нюра, — сказал он наконец с хрипотцой.

Она кивнула машинально. Испуг и удивление метались в ее зелено-желтых зрачках.

— Что это… К нам, что ли?

— Нет. Случайно. Проездом, — сказал Шустров, желая задержать взгляд на мальчонке и не смея сделать это. — А вы что — опять здесь?

— В конторе… Без Нюры разве можно? — улыбнулась она.

«Простая, милая Нюра, теперь ты, кажется, счастлива», — подумал Шустров, незаметно оглядывая железнодорожника. И они разошлись.

Арсений приехал не случайно, как сказал Нюре. После разговора с Марией о дальнейшей работе ему всё чаще приходила мысль перевестись куда-нибудь в район, — только там и она, став агрономом, и он могли найти себе настоящее дело. Ничего пока не говоря Марии (хотелось порадовать ее неожиданно), он решил сделать этот новый шаг в своей жизни.

Еще в декабре он узнал, что одной из районных мастерских, по-соседству с березовской «Сельхозтехникой», нужен инженер-механик по оборудованию ферм. Он бывал в этих мастерских, ему нравились и работавшие там люди, и самый поселок, напоминавший чем-то Снегиревку. Он узнал также, что ближайшему от поселка совхозу нужен агроном. «Значит, всё начинать сначала, как будто и не было этих трудных лет? — еще с некоторым сомнением спрашивал он себя, и отвечал: — Нет, не сначала, а на новой ступени. Иначе нельзя». Старик, из отдела кадров словно ждал его прихода. «Лучшего нельзя и придумать», — напутствовал он Арсения. А Мария, узнав о его решении, сказала так, как давно не говорила: «Хорошо будет, Арсик, я очень рада!» — и нотки прежней восторженности слышались в ее голосе.

Перед уходом из исполкома ему хотелось исполнить давнее свое желание — навестить Снегиревку. Случай представился: березовская «Сельхозтехника» снарядила колонну машин для вывозки торфа, и ему поручили понаблюдать за отправкой техники.

Далекой и немного трогательной, как всё отходящее в прошлое, вспоминалась ему снегиревская жизнь. С волнением подъезжал он к поселку, а когда выехал на гребень лесистого холма, притормозил «победу»: хотя и зимняя, и слякотная, Снегиревка открылась ему пестро и крупно, как цветная вклейка в «Огоньке». Зеленой оправой стояли вокруг поселка леса, в небо поднимались сизые дымки, с реки доносилось звонкое шлепанье вальков. И было у Арсения такое ощущение, точно после длительных блужданий пристал он к родным берегам…

Отойдя от Нюры, он еще раз взглянул на нее, и легко почему-то шагалось ему к мастерским.

Вся площадка перед ними была заполнена погрузчиками, автомашинами, бульдозерами. Несколько человек у ближайшего погрузчика заметили его, кто-то крикнул: «Шустров приехал!» Знакомые и незнакомые лица замелькали перед ним; тряс руку дядя Костя, непонятно подмигивал Миронов.

С краю площадки Шустров увидел Береснева: опустившись на корточки, тот осматривал раму транспортера, говорил с кем-то невидимым; рядом пригибался Петро. Шустров подошел к ним. Поздоровались. Береснев, грузно распрямляясь, первый протянул ему руку, справился:

— В гости? По делам?

— И так, и так, — улыбнулся Шустров, подавая руку Петру.

Из-под рамы транспортера выбрался, кряхтя, Лесоханов — в треухе, в брезентовом, с тугими складками, плаще. Откуда-то выскочили Гайка с Шайбой — завизжали, заластились у ног хозяина. «Кажется, так это всегда и будет», — тепло подумалось Арсению.

— Где вы сейчас? — спросил его Андрей Михалыч.

— Пока в облисполкоме.

— Почему «пока»?

Наедине с Лесохановым Арсений, вероятно, сказал бы ему о своем предстоящем переезде в область, но в присутствии других людей не решился и ответил полушутливо:

— Свет клином, Андрей Михалыч, не сошелся на исполкоме. Я ведь всё же механизатор.

— Надумали что-нибудь? — снова спросил Андрей Михалыч и, поняв Арсения по взгляду, улыбнулся: — Что ж, желаю успеха…

Подошел усатый Бидур из «Зари», кивнул Арсению: «Как она, жизнь?» Но едва обменявшись с ним несколькими словами, заспешил:

— Не пора ли отправляться, хлопцы? Засветло бы доехать.

— Сейчас, сей момент, Семен Семеныч, — сказал Лесоханов и, разыскав глазами Агеева, крикнул: — Вадим! В «Зарю», в «Дружный труд» — на выход!

Шум на площадке усилился. Запускались моторы, погрузчики и автомашины выстраивались в сторону шоссе.

Береснев стал прощаться:

— Надо в райкоме еще побывать.

Дядя Костя, проходя мимо Шустрова, приостановился, оглядел его:

— А вы, Арсений Родионыч, вроде бы загорели или обветрились… Как наша «победа»?

— Тянет старушка.

— С нами поедете? В «Зарю»?

— В «Зарю», — говорит Арсений, хотя минутой раньше не думал, куда ему ехать.

Он шлепает за своей старушкой и тоже выезжает на площадку. Тут выясняется, что кое-кому из механизаторов не на чем ехать. Миронов подскакивает:

— С вами можно, товарищ начальник?

Арсений распахивает дверку, говорит шутливо, прозрачно намекая на свой водительский опыт:

— Давайте сюда, кому головы не жалко!

Шутку принимают, — «победа» живо заполняется.

Три машины выходят на шоссе: два погрузчика и шустровская «победа». Арсений уверенно держит руки на баранке. Встречный ветер бросает в стекла снег пополам с дождем, старательно работает «дворник». За спиной Шустрова говорят о своих делах Миронов, Алеша Михаленко, двое новеньких; рядом вспоминает о недавней рыбалке Яков Сергеич. Шустров слушает с интересом и его, и сидящих сзади, шутит и отвечает на шутки…

Так они едут два и три часа, так сворачивают на повертку к «Заре». Мелькают бугры, присыпанные снегом болотца, серые валуны. Проселок вбегает в мелкий болотный осинник. Заходит солнце, синева разливается в воздухе. Арсений смотрит на дорогу. Вот здесь где-то, в этих местах, он учился водить машину, и дядя Костя с сомнением спрашивал его тогда: «А сладите? — и потом ворчал несердито: — Тихо! Не на свадьбу, чай». Как давно и как всё-таки хорошо это было!

Внезапно идущий впереди погрузчик останавливается, и Арсений тормозит.

— Аврал! — слышится издалека голос дяди Кости.

Все выскакивают из «победы», бегут к переднему погрузчику. По раскисшей дороге его занесло в канаву.

— Черт! — ругается Бидур. — Всего ничего осталось…

В ход идут лопаты, ваги, валежник. Арсений идет в осинник и в сумерках волочит с кем-то крупный ветвистый ствол. Ствол летит в канаву, Арсений поворачивает в лес. Плащ и сапоги его забрызганы грязью, ладони поцарапаны, и ему кажется, что где-то он уже видел себя в такой обстановке, среди этих людей.

Он ничего не замечает. Он увлечен. И думает: все эти годы был он в плену у нелепых иллюзий. Это они лгали ему о каком-то особом его призвании, они усыпляли его совесть. Теперь это никогда не повторится. Он будет работать, работать…

Погрузчик вызволен, и люди жадно закуривают с устатку.

— Ох, дорожки, болотца! — вздыхает кто-то.

— Мы раскорчуем осинник, здесь будет цветущее поле, — говорит Бидур.

И они едут дальше, к недалекой уже «Заре».

1963—1965 гг.

БЕРЕЗОВСКИЕ ПОВЁРТКИ

1

Вековые заросли ельника, туманная лента Жимолохи, стелющаяся по низинам, взгорье, и на нем — одинокая деревушка Горы.

Среди неба, на лысом гребне холма, торчит просторный дом с дверями и окнами на все стороны света. Под его чешуйчатой кровлей соседствуют — каждый в своем углу — клуб и библиотека, совхозная контора и сельповский магазин, где можно купить спички и отрез на платье, буханку хлеба и мотоцикл.

Гребень в Горах издавна называют «верхушкой». От нее рассыпаются под откос дома с веселыми крышами, сараюшки, пестрые штакетники. Будто для надежности, чтобы не свалились в реку, все эти строения накрепко связаны бечевками троп и дорожек, между которыми летом буйствует осот, зимой вспухают сугробы.

По березовским масштабам и понятиям слово «Горы» звучит так же примерно, как «Камчатка». На карте района это крайний северо-восток, сплошь закрашенный в зеленый цвет. Отсюда начинаются чащобы ельника и корабельной сосны, и идут, всё набирая силу, к ледовым широтам, до кромки арктических морей. А проще так: до Березова, районного центра, от горской «верхушки» без малого семьдесят километров, а если прикинуть столько же и еще полстолько, как раз попадете в областной центр. Здесь, в индустриальнейшем городе с деревцами, подстриженными по последней садово-парковой моде, о существовании Гор знает, быть может, десяток-другой человек, кому положено по штату. Да и для них неприметная деревушка не более как «глубинка», которая время от времени подает о себе вести.

Хотя жители Гор не очень печалятся на отшибе, — места здешние привольны, есть своя киноустановка и даже телевизионные антенны простирают в небе тонкие перекладины, — они рады каждому приезжему. Особенно, если он из центра…

Апрельским полуднем по откосу горского холма взбирался мужчина пенсионного возраста в черной морской шинели, с палкой в руках. Теплый ветер трепал его разлетавшиеся на стороны седеющие бачки, норовил распахнуть шинель.

В ложбинах еще лежал серый, непохожий на себя снег, дорога отблескивала раскисшей глиной. Мужчина шел медленно: нащупав палкой твердую почву, ставил на нее осторожно левую ногу и, чуть волоча, подтягивал правую.

До дома на верхушке оставалось не больше полусотни шагов, когда на его крыльце показалась девушка в накинутом на голову ватнике.

— Михаил Петрович! — крикнула она. — Давайте-ка скоренько! К телефону!

Взметнув бачки, мужчина гаркнул в ответ:

— Спроси — откуда?

Девушка убежала в дом и почти тотчас выскочила обратно:

— Из райкома-а!

Михаил Петрович прибавил шагу. Палка тыкалась куда придется, правая нога непослушно соскальзывала в рытвины. Не обтирая сапог на крыльце, он бросился через сенцы в комнату направо. Лида Симакова, счетовод горского отделения совхоза «Новинский», держала наготове телефонную трубку. Густой голос, прерываемый одышкой, наполнил комнату:

— Алё! Алё! Лопатин слушает… Алё!

Мембрана щелкала от натуги. Телефонистка Новинской подстанции взывала к говорившим и что-то переключала, прежде чем в трубке отчетливо зазвучал голос, доставленный из самого Березова. Но Михаил Петрович кричал так, словно хотел перекрыть семидесятикилометровую даль. Лида отошла к окну, зажала уши ладонями.

— Да!.. Конечно нужен… Еще бы! — гремел сочный баритон, по которому, верно, скучали морские просторы. — На когда? На завтра?.. Как, говорите?.. Тураев? Тугаев?..

Накричавшись вдосталь, Михаил Петрович повесил трубку на рычажок, устало перевел дух.

— Что такое? — тревожно спросила Лида, ожидавшая ревизии из Березова.

— Лектор приезжает. Из города, — обычным домашним голосом сказал Михаил Петрович.

Лида недоверчиво взглянула на него. Она была довольна, что опасения ее не оправдались, и вместе с тем, узнав, из-за чего этот шум, протянула разочарованно:

— Только-то…

— Что «только-то»? Чудо-голова! Лектор не какой-нибудь, а из обкома партии, по международным вопросам… Ты скажи мне: давно у нас такого видала?

— Да я ничего, Михаил Петрович. Я так…

— «Так», — передразнил Михаил Петрович и повернулся к столу за палкой.

Только теперь он увидел другую девушку, сторожко за ним наблюдавшую.

Валя Ковылева, подруга Лиды, сидела на скамье у окна, поджав ноги в черных лакированных ботах. Ничего, собственно, нового в этом не было, но Михаил Петрович с минуту рассеянно, словно забыл что-то, смотрел на девушку.

Она была в демисезонном пальто без талии, из модных, малиновые складки которого отчеркивались беличьим воротником. На голове небрежным конвертиком перетянут цветной шелковый платок, хотя и не по сезону, но тоже модный.

— Что смотрите? — не выдержала Валя затянувшейся паузы.

— Смотрю, боты у тебя, невеста, как с прилавка, — усмехнулся Михаил Петрович. — Кругом грязища, а у тебя ни пятнышка, один блеск! У нас бы на «Кирове»…

— А вон он, ручей, у крыльца, — оборвала Валя и отвернулась к окну.

Невестами Михаил Петрович называл не всех горских девушек на выданье, а лишь тех немногих, которые, закончив новинскую десятилетку, нигде не работали. Валя давно заметила это и сердилась, когда Михаил Петрович называл ее так.

Для всех в деревне Михаил Петрович Лопатин, флотский старшина в прошлом, а теперь пенсионер и секретарь партийной организации в Горах, — человек взыскательный, радеющий за хозяйство, а для Вали — въедливый и непонятный старик, которому обязательно нужно сунуть нос, куда не просят… Еще в прошлом году Валя подала заявление в институт, но на экзаменах срезалась, и с тех пор сидит дома, при матери, или изредка съездит куда-нибудь — в поисках неведомых перемен.

«И чего тебе надо, не знаю, — наставлял ее при случае Михаил Петрович. — Глянь-ка, какой у нас простор! Красота! Разве в городе найдешь такое? Живи, работай, и всё тебе будет!»

Валя смотрела на леса и холмы, на серебряную под солнцем Жимолоху. Хотелось верить, что Лопатин желал ей добра. Но нетрудно было догадаться, что за разговорами о сельских красотах скрывалось у него более существенное намерение: заполучить лишнюю пару рабочих рук. И пряча в обшлага эти руки, словно оберегая их от посягательств, она говорила:

— Ну вас, Михаил Петрович. Ничего-то вы не понимаете…

Подцепив палку, Михаил Петрович перевел взгляд на Лиду:

— Из «Новинского» позвонят, скажешь — к Барсукову пошел, в кузню. Да насчет лекции не забудь. Кто будет приходить, говори: завтра, мол, в восемь вечера.

— Ладно.

— Я, кажется, знаю вашего лектора, — сказала Валя и шмыгнула носом. — Вчера вместе из Березова ехали. Такой хлюпенький, в очках.

Михаил Петрович покосился на нее с подозрением:

— Опять насчет работы ездила? (Валя смолчала.) Чего же он не сразу сюда?

— Говорил, у него путевка такая. Сперва в Моторное, а потом к нам.

— «Вашего» лектора, — спохватился вдруг Лопатин. — Почему это «вашего»? Тебя это не касается?

— Обойдусь и без него.

— Ишь прыткая. — Михаил Петрович растерянно чиркнул палкой по полу, дернул один бачок, другой. И тут прорвался: вспомнил прошлые разговоры с Валей, ее поездки в Березово и в город. Что, в самом деле, ищет она там?

— Эх, Валюшка, чего тебе надо, не пойму…

— Живи да работай, — подхватила Валя. — Хватит, Михаил Петрович! — И порывисто поднялась, блеснула ботами.

Лопатин тяжело, со скрипом, отвалил от стола. Помедлив, справился у Лиды:

— Яшка не здесь ли?

— Тут, кажется, Михаил Петрович.

Оставляя на полу ошметки глины, Лопатин прошел через сенцы в противоположную дверь.

Узкая комнатка с одним окном была и курилкой, и фойе горского клуба. По стенам висели плакаты, красные щиты с обязательствами совхоза. Всё было, новенькое, свежее, включая последнюю сводку по надоям. «Молодец Яша», — подумал Михаил Петрович, и на сердце его отлегло.

Следующая комната солидно именовалась в Горах зрительным залом. После вчерашнего киносеанса окна в ней оставались плотно занавешенными. Полумрак рассеивался лишь в глубине, у помоста, где байковая занавеска наискось приоткрывала окно.

На помосте, за широким столом, сидел, пригнувшись, парень в пальто и в сдвинутой на затылок барашковой шапке. Это и был Яша Полетаев, заведующий горским клубом и секретарь комсомольской организации.

Заслышав знакомое поскрипывание, Яша привстал, оглянулся:

— Здравствуйте, Михаил Петрович!

— Здоров, здоров, — ответил Лопатин.

Путаясь между скамьями, он поднялся на помост, неторопливо осмотрелся.

На заляпанном чернилами столе грудились пузырьки с цветной тушью, кисти и ручки со стальными, похожими на лопаточки, перьями. Топорщился изнанкой кверху кусок обоев. «Сегодня в клубе, — сообщала написанная на нем сверху строчка, а все остальное поле — от края до края — занимала цепочка пламенеющих дальнобойных букв: — ТАНЦЫ».

— Когда это?

— Завтра, Михаил Петрович.

— Отставить!

У Яши странно дернулась и побледнела щека, обращенная к Лопатину. Заметив это, Михаил Петрович вздохнул и рассказал о предстоящем приезде лектора.

— Бери бумагу. Пиши.

Яша сосредоточенно вырвал листок из блокнота, не садясь написал под диктовку текст объявления о лекции.

— Да одного будет мало, — говорил Михаил Петрович. Выставив руку, он стал загибать короткие, с широкими ногтями, пальцы: — Сюда, у конторы, это раз. На Касимово, свинаркам, — два. Трактористам — три. За стариков я не боюсь — эти будут, а ты вот давай комсомолию мобилизуй… Из обкома, друже, не как-нибудь!..

Яша молча теребил конец шейного платка.

— Вот так-то, — сказал Михаил Петрович и участливо положил руку на его плечо. — А насчет танцев поменьше бы надо. — И, глядя в упор на приунывшее лицо Полетаева, спросил неожиданно: — Валюшка-то чего здесь болтается?

— Где здесь? — нахохлился Яша.

— Рассказывай! Под боком сидит, у Лидушки.

— Я почем знаю.

— Будто… Невест, Яшенька, не танцульками надо завлекать. Пустое это дело!.. Ты организуй вечер молодежный. Например: «Кто не работает, тот не ест». Или «В чем наше счастье».

— В чем оно? — Яша достал портсигар с Медным всадником на крышке, закурил, горько выдохнул с дымом: — Не хочет она здесь оставаться, Михаил Петрович.

— Знаю. Однако и ехать не решается… Дай-ка побалуюсь.

Яша снова щелкнул портсигаром, зажег спичку.

— Я и то диву даюсь, — рассуждал Михаил Петрович, пыхнув, не затягиваясь, дымком. — Работа? Выбирай любую, по вкусу. Опять же климат… Ну, и женихи будто на уровне.

— Бросьте шутить, Михаил Петрович.

— А я не шучу… Нет, Яша, вздохами тут, видно, не поможешь. Ты ее, уж коли на то пошло, постарайся не танцульками, а делом привлечь. Пусть вон хоть библиотеку приведет в порядок…

Смяв недокуренную папиросу и еще раз напомнив Яше о лекции и объявлениях, Михаил Петрович направился к выходу, Яша вдруг сорвался за ним, схватил за рукав:

— Михаил Петрович! Только, пожалуйста, между нами.

— Нет, вот сейчас с «верхушки» всем объявлю, — качнул головой Михаил Петрович. — Эх вы, молодо-зелено!..

Глубокая, уплывающая в синеву даль распахнулась перед ним с крыльца. Свежий ветер играл на просторе. Пахло прогреваемой, парящей под солнцем землей, талым снегом.

Отсюда, с «верхушки», заметней всего были перемены в природе. Снег всюду отступал, оставляя в укрытиях хилые арьергарды. Он уже не блестел на солнце, не искрился здоровьем, как в зимние месяцы, а истощал и был точно присыпан пеплом.

Кругом, как всегда в эту пору, преобладали серые краски, краски линьки и обновления. Серыми были кустарники и холмы, лед на Жимолохе и дома Ореховки, соседней деревни, раскинувшейся в низине, по ту сторону реки. По накатанной дороге через реку шел малец, а может быть и взрослый, — издали Михаилу Петровичу трудно было различить. Местами на дороге голубели разливы проступившей из-подо льда воды, — пешеход топал по ней как ни в чем не бывало.

— Рисково, — сказал вслух Михаил Петрович. — Вот-вот тронется Жимолоха…

Он надвинул шапку на лоб и, выставляя вперед палку, спустился с крыльца.

2

В Березово электричка пришла днем. Почти всю дорогу Степан Федотыч Тугаев смотрел, оправляя очки, в окно вагона. Всё было знакомо ему по прежним-поездкам, и вместе с тем всё казалось необычным.

Он видел по-весеннему темную землю, островки снега, прореженные голизной перелески, и думал, куда на этот раз забросит его беспокойная должность.

Тугаеву было уже за пятьдесят. За годы работы лектором обкома партии он повидал всякое. Приходилось добираться до отдаленных колхозов в кузовах грузовых машин, мерзнуть в розвальнях, глухими ночами ожидать на полустанках поезда, но ему нравилась эта полубродячая жизнь, и когда где-нибудь в завалящем клубе люди слушали его, плотно сидя на скрипучих скамьях, он чувствовал себя вполне вознагражденным за дорожные невзгоды.

Выйдя из вагона с небольшим чемоданом, Тугаев встал в очередь у автобусной остановки: до районного центра оставалось еще два с половиной километра. Наметанный глаз его отметил, что новый березовский вокзал достроен и уже отделывается. Это была профессиональная привычка наблюдать для того, чтобы сравнивать, и сравнивать для того, чтобы людям, к которым он обращался, были понятней перемены в окружающей их жизни.

В райкоме партии Тугаева знали давно и встретили как старого знакомого.

— На вас есть у нас три заявочки, — говорил ему заведующий отделом. — В Моторном речники и поселковый Совет просят, промкомбинат интересовался. Народ помнит вас, Степан Федотыч… Но нам хотелось бы еще нашу глубинку обслужить.

— Где это?

— Горы, — сказал заведующий и двинул пальцем по верхнему краю висевшей за спиной карты.

— Горы? Давайте сюда и Горы, — согласился, не раздумывая, лектор. — Давно собираюсь туда добраться!

— И еще бы «Новинский», Степан Федотыч, — добавил, соблазненный его сговорчивостью, заведующий. — Там совсем рядом…

Тугаев прищурился на него в добродушной улыбке:

— Хитер, товарищ, ай хитер!.. Ну, если рядом — давайте и «Новинский», куда ни шло!

Вечер он провел в беседах с райкомовцами, внимательно полистал подшивку районной газеты, узнав для начала, что нового и у моторнинских речников и у горских хлеборобов. А утром другого дня, перекусив в чайной, завернул в деревянный домик на площади, где находилась районная метеослужба. Дежурный синоптик, заглянув в сводку, сообщил ему, что ближайшие два-три дня ожидаются пасмурными, ветер — столько-то баллов, скорость — такая-то, но затем, видимо, надолго установится ясная погода.

— Вы насчет сроков вспашки? — заинтересовался под конец дежурный.

— Пожалуй, так, — сказал Тугаев и вышел на площадь.

«Вот и отлично, привезу людям добрую весть», — думал он, смело шлепая по лужам в резиновых сапогах, которые всегда брал с собой в распутицу.

У подъезда райкома среди нескольких постоянно торчавших здесь машин, стояла кремовая райкомовская «победа» на высоком шасси. Все отъезжающие были в сборе, ждали Бродову, второго секретаря, — она должна была ехать через Моторное в город.

В машине сидели знакомая Тугаеву сотрудница районной газеты и девушка в легком платочке на голове и в ярком малиновом пальто. Никто, кроме Бродовой и сотрудницы газеты, бывшей учительницы из Гор, не знал, что это была Валя Ковылева, приезжавшая в Березово по своим делам. Павлуша, шофёр, копался в моторе. Незавязанные наушники его шапки трепыхались, как крылья птицы на взлете. Рядом, с планшеткой в руках, стоял инструктор райкома, чернобровый парень из демобилизованных, которого Тугаев знал только по имени: Вася.

Пришла Бродова, плотная круглолицая женщина в кубанке, а Павлуша всё что-то прощупывал в моторе.

— Что у тебя там? — спросила Бродова.

— Зажигание хандрит, Анна Петровна.

— Где же ты был раньше?

— И раньше здесь был, — с бездумной лихостью отозвался Павлуша. — Старушку-то в ремонт сдавать пора. Доездимся!

Ничего не ответив, Бродова полезла на переднее сиденье. Расселись и остальные. Невысокого и узкоплечего Тугаева сжали так, что трудно было шевельнуться, и всё равно места не хватило: Вале пришлось сидеть бочком, у самой двери.

Павлуша включил мотор, но, прежде чем ехать, оглянулся, сказал неодобрительно:

— Перегруз. На одну нештатную единицу.

— Не первый раз, — сказала Бродова. — До Отрады дотянем, а там Вася сойдет.

— Я могу выйти, — смутилась Валя и нерешительно подалась вперед, но Бродова остановила ее и коснулась плеча Павлуши:

— Трогай!

«Победа» развернулась и, набирая скорость, выехала на моторнинское шоссе. В ветровом стекле, приближаясь, развертываясь вширь, поплыли холмы, леса. Линия горизонта то подскакивала к верхней кромке стекла, то вдруг стремительно падала под колеса.

Дорога всегда молодила Тугаева. Грунтовая, изрытая колеями; асфальтированная, глаже скатерти летящая навстречу; стиснутая сугробами или поросшая травой полевая, — она волновала его необозримостью земной жизни. Толпятся и уходят прочь перелески, рябят в глазах сахарные головы столбушек, натыканные по обочинам на скатах, блеснет озеро в малахитовой чаше холмов, встречный ветер кинет в лицо пригоршню лесных ароматов, а она всё бежит и бежит в загоризонтные дали. Сколько впереди незнакомых пространств, сколько людей, с которыми хотелось бы встретиться!

Подъем. Павлуша переключает скорость. Стучат шестерни, подвывает мотор, дорожных спутников отбрасывает назад. Они смотрят по сторонам, говорят о своем, и Тугаев узнает новости, напоминающие ему о непрерывности людских дел. Какой-то Головин из совхоза «Отрада» обязался откормить четыре сотни свиней, а механизатор Никитенко вывез на свой участок все компосты… В глубине березовского пейзажа, прихваченной сиреневой легкостью, показываются поселки, издали без признаков движения и безмолвные, словно нарисованные на полотне. Где-то там Головин трудится на ферме или, может быть, вышел подышать свежим воздухом и вот сейчас глядит, как блеснула на горизонте машина, не ведая, что сидящие в ней люди поминают его добрым словом. Вон взбирается на горушку трактор с прицепом, водитель перегнулся с сиденья, смотрит под гусеницы. Не этот ли Никитенко?

Спуск. Шуршат, нагоняя друг друга, колеса. По задку машины непрерывно и дробно стучит взвихренный движением гравий; треск его напоминает электрические разряды. А дорога бежит всё дальше; другая, чуть у́же, пересекает ее. На белом столбе торчат стрелки-указатели. «Быстрый Ручей. 18 км», — успевает прочитать Тугаев. — «Снегиревка. 7 км», «Отрада. 23 км».

— Хорошие у вас названия, — говорит он, ни к кому особенно не обращаясь. — Отрада, Быстрый Ручей… И ваше тоже отличное, — улыбается он Вале, узнав в пути, откуда она. — Горы! Приятно жить и работать в таких местах…

Из приличия Валя тоже улыбается, но ей кажется, что в очках лектора какие-то холодные искорки посмеиваются над нею. «Живи да работай!» — слышит она голос Лопатина и молча опускает голову.

— Названия хорошие, верно, — поворачивается Бродова, и круглое лицо ее, обветренное, с нестираемыми складками в уголках губ, становится на миг ребячливым. Но уже в следующую секунду изменившийся, озабоченный взгляд ее останавливается на инструкторе: — В «Ручье», Вася, у нас сколько вывезли?

Сдвинув брови в одну черную полосу, Вася задумывается:

— Вместе с компостами что-то тонн пятьсот.

— Пятьсот шестьдесят, — уточняет сотрудница газеты.

— Плохо. Надо Можаева подкрутить. У них под одну кукурузу надо восемьсот вывезти.

— А то еще Грязи есть, — мельком взглянув на Тугаева, говорит Павлуша. — Чем плохо?

— Грязи тоже у меня, — вставляет Вася. — Там с надоями нынче выправились: с плюсом идут.

— А у вас какие надои? — обращается Тугаев к Вале. Ему не столько хочется узнать, какие в Горах надои (сведения об этом припасены у него в достатке), сколько втянуть в общую беседу эту держащуюся особняком девушку.

Рассеянно смотревшая на Тугаева, Валя переводит взгляд за окно, как будто вопрос обращен не к ней.

— Вы не доярка?

— Нет, — поспешно отвечает Валя, и Тугаев чувствует почему-то, что вопрос его бестактен, сам смущается и умолкает.

— Видите ли, Степан Федотыч, — смягчает неловкость бывшая горская учительница, — Валя пока не работает, и ей трудно ответить на ваш вопрос.

— Нештатная единица, — вспоминает свою остроту Павлуша.

Бродова тычет его локтем:

— Перестань!

Вскоре машина стала пустеть. В Отраде вышел Вася, в Грязях — сотрудница районной газеты. Прощаясь, она поцеловала Валю, сказала негромко: «Подумай, девочка», — и Валя, сникнув, долго смотрела на дорогу.

За́ полдень впереди, на открытой возвышенности, показались дома Моторного. Поселок был крупный — с универмагом, клубом речников и Домом культуры, где должен был выступать Тугаев. Выехав на площадь, Павлуша подрулил к столовой. Райкомовцы обычно обедали здесь перед тем, как приступить к делам или отправиться дальше.

Валя торопливо выскочила из «победы»; до Гор ей надо было искать другую попутную машину. Она поблагодарила Бродову, чуть заметно кивнула Тугаеву и, совсем не глядя на Павлушу, пошла через площадь к магазину, далеко обходя лужи.

— Желаю вам удачи, Степан Федотыч, — сказала после обеда Бродова, прощаясь с Тугаевым. — Я задержусь в городе, а Павлуша послезавтра будет здесь и подбросит вас в Горы.

Она поехала дальше, а Тугаев, разминаясь с дороги, зашагал к Дому культуры.

3

Синоптик из метеослужбы угодил в точку: на вторые сутки погода испортилась. Небо сплошь заволокло тучами. Ближе к земле ветер гнал их рваные клочья, и они второпях обдавали Моторное колючими брызгами дождя.

Павлуша приехал за Тугаевым в начале одиннадцатого. Времени впереди было с избытком, но Тугаеву хотелось приехать в Горы пораньше, чтобы успеть, как он делал это обычно, познакомиться с людьми и хозяйством. И когда он спросил Павлушу, долго ли им добираться, тот только зубами блеснул:

— Мигом!

В машине было тепло и уютно. Закинув ногу на ногу, пригревшись, Тугаев наблюдал, как дождевые капли разбивались о ветровое стекло: испещренное ими, оно словно перекипало. Когда дождь прекращался, капли медленно оползали и, соединяясь, стремительно вдруг скатывались, оставляя на стекле выпуклые светлые дорожки. И только напротив Павлуши неутомимый «дворник» расчищал, пощелкивая, часть стекла, похожую контуром на раскрытый веер. Меняющийся в этом контуре пейзаж представал во всей своей унылой обнаженности.

Павлуша вел машину легко и так же легко болтал о дорожной жизни. Закуривал, не сбавляя хода, держа одну руку на баранке; огонь спички, прыгая, лизал его огрубевшие пальцы, а «победа» послушно следовала зигзагам шоссе.

Моторное осталось далеко позади. Асфальтовая дорога сменилась грунтовой, прикрытой между колеями слежавшимся смурым снегом. Тугаев мысленно уже перенесся в Горы. Он думал о предстоящих встречах и о том, как лучше провести время до вечера, когда машину что-то вдруг подбросило, откинуло в сторону, и она медленно, со скрипом, остановилась.

Двигатель заглох. Изменившийся в лице Павлуша отчаянно нажимал на педаль стартера, переключал скорости и наконец, лениво чертыхаясь, вылез наружу.

Впервые после Моторного Тугаев взглянул на часы: они показывали без семи минут двенадцать. В спешке не было необходимости. Он зябко стянул борта серенького дорожного пальто и стал ждать. А Павлуша хлопотал вокруг машины, и было заметно, как он нервничает, бестолково суетится. Он открывал капот, прощупывал колеса, заглядывал под раму и, ничего не добившись, принялся расчищать снег под передним мостом.

Тугаеву показалось, что он немного вздремнул. Он протер запотевшие очки и, ругая про себя Павлушу, выбрался из машины.

Крупные капли дождя редко и косо падали на дорогу. Всё вокруг было насыщено обильной мокрядью и растворенными в ней прелыми запахами земли. Колея шла вдоль леса и метрах в трехстах сворачивала в сторону. Лужи походили на тусклые обрывки неба.

— Ну что? — спросил Тугаев, подходя к передку машины.

— Приехали! — Павлуша отбросил лопату, мазнул грязной ладонью лоб. — Полуось, кажись, сдала… Я же говорил: доездимся!

— Что же мне теперь?

— А вот еще посмотрю, — и Павлуша полез в багажник за домкратом, а Тугаев, подняв воротник и придерживая руками отвороты пальто, стал шагать взад и вперед возле машины.

Минут через десять он остановился и окликнул Павлушу: из-за поворота выкатил встречный семитонный МАЗ. Возившийся под рамой Павлуша поднялся и взглянул на дорогу.

МАЗ приближался, гремя цепями на скатах. Цепи стучали всё реже, пока совсем не затихли. Из высокой просторной кабины вылез шофёр, вразвалку подошел к «победе»:

— Сидишь?

— Сижу, — сказал Павлуша. — Полуось, кажись, треснула.

Мазовский шофёр деловито осмотрел раму, колеса, прошелся вдоль колеи, по которой проехала «победа».

— Загорай, приятель, помочь ничем нельзя, — заключил он. — Что же ты, не видишь, голова садовая, дифером по земле прошелся, колесо погнул?

— Может, подцепишь? — неуверенно спросил Павлуша.

— Помог бы, друг, да некогда. Давай-ка лучше твой драндулет в сторону подадим.

Они вместе с Тугаевым навалились на машину и после изрядных усилий сдвинули ее к обочине. МАЗ уехал, Павлуша всё пыхтел под рамой. Подняв правую сторону кузова, он стучал ручником по внутренней стороне колеса.

Тугаев ругался, нервничал и смотрел на часы. Переменчивый ветер то стихал, то упруго набирал силу. Из низких туч беспорядочно слетали хлопья слипшихся белесых снежинок.

Но вот со стороны Моторного показалась попутная грузовая машина. Потеряв надежду на Павлушу, Тугаев встал посреди дороги, поднял руку. Шофёр попутной сигналил и несся прямо на него.

Тугаев не шевельнулся. Метрах в десяти от него машина притормозила, переваливаясь на ухабах, медленно подкатила ближе. Из кабины хмуро высунулся водитель с плоским и щербатым, как терка, лицом:

— В чем дело?

По тону вопроса и сердитому взгляду водителя Тугаев понял, что запросто с таким не поговоришь. Насупившись, как только было возможно, он спросил с начальственной суровостью:

— Куда едешь?

— За кудыкины горы.

— Вот и хорошо: мне как раз в Горы надо, — сказал Тугаев, сделав вид, что не понял злой шутки водителя.

Тот ответил помягче, рассудительней:

— Горы вон туда, вправо, а мне на Замятино.

— Это товарищ из обкома, — вмешался просительно Павлуша. — Ты его хоть до ореховской повёртки подбрось, а там как-нибудь.

Воспользовавшись минутной заминкой, Тугаев зашел с другой стороны кабины, поднялся на приступку.

— Ладно, — сказал щербатый. — Но предупреждаю: только до повёртки!

Машина качнулась и, виляя кузовом, пошла вперед. В боковом стекле показался Павлуша. Махнув Тугаеву на прощанье, он сдвинул шапку с обмякшими наушниками и, сутулясь, повернулся к «победе».

Нелюдимость нового спутника меньше всего располагала к разговору, и погода была черт знает на что похожей. Насыщенные водой хлопья снега сползали по стеклам мутной кашицей, в глазах рябило.

Снова пригревшись, Тугаев смотрел по сторонам, но уже не было прежнего ощущения новизны, радости дорожных открытий. Горы, Замятино, какая-то ореховская повертка, и почему именно повертка, — что́ говорили ему эти названия, это непривычное и странное слово? Ничего. Но Горы есть, и люди там будут сегодня ждать его, и надо как-то добираться…

Лес потянулся с обеих сторон дороги. Сосны надвигались отовсюду, застилали кронами небо. Стекла кабины потускнели. Порожнюю машину трясло, как в лихорадке.

— И охота вам мотаться в такую слякоту, — проговорил после длительного молчания водитель.

Тугаев не ответил, и оставшиеся полчаса ехали опять молча.

Скоро дорога раздвоилась, лес расступился, впереди вырос телеграфный столб. Замедляя ход, щербатый подкатил к столбу, и тут Тугаев увидел проселок, круто забиравший вправо, в лилово-мглистую чащу.

— Ореховская повертка, — сказал водитель. — Вам сюда, мне прямо.

— Сколько же до Гор осталось?

— Смотря ка́к идти, — усмехнулся щербатый. — Если по-быстрому — десяток наберется… Да вы погодите здесь: может, попутная подойдет.

Тугаев открыл дверцу. Ветер рванул ее на сторону, лицо обдало сыростью. Поблагодарив водителя, он выбрался из кабины и, пока протирал очки, машина ушла в глубь леса. Рокот ее опадал, становился всё приглушенней, и Тугаев напряженно прислушивался к замирающим звукам, как будто обрывались нити, которые еще связывали его с миром. Волнуемые ветром, шумели верхушки сосен, скрипели стволы, а ему казалось, что всё кругом застыло в опасливой тишине.

Дорога была наезженная, избитая. В колеях меркли лужи, забитые ледяным крошевом; снег лежал между ними толстым слоем, отпрессованный, как мрамор.

Подняв воротник пальто и покрепче стянув отвороты, Тугаев с полчаса топтался возле телеграфного столба. Он всматривался вдоль просек, прислушивался, но не было слышно никаких признаков приближающихся машин. Потом он сообразил, что зря тратит время: была бы попутная машина, а сесть в нее можно в любом месте. И, не оглядываясь, крупно зашагал вперед.

Часы показывали три минуты четвертого, когда он добрался до крутой ложбины, в которую ныряла дорога. Лес на спуске оборвался, ветер своевольничал здесь, разбрасывал капли дождя и хлопья снега, щекочущие лицо. Прикрывая очки ладонью, Тугаев осмотрелся.

Всюду был лес, лес, — темно-зеленый вблизи, дымчатый на горизонте, в бурых пятнах подлеска. За мостком внизу дорога взбиралась на другую сторону распадка и на всем своем протяжении была безнадежно пустынной. «Непутевый ты лектор, ни дна тебе, ни покрышки», — грустно улыбнулся Тугаев и, придерживая шляпу, стал осторожно спускаться.

Поднимаясь в гору, он передохнул. По скату метались кусты вербы в светлом оперении. Тугаев догадался, что верба зацветает, распушив серебристые почки. Он сорвал ветку, ощупал шелковые влажные ростки, и они чудодейственно перекинули его в детство. Вспомнилось праздничное убранство в доме, по весне, кисти вербы у икон и на окнах, тепло шершавых материнских рук, снаряжавших его на прогулку. И от этого воспоминания идти стало легче, как будто исподволь подталкивали те же добрые старые руки.

За ложбиной лес опять сомкнулся, и только в одном месте ненадежно брезжил вдали просвет. Минута за минутой манил он к себе Тугаева и был по-прежнему далек.

Оступившись на выбоине, Тугаев почувствовал, что портянка на левой ноге сбилась и на большом пальце натерлась мозоль. Он остановился, присматриваясь, на что бы присесть и переобуться.

Неподалеку от дороги среди деревьев виднелась поленница. Тугаев поднял с обочины молоденькую осинку, срезал ножом сучья и вершину. Прощупывая палкой хрустящий наст, направился к поленнице.

Едва он сделал несколько шагов по лесу, как стало заметно тише, сумрачней.

Снег на полянках, иссеченный опавшими иглами, хранил еще зимнюю свежесть. У оснований деревьев, от корневищ, он отступал, образуя лунки, словно в древесине текла теплая, растопившая его кровь. Стволы сосен, лиловые и оранжевые на переднем плане, в глубине леса темнели, сливались в призрачную массу. В мелком подлеске мерцали блеклые тени, — среди кустов чудился терем с решетчатыми оконцами и кто-то неясный, качающийся заламывал иссохшие руки. «В темнице там царевна тужит», — вспомнилось мимолетно Тугаеву.

Поленница оказалась выложенной угольником. Во внутренней его части снег был расчищен и притоптан, на земле лежали бревна, отлично сходившие за скамьи. Банки из-под консервов, кучка хвороста и следы костра в обгоревшем пятачке указывали, что укромное местечко это уже служило кому-то пристанищем.

Тугаев сел на бревно и, вытянув занывшие ноги, глубоко вздохнул. Стойко пахло смолистой хвоей и еще чем-то свежим, неуловимым, может быть соками нарождающихся почек. Отдаленно и однообразно, не нарушая тишины, шумели верхушки деревьев.

Отдохнув, Тугаев переобулся, плотнее обернул ноги портянками. Только теперь он почувствовал, как набрякла шляпа, а потяжелевшее от влаги пальто неприятно сковывало движения. Плечи и спину холодила липкая сырость.

Невольный привал обязывал подкрепиться. Тугаев раскрыл чемоданчик и без особого желания съел бутерброд с колбасой, запил лимонадом. Он сидел оцепенело, привалившись к поленнице и думая, что хорошо было бы сейчас развести костер, немного погреться и обсушиться. Но на костер нужно время, а он и без того задерживается и теперь, пожалуй, не успеет походить по фермам. Еще минута отдыха, и он пойдет дальше…

Лес жил и не был таким безмолвным и сумрачным, как показалось вначале. Тугаев прислушивался к его непривычным для горожанина звукам. Вот скрипнуло дерево, с шелестом упала ветка. Из-за куста испуганно вспорхнула птица, и что-то там жалобно пискнуло; по стволу сосны торопливо пробежал пушистый зверек.

Среди лесных звуков незаметно возник и выделился один. Настойчивый и беспокойный, он упрямо пробивался сквозь чащу. Тугаев чутко приподнял голову. Шум приближался и скоро перешел в явственный, раздельный и частый лязг тракторных гусениц.

Лязг этот в секунду смахнул с Тугаева усталость и тупое ощущение скованности. Он вскочил, поднял чемоданчик, палку и поспешно вернулся на просеку.

По дороге навстречу ему медленно двигался приземистый трактор. Оглушительно стреляла выхлопная труба, скрипели гусеницы. У руля, под навесом, сидел паренек в синем ватнике. Когда трактор приблизился, Тугаев, отойдя на обочину, крикнул:

— Далеко ли до Гор?

Тракторист приглушил мотор, сказал недоуменно:

— Километров шесть-семь.

— Шесть-семь! — повторил Тугаев. — Сколько же это я шагаю от этой, как ее… от повертки?

— От ореховской? — Паренек посматривал на него всё еще в замешательстве. — Если отсюда — не меньше восьми километров. А всего до нас четырнадцать… Только вы говорите, вам Горы нужны, а сами в Ореховку идете. Горы от нас напротив, через Жимолоху.

— Как это — через Жимолоху?

— Ну, через реку. Моста там поблизости нет, а Жимолоху ломает, — пожалуй, не пройти. Вам срочно надо?

— Очень, — сказал Тугаев и взглянул на часы. — В восемь там народ собирается, меня будут ждать.

Тракторист тоже вскинул руку, сверяя время.

— Я как раз на ту сторону еду, в Малкино, а там и Горы недалеко. Хотите — подвезу. Но это крюк изрядный, раньше десяти не успеем.

— Это поздно, — возразил Тугаев. — Никак нельзя!

— Тогда добирайтесь до Ореховки. Идите всё прямо. За Васильевским хутором там другой мост есть… Может, Николай Степаныч, бригадир наш, подбросит.

— Спасибо за совет. Попробую, — сказал Тугаев, и они расстались.

Ветер сразу же отнес назад шум трактора, и опять Тугаев остался наедине с лесом.

Переобутым ногам стало легче, удобней, и он пошел быстрее. До восьми оставалось еще больше трех часов. Если здешние километры не резиновые, — успеть можно было вполне.

Дорога мельчала. Деревья теснили ее, перекрывали мохнатыми лапами, небо и впрямь казалось с овчину.

Километрах в двух от поленницы Тугаева остановила развилка, концы которой, разбредаясь, тонули в зеленой полумгле. Вот они, негаданные березовские повертки! Близоруко пригибаясь, он сделал несколько шагов по одной дороге, потом свернул на другую, и эта подбросила ему под ноги отчетливый след гусениц. Лучшей услуги нельзя было придумать, и Тугаев без промедлений воспользовался ею.

Крупный лес сменился густым, непроницаемым мелколесьем. Колея петляла по нему и отлого спускалась в низину. Грязно-желтый снег, исполосованный гусеницами, мешался с глиной, вязкие комки ее налипали на сапоги. Счищая их палкой, Тугаев старался идти в темпе, но ноги всё чаще соскальзывали с кочек и одышка перехватывала грудь.

Он намечал далеко впереди веху — одинокую, на отлете, сосну, замшелый валун на обочине — и говорил себе, что вот там-то надо обязательно подкрепиться минутным роздыхом, а дойдя до вехи, выискивал следующую и натужно двигался дальше.

4

Вероятно, всё же ореховская повертка обманула его — вильнула куда-то в сторону, а ему подкинула ледащий проселок. Не может же быть, чтобы и час, и два не встретилось в пути ни единой живой души. Промозглое безмолвие. И ветер, и лесные шумы не в счет — затерявшаяся глухомань!..

— Шагай, шагай, коли уж взялся, — подбадривал себя Тугаев, не видя просвета ни впереди, ни в небе, ни по сторонам.

Опять сбилась портянка. Корявая колода, присыпанная снежком, легла на пути. Тугаев постучал по ней носком сапога — хотел присесть. Хрястнула и осыпалась трухлявая кора, звук получился гулкий, ненадежный, и, тяжело перевалив через преграду, Тугаев зашагал прочь.

— А это уж совсем хорошо, — проговорил он, подходя минутой позже к широкой, на десяток метров, луже.

Она была темной, без блеска, и неподвижной — даже ветер не расписывал ее рябью. Только редкие снежинки, по-прежнему падавшие, холодно вспыхивали и гасли, коснувшись ее поверхности.

Тугаев оторопело смотрел на лужу. Справа и слева она уползала в заросли, и, видно, не было иного выхода, кроме той же колеи, выбиравшейся по ту сторону на пригорок. В воде по щиколотку стоял молодой осинник и понятливо протягивал ветви: иди, мол, поддержим!

И Тугаев пошел, протерев для верности очки.

Лужа показалась неглубокой, и он уже с третьего шага уверенно заносил ногу. Разумно помогали деревца. Но ближе к середине дно стало ускользать из-под ног. Вода, казавшаяся Тугаеву тягучей, как черная патока, доходила почти до колен. Стараясь удержать равновесие, он наваливался всем телом на палку, цеплялся за дружественные осинки.

Сердце защемило незваное чувство беспомощности. Вдобавок к стеклу очков прилип пухлый комок снежинок, и мир, без того серенький, совсем растворился в нем. Тугаев растерянно потянулся к соседнему деревцу и в ту же минуту оступился. Всплеснула вода, правую ногу охватила ледяная влага. Он поспешно поднял ее и, замерев, прислушивался, как вода растекается в сапоге. И когда она пригрелась, расположилась по-хозяйски, он опустил ногу и, уже не очень следя за дном, выбрался на пригорок.

Теперь он боялся смотреть на часы, боялся думать, что все его усилия вовремя добраться до Гор могут оказаться напрасными. Он шел и шел, пока хватало сил. Он уже не сомневался, что сбился с пути, но о возвращении назад не могло быть и речи.

Давно потерялся след тракторных гусениц, будто и не было его, как не было ни беспечного Павлуши, ни дорожных спутников, видевшихся теперь откуда-то из нереального далека. Проселок мотался, как неприкаянный, в частом кустарнике и, обессиленный им, истаивал на глазах. Еще немного покрутил он Тугаева без всякой цели и вдруг бесследно исчез.

Потеряв направление, Тугаев брел наугад по насту, благо весна не расковала его. Он обходил одни неприступные заросли и вламывался в другие. Ветви упруго сгибались под напором его тела и с хлестом отлетали, норовя прихватить шляпу, исцарапать лицо и руки. Раза два они сбивали очки, — Тугаев чуть ли не на четвереньках выискивал их в перегнившей трухе.

Уже, кажется, темнело, небо и лес заволакивались сумрачной пеленой. Снег местами спадал, земля обнажалась в зыбком покрове мхов и лишайников. Тугаев поднимался по откосу, стремясь пробиться на высотку, где он мог бы сориентироваться. Но высотка не обнадежила его, — и здесь стоял стеной тот же неистощимый осинник. Лишь кое-где в прорывах обрисовывались ближние холмы, сплошь усеянные мелколесьем, и не было ни малейшего намека на жилье или хотя бы на дорогу.

Впереди был спуск — зловещий провал в тартарары. Маскируя его, снизу поднимались верхушки крупных деревьев.

Тугаев заметался по высотке, но она всюду круто обрывалась. Его смутило, что при подъеме он не заметил особой крутизны, и эта мысль сбивала с толку: куда идти? Но он хорошо помнил, что на откосе, по которому он только что шел, больших деревьев не было; значит, предстояло одолеть и эту преграду. И тогда, опираясь на палку, он стал спускаться в провал.

Чем ниже сходил он по мшистому обрыву, напряженно поглядывая по сторонам, тем сумеречней становилось в этой потаенной лесной трущобе. Внизу тени совсем уплотнились, ветер не доставал их, всё молчало в сонной и величавой тишине. Была минута, когда Тугаеву хотелось присесть наедине с этой очищающей душу тишиной, и минута, в которую он почувствовал себя странником, вторгшимся в недозволенные пределы. Он боялся кашлянуть, неосторожно ступить, и еще он понял, что это был просто страх перед тем неизвестным, что могло здесь внезапно его ошеломить.

Взгляд его невольно притягивали следы зверья на снегу, зияющие чернотой логова, из глубины которых выползали, точно щупальца, обнаженные корни деревьев. Вдруг казалось, что в черноте этой загорались злые огоньки, или виделось рыжее тулово, вблизи оказывавшееся валуном.

Сосны смыкались верхушками, клочки неба летели в вышине. Низкорослые ели еще кутались в истлевающие лохмотья снега, под нижними их ветвями таилась укромная мгла. Изредка треск нарушал безмолвие, или птица, вспугнутая Тугаевым, шумно взлетала из-под его ног, и сам он ошалело шарахался в сторону. И лес, в котором он отдыхал у поленницы, казался ему отсюда парком, где можно, посвистывая, услаждать душу прогулкой.

За одним провалом последовал другой. Тугаев упорно пробивался вперед. Несмотря на усталость, он почти с умилением ощущал гордость, видя эту прекрасную русскую природу, в которой всё могуче и цепко, и нет удержу ее ненасытному жизнелюбию.

На исходе седьмого часа он перестал ждать милости от леса, хотя и прощал ему все обиды. Но тут вскоре лес, будто испытав его выдержку, уступчиво пораздвинулся, открыл впереди просвет.

Тугаев пошел прямо в его сердцевину. И действительно, лесное воинство стало быстро редеть. Точно обозы, отстающие от армии, начали отрываться от него отдельные рощицы, кустарники, и наконец широченный горизонт, завешенный изморосью, размахнулся во все стороны перед Тугаевым. Он скинул шляпу с головы к ладонью обтер мокрый лоб.

Было еще светло, просто лес подшутил над ним, напустив раньше времени сумерки. Теперь-то он должен дойти, наверняка должен! Еще, правда, совершенно не представлялось, куда он вышел, и усталость валила с ног, но утешительно было сознавать, что наперекор ей и всему пройдены незнакомые, трудные километры.

Ветер потеплел, сник. Широко отставляя палку, Тугаев спускался в котловину, огражденную вдали цепью лесистых холмов. По открытым косогорам перемежались рваные холстины снега и темной стерни с разбросанными кое-где горстками навоза. Из овражков поднимались кустарники, хлопотливо сбегали ручьи… Картина была пестрой, и лишь в отдалении, у холмов, тянулась однообразная полоса вылинявшего снега. Там, на взгорье, Тугаеву померещились строения, и он упрямо месил расползавшуюся под ногами стерню.

Еще через десяток минут сбоку выдвинулся редкий лесок. Какое-то рыжее длинноватое пятно привлекло в нем внимание Тугаева; оно неясно колебалось, перечеркнутое кустарником. Тугаев остановился и, пристально вглядываясь, стиснул палку. Лось? Медведь? И у него вдруг захватило дух: лошадь!

Обыкновенная крестьянская лошадка переминалась в кустарнике с ноги на ногу и мотала головой. Вот она медленно пошла, выволакивая на наст розвальни, и темная фигурка сбоку забралась в них. Тугаев рванулся вперед, вскинул руку и как-то дико, неожиданно для себя, взвыл:

— О-о-э-эй!

Фигурка в санях задвигалась. Лошадь мерно вышагивала по насту.

— Эй, товарищ! — крикнул отчетливей Тугаев и, не глядя под ноги, побежал к леску.

Возчик оглянулся на зов, потянул вожжи.

— Погоди! Постой! — задыхался Тугаев, нагоняя розвальни.

— Ну-ну, стою… Что такое?

Бородатый старичок торопливо соскочил на землю. Удивленно и не без участия рассматривал он Тугаева, — должно быть, разбирало любопытство при виде странного пришельца из леса.

— Ты отдышись-ка, милай, вот что, — сказал он, придерживая Тугаева за рукав.

Глотнув поглубже воздух, Тугаев спросил — не первый за этот день раз: далеко ли до Гор?

— А вон они, Горы, — живо отозвался возчик и махнул кнутовищем на холмы. — Реку проскочить, и всё тут… Вам только вернее было бы через мост: Жимолоха, коли не знаешь, ненадежна.

— Слышал, но ведь это еще дальше… Может, подвезешь, отец? Страшно спешу.

— Али случилось что?

— Нет, ничего не случилось… Лектор я, понимаешь. Из города. Машина в дороге отказала, а народ в Горах ждет. Вот сейчас ждет…

— Лектор, вона как! — уважительно произнес старичок и кнутовищем сдвинул на лоб шапку. — Не с руки мне, дорогой товарищ. Ежели, скажем, через мост — пожалуйста, но всё равно не поспеть… Небось и завтра соберутся, никуда не денутся…

Был он низенький, подвижной, весь заросший клочковатыми волосами, как подобает лесовику. Старая шинелишка опоясана ремнем, на голове облезлая меховая шапка, которую он то и дело сдвигал кнутовищем. Глаза из-под глубоких глазниц смотрели ясно, с живинкой, и Тугаев, вглядевшись в них, почувствовал почему-то, что все превратности этого дня будут обязательно преодолены. И он уже спокойней повторил:

— Подвези, отец. Заплачу.

Нечаянно сорвавшееся слово смутило его: не вспугнуть бы эту располагающую живинку. Но старичок несердито отмахнулся:

— Еще бы платить!.. Данилычу, если возьмется, никаких плат не надо. Раз лектор — дело общественное. Но ведь и то сказать: Жимолоха-то знаешь какая?

Говоря так, он непрерывно двигался — оправлял упряжь, сбивал сено на розвальнях — и всё посматривал на широкую полосу снега, стелившуюся у подножия холмов.

— Это и есть Жимолоха? — спросил Тугаев.

— Она, товарищ, она…

Уже отлично понимая словоохотливого возчика, Тугаев тяжело плюхнулся в розвальни. Старик ухмыльнулся и, бормоча что-то насчет семи бед и одного ответа, встал в передке на колени, натянул вожжи. Взвился кнут, зашуршали полозья. За леском открылся пологий спуск к реке, и дальше, за снежным ее покровом, Тугаев увидел промокшие серые дома, беспорядочно сползавшие по откосу. «Ну, вот и Горы», — вздохнул он облегченно, словно приехал домой, и с робкой надеждой взглянул на часы: восьми еще не было.

Снег лежал на реке ржавыми пластами. Ветер вылизывал гребешки мутно отсвечивавшего льда, рябил проступавшую местами воду, — она была белесой, поверхностной и не казалась страшной. Поодаль от берега чернела, как шрам, узкая полоса разводья.

Перед спуском лошадь остановилась и, повернув голову, выпятила на хозяина большой, влажно блеснувший глаз. И, точно отвечая тревожному ее взгляду, по реке прокатился глухой утробный шум, как будто где-то в отдалении рухнула стена.

— Ну-ка, где наша не пропадала! — весело крикнул старичок и, истово перекрестившись, стеганул лошадь.

Розвальни легко скатились на лед. Возчик присел на ноги, сдвинул шапку со лба, чтобы лучше видеть.

— Вы по какой же части будете, товарищ лектор? По международной?.. А вопросик можно?

— Почему же нельзя, — ответил Тугаев, и за весь день впервые, пожалуй, улыбнулся.

5

Дом Ковылевых притулился у подножья холма, внизу, у самой Жимолохи.

За зеленым штакетником (сверху кажется, ничего не сто́ит перескочить его) — весь двор как на ладони: покосившиеся пристройки, хозяйственная утварь, неказистые яблоньки. Слева от штакетника крутой спуск к реке, мелеющей здесь среди прибрежных камней, справа — молодой ельник, переходящий в лес. Край холма, край деревни…

От ворот ковылевского дома взбегают на крутогорье три тропы. Прячутся в кустах и за другими дворами, спадают в ложбинки и снова проглядывают на облезлых боковинах холма.

Тропы — семейная хроника Ковылевых.

Самая широкая — общая, по которой ходят все. Она ведет прямо на «верхушку», к дому с дверями и окнами на все стороны света. Она доставляет Ковылевым вести и всё, что нужно для жизни, связывает их с соседями и — по выходе на дорогу — со всем миром.

Еще года три назад по тропе этой вышагивал, поблескивая вскинутым на плечо топором, сам хозяин дома Илья Кузьмич Ковылев, бригадир горских плотников. Не одну постройку в Горах и окрест возвели его надежные руки. Но по весне как-то, разгорячившись, смахнул Илья Кузьмич ватник с плеча, и не успели врачи скрутить пневмонию, — осиротел дом у Жимолохи.

Другая тропа, что поуже, давно и исправно служит Марии Степановне, хозяйке. Трижды в день отмеривает она триста метров до коровника и триста обратно. Дождь ли на дворе, лютый ли мороз — нельзя нарушить распорядок, и без лишних слов несет доярка свою хлопотливую службу.

А что сказать о третьей, совсем неброской тропке?

Десять лет кряду выводила она Валю Ковылеву на ближайшую дорогу к новинской школе. Бывала и легкой, и опасно скользкой, — Валя старалась не оступиться, а отец внушал, что эта-то тропка и приведет ее в будущем к той единственной, непохожей на другие, дороге, с которой откроется перед нею и станет доступной вся жизнь. И вот уже, кажется, пришло время, а всё не видать той дороги, и дичает, зарастает осотом одинокая тропка. Много ли натопчет меньшой Ковылев — Витюшка, всего второй год бегающий в школу?

С того дня, когда Валя послала документы в город, в университет, она привыкла сидеть в горенке у окна, подобрав под себя ноги. Днем дома никого нет. Тихо. На подоконнике сонно мурлычет Ефим — большой черный кот с белым нагрудником.

Ефим спит, а Валя бодрствует. Читает книги. Вышивает. Сквозь волнистое стекло смотрит на реку, на дальние пропадающие дали, за которыми чудится город. И как будто выжидает, не взмахнет ли крылом над теми далями ее «синяя птица», тайна ее судьбы и счастья?

Был однажды день, когда показалось, что взмахнула, призывно и трепетно влетела в дом. Это неважно, что ее предвестие явилось в облике прозаического почтальона из Новинки, подкатившего к крыльцу на замызганном велосипеде. Письмо, доставленное им, было поистине необыкновенным: приемная комиссия университета извещала, что Валя допущена к вступительным экзаменам.

Тогда вся ее жизнь всколыхнулась, просветленная, как волна на восходе солнца, всё перемешалось от радости, и, может быть, поэтому Валя не успела подготовиться как следует. Горько было вспоминать, беспокойные сборы в дорогу (не она ли это, наконец?), придирчивые вопросы экзаменаторов, тревожные волнения у дверей приемной комиссии, — и всё лишь для того, чтобы спустя несколько дней не найти своей фамилии в списке принятых. Нет, не ее, знать, приветила «синяя птица», не ее осенила своим широким крылом!

И вот дни, похожие один на другой, как рейки штакетника, и, как он, замыкающие ее мирок. Иногда Валя заходила к матери на ферму, помогала доить коров, чтобы уж не очень скучать. Наведывалась в контору к Лиде — обменяться новостями о подругах и платьях. Вечерами — кино на «верхушке», танцы под радиолу и под водительством мешковатого Яши, ухаживание горских парней, о которых не хотелось думать всерьез.

За домом, за яблоневым садом, темнели леса. Росла и опадала листва, снега вздымались до горизонта и никли, теряя блеск, а она всё ждала чего-то, всё смотрела в волнистое стекло окна…

Утром, как всегда, раньше всех проснулась Мария Степановна. Спала она на узкой койке под полатями, в первой половине дома, где стояли печь и обеденный стол.

Бывало, в этот же час спускался с полатей Илья Кузьмич и, прежде чем умыться, раскуривал у окна папиросу. Илья Кузьмич ничего не умел делать тихо — гремел кружкой, всегда задевал за что-нибудь размашистыми локтями, и пол ходил под ним ходуном.

— Тише ты, — шикала жена.

— «Тише, тише», — сердился Илья Кузьмич. — Чай, и ребятам пора. Балуешь их, Марья, вот что, — а сам старался бесшумно опускать стволик рукомойника.

Вполголоса поругивались они, говорили о семейных делах, о детях, и теперь нескладные те беседы и шиканья вспоминались Марии Степановне как счастливая, невозвратная пора.

Сунув босые ноги в шлепанцы, Мария Степановна сполоснулась под умывальником, затопила печь. Скрип двери в горенку заставил ее обернуться: на кухню вышел Ефим; мурлыча и высоко задрав хвост, стал обтираться у ног хозяйки.

— Ну, здравствуй, здравствуй, — пришептывала Мария Степановна. — Чего не спишь, мурлыка? Картошки вот хочешь? — Ефим обнюхал разломанную картофелину, недовольно отвернулся. — Не хочешь? Тогда жди. Ничего, брат, потерпи немного…

Так, разговаривая с котом, Мария Степановна неслышно передвигалась в кругу привычных забот: вскипятила чай, подогрела вчерашний картофель с голубцами, задала корм домашней скотине.

Тусклый рассвет вползал в окно, от рамы стекала к полу струя холодка. Как только заметно развиднелось, Мария Степановна заглянула в горницу: время было поднимать Витюшку. И его, еще сонного, зевающего, предупредила, чтобы не шумел.

В переднем углу на никелированной кровати спала Валя. Русые волосы ее разметаны по подушке, под темными ресницами блуждают сонные видения. Мария Степановна подоткнула одеяло в ногах дочери, поправила на окне занавеску и следом за пыхтящим Витюшкой, которому осторожность никак не давалась, тихо вышла на кухню.

Когда она после утренней дойки вернулась домой, Витюшки давно уж и след простыл. Валя поднялась, успев прибрать постель и комнату. Она сидела на кухне с Ефимом на коленях и медленно выбирала со сковороды ломтики жареного картофеля.

— Встала? — спросила мать.

— Как видишь…

Мария Степановна озабоченно присела к столу, но тут же поднялась, выдвинула для чего-то чистое ведро из-под лавки, заглянула в него и поставила на место. Похрустывая ломтиками картофеля, Валя видела, как мать бралась то за ухваты, то за чашки и не снимала резиновых сапог, как делала всегда после возвращения из коровника.

— Ты чего не посидишь? — спросила Валя.

— Опять на ферму бежать, — сказала Мария Степановна, не глядя на дочь. — Ганюшина, вишь, заболела. Половина ее группы не раздоена.

— С чего бы это она? Вчера в клубе была здорова и невредима.

— Не знаю. С непогоды, может.

— Так давай я схожу.

— Ты кушай, кушай, — заторопилась мать. — Не велик труд, и сама управлюсь… Вот разве за сахаром сбегаешь, и чаю пачку бы.

— Нет, давай на ферму. — У Вали дрогнула и опустилась нижняя губа. Она поднялась, швырнув на пол обескураженного Ефима. — Давай деньги, и в магазин схожу!

— Что ты так — вдруг? — испуганно проговорила мать. — С Ганюшиной я уже договорилась. Мне-то ведь сподручней… А ты не торопись, потом и в магазин сходишь…

Сложные, противоречивые чувства волновали Марию Степановну, не давали ей покоя. Она щадила дочь — и не могла разобраться, правильно ли поступает. Опыт и здравый рассудок подсказывали ей, что без работы, от ничегонеделанья, Валя зачахнет, а сердце противилось: как можно после десятилетки идти простой дояркой или полеводом? Для чего же тогда годы учебы, тревоги из-за отметок, учебников, школьного снаряжения, для чего в глухие зимние утра приходилось отрывать девочку ото сна?

Говорили, правда, что со временем даже скотники будут с образованием, а на фермах появятся машины, в которых без грамоты не разберешься. Мария Степановна верила в это, но прежде всего она знала, что труд есть труд и навоз в коровнике есть навоз, — от этого никуда не денешься. И много ли, наконец, надо умения, чтобы овладеть хотя бы той же электродойкой? Со своими тремя классами она без особых усилий давно и хорошо освоила доильные аппараты, и дело у нее шло успешней, чем у Валиных сверстниц, пришедших на ферму из десятилетки. Тут Мария Степановна ловила себя на мысли, что гордится своим уменьем и, как знать, может быть гордилась бы и дочерью, видя ее на ферме рядом с собой…

— Не торопись, покушай, — повторила Мария Степановна и платком протерла уголки глаз. — Потом, коли хочешь, ко мне забегай.

Она положила деньги на стол и, поцеловав дочь, заспешила на ферму. А Валя, посидев немного у окна, пошла в магазин.

С утра над Горами сеялась непроглядная свинцовая муть. Муторно было в небе, муторно на земле. Напористый ветер сбивал Валю с ног, хлестал звучной, пахнущей льдом капелью. Поворачиваясь к нему то спиной, то боком и не забывая обходить лужи, иссекаемые мелкой рябью, Валя медленно взбиралась на «верхушку».

Народу в магазине было мало. Валя сунула покупку в авоську, спрятала ее под пальто, чтобы не замочить, и опять вышла на улицу. Домой возвращаться не хотелось, идти на ферму в такую погоду — тоже. Подумав, она завернула за угол, в контору.

Она не ожидала встречи с Михаилом Петровичем (в этот час он обычно выезжал в бригады) и, увидев его, нерешительно остановилась у порога.

— Ходи, ходи, невеста, да сквозняка не устраивай, — с непонятной, как всегда, усмешкой сказал Михаил Петрович.

Он сидел за одним столом с управляющим отделением, который при входе Вали хмуро повел бровями, но глаз от бумаг не поднял. Управляющий что-то вычитывал из бумаг, а Михаил Петрович, опираясь на палку, перелистывал записную книжку. В глубине комнаты щелкала на счетах Лида Симакова. Уходить ни с чем не хотелось, и, кивнув мужчинам, Валя подсела к Лиде.

— И вовсе она не болеет, а так вот — дурачков ищет, от своей группы хочет избавиться, — говорил управляющий, сердито топорща небритую губу. — Сама же запустила скотину, а теперь другим хочет подкинуть.

— Да, надои у нее пустяковые: четыре килограмма на корову. Себе в убыток, — согласился Михаил Петрович и с досадой пришлепнул записную книжку. Лицо его стало расстроенным и по-стариковски усталым.

— На вечер пойдешь? — спросила Валя, наклоняясь к подруге и в то же время прислушиваясь к разговору мужчин.

— Конечно. Куда же я? — Лида смахнула костяшки, и одновременно с их щелканьем Вале послышалась фамилия Ганюшиной. Она бегло взглянула на Михаила Петровича: отставив больную ногу, он неловко засовывал в карман свою потрепанную книжку.

— И черт ее что, — вполголоса ворчал он. — Опять же говорит: кормов нет. А вчерась смотрю: сено у нее коровы топчут, концентраты тут же под ногами…

Звонкий шлепок прервал его слова. Это управляющий ударил ладонью по столу:

— За корма взыщем, Петрович. И людей найдем. Свои не хотят — со стороны позовем. Придут!..

Лида взяла журнал учета и линейку. Разлиновывая лист, тихо спросила Валю:

— У тебя нет ли мулине? Голубенького?

— У меня? Голубенького? — рассеянно переспросила Валя.

Хлопнула входная дверь: на пороге показался Яша Полетаев с развернутым в руках куском обоев. Он был без пальто и шапки, — значит, пришел не с улицы, а от себя, из клуба, но щеки его пунцовели, точно нахлестанные ветром, а в походке и в небрежно скинутом на лоб вихре чувствовалась старательная молодцеватость.

— Последнее, — сказал он и, искоса поглядывая на Валю, шагнул к Лопатину.

Михаил Петрович многозначительно кашлянул и подхватил край свертывающегося куска обоев. По белой изнанке его изгибались, ускользая от глаз, цветные строчки объявления.

— Куда это?

— Трактористам.

— Вот и ладно… Да ты мне, никак, показывал его? Давно бы повесить надо.

— Сейчас бегу, — смутился Яша.

Лида хмыкнула в кулак, управляющий забарабанил пальцами по столу, а Михаил Петрович снова кашлянул. Все поняли, что Яшу привело в контору не объявление о лекции, а нечто более для него важное.

— Ничего, ладно написано, — сказал Лопатин, стараясь сгладить неловкость и приободрить Яшу. — Давай, главное, комсомолию мобилизуй. А после лекции и танцы, пожалуй, можно… Ты чего лыбишься? — строго спросил он Лиду, сдерживая сам улыбку.

— Что вы, Михаил Петрович! Я ничего…

— Помогли бы лучше Якову людей собрать.

— Обойдусь, — обиженно сказал Яша, и конец узорчатого платка упал с его опустившегося плеча.

«И чего меня сюда принесло?» — думала Валя, передвигая на столе линейку. Улучив минуту, когда управляющий и Лопатин заговорили опять о делах, она быстро вышла из конторы. Но как только повернула за угол, на осклизлую дорогу, убавила шаг.

Перед спуском к дому Валя услышала за спиной топот ног, плеск воды; разорванный ветром возглас пронесся над ухом:

— …ля-а!

Догадываясь, что зовут ее, она не оглянулась.

— Валя! — послышалось совсем рядом, и уже не громко, а робко, неуверенно. — Ты что же в библиотеку не зашла?

От бега или волнения Яша тяжело дышал и не глядя шлепал по грязи.

— Не можешь осторожней? — сказала Валя, подбирая хлопающие, как паруса, по́лы пальто.

— Я достал «Пармский монастырь». Помнишь, просила?

— Ты мог сказать об этом в конторе… И вообще, это глупо — бегать на виду у всех.

— Ты хочешь сказать… — Яша распрямился, побледнел и, тяжело переставляя ноги, отступил на полшага.

— То, что слышал. Разве непонятно?

Секунду они испытующе смотрели друг на друга, пока Валя не спохватилась, что надо идти. Но, едва повернувшись, она поскользнулась и вскрикнула. Яша бросился к ней. Он наклонился, крепко охватив плечи Вали, и она близко увидела его мальчишески припухлую губу и какие-то необыкновенные, испуганно сияющие глаза.

— Медведь, чуть не уронил, — сказала она и улыбнулась. — Никому не давай Стендаля: я вечером зайду.

Отпустив ее руку, Яша долго стоял на пригорке.

6

Уже с утра всё в Горах было подготовлено к приезду лектора: люди оповещены, объявления вывешены, клуб выскоблен, а лектора всё не было.

Погода смущала Михаила Петровича. Он был не в духе, словно предвиделось что-то неладное.

В пятом часу дня он позвонил в райком партии и тут узнал о поломке машины, в которой Тугаев добирался до Гор. Дальше выяснилось, что райкомовская «победа» уже час, как доставлена в Березово, а лектор, по словам Павлуши, пересел на попутную машину.

— Куда бы ему запропаститься? — дивились на дальнем конце провода.

— Вам оттуда видней! — кричал Михаил Петрович и, прикрыв трубку ладонью, хрипел Лиде Симаковой: — То-то, понимаешь, у меня всё время под ложечкой ныло…

Телефонный звонок встревожил райкомовских работников, и позже они несколько раз справлялись — не прибыл ли Тугаев? Крепко встревожился и Михаил Петрович. Он звонил в Моторное и Малкино, в «Новинский» — на центральную усадьбу, и всюду отвечали, что никакого лектора не видели.

— Неужто пешком добирается? В такую-то непогодь? — недоумевал Лопатин, всё чаще поглядывая на подступавшие к Горам дороги, — с «верхушки» они просматривались далеко.

На всякий случай он решил выслать вперед мальчишеские дозоры, благо недостатка в охотниках не было. И вот уже по всем направлениям побежали отчаянные горские огольцы, для которых ветер был не ветер и дождь не дождь. Прошло еще минут сорок, и один из дозорных, размазывая по лицу капли дождя, явился с докладом, переполошившим всех, кто был в конторе. Знакомый шофёр из «Новинского», заметив его на дороге и узнав, в чем дело, рассказал о своей недавней встрече с ореховским трактористом, а тот будто сказывал, что еще днем видел в лесу человека, который страшно торопился в Горы.

— Может, это и есть лектор. В шляпе и с чемоданом был. А идет, говорит, по ореховской повертке.

— Он не он, а кой черт занесло туда лешего? — ругнулся Михаил Петрович и стал звонить в Ореховку, но и там ничего не добился.

Хозяйничавший весь день ветер к вечеру опустил поводья, а муть и вовсе рассеялась. Небо облегчилось. Потеплело.

— Всё бы ладно, да поется нескладно, — вздыхал Михаил Петрович, глядя из окна на двигавшихся к «верхушке» односельчан. Всем, кто знал о случившейся с лектором передряге, он наказал помалкивать, чтобы не расстраивать раньше времени народ. — Еще, может, и подъедет. А в крайности картинку прокрутим, и то ладно!

В клубе стало людно и шумно. Раньше всех, как водится, заявилась мелкота — мальчишки в нахлобученных по уши шапках, расцвеченные лентами девчурки. Парни дымили в проходе и подтрунивали над девушками, которые быстро прошмыгивали в зал, роняя по пути смешок, а то и дерзкое словцо. Старики неторопливо счищали грязь с сапог, проходили в контору или раскуривали на крыльце неистребимую махру. С Новинской стороны, где пролегал подъезд к «верхушке», урча и чихая подкатила полуторка; из-за бортов посыпались касимовские свинарки с детишками и мужиками.

Для Яши наступила горячая пора: надо было урезонивать затевавших возню мальцов, занимать сверстников, следить, чтобы, не дай бог, не сдвинули скамьи. Но когда киномеханик включил радиолу и тоскующий тенор запел о черноморских просторах, и гребни волн как будто заплескались у горской «верхушки», — скамьи сами по себе пришли в движение, затем закружились и пары. И Яша ничего не мог поделать. А может быть, во всем виновато было малиновое пальто, мелькнувшее у входа…

Между тем наказ Михаила Петровича не помог: слух о пропавшем лекторе просочился в народ. Любопытство к событию усилилось после того, как в конторе появился еще один отсыревший дозорный. Ничего не прибавив нового, он лишь возбудил общее беспокойство. Нетерпеливые толклись на крыльце, совмещая здесь перекур с гаданьем: будет ли лекция или придется не солоно хлебавши расходиться?

— Не толпитесь, товарищи, дайте другим пройти, — увещевал их Лопатин.

— А я-то спешил, Петрович, как бы не опоздать, — говорил седобородый старик, похожий в роговых очках на ученого. — Зря, выходит?

— Погоди, дядя Семен, время еще есть.

Дядя Семен, старейший совхозный полевод, поднес к губам самокрутку. Строгие очки стушевались в дымке́.

— Погодить можно. Только бы приехал…

— Куда ему по такой мокроте торопиться, — сказала женщина в шерстяном, низко повязанном платке. Это была Ганюшина, за минуту перед тем поднявшаяся на крыльцо. — Сидит небось где-нибудь, чаёк попивает.

— Ты, баба, вроде бы больная, а туда же! — насупленно смерил ее глазами Михаил Петрович.

Сплюнув шелуху от семечка, Ганюшина отбрыкнулась:

— У меня болезнь ходячая — необязательно в постели валандаться!

— А то позвала бы, коли скучно, — вставил кто-то под общий смех.

— Доктора ей хорошего — сразу вылечит!

Из сеней вышел кузнец Федя Барсуков — добродушный задира и шутник, без которого не обходился ни один вечер.

— Кому здесь доктора? — крикнул от порога. — К вашим услугам!

— Евдокии вон банки поставь!

— Слышь, Федя… Ты, может, и лекцию прочитаешь?

Федя откашлялся, полистал воображаемый блокнот и сделал вид, что отпивает из стакана воду.

— Получается?

— Давай, давай!

— Верно, Михаил Петрович: меня бы подрядили. Полбанки на кон, такую лекцию отгрохаю — закачаетесь!

— Сам-то, смотри, не накачайся!

— Ишь, черт, куда его понесло! — вскрикнула Ганюшина, и все повернули головы к реке, на которую она смотрела.

По дороге через Жимолоху труси́ла каурая лошадка, только что спустившаяся с противоположного берега. В передке саней стоял на коленях щуплый, издали чуть приметный возчик. Нахлестывая лошадь, он упрямо и бесшабашно гнал ее по ржавому снегу, к темневшему впереди разводью. И сразу же внимание всех, кто находился на крыльце, переключилось на непутевого ездока:

— И куда прет, дурной, чего надумал!

— Ореховский, видать, или наш?

— Правей, правей держи, дьявол!

— А ну, не галдеть! — зыкнул Михаил Петрович, как будто шум мешал ему лучше видеть. Изогнувшись над перилами, он пытливо всматривался в розвальни, из которых будто что-то высовывалось, неясное и колеблющееся.

Ближе к середине реки поверх льда широкой полосой разливалась вода. Ступив в нее, лошадь пошла медленней. Возчик легко соскочил с саней (у ног его венчиком взлетели брызги), взял каурую под уздцы. На крыльце враз выкрикнуло несколько голосов:

— Ореховский — Данилыч!

— Этому всё нипочем!

— Чудак! Сейчас под лед сиганет!

Подведя лошадь близко к разводью, возчик почесал кнутовищем висок, осмотрелся и неторопливо свернул в сторону, на белесую целину. Розвальни запрыгали по ледяным гребешкам, вдоль черной расселины во льду. И тогда неясное пятно в них ожило: над санями приподнялся другой человек — в шляпе и в очках, блеснувших тусклыми искорками.

«Верхушка» завосклицала, а Михаила Петровича словно жаром обдало: «Господи, неужели ж он? Да кому еще тут?» Он по-новому, тревожно, окинул взглядом реку и берег, соображая, где лучше саням проехать и не понадобится ли помощь.

— Данилыч! — кричали вразнобой с берега. — Держи правей! Дуй напрямки!

— Ладно вам разоряться, и сам знаю, что делать, — бурчал в ответ Данилыч, обращаясь, впрочем, к каурой и отчасти к Тугаеву, который пытался встать на колени. — Это вы верно надумали, товарищ лектор: сойти не мешает.

— Сойти обязательно, — сказал Тугаев, чувствуя, что от неподвижности замерзает. Не пристало к тому же показываться людям, к которым едешь по делу, в образе истерзанного ненастьем бродяжки. Данилыч придержал лошадь, и Тугаев, преодолевая ломоту в теле, выбрался из саней. Понадобилась еще какая-то доля минуты, чтобы удержать равновесие и не плюхнуться в воду.

Найдя узкое место разводья, Данилыч остановился у самой кромки. Он постучал кнутовищем по закраине льда, оглядел ноги лошади и несильно пригнул ее голову, всё что-то приговаривая, словно давал знать скотине, что от нее требуется. Тугаев тоже подошел к кромке.

Разводье здесь было не шире двух санных полозьев, — просто щель, которая поодаль переходила в озерцо. Пузырчатый лед на сломах мерцал блеклой зеленью, вода казалась неподвижной и как будто вспученной. На берегу стало тихо, и может быть поэтому Тугаев ощутил вдруг бренность покрова, отделявшего его от речных глубин.

— Ступай вперед, — сурово сказал ему Данилыч. — Далеко не отходи!

Тугаев перешагнул щель, как лужу на дороге, и, пройдя несколько шагов, оглянулся.

Данилыч стоял уже по эту сторону разводья. Он потягивал лошадь за уздцы и легонько ударял по ее ногам кнутовищем. Кося глазом по низу, лошадь понимающе переставила через щель передние ноги и, всхрапнув, двинулась дальше. Почти в то же мгновение она осела крупом; задняя нога, скользнув по кромке, сорвалась в воду, хрустнул лед. Данилыч рванул узду. На берегу взвизгнули женские голоса, но не успели они умолкнуть, как розвальни выбрались на целину.

Люди на крыльце опять загомонили, честя Данилыча и подавая ему советы. Хотя до горских холмов оставалось недалеко, здесь, у самого берега, тянулась узкая полоса полой воды.

— Яков! Лидушка! Кто там! — спохватился Михаил Петрович. — Бегите вниз! Похоже, и впрямь лектор это…

— Полбанки за вами, Михаил Петрович! — крикнул Федя-шутник и, перемахнув через перила, затопал под откос.

За ним, надевая на ходу пальто, побежал Яша Полетаев.

— Восемь уж скоро, а ты еще не готова, — сказала Мария Степановна, входя в горенку, где за столом сидела дочь.

— Сейчас. Вот только оборку закончу.

Расстелив на столе кофточку, Валя пришивала к вороту широкую кружевную ленту. С «верхушки» нежно и томно стекали в горенку звуки радиолы. Валя прислушивалась к любимым вальсам, — они прокручивались точно по заказу, и рассеянно вдевала иглу в ткань.

— Ты иди, мама, не жди… Мне лекцию что-то и слушать не хочется.

Мария Степановна вернулась на кухню, но сейчас же опять приоткрыла дверь:

— Видать, не начали еще: народ у клуба стоит. Пойду пока хлев проверю.

Она накинула на голову платок и вышла во двор. С крыльца снова взглянула на «верхушку»: люди кричали там что-то и смотрели вниз, на Жимолоху.

Мария Степановна проверила скотину, закрыла хлев и, подобрав оброненные картофелины, хотела уже возвращаться в дом, когда увидела сбегавших по откосу Федю и Яшу. Разбрызгивая грязь, они стремительно пронеслись мимо ворот ковылевского дома. «Подрались, что ли?» — подумала Мария Степановна и вышла за калитку. Дойдя до угла ограды, она остановилась перед спуском к реке и прижала руки к груди.

По льду Жимолохи брела запряженная в сани лошадь. Впереди, держа ее под уздцы, вышагивал сморщенный старичишка, в котором Мария Степановна без труда признала возчика из Ореховки. Сбоку от саней тяжело переставлял ноги человек в очках и в сдвинутой набок шляпе. В левой руке его мотался чемоданчик.

У полыньи лошадь стала. Данилыч смело ступил в воду, крякнул, бултыхнувшись по колено.

— В сани становись, товарищ лектор! Повыше к передку! — скомандовал он Тугаеву, и взмахнул на каурую вожжой: — Н-но, голуба!

Тугаев вскочил в сани, вцепился руками в передний брус. Лошадь вошла в полынью; подоспевший Федя ухватился за постромки и, гикая, помог Данилычу вывести ее на берег. На пригорке Данилыч снял шапку и обтер рукавом потный лоб. Тугаев отряхнулся, — брызгами ему обдало лицо и грудь.

— Ну вот и отлично, — сказал он, выбираясь из саней и осматриваясь. — Здравствуйте, товарищи… Верно, лектора ждете?

Яша пожал протянутую руку Тугаева (она была мокрой и холодной, как ледышка), спросил, не доверяя себе:

— Так вы действительно лектор? Из города?

— Разве не похож? — Тугаев попытался засмеяться, но в горле запершило, и, перехватив его ладонью, он закашлялся.

— Д-да, — протянул Федя. — Подлечиться бы с такой дороги — в самый раз!

Слышавшая всё Мария Степановна подошла ближе. Она с откровенным любопытством рассматривала приезжего лектора. Жалкий, перемазанный в грязи, такой же неказистый, как и доставивший его Данилыч, он и вправду не походил на тех, что бывали в Горах раньше. И она вздохнула сокрушенно: «Какой уж с него лектор!»

— Как народ? — спросил Тугаев, откашлявшись. — Собрался?

— Ждем вас, — сказал Яша.

— Тогда нечего время терять… Где у вас клуб?

Яша отвел глаза в сторону. Мария Степановна всплеснула руками:

— Что вы, родненький, и лица-то на вас нет! Зайдите в дом. Обогрейтесь, почиститесь.

— Обязательно, — подхватил Яша и бережно взял под руку Тугаева. — Смотрите: на вас всё мокрое.

Тугаев поежился, улыбнулся:

— Если ненадолго… Не разойдутся? — И повернулся к Данилычу: — Большое тебе спасибо, отец… А ведь, пожалуй, мы с тобой сильно рискнули?

— Где риск, там и везенье, — с веселинкой, будто ничего не случилось, откликнулся Данилыч и похлопал себя по ляжкам. — Дозволь и мне, Марья Степановна, обсушиться. И я, чай, хочу товарища лектора послушать.

Причмокнув на лошадь, он подогнал ее к штакетнику, закинул вожжи на столбик. Мария Степановна открыла калитку, все вошли в дом.

Тепло домашнего очага хлынуло на Тугаева, приятно вскружило ему голову. Он с удовольствием потянул воздух: пахло молоком, нагретой печью и даже как будто духами.

Кухня была опрятной и светленькой. Но прежде чем осмотреться, Тугаев увидел светловолосую девушку, стоявшую поодаль, с платяной щеткой и какой-то одежкой в руках. Она искоса, быстро поглядывала на него, и этот быстрый взгляд из-под насупленных бровей, придававший ее лицу неуловимое выражение пытливости и каприза, живо напомнил Тугаеву начальный путь в Горы, — он возник в памяти как давнее воспоминание.

— Валя?.. Вы? — неуверенно и вместе с тем как-то радостно спросил он, шагнув к девушке.

Мария Степановна удивленно взглянула на гостя и потом на дочь. Смутившаяся Валя повела было плечом, но в ту же минуту по очкам и желтому чемоданчику узнала знакомого попутчика.

— Ой, как вы… — произнесла она растерянно, и запнулась, почувствовав бестактность этих слов. Скрывая смущение, она приняла от Тугаева пальто, тяжелое, с одеревенелыми от влаги складками, а матери сказала:

— Третьего дня мы вместе ехали, мама, из Березова.

— Третьего дня! — воскликнул Тугаев. — А кажется, прошло сто лет! Как вы добрались, Валюша? Надеюсь, удачно?

— В тот же день, через Малкино… А вас, верно, подвел этот райкомовский Павлуша?

— Прокатил с ветерком, как видите! — засмеялся Тугаев.

По-хозяйски расположившись на крашеной лавке, Данилыч сразу же принялся снимать сапоги, приговаривая:

— Первое дело — ноги обсушить! Нога всякому делу слуга. Присаживайтесь, товарищ лектор.

Тугаев скинул сапоги. Сбившиеся мокрые портянки плюхнулись на пол. Ноги были холодные, красные, со сморщившейся и чистой, как после бани, кожей.

— Сейчас утюжок поставлю, — сказала Мария Степановна и сунула в плиту растопку. Вспыхнуло пламя, на полу заиграли розовые блики. Не дожидаясь, пока это сделает мать, Валя достала из загнетка утюг, обтерла его тряпочкой и поставила на конфорку. Лицо ее оставалось озабоченным и серьезным.

— Много народу собралось? — спросил Тугаев, переводя взгляд с Феди на Яшу.

— Полно́ будет, — сказал Яша. — К нам ведь с лекциями редко приезжают.

— Из одного Касимова полная машина прикатила, — вставил Федя.

— Да слушайте, товарищ лектор… Может, на завтра перенести? Отдохнули бы немного…

Тугаев, ощупывая брюки, снова взглянул на Яшу:

— Вы кто будете?

Яша назвался по всем правилам: имя, отчество, фамилия, должность.

— Так вот, Яшенька, или Яков Матвеич: откладывать нельзя. Касимовские-то небось не близко живут? Сегодня, обязательно сегодня, и даже сейчас!.. А пока народ предупредите, займите чем-нибудь. И, пожалуйста, насчет моего вида — ни слова. Ничего лишнего!

Яша кивнул головой; сузив глаза на Валю (за эти минуты ему ни разу не удалось перехватить ее взгляд, и сейчас она тоже смотрела в сторону), бочком, нерешительно вышел из дома.

— Беда, мокрые, — сказал Данилыч, заметив, как Тугаев, поеживаясь, прощупывает брюки. — Жалко, в холостой дом попали: сейчас бы подменить, и вся недолга!

Тугаев улыбнулся:

— Мне думается, он недолго будет холостым… А это ничего, обойдусь.

— Как же обойдетесь, — вмешалась Мария Степановна. — Давайте и брюки погладим.

— Нет, Нет… Разве потом. Никаких задержек!

Федя похлопал ладонями по своим брюкам, сказал Тугаеву:

— Мы с вами, кажись, одного роста. Возьмите мои.

— А вы?

— До дому в пальто добегу. Там оденусь.

Как только зашел разговор о брюках и холостом доме, Валя ушла в горенку. Мария Степановна хлопотала у плиты. Распахнув пальто, Федя снял брюки, потрусил их и, передавая Тугаеву, сказал:

— Не откажите в любезности. Они чистые.

Тугаев, поглядывая на хозяйку и на дверь в соседнюю комнату, стал торопливо переодеваться.

7

Из углов комнаты наползали тени. Валя подошла к окну, выходившему на Жимолоху. Неожиданное появление в доме озабоченных и спешащих людей выбило ее из настроения праздной мечтательности, навеянного звуками радиолы. Она смотрела на тревожно посеревшую и взбугрившуюся реку, на противоположный берег, в темно-синих наплывах теней, и прислушивалась к чему-то смутному в себе. Ветер под окном устало раскачивал яблони.

С комода мягко спрыгнул Ефим. Распушив хвост, замурлыкал, затерся у ног. Лучше нельзя было угодить молодой хозяйке, и Ефим не сомневался, что она сейчас же заговорит с ним, возьмет на руки, но Валя, не взглянув, оттолкнула его.

Темнело. Неясный, беспокойный шум проникал снаружи — то ли людские голоса с «верхушки», то ли Жимолоха урчала подо льдом. И такие же неясные, беспокойные мысли отягчали Валю, тянулись без конца и начала, как ниточка из спутанного клубка. Это было похоже на то ощущение, которое она не раз испытывала и раньше, выжидая у окна свою «синюю птицу», но теперь оно обострилось, стало тревожней.

Почему, собственно, она не идет в клуб? Ведь уже и оборка пришита, и мулине для Лиды положено в сумочку, но вот пришли эти люди, — и клуб, и танцы, и встречи с подругами, всё оттеснилось на второй план, поблекло. Свежо, неотступно стояли перед ее глазами хозяйственный Данилыч, разбитной Федя и, более всего, — усталый, вконец заморенный лектор, о котором она за эти дни успела забыть. Только что встретившиеся, незнакомые или мало знакомые друг другу, они сообща и деловито хлопотали об одном, равно всех интересовавшем. Каждый был при своем деле, на своем месте, и даже этот приехавший издалека человек чувствовал себя здесь запросто, буднично, будто не в первый раз. Может быть, в этом-то и заключалось то главное, значительное, что скрывалось от нее за семью печатями? Тогда в чем же эта значительность? Неужели всё в тех же килограммах молока, тоннах силоса, о которых не переставая твердит Михаил Петрович? Для чего все эти хлопоты? Так ли необходимо из-за одного дня, часа, из-за одной встречи с людьми поднимать всех на ноги, волноваться, рисковать здоровьем? Потирая в раздумье руки, Валя смотрела на Жимолоху, а ниточка всё тянулась, тянулась и никак не могла вытянуться.

Скрипнула дверь, — Ефим скользнул на кухню. В просвете Валя увидела мать. Застелив стол байковым одеялом, она гладила портянки. Ближе к столу сидел на лавке освещенный лампой Данилыч. Он натягивал на ногу сапог, крякал от удовольствия и рассказывал Марии Степановне, как встретился в поле с Тугаевым. Сидевший чуть дальше, в тени, Тугаев добродушно, — видно, уже согрелся, — посмеивался над собой и Данилычем.

Когда портянки были выглажены, Валя спросила: «Можно?» — и вышла на кухню. Пахло по́том, паленой материей. Данилыч свертывал папиросу. Тугаев, поднявшись, притопывал ногой и жмурился, как Ефим на солнце:

— Теперь, пожалуй, никакая повертка не страшна!

Валя улыбнулась. В широких брюках Феди, надетых поверх сапог, лектор показался ей плотным, крепким.

— Пора! — сказал он и потянулся к вешалке за пальто.

— Господи… — засуетилась опять Мария Степановна, ставя на стол чайник, покрытый испариной, — звать-то вас как, не знаю?

— Степан Федотыч.

— Хоть бы стаканчик чайку выпили, Степан Федотыч. Никуда не денется народ.

— А мы потом наверстаем, мамаша, — сказал Тугаев и посмотрел на Валю: — Вы идете?

— Все пойдем, — ответила за Валю мать. — Выпейте хоть пустого, всё потеплей с дороги.

Данилыч без лишних церемоний налил два стакана, один взял себе, другой подал Тугаеву. Валя надевала пальто. Уступая настойчивой просьбе, Тугаев наскоро, обжигаясь, выпил чай и следом за Данилычем и Валей вышел во двор. Мария Степановна осталась прибрать плиту.

Воздух над горскими холмами был уже густо просинен. На верхушке ярко горели огни в окнах, мелькали тени, гремела на все стороны радиола.

— Это и есть клуб? — спросил Тугаев Валю.

— Видите, совсем недалеко, — ответила она, пропуская его вперед, в калитку.

Данилыч свернул к лошади, а Тугаев и Валя пошли вверх по откосу. Валя забегала вперед, выбирая по обочинам твердую почву и надеясь, что Тугаев последует ее примеру. Но он шел прямо по тропе. Было неловко видеть, как он, дыша натужно, с усилием переставлял ноги в хлюпающей глине, и, преодолевая робость, Валя взяла его под руку:

— Идемте сюда. Здесь посуше… Вы что — по ореховской повертке добирались к нам?

— Да… — Тугаев перевел дух, усмехнулся: — Кстати, что это за нелепое словечко — «повертка»?

— У нас все так называют, давно… Какой же чудак вез вас по повертке? Там машины почти что не ходят.

— В том-то и дело — никто не вез. — И Тугаев рассказал о своем злоключении с Павлушей, обещавшим вмиг доставить его в Горы.

— Надо было ожидать — форсит много, — не без удовлетворения сказала Валя. — А дальше, в лесу, как?

— А дальше поблуждать пришлось… В овраги какие-то забрел…

— За Ореховкой? Так это Ямы! — Валя приостановилась в изумлении. — Этой зимой там, говорят, трех волков убили. И как это вы…

— А я бы их палкой, палкой! — засмеялся Тугаев, и закашлялся, приподняв к губам руку.

Тропка соскользнула в неглубокий распадок. На фоне неба вздыбились кусты. Журчала вода.

— Не спешите, тут ручей, — сказала Валя, снова и теперь уже смелее подавая Тугаеву руку.

Ей вдруг захотелось продлить эту минуту под спокойным лиловым небом, и она, выбравшись на пригорок, повела лектора в обход одного из горских дворов, который обычно пересекала напрямик.

— Мне это непонятно, — медленно произнесла она. — Вы так, наверно, за этот день изнервничались. Одна повертка чего сто́ит — пешком, в незнакомой глуши… И всё для того только, чтобы лекцию прочитать?

Тугаев настороженно повернул к ней лицо:

— Разве этого мало?

Валя смолчала.

— Впрочем, вы, может быть, правы, — вздохнул он. — Ведь еще неизвестно — удастся ли лекция.

— Что вы!.. Я вовсе не это хотела сказать… Нет, всё будет хорошо, я в этом уверена. Но… я хочу сказать: неужели в данном случае необходим был такой риск?

— Ах, вот что! — ответил не сразу Тугаев. Он замедлил шаг и, наклонив голову, тронул носком сапога комок земли. Валя взглянула на его сапог.

— Вот этот комочек, — он поднял голову, — вот этот куст… Без куста, Валюша, не будет леса, а без комочка — земли. Выходит, в них заключена большущая сила. Так и в жизни: каждое большое дело состоит из тысячи маленьких, будничных, и ни одно из них не умаляет человека. Наоборот — возвышает… Так надо жить, Валюша, так надо…

Он провел ладонью по лбу, — хотел, должно быть, сказать что-то еще, но тут прямо перед ним из-за ограды выскочил Яша. Валя выставила вперед руку:

— Осторожно!

— Идете? — спросил Яша, цепляясь за рейки ограды, чтобы не свалиться с разбегу.

У клубного крыльца стояло несколько человек. Заранее отпустив руку лектора, Валя быстро прошмыгнула мимо них. Навстречу Тугаеву шагнули Федя и за ним, приволакивая ногу, Михаил Петрович.

— Лопатин. Секретарь местной парторганизации, — сказал он и подал гостю обе руки. — Ну, наконец-то! Живы? Здоровы? Подсушились?

— Отлично! Отлично! — восклицал Тугаев, всматриваясь в незнакомые лица и пожимая всем руки.

Из сеней на крыльцо косо падал голубой от табачного дыма луч света. При входе в клуб Тугаева обдало густым настоем запахов, в который вносили свою долю табак и сапожная мазь, пот натруженных рук и косметика.

Разноголосый говор, взрывающийся там и тут выкриком или смехом, мелькающие лица, платки, шапки, тепло человеческого коллектива, — всё сразу же ввело Тугаева в привычную атмосферу собрания. Мускулы его напряглись. Улыбаясь и кивая в обе стороны, он медленно продвигался в узком проходе к помосту, где возвышались фанерная трибунка и покрытый кумачом стол. Здесь Михаил Петрович посадил его рядом с собой и забарабанил карандашом по графину.

Войдя в клуб минутой раньше, Валя протиснулась к окнам, — там было постоянное место всех горских девчат, сидевших и теперь пестрой стайкой. Лида Симакова взяла со скамьи сумочку. Девчата потеснились.

Когда показался Тугаев, по рядам будто пробежала рябь. Сидевшие у стен и на задних скамьях приподнимались, вытягивались, стараясь получше разглядеть прибывшего так необычно лектора. И Валя безотчетно испытывала удовлетворение оттого, что уже знакома с человеком, на которого сейчас все смотрят, что вот только что шла с ним об руку, говорила о значительных вещах.

— Товарищи, — звякал карандашом Михаил Петрович. — Товарищи, давайте начнем!

Едва немного утихло, Тугаев вышел к трибунке, положил на нее записную книжку и, негромко откашливаясь в кулак, начал говорить.

Шум в зале нет-нет и прорывался: то заплачет ребенок на руках у матери, то в сенях хлопнет входная дверь. Впереди возилась мелкота, занявшая места поближе, в надежде на обещанную картину, кто-то звучно сплевывал семечки… И Вале стало неловко перед лектором, раз даже показалось, что он с укоризной взглянул на нее. Ее особенно раздражали подруги, продолжавшие бесцеремонно шушукаться, и неожиданно громко она прикрикнула:

— Да тише вы, девчата! Как не стыдно!

На нее зашикали, Михаил Петрович вскинул от стола бачки, и самой стало стыдно: зачем подала голос, будто больше всех ей нужно. Заливаясь краской, Валя пригнула голову…

А Тугаеву всё было знакомо: и пестрое смешение людей на скамьях, и ненадежная легкость трибуны с обшарпанными краями, и этот прорывающийся шумок, — всё шло своим чередом, как бывало не раз. Он уверенно набирал голос, и, когда Валя минутой позже подняла голову, она не узнала его: от усталого, измученного человека, который недавно входил в их дом, не осталось и следа. Щеки Тугаева порозовели, глаза под стеклами очков и всё лицо — даже, кажется, широкий поблескивавший нос — светились в щедрой, не без лукавства, улыбке.

После короткого разговора с Тугаевым Вале захотелось послушать его, думалось — не найдется ли в его словах особого, ей предназначенного смысла? Не перекинет ли мостик к тому, о чем так доверительно говорил ей? Но слова были обычные и в общем-то не раз слышанные. Опуская время от времени очки на трибунку, где лежали записи, Тугаев свободно и просто говорил о событиях, волнующих народы, перекраивающих мир. Мелькали названия государств, фамилии, цифры, изредка шутка высекала одобрительный смех на скамьях.

Опять забывшись, плохо слушая, Валя тихонько оглядывалась. Подруги присмирели. Приоткрыв бородатый рот и не мигая, застыл неподалеку дядя Семен. Данилыч — места не хватило — пристроился на ступеньках помоста, лицом к залу. У дверного косяка стояла мать, — видно, не успела к началу…

Прошло много минут, прежде чем всплеск аплодисментов вывел Валю из задумчивости. Тугаев, пряча в карман записную книжку, садился за стол. Теперь вдруг ей показалось, что она пропустила что-то важное. Не желая выделяться безучастием, она тоже захлопала в ладоши.

Круглые настенные часы показывали без пяти минут десять. Ребятишки впереди угомонились, кое-кто дремал. В душном уплотнившемся воздухе дышалось тяжело, но никто не уходил.

Валя с интересом прислушивалась к вопросам, которые задавали из рядов лектору. Они были разные — о событиях в Конго и производстве мяса в стране, а дяде Семену почему-то вдруг захотелось уточнить: верно ли, что Фарук, бывший египетский король, дает уроки танцев? Все засмеялись, кто-то крикнул: «Тебе что, дядя, пущай трудится!» Тугаев не переставая улыбался, чиркал карандашиком по записной книжке и без задержек отвечал на всё, о чем его спрашивали.

Дело подходило к концу. Михаил Петрович, распарившийся и довольный, — всё получилось как нельзя лучше, — поднялся из-за стола и от лица всех горских жителей душевно поблагодарил лектора. Не успел он объявить перерыв, как со ступеней вскочил взлохмаченный Данилыч, стукнул кулаком по трибуне:

— Товарищи! Минутку, товарищи!

— Тебе что, старый? — оторопело спросил Михаил Петрович.

— Погоди, дай народу сказать… Я вот давеча на Марфину делянку ездил, — возвышал голос Данилыч. — Вертаюсь домой, значит. Гляжу — человек из лесу бежит…

Тугаев дернулся плечом:

— Зачем это? Не надо!

— Нет, товарищ лектор, и вы погодите. Раз дело общественное — народ должен знать…

Глаза Данилыча горели в глубоких впадинах, бороденка прыгала. Поднимавшиеся уже люди сели снова, заулыбались. Михаил Петрович щипал бачки: несмотря на признательность ореховскому возчику, нельзя было поручиться, что он не отмочит чего-нибудь из ряда вон выходящего.

Но всё обошлось благополучно. Путаясь в обстоятельных и многословных периодах, Данилыч рассказал, как подозрительно отнесся сперва к Тугаеву, но, убедившись, что перед ним добрый и немало претерпевший человек, а главное — идет по общественному делу, которое не терпит отлагательств, решил — куда ни шло! — перебросить его через Жимолоху.

— Вот мы сегодня с вами будто на ракете кругом облетали, видней всё стало. Не зря, значит, торопился товарищ лектор… А что бабы говорят — «с ума Данилыч спятил», дай бог каждому так пятить!..

— Верно, Данилыч, верно, спасибо тебе за услугу. Не струхнул, — сказал, оттаивая, Михаил Петрович. Он ударил в ладоши, зал ответил веселыми хлопками, и удовлетворенный Данилыч скатился с помоста.

До начала киносеанса был объявлен десятиминутный перерыв. Люди шумно обменивались впечатлениями, теснясь у выхода, над головами поплыли дымки папирос.

Не отставая от подруг, но и не участвуя в их общем разговоре, Валя медленно подвигалась к двери. Раза два мимо нее пробегал Яша. Как всегда на клубных вечерах, он мелькал всюду, возбужденный и раскрасневшийся, вероятно от сознания ответственности. Сейчас он с помощниками открывал окна и, поторапливая всех, приводил в порядок помещение.

Валя остановилась с подругами в уголке фойе, где не было особой толкотни. Она водила пальцем по стеклу витража, и, точно переводная картинка, в отблескивавшем стекле показалось вдруг смутно улыбающееся лицо; чье-то горячее дыхание щекотнуло висок.

Валя подняла голову: за плечом стоял Яша. Быстро поглядывая по сторонам, он протягивал ей обернутую в газету книгу.

— Что это?

— «Пармский монастырь», — сказал Яша.

— Спасибо.

Полистав книгу, Валя открыла сумочку. Яша задышал совсем близко:

— Сейчас «Балладу о солдате» прокрутим, а потом, может, и танцы успеем… Останешься?

Из сумочки некстати выглянул моток голубых ниток. Валя поморщилась: «Тьфу ты, совсем забыла…»

— Лида, возьми, пожалуйста, мулине!

А из зала кто-то зычно кричал:

— Яшка! Яшка, давай радиолу!

8

Тугаев еще некоторое время находился в клубе. Валя видела, как он беседовал с касимовскими свинарками и прижимал к груди отвороты еще не высохшего, должно быть, пальто. Потом, уже в сенях, Михаил Петрович уговаривал его в чем-то; подошла к ним Мария Степановна и тоже заговорила — убеждающе, ласково, а Тугаев признательно наклонял голову.

«У нас, верно, заночует», — подумала Валя. Тут раздался звонок, и она поспешила с подругами в зал.

Погас свет. Под глухое стрекотанье аппарата на полотне ожила, в чаду и пыли, военная страда. Снаряды с неистовой яростью перепахивали поле, среди черных разрывов полз танк с паучьей меткой, и парнишка в окопчике смятенно, без кровинки в лице, следил за ним. Вот он, Алеша Скворцов, подбивает танк; вот, неловко подобравшись, просит у генерала разрешения на побывку; не надо ни наград, ни отличий, — повидать бы мать, крышу бы починить. И уже мелькают попутные машины, железнодорожные станции, вьется, бежит вдаль изрытый проселок…

Валя смотрела картину второй раз, но по-прежнему чутко следила за Алешиными превратностями в пути, за нескладными людскими судьбами. Жаль было солдата-инвалида, и его молодую красивую жену, жаль беззащитную Шурочку, и еще чего-то жаль — уже в себе, что томительно и неустроенно ютилось где-то на донышке сердца. Она не расслышала, как в звуки картины ворвался посторонний голос:

— Ковылева! Валентина! На выход!

— Тебя кличут, — толкнула ее Лида.

Пригибаясь и прочерчивая тенью экран, Валя подошла к двери. В призрачном свете перед нею блеснули белки глаз и зубы Феди-кузнеца:

— Беги домой. Мать зовет.

— Что такое?

— А ничего, — Федя наклонился ниже, сказал потише: — С лектором плохо… И Михаил Петрович просит.

Валя взглянула на экран, — там Шурочка в отчаянии выбрасывала из вагона свой узелок, — и, вздохнув, пошла домой.

Тугаев, Михаил Петрович и мать были на кухне. Мать нарезала хлеб, Лопатин, в пальто и без шапки, опираясь на палку, стоял возле стола, за которым сидел лектор.

При неярком свете лампочки лицо Тугаева показалось Вале возбужденным, но, приглядевшись, она поняла, что оно горело лихорадочным румянцем. И так же, как в клубе, перед началом лекции, ее поразил изменившийся вдруг вид Тугаева, его невесть откуда взявшаяся бодрость, так и теперь она была удивлена новой резкой в нем переменой.

— Не хотелось тебя вызывать, Валюша, — сказала Мария Степановна, — да вот Степану Федотычу недюжится, и аптекарша уехала… Где-то у тебя стрептоцид, никак не найду?

— Так он в швейной машинке. В ящичке.

— Давай его сюда, невеста, живо, — взглянул Михаил Петрович на Валю и припал перед Тугаевым на палку. — А то бы в «Новинское» за врачом, а? Тут недалече.

Тугаев мотнул головой: ничего, мол, не надо; пройдет.

— Вы, Валюша, уж не сердитесь. Оторвали вас…

— Да нет, что вы…

Обиженная всегдашним обращением Михаила Петровича, особенно в присутствии Тугаева, Валя прикусила губы. Но, почувствовав сейчас же, что ее обиду Тугаев может принять на свой счет, вспыхнула и, снимая на ходу пальто, задевая им Михаила Петровича, быстро прошла в комнату. Лопатин, посмотрев ей вслед, мигнул Тугаеву:

— Ничего, это у нас бывает…

Спустя минуты три Валя вернулась на кухню — серьезная, в простом домашнем платье. Положила на стол перед Тугаевым пакетик с таблетками, придвинула стакан с чаем:

— Запейте, пожалуйста… Но лучше бы перед сном принять.

Тугаев поблагодарил, потянулся за пакетиком; пока открывал его — в сенях затопали шаги, кто-то постучал в дверь. «Да!» — крикнула Мария Степановна, и на кухне показался Федя. Скинув одной рукой шапку, он сунул ее под мышку другой, застрявшей неподвижно в кармане, произнес от порога с вкрадчивой почтительностью:

— Еще раз хозяевам и гостям!.. Не помешал?

— За брюками, что ли? — спросила без обиняков Мария Степановна.

— Брюки не убегут. — Федя, хитровато щурясь, выплыл из полутени. — За ваше самочувствие беспокоимся, товарищ лектор… Вы как?

— Надо бы лучше, да некуда, — неясно усмехнулся Тугаев. — Присаживайтесь.

Михаил Петрович подозрительно посматривал на спрятанную в кармане руку кузнеца:

— Ты куда Данилыча пристроил?

— Данилыч у дяди Семена, как у Христа за пазухой. Лекцию продолжают, и вот по части лечения тоже. — Выпростав вдруг застрявшую в кармане руку, Федя с видом фокусника вывернул ладонь, и на столе появилась поллитровка. — С вас не вышло, Михаил Петрович, так за нами не постоит!

Михаил Петрович побагровел. Скрипя протезом и палкой, надвинулся на Федю, прохрипел неудающимся шепотом:

— Баламут!.. Видишь, человеку плохо?

— Так это ж лекарство…

— Сразу два, и оба, кажется, уместны, — оживился Тугаев, будто в самом деле не слыша басовитого шепота. И тяжело, всем корпусом, повернулся к Вале: — Что говорит по этому поводу медицина?

— Медицина не рекомендует, — серьезно сказала Валя.

— А вы, хозяюшка?

— Смотрите, вам видней.

— Вот именно, — осмелел Федя. — Маслом кашу не испортишь. — И из другого кармана выложил на стол консервы.

— В таком случае, уважим человека, — сказал, блестя зрачками, Тугаев. — По стопочке, думаю, никому не повредит, а нам с Федей особенно.

То ли лампочка над столом засветилась ярче, то ли оживление Тугаева передалось всем, — на кухне стало светлей, уютней. Федя снял пальто и, расчесывая волосы, всё еще храбрясь, но уже не с прежней лихостью, сел на лавку, к столу. Не раздеваясь, присел и Михаил Петрович; слова Тугаева, видимо, примирили его с появлением нового лекарства, и он даже дал Феде старинный нож с костяной ручкой — открыть консервы. Мария Степановна принесла из буфета стаканчики. Федя разлил вино, поднял свой стаканчик:

— За ваше здоровьечко, товарищ лектор!

— За добрую встречу, и пусть она будет не последней, — сказал Тугаев.

Валя хотела было только пригубить, но, заметив на себе сторожкий взгляд Михаила Петровича, назло ему хватила большой глоток, закашлялась. Мария Степановна сунула ей вилку с треской. Опустив голову, Валя беззвучно жевала.

Несмотря на некоторую приподнятость настроения, разговор за столом не клеился. Лишь ненадолго вспыхнул он, когда из клуба вернулся Витюшка и, отвечая на вопросы старших, уписывая щи, взахлеб рассказывал о дорожных приключениях Алеши Скворцова.

Выпив стаканчик, Тугаев с трудом отдышался, вяло потыкал вилкой в тарелке. После нескольких бессвязно оброненных фраз в глазах его пропала живость, на лбу выступил пот. Он уронил голову на грудь, и тогда Михаил Петрович не сказал, а только губами и бровями повел: «Хватит!» — и, отставляя палку, поднялся. Федя второпях пропустил вторую стопку и тоже поднялся.

— Где положишь, Степановна? — тихо спросил Михаил Петрович.

Мария Степановна переглянулась с Валей; поняв ее кивок, ответила:

— В комнату помогите, — и ушла стелить гостю постель.

Тугаев поднял голову, мутно огляделся:

— Что же вы? Куда? — Вскинул глаза на подошедшего к нему Федю, но сразу смолк и с помощью кузнеца встал из-за стола.

— Примите стрептоцид, — сказала Валя, замечая, как бьется на виске Тугаева напряженно вздувшаяся и потемневшая вена.

Уложив Тугаева, Михаил Петрович и Федя ушли. Мария Степановна закрыла за ними, постелила Витюшке в горенке и, выпроводив из нее Ефима, неплотно притворила дверь.

— Спит? — спросила Валя.

— Вроде бы. Всё крепится, а плох… Ты где хочешь?

— Всё равно, — сказала Валя. — И спать что-то не хочется…

— Ложись на моей. А я уж по-стариковски — на полатях.

Бесшумно передвигаясь и всё поглядывая через щелку в комнату (там горела настольная лампа), Мария Степановна убрала со стола. Валя осторожно перемыла посуду, умылась сама и, откинув байковую шторку, легла на узкую и жесткую койку матери. Точно заждавшись этой минуты, Ефим радостно мурлыкнул и, вспрыгнув, свернулся в ее ногах.

Покуда мать штопала у стола чулки, Валя полистала читанный уже однажды «Пармский монастырь». Тогда перипетии давней и неведомой жизни увлекли ее далеко от Гор — к сияющему озеру Комо, к древнему замку Сансеверина, где виделись люди необыкновенных чувств и поступков. Бегло просматривая теперь оживавшие сцены, она не могла возродить яркости прежних впечатлений. Лениво листались страницы, глаза рассеянно скользили по строчкам и чуть ли не каждую выхваченную наугад фразу подстерегала беспокойно блуждающая мысль.

«Блестящая кавалькада выехала навстречу коляске, в которой Джина возвращалась из Милана». («Хорошо, красиво, но ведь ничего этого нет и не будет, да и что тебе?») «Сансеверина устраивала прелестные вечера в замке». («И, наверно, танцы под радиолу, и герцогиня в капроновом платочке», — грустно подшучивалось рядом.) «Моя душа находилась тогда вне своих обычных рамок. Всё это было лишь сном, Джина, и сейчас исчезло перед лицом суровой действительности»…

— Тушить или почитаешь еще?

Валя, хмуря от напряжения брови, взглянула поверх книги. Мать снимала кофточку, позевывала.

— Туши. — И сунула книгу под подушку.

В темноте выделилась верхняя незанавешенная часть окна. Молодой месяц путался там в голубоватом кружеве облачков, вырывался и никак не мог вырваться на простор.

«Верхушка» безмолвствовала, но на ближнем склоне еще слышались приглушенные голоса, сдержанный смех. И еще слышалось что-то глухое, подспудное, — словно животина терлась шершаво о стену или, казалось, волокли напролом вязанку хвороста. Вале был с детства знаком этот невнятный тревожный шорох: то воды Жимолохи подтачивали ледяной заслон, и он готов был вот-вот расползтись на куски.

Широко открытыми глазами смотрела она на летящее ночное небо и всё старалась припомнить какую-то важную мысль, на которой будто только что останавливалась: о чем была она, летучая и призрачная, как это голубое кружево? Она попыталась вернуться к страницам и образам «Пармского монастыря», но они ничего ей не подсказали, ни о чем не напомнили. И тогда уже без всякой цели, — просто спать не хотелось, и беспокойство, смутное, как бормотанье Жимолохи, овладело опять, — она стала перебирать впечатления дня.

То виделось, как мать приходила утром с фермы и, озабоченная, хваталась невпопад за всё; то возникало в потаенной усмешке лицо Михаила Петровича или вдруг слышался тихий и доверительный голос Тугаева: «Так надо…» Он даже замедлил шаг, выслушав ее бессвязный вопрос, и при свете угасающего дня показал на комочек земли. Жить для нее, земными делами, — так надо? Быть как все, в малом видеть большое — так?..

Сдерживая дыхание (из горенки доносились тяжелые всхрапы), Валя живо представила себе Тугаева, бредущего по ореховской повертке. Мокрый ветер валит его с ног, непролазный осинник встает на пути, разверзаются Ямы; он падает, поднимается, но всё идет вперед, всё вперед… Ей пришло на память, как однажды летом блуждала она с матерью и подругой в этих страшных Ямах, где жизнь словно замерла на тысячу лет, как чудились под елями звериные морды и шорохи, и каким лазоревым и теплым показалось ей небо, когда выбралась на взгорье — порвав юбку, рассыпав ягоды. Она была летом, и не одна, а он шел один-одинешенек — в распутицу, незнакомой дорогой. «Я бы их палкой, палкой!» — вспомнилось ей…

Утром ее разбудило звяканье посуды. Небо в окне поголубело, стало глубоким и ясным. Сизый рассвет, смывал ночные тени, вещи приобретали свой обычный вид. За столом сидел Витюшка — ел что-то, наклонив тарелку, постукивая ложкой.

Валя быстро поднялась, задернула шторку, увидев Михаила Петровича, выходившего из комнаты. В полушепоте Лопатина и ответах матери, в движениях и шорохах на кухне угадывалась смутная тревога. Наскоро одевшись, Валя вышла из-за ширмы, кивнула Михаилу Петровичу. Мать чистила щеткой пальто Тугаева.

— Как? — спросила ее Валя.

— Врача из Моторного вызвали.

Валя прошла к умывальнику. Долго и старательно умывалась свежей водой, оттирала виски.

— Беги, оголец, на «верхушку», — сказал Михаил Петрович Витюшке, когда тот, отставив тарелку, вытирал рукавом губы. — Как врач приедет, скажешь, чтобы сюда шел. Быстро!

Витюшка кубарем скатился со скамьи, а Михаил Петрович, мягко опуская палку, прошел в горенку.

Валя вытерлась, причесалась. Боль в висках немного отлегла. Она рассеянно глядела в окно, на рейки штакетника, и как будто что-то припоминала.

— Что ж ты? Садись есть, — сказала мать.

— Не хочу. Потом, — сказала Валя и наклонилась над скамьей. Она достала резиновые сапоги, в которых хаживала еще в школу, натянула их на ноги, неловко подвертывая чистые холщовые портянки.

— Куда это ты?

— Ты же не была на ферме? Нет?

— Что ты… Погоди уж… — сказала мать и опустила голову, потому что глаза ее говорили: «Сходи, голубушка, сходи…»

Из горенки опять вышел Михаил Петрович. Вале не хотелось, чтобы он видел ее сборы. Надевая ватник, она повернулась к нему спиной, но всё казалось, что он наблюдает за каждым ее движением. Она видела на себе этот дотошный колючий взгляд и волновалась, не попадая руками в рукава. «Если сейчас еще назовет «невестой», скажет что-нибудь — брошу всё, уйду…»

— Увидишь Ганюшину, невеста, скажи, чтобы в контору зашла, — неторопливо и как будто посмеиваясь сказал Михаил Петрович.

Валя, вспыхнув, взглянула на него. Но Михаил Петрович не смеялся и не улыбался, а задумчиво и совсем не глядя на нее теребил бачки. И Валя поспешно, чтобы вдруг не разреветься, выскочила на улицу.

Влажный, парной воздух обнимал землю. Над дальними лесами, за туманами, поднималось разжиженное солнце.

За ночь лед на Жимолохе заметно осунулся, побурел. Всюду проступали озерца воды. На быстрине, где еще вчера была узкая щель, лед потрескался, большие глыбы его, наползая одна на другую, отваливали от целины.

Январь — март 1963 г.

Content

Свидания в непогоду

СВИДАНИЯ В НЕПОГОДУ

Глава первая БАБЬЕ ЛЕТО

Глава вторая ДОЖДИ

Глава третья НЕОЖИДАННОЕ ЧУВСТВО

Глава четвертая ИТОГИ И НАЧАЛА

Глава пятая СНЕГА, РАСПУТЬЕ

Глава шестая ЛЮБИТ — НЕ ЛЮБИТ

Глава седьмая ИСПЫТАНИЕ

Глава восьмая НА ПЕРЕКРЕСТКАХ ДОРОГ

Глава девятая БЕГСТВО

Глава десятая РАЗЛАД

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ, ПЕРВАЯ ДЛЯ ШУСТРОВА

БЕРЕЗОВСКИЕ ПОВЁРТКИ

1

2

3

4

5

6

7

8