Говард Джейкобсон

Пожить немного

Посвящается Митнику — естественно

Книга первая

1

— Мне не хватает слов, — говорит Принцесса сыну. Она, правда, не уверена, с которым из своих сыновей разговаривает.

— Что такое, мама, что случилось?

— Ничего не случилось. Слов не хватает, вот и все.

— Ты для этого позвонила?

— Думаю, ты скоро узнаешь, — говорит она, — что сам мне позвонил.

Она хватает телефонный аппарат со шнуром и стискивает трубку так, словно хочет ее задушить. Нежные прикосновения никогда не были в ее правилах.

— Нет, мама, ничего подобного. — Он тоже душитель, профессиональный игрок на понижение, он подавляет зевок так, чтобы она услышала, как сильно ему хочется спать. — Я ни за что не стал бы тебе звонить в два часа ночи.

— Не преувеличивай. Двух еще нет.

— А такое впечатление, что есть. В общем, я тебе не звонил. Может, надо было, но нет, не звонил. Словом…

— «Словом» что?

— Что ты хотела мне сказать?

— Перестань демонстрировать по телевизору свой жилет. — Наверное, ты говоришь о Пене. Думаю, он бы тебя поправил: у него не жилет, а футболка.

— Неважно, как это называется, рубашку надо застегивать доверху.

— Скажи об этом Пену, а не мне.

— Кто такой Пен?

— Твой сын.

— Мой сын — ты.

— У тебя не один сын.

— Который из них он?

— Тот, с пасторскими замашками.

— А ты?

— У меня замашки мота.

Он знает, что она все знает сама.

— Выступать по телевизору в жилете — не мое воспитание, — говорит она.

— Анархо-синдикалистами ты нас тоже не воспитывала. Мой драгоценный братец делает идеологические заявления, за которые отвечает только он сам.

— Ты о жилете?

— Я о футболке. Недовольную молодежь возбуждает вид пожилого политика в футболке.

— Кстати, помнится, меня тоже. У отца Пена — это же был, наверное, его отец? — был полный гардероб жилеток. Я называла это «жилетницей». Он бросал старые на кровать и ждал, пока я их выстираю. Пен был зачат на куче жилеток, так что мне вряд ли следует удивляться.

— Мама!..

— Откуда такая брезгливость? Лично тебя зачали на заднем сиденье «роллс-ройса».

— Если ты позвонила только для этого, то я кладу трубку.

— Ты считаешь, что носить жилетку — это неряшливость?

— Нет, я считаю, что это хуже неряшливости, это притворство. Жилетки соблазняют легковерных. Тебя, например, они однажды соблазнили.

— Так с матерью не разговаривают. Если ты позвонил только для этого…

— Это не я, ты сама мне позвонила.

— Я иного мнения.

Но на самом деле Принцесса не может вспомнить, кто кому позвонил.

* * *

Она ненастоящая принцесса. Это так, забава. Она сама ее придумала.

«Принцесса Швеппссоудоуссер». Настоящее ее имя, то, с которым она появилась на свет, — Берил Дьюзинбери. Менять его на фамилию мужчины ей было не по нраву. По ее словам, «Принцесса Швеппссоудоуссер» — дань забывчивости, замена имени героини «Тысячи и одной ночи», постоянно выпадающего из ее памяти: Ш-ш-ш-ш… ну, вы знаете. Она считала, что это должно забавлять ее великовозрастных детей, помнящих рекламную кампанию 1960-х[1], но ее детей ничего толком не забавляло. В этом они винили ее.

«Ты никогда не впускала в нашу жизнь веселье, — напоминают они ей. — Забавно другое: то, что ты решила, что можешь играть с нами теперь. Честно говоря, это даже неловко. Ты наименее игривая мать из всех, какие только жили на свете».

— Я?

— «Я»! В этом ты вся. Любая другая мать была бы гораздо скромнее.

— В век родительской халатности я учила вас правильно выражаться. Лучше сказали бы спасибо, что родились у учительницы, а не у судомойки.

— Что еще за «судомойка»?

Она мысленно хвалит себя за то, что сдержалась и не ответила: «Твоя жена».

— Твое невежество доказывает последовательность моей системы, — говорит она вместо этого. — Я внушала одно и то же своим ученикам и вам.

— Мы не были твоими учениками, мама…

— Я не договорила.

— Опять твои игры?

— Я никогда не притворялась игривой. Обычно этим грешат папаши.

— Наши отцы всегда отсутствовали.

— Это тоже в природе отцов. Будь добр, удовлетвори любопытство старухи. Ты назвал меня наименее игривой матерью из всех, кто жил на свете. Так сколько матерей тебя воспитывали?

— Можно поручиться, что другие матери не отказываются читать детям сказки перед сном, потому что они, видите ли, скучные и наивные. Господи, ты так и говорила — «наивные»!

— Вот видишь, я научила тебя словечку, которое ты помнишь до сих пор…

— Но не могу употреблять.

— А ты попробуй вращаться в более образованных кругах.

— Я член палаты лордов, мама.

— Мои старания не прошли даром.

— Жизнь — это не просто слова…

— Неправда, жизнь — это просто слова.

— Это еще чувства.

— Чувства!.. Что такое чувства без выражающих их слов? Ворчание, простое хрюканье, пока ты не подберешь слово для обозначения причины твоего ворчания. По этой причине свиньям не дано выразить Weltschmerz[2] или ностальгию по грязи.

— Откуда ты знаешь, что им дано, что нет?

— Они никогда этого не упоминают.

— Когда хрюкаешь от страха, знаешь, что тебе страшно. Мы никогда не говорили о своем страхе, но мы его испытывали.

— Вы боялись, потому что существовала угроза или от природной робости?

— Нам так и не удалось в этом разобраться. Ты с рождения нагоняла на нас страх. Ты читала нам перед сном сказки братьев Гримм и «Степку-растрепку» — по-немецки.

— Ich?

— Dich! Я все еще просыпаюсь от собственного крика, потому что Храбрый Портняжка собирается откромсать мне пальцы.

— Необходимо было напоминать вам об исходящей от немцев угрозе. Не забывай, из-за них я лишилась твоего отца.

— Это был не мой отец.

— Это были смутные времена.

— Сейчас, что ли, не смутные?

— Сейчас тоже.

— Ты только больше все запутываешь, когда вдруг принимаешься веселиться. Ты была властной матерью, пока растила нас, и мы бы предпочли, чтобы ты такой и осталась. Тебе не к лицу притворяться вдруг беспечной девчонкой.

— Мне не хватает слов, — сказала она.

Это не протокол одного реального разговора с реальным сыном, а сумма многих. Впоследствии ее дети жалели о своей резкости. Матери оставляют после себя жирный след осуждения и вины. Даже эта мать. Да, она за многое в ответе — хотя бы за полное отсутствие у них чувства юмора; а еще за отсутствие в их жизни даже подобия отца, за их безразличие к благополучию друг друга; быть может, даже свою железную хватку они унаследовали у нее. Впрочем, ее девяносто с чем-то лет — не шутка. Нельзя вечно винить во всем свою мать. Если бы они проявили к ней хотя бы толику участия, то — как ни трудно это представить — кто знает, что бы из этого вышло…

Она всегда знает, когда ее дети что-то замышляют. Чувствуя готовящееся возражение, она предотвращает его мановением руки в кольцах. Щелк-щелк-щелк. Иначе с них сталось бы полезть к ней с поцелуями. Кольца у нее на пальцах, разоблачающие похищение и присвоение ею чужих сердец, заменяют тормоза. Ne vous embêtez[3] — скажет она, зная, как их бесит ее вынесенный из пансиона благородных девиц французский.

Эта женщина!

Разве она может их осуждать?

Разве я могу их осуждать?

Она / Я. Принцесса боится пробуксовки. Тогда / теперь. Сегодня / завтра. Я / Она. Долой пробуксовку! Только не это.

Что ей не изменяет, так это ее неулыбчивое чувство абсурда. «Беспечная девчонка»! Как меня только ни называли, но беспечной девчонкой — никогда!

Она раздумывает, можно ли счесть это комплиментом. Стоя перед высоким зеркалом, она распускает волосы. Старейшая девчонка в Лондоне.

Это противоестественно. Почему она по-прежнему ходит длинноволосая?

В свое время у нее была прическа в стиле Клеопатры, тогда та была ее любимым литературным персонажем; в другие времена ее любимым персонажем была Медея. Клеопатра. Царица Нила, женщина, превосходившая умом всех претендовавших на нее мужчин. Медея ей уступала. Медея допустила, чтобы ее выхолостила любовь к Ясону. Выхолостила? Именно так.

Предположение, что она ищет расположения своих сыновей, для Берил Дьюзинбери нестерпимо. Ей случается совершать ошибки, но только не воображать, что ей под силу прокрасться в сердца своих детей. Она знает границы своих возможностей.

Она снова закалывает волосы.

Я знаю, где пролегают мои границы.

* * *

Но самим границам, как до нее постепенно доходит, нет конца. Кто бы подумал, что существует столько всякой всячины, так и норовящей иссякнуть? Когда у нее кончается сахар, домашняя помощница приносит еще. Когда у нее не остается энергии или она теряется в собственной квартире, помощница помогает ей сориентироваться. А вот когда ей недостает слов, помощи ждать не от кого. Хватилась — нету! Правильнее сформулировать это так: было слово — и сплыло. Куда оно подевалось? Закатилось под кровать, как печенье, которое ей приносит на блюдечке, вместе с чайной чашкой — как опрометчиво! — ее приходящая помощница Эйфория? Или вылетело в окно спальни, пока она спала? Ведь слово точно было на месте, пока она не закрыла глаза.

Она спит с открытым окном с тех пор, как приехала в Лондон — когда это было, она запамятовала. После появления детей — пусть будет этот ориентир. Им уже не требовалась игровая комната. Под «ними» она подразумевает не только детей, но и мужей. Сначала она открывала окно, чтобы слышать шум города. Слишком долго она жила в маленьких несуществующих городишках, с маленькими несуществующими мужчинами. Переехать надо было гораздо раньше. Уличный шум соответствовал шуму у нее в голове. У нее были городские мозги. Но теперь, когда у нее сел слух, она слышит уже не городской рев, а более низкий, менее концентрированный городской гул: так гудят пчелы, допивающие нектар, так гудят мухи при падении, так звучит издыхающая дневная жара. Я слышу, как умирают розы, думает она, хотя ее отношения с цветами всегда были поверхностными. «По-верх-ност-ный» — еще одно слово-мотылек, выпорхнувшее из открытого окна, стоило ей смежить веки. Куда его понесло? Куда подальше, назад во французский По?

Почему бы ей не закрыть окно? Хороший вопрос. У нее был на него односложный ответ, но и он, ответ, куда-то запропастился.

А уж имена бегут от нее не первый год. Не успеешь опомниться, как очередное имя возьмет и сбежит. Слушать, как ей кого-то представляют, — нет, это не для нее. Почему? Из самосохранения — так она полагала. Чтобы сберечь свои мозги для чего-то лучшего. Но теперь и лучшее улетучилось. Некогда она лелеяла мысли, но все, что от них осталось, — это та халатность, с которой она к ним относилась. Она помнит изнанку своей злости. Та валяется, как одежда из рассыпавшегося чемодана. Чемодан — и тот пропал. Вместе с целью, для которой она его собирала.

Следом за людьми наступает очередь предметов. Как называлось то печенье? А то место? Она рада, что вспомнила город По. Но к чему было это воспоминание? Внезапно всплывает какое-то слово — по той простой причине, что она увидела его очертания. Только что у нее в голове всплыла «праздность». Это — условие для поверхностности. С «праздностью» можно поиграть языком во рту. Эта игра, а вовсе не значение слова, напоминает ей о человеке, для которого у нее нет имени. Но если он был праздным и поверхностным — а это со всей очевидностью был мужчина, — то зачем помнить о нем даже это? Надо ли такой безделице застревать в паутине на чердаке ее сознания дольше важных для нее вещей? Лица держатся в памяти дольше. Она бы предпочла, чтобы было наоборот. При необходимости она может обходиться без лиц. Другое дело — имена. Для нее звуки всегда были значимее образов. Имена — ключ к ее прошлому, а значит, к выживанию. Имена — ее корни. Без имен она просто кувыркается в пространстве, видя нежелательные лица, портреты в мутной галерее праздности. Что будет, когда не станет ее собственного имени? Сделается ли она тогда ненужной сама себе?

Как зовут ее, Принцессу, вынужденную болтать ради спасения своей жизни? Ш… Ша… Шах… Ну, вы знаете. Бывают дни, когда она тоже знает, бывают, когда нет. Здесь ничему умиляться. Ей тоже приходится болтать во спасение. Для нее пропажа слова равносильна пропаже дня. И чем больше я промахиваюсь, тем важнее те слова, что мне еще подвластны.

«Ты это знаешь… Что же я хотела?.. / Мне память изменила, как Антоний; / Забытая, и я забыла все»[4]. Это-то она помнит.

И вот она заполняет бланки для телефонных сообщений из гостиниц с давно забытыми названиями и каталожные карточки тех времен, когда у нее были ученики. Она пишет письма друзьям, когда удается вспомнить, кто из них еще жив, хотя сгодятся и письма умершим. Она названивает сыновьям, хотя ей нет до них никакого дела. Разговаривает сама с собой. Раскладывает старые школьные фотографии, проверяя, сколько лиц она еще способна узнать, сколько имен способна совместить с лицами. Результат бывает высоким, а бывает и низким, день на день не приходится. То она забудет имя своей лучшей подруги, то не найдет на фотографии учительницу, то — саму себя. Но она с этим борется. И завтра опять узнает всю школу.

А еще рукоделие. Ее вышивки — это не цветочки, не птички, не домики, не закаты, а слова, шелковые буквы, которые она вышивает одну за другой с мстительной тщательностью, медленнее шелкопряда, плетущего свой желтый след…

Он умирал в мучениях, но обратив взор к Богу, ни разу не пожаловался. Увидимся по ту сторону, сказал он жене. У нее не лежало сердце с ним спорить

Забавно, как изменяет буквы манера вышивки. Волшебный сад из тончайших нитей, пухлогубые влюбленные в золотых одеждах, алеющие парные сердца — все это подписано пляшущими детсадовскими буквами «Beryl Dusinbery», и никто не замечает в твоем шве жестокосердия. Таким способом я завоевывала своих мужей. Что бы я ни говорила, их завораживала моя внешность, мои захватывающе синие глаза превращали мои ядовитые слова в любовные излияния.

(Такой женщине лучше не противоречить, но если уж на то пошло, то синева ее глаз не такая захватывающая, как она себе воображает, — ни сейчас, ни в прошлом; мужчин сводил с ума жесткий угловатый кубизм ее лица, впечатление, что она внимательно их слушает и одновременно отворачивается, ее сосредоточенная отрешенность, предполагавшая — в сочетании с ее широкими выпирающими скулами — скучающий, но хищный умысел.)

Я никогда не охотилась на мужа — если понимать слово «муж» в широком смысле. Как понимала его Клеопатра. «Иду, супруг мой». Мертвый супруг, добавлю я. Да, я иду.

Точно так же у меня никогда не было в планах детей. И домашних помощниц — терпеть не могу это слово, когда умудряюсь его вспомнить. Почему не персонал, не свита? Моя увечная безмозглая свита, сгрудившаяся вокруг газовой плиты, чтобы погреться, а также с целью накормить меня сугубо диетическим печеньем, а еще поймать меня, когда я грохнусь. Иногда я падаю специально, чтобы им было чем заняться. Ловите жмура! «Оп-ля!» — кричу я, соскальзывая с кресла. Я отношусь к этому как к услуге, так им больше нравится их работа. «Иду-иду, миссис Берил, уже иду!» — кричит Эйфория, выбегая из кухни. Если бы я взаправду упала, то померла бы, пока она удосужится меня поднять. Чтобы привлечь внимание Насти, приходится и того пуще драть глотку. Эта вечно слушает свой румынский музыкальный канал и глазом не поведет, даже если на ней загорится одежда. Пускай вокруг бушует пламя — подумаешь, главное, чтобы играла музыка. Наверняка это влияет на ее способность сохранять равновесие. Рано или поздно она зацепится за свои провода и удавится ими. Одним словом, добравшись сюда, эти недотепы находят меня сидящей как ни в чем не бывало в кресле. «Чем я могу вам помочь?» — спрашиваю я, почти не отрывая взгляда от вышивки.

Я была в гораздо большей степени мужчиной, нежели любой из моих мужчин, и, без сомнения, смогу оказать помощь лучше, чем любая моя помощница.

Так и происходит. Эйфория — старательная пухлая негритянка из Уганды. Я советую ей носить более удобную, просторную обувь и юбки, а то ей трудно ходить и еще труднее нагибаться. «Ты что, манекенщица?» — спрашиваю я ее. Она никогда не слышала этого слова, как его ни произноси. Хотя, говорю я себе, лучше быть манекенщицей, чем русской потаскухой, которой мнит себя моя ночная помощница из Молдавии. В час смены караула здесь возникает форменный бордель. Перед кем они надеются покрасоваться? Перед моим врачом? Перед педикюршей? Перед моими сыновьями? Перед мойщиком окон? Или им достаточно трясти телесами перед носом у старухи? Ничего, как-нибудь я покажу им свои фотографии, пусть полюбуются, какой я была в их годы. Воображаете, что вам под силу воспламенять мужские сердца? Ну, так взгляните на это лицо и представьте, какие разрушения я сеяла.

Африканку я закаливаю как эмоционально, так и физически. У нее не сердце, а патока какая-то. Она стоит у моей постели, глядя, как я тружусь на старинных пяльцах из красного дерева, купленных вскладчину моими сыновьями (чтобы не давать мне вставать, хотя хожу я еще вполне прилично), и ахает от варварского восхищения.

— Что за красота, миссис Берил! Это правда?

— Ничего правдивее ты никогда не прочтешь, — уверяю я ее. — Я сама это написала.

— Такая счастливая история, — воркует она, — так и тянет улыбаться.

— А напрасно. Тут впору выть.

— Нет, это очень счастливая история! — Она всплескивает руками. — Представляю, как его жене не терпится с ним воссоединиться.

— И зря.

Эйфория ретиво трясет головой.

— Она обязательно к нему присоединится.

— Это я сочинила. Сказано тебе, этому не бывать.

Но Эйфория — то ли модернистка, то ли пост-не-знаю-кто по части сюжетов: воображает саму себя автором всего, что читает, поэтому полагает, что ей виднее, чем настоящему автору. Она удаляется, упрямо тряся головой, и заваривает еще чаю. Слышу ее ворчание, означающее несогласие. «Это же надо», — так она, наверное, говорит, но я не вижу причин усмирять свое воображение. Я наделена им с незапамятных времен.

Рано или поздно я сама стану поить ее чаем. Знаю, этого не избежать. Она ляжет в эту постель, будет нести ахинею, а я буду измерять ей температуру. Выживает самый приспособленный, а я гораздо сильнее ее, годы не в счет.

Настя из Молдавии — с некоторых пор я называю ее Nastier[5] — тоже высказывается по поводу вышивки.

— Что значит «у жены не лежало сердце»? — спрашивает она.

Я гоню ее прочь. Не для того я дожила до таких лет, чтобы растолковывать гулящей молдаванке азы английского языка. Но это оплошность. Меня подводит нетерпение. Мой запас слов тает, спасение — в постоянном употреблении тех, что еще остались. Неважно, кто что понимает. При необходимости я бы судачила с пустым местом.

Что значит «у меня не лежало сердце», размышляет она, лежа в постели. Этим вопросом она задалась недавно. Или ей только кажется, что недавно. Ей не припомнить, когда началось это «недавно». Но одну вещь о себе она помнит твердо: всю свою жизнь она была ужасной женщиной. Потому-то ее мужья, любовники, короткие увлечения — не поймешь, как кого называть, — пропали, улетучились, канули; потому-то дети не зовут ее с ними жить.

Уж одну вещь она о себе знает. Или две.

Утром, до того, как над Северным Лондоном поднимается солнце, до того, как начинается свойственное концу лета жужжание, она принимается за новую вышивку на тему смерти.

Он родился без суеты и умер несуетно, выскользнув из жизни, как скользит в разинутый рот устрица.

«Это было не так уж трудно», — сказал он и угас.

Его никто не услышал

2

Шими Кармелли, прямой, неулыбчивый, раскладывает карты так, словно возлагает цветы на могилу врага.

Из его нагрудного кармана торчит краешек красного, как пятно крови, платка.

Вдова Острапова подавляет дрожь. Какие жесткие, какие ухоженные у него пальцы! Она наклоняет голову, втягивая ноздрями издаваемый ими запах. Она уже не в том возрасте, чтобы устыдиться. Да и он, по ее разумению, не в том возрасте, чтобы смущаться. Но тут она ошибается. На девяносто первом году жизни Шими Кармелли сохраняет мальчишескую застенчивость. Мужчина, не тревожимый воспоминаниями детства, уверенно почтенный, прочно чувствующий себя в собственном теле и не робеющий в присутствии женского тела, не одевался бы так педантично, как Шими.

Валериановое масло. Найдя отгадку, Острапова жмурится.

Он неторопливо качает головой. Все его действия неторопливы и обдуманны. В девяносто лет нельзя ничего оставлять на авось.

Но вдова не из пугливых. Теперь она подносит его пальцы к лицу, как цветы.

— Вытяжка пальмы каламус?

Мирровый пучок — возлюбленный мой у меня; у грудей моих пребывает[6].

— Мыло, — бесхитростно отвечает Шими. Умалчивая, правда, откуда ему доставляют это мыло.

— Вы такая кокетка, Анастасия, — замечает вдова Саффрон.

— Всегда ею была, — подтверждает вдова Шульман.

Анастасия Острапова, не боясь показать свое обвитое золотыми цепями черепашье горло, запрокидывает голову и хохочет.

— Для меня не кокетничать значит умереть.

Шими Кармелли пытается вырвать руку из клешни вдовы Остраповой.

— Если я буду гадать вам по картам…

В разгоревшейся шуточной возне карты слетают со стола. Шими Кармелли встает, чтобы их собрать. В его возрасте это смелый поступок. Тщательность, с которой он приподнимает на коленях штанины, прежде чем нагнуться, не проходит мимо внимания вдов. Теперь он восхищает их уже не резвостью, а предусмотрительностью.

Вдова Острапова тревожится, что перемешивание карт дурно повлияет на ее судьбу.

— Они остались ровно в том же порядке, что и были, — заверяет ее он.

— Разве это можно запомнить?

— Я все запоминаю.

Он говорит это не для красного словца. Он и впрямь все помнит.

И много отдал бы, чтобы забыть.

Все пять вдов больше позаботились о своем внешнем виде, чем об удобстве. Все пять сидят за большим круглым столом, с которого удалено все, включая вращающийся круглый поднос, еще четверть часа назад соблазнявший нежирными ребрышками, вареными овощами и китайским чаем. Штатный гадатель ресторана Шими Кармелли должен располагать максимальной площадью для раскладывания карт.

— Какая властность! — шепчет вдова Вольфшейм на ухо соседке.

Это не первое ее посещение китайского ресторана / банкетного зала «Фин Хо» на Финчли-роуд. Ей не хочется, чтобы кто-то решил, что она ходит сюда только ради гадания мистера Кармелли, просто по счастливому совпадению в те вечера, когда она сюда заглядывает, здесь работает он.

Он помнит все ее прошлые появления — где она сидит, что носит, как выдвигает из-под стола ноги и кладет одну на другую с рассчитанной неторопливостью артистки кабаре. Вдова Вольфшейм славится своими ногами.

Ей бы скрещивать и разводить их под музыку, думает Шими Кармелли. Скажем, под Бородина.

В этом нет фаворитизма. Он не питает к Ванде Вольфшейм особенного интереса, он помнит всех вдов по прошлым встречам. Когда вдова Шульман внезапно и обескураживающее неуместно прерывает его гадание на картах словами, что они с ним, как ни странно, знакомы, он отвечает, что продал ей солнечные очки для ее медового месяца более полувека назад. «Вы ничуть не изменились», — галантно говорит он. Вдова Шульман делится своим удивлением от услышанного по очереди со всеми ужинающими. Она славится способностью выражать мимикой все оттенки изумления, но есть опасность, что они близки к исчерпанию.

— Нет, вы представляете?!

— Я даже могу сказать, где вы их купили, — продолжает Шими. — В Стэнморе, на Хай-стрит.

— Вы еще скажите, что помните название магазина!

— Помню: «Шими’с-оф-Стэнмор».

В ее памяти что-то брезжит. Неужели памятливость заразна?

— Неужто тот, с множеством голов?

— Он самый.

— Вы работали в «Шими’с-оф-Стэнмор»?

— Я и был Шими из Стэнмора.

Вдовы ахают. В былые времена этот магазин был у всех на слуху. Так они, во всяком случае, считают.

Одна вдова Маркс в неведении, потому что она из Лидса.

— Как это «с множеством голов»?

— Сначала я намеревался торговать френологическими бюстами, — приступает к объяснению Шими, как будто такие вещи можно объяснить. — Это фарфоровые черепа для прослеживания наших способностей. Наверняка вы видели такие в магазинчиках старья. В свое время это было повальным увлечением. Шутки ради я напяливал на эти черепа очки и панамы. Но потом увлечение прошло, спрос на очки и шляпы вырос, а на черепа упал. В тот раз я продал еще и шляпу вашему мужу, — напоминает он вдове Шульман. — Вам понравилось в Жуан-ле-Пен?

Вдова Шульман потрясенно прикрывает ладонью рот.

— Вот это память! — говорит вдова Вольфшейм. — У вас настоящий дар.

Она снова кладет ногу на ногу. Ее ноги знамениты также звуком, которые издают при перекладывании. Это нечто среднее между шипением и дребезжанием, примерно с таким звуком ползет в знойный день по саду змея.

Все же лучше был бы не Бородин, а Дебюсси.

— У меня патологическая селективная гипертимезия, — говорит он ей. — Это скорее проклятие, чем дар.

— Потому что селективная?

— Потому что патологическая. Некоторые вещи я бы предпочел забыть.

— Все мы предпочли бы забыть некоторые вещи, мистер Кармелли.

— Вы, надо полагать, способны кое-что забыть.

Вдова Вольфшейм жаждет полной ясности.

— Моя память, — говорит она, — в общем и целом хороша.

Не то что у вдовы Шульман.

— Вы помните тот день, когда родились? — интересуется Кармелли.

— Конечно, нет, — отвечает вдова Вольфшейм. — Дня своего рождения не помнит никто.

— А я помню. Как будто это было вчера. Душный июльский день, моя мать обливается потом, по простыни ползет тарантул, его прогоняет акушерка. Как такое забудешь?

Ванда Вольфшейм делает вид, что хлопает его по руке.

— Тарантул?.. Где это было? В амазонских джунглях?

— В Уайтчепеле.

Теперь он все же получает по руке.

— Вы нас дразните, — говорит она. Хотя, как ни странно, отчетливо представляет, как по ножке новорожденного Шими ползет тарантул.

Он снисходительно пожимает плечами.

— Что ж, возможно, про акушерку я присочинил.

Уж не флиртует ли он с ней?

Так или иначе, вдову Острапову все это начинает раздражать. Она стучит по столу.

Он приосанивается, выпрямляет поникшие было концы своей бабочки.

— Но вернемся к картам, — говорит он. Не хватало, чтобы после его тарантула вдовы утратили веру в будущее, которое он им назначит. Впрочем, кто в силах воспротивиться загадочным незнакомцам и вояжам за тридевять земель?

Воспоминания о медовом месяце в Жуан-ле-Пен привели вдову Шульман в слезливое настроение. Вдова Вольфшейм гадает, где хотелось бы побывать самому мистеру Кармелли.

Такое место есть. Это туалет.

Он бы многое отдал за способность легкомысленно отнестись к своей нужде немедленно удалиться и свести ее к шутке, с комичной учтивостью попросив у вдов разрешения ненадолго отлучиться. Но он никогда не умел сводить что-либо к шутке. За некоторые грехи — он имеет в виду телесные грехи, а то и капитальный грех обладания телом как таковым — не бывает прощения.

Покинув ресторан, он натыкается на черный BMW Рути Шульман. Та сидит на заднем сиденье. Увидев его, она просит водителя опустить стекло.

Вдовам уже случалось манить его с заднего сиденья BMW. У вдов Северного Лондона Шими Кармелли слывет последним перспективным холостяком — имеется в виду, что он последний мужчина, еще могущий самостоятельно застегивать пуговицы, передвигаться без ходунков и говорить, не пуская слюней. Он знает, что лично он здесь ни при чем. Он трудился в розничной торговле и понимает законы спроса и предложения. Как и роль местоположения торговой точки. Здесь спрос выше, к тому же носит эмоциональную окраску. Напускной катастрофической мужественностью, которой отмечен его облик, — широкими плечами, приподнятыми к переносице глазами со слегка безумным, непокорным взглядом, любовью к меховым шапкам, — он напоминает многим вдовам их отцов и дедов, которых они оставили на родине или знают только по выцветшим фотографиям. Поэтому он не питает иллюзий: на улицах Кентербери или Уэллса они бы не опускали стекла своих BMW, чтобы с ним потолковать.

— Хочу поблагодарить вас лично, — говорит вдова Шульман и протягивает руку. Шими растроган: у нее накладные ногти.

Начиная с некоторого возраста руки становятся историей. Но не моей, заявляет Рути Шульман, предъявляя в доказательство свои руки.

— Я старался ради вашего удовольствия, — произносит Шими с чуть заметным поклоном. — Надеюсь, карты не потревожат ваш сон.

— Мистер Кармелли, мой сон может потревожить все, что угодно. Особенно меня беспокоит первая сданная вами мне карта…

— Семерка червей.

— Именно. Вы назвали ее «картой сомнения». Мне сомнение не нужно, мне подавай уверенность.

— Еще я сдал вам четверку пик, а это «карта утешения». Здесь требуется баланс. Все дело в интерпретации.

— Скажите мне, мистер Кармелли, во всем этом хоть что-нибудь есть или это просто салонная забава?

— Вам решать. Одно ясно: это не наука. Но люди всегда обращались к прорицателям…

— Вот, значит, кем вы себя мните? Прорицателем?

— Я стараюсь никем себя не мнить.

Рути Шульман тяжко вздыхает.

— Мне еще много о чем надо вас спросить. Могу я вас куда-нибудь отвезти?

В ее голосе слышна забота. Но для старика это позднее время. Он отклоняет предложение с новым чуть заметным поклоном. Приятный вечер, лучше немного пройтись, говорит он ей. Он любит вечерние прогулки. При следующей встрече они могли бы вернуться к разговору о картах.

— То есть еще через полсотни лет, — с горечью говорит вдова Шульман и велит своему водителю закрыть окно.

Как только ее BMW отъезжает, появляется вдова Вольфшейм в своем. Она сама опускает стекло.

— А вы нарасхват, — говорит она.

— После гадания всегда велико желание узнать больше.

Она смеется своим веселым смехом.

— А у вас есть желание сказать больше?

— Иногда. Но не сегодня.

— Я разочарована. Почему бы вам не придумать что-нибудь, пока я буду везти вас домой? Я хорошо вожу и ни капли не выпила. Глазом не успеете моргнуть, как окажетесь у себя в Стэнморе.

Он больше не живет в Стэнморе, но не спешит признаваться, что он уже дома. Заученная индифферентность не позволяет выдать, что он обитает прямо над китайским рестораном.

— Я не сразу отправлюсь домой. Люблю лунный свет, хочется посидеть в спокойном месте и подумать.

— Вот и сели бы в моем саду. Хотя тарантулов я вам не обещаю.

Она видит, что сидение у нее в саду его не прельщает.

— Знаете что? Я знаю как раз такое место. Залезайте. Я не кусаюсь.

Он повинуется. Нельзя же отказывать всем подряд вдовам Северного Лондона.

Они едут в тишине, если не считать шороха ее ног при торможении. У парка Хэмпстед Понд она останавливается.

— Ну, как вам? Достаточно спокойное место?

Они сидят рядом на скамейке. Она обещала помалкивать, но уже через пять минут заговаривает на интересующую ее тему.

— Мне бы так хотелось, чтобы вы погадали на картах для одного из моих благотворительных проектов! Соглашайтесь, пожалуйста!

— Что за проект?

— Я имею в виду дом престарелых в Килберне…

— Престарелые?.. — Шими Кармелли нарушает собственное правило и дотрагивается до чужой руки. — Вы забыли, чем я занимаюсь? Я приоткрываю людям их будущее.

— По-вашему, у престарелых нет будущего? Так я вам скажу, что у них иное мнение. И они любят, чтобы исполнитель — простите — был ближе к их возрасту, чем это обычно получается. Это в сто раз повышает коэффициент их оптимизма. В прошлом году мы привезли им Тони Беннетта, он в дружеских отношениях с нашим председателем. Стоило ему уехать, как все наши повскакали с кроватей и запели The Way You Look Tonight.

— Я не способен до такой степени поднять коэффициент оптимизма, — возражает Шими.

— Откуда вы знаете? Вы уверены, что Анастасия не поет в эту самую минуту у себя в спальне?

Его так и подмывает спросить: «А вы? Вы запоете, когда вернетесь домой?»

Нет, не стоит. Вернее, нельзя.

3

Берил Дьюзинбери, ненавистница невнятицы, вышивает с безжалостной точностью, повинуясь воле пальцев, хотя единственное, что хотят вышить ее пальцы, — это смерть.

Не страх обуревает ее, а скорее вдохновение, ликование.

За этой работой она забывает себя. Она может быть женщиной любого возраста. Она — истинный художник, и неважно, что ее тема крайне ограничена. Когда она делает стежки, душа покидает тело, намерение теряет смысл, пальцы правят бал.

Когда она пишет, свободы меньше. Тогда она в большей степени та, кем намерена быть. Более женщина, менее художник. Но даже при заполнении старых школьных карточек она не ограничена голой реальностью. Их назначение — поведать правдивую историю ее жизни, но ей принадлежит только та правда, которую она может вернуть. Впрочем, кому какое дело, думает она. Что я скажу, то и будет правдой. Как вспомню, так и будет.

Наверное, она произнесла что-то в этом роде вслух, потому что из кухни уже бежит Эйфория.

— Все в порядке, миссис Берил?

— В мире или со мной?

— Я слышала ваш крик. Испугались чего-нибудь? — Эйфория подтягивает узкую цветастую юбку и заглядывает под кровать. Настя говорила, что видела там мышь. В многоквартирных домах Северного Лондона кишат мыши. Сколько поколений сменилось здесь с начала прошлого века? Здесь вывелись целые семьи гордых городских мышей. Главное, что не крысы, а на мышей всем наплевать. «Мерзкие англичане», как говорит Настя.

Берил Дьюзинбери пялится через свои заляпанные очки на Эйфорию, заглядывающую под кровать во второй раз. Боясь, что оттуда на нее уставится мышь, Эйфория нагибается так, что спина остается прямой. Берил Дьюзинбери убеждается, что дело не в одежде, у бедняжки неважно с осанкой. Собственно, у всей Африки одинаковая беда. Вот к чему приводит поедание ящериц и ношение на голове корзин с бананами. Глазом не успеет моргнуть, как ляжет на вытяжку, а я потом бегай, навещай.

— Похоже, это я должна спросить, не испугалась ли ты чего-нибудь? Чего ты ищешь там, под кроватью?

Эйфория пожимает плечами. Это тоже вредно для осанки. «Стойте прямо, девочки!» — слышит мисс Дьюзинбери свой голос.

Окажись у нее под рукой линейка, она всласть вытянула бы Эйфорию по косым плечам.

Выпрямись!

— Му-у! — зачем-то мычит она.

Эйфория вздрагивает.

— Нервы у тебя ни к черту! — торжествует Берил Дьюзинбери. — Тебе бы к… — Никак не вспомнить, к кому следует обратиться Эйфории.

— Да, миссис Берил.

— Тысячу раз тебе говорила: в этой комнате единственный страх — твой. Меня ничего не пугает.

— Нет, миссис Берил.

— Разве что когда забываю, как ты называешься.

— Эйфория.

— Нет, то, чем ты занята.

— Я ухаживаю за вами.

— Ха! Вот, значит, что это такое! Тебя кто-нибудь просил?

— Да, ваш сын, мистер Сэнди.

— У меня есть сын?

— У вас их трое, миссис Берил.

— Неужели? И все — мистеры Сэнди?

— Нет, миссис Берил, второй — мистер Пен, а…

— Ладно, ладно, не хватало всех перебрать! И перестань, пожалуйста, обращаться ко мне «миссис». Это звучит провинциально. Я — принцесса Ша… Шахе… Сама знаешь.

Забыла, вот незадача! Принцесса Щербацки, что ли? Почему она вспомнила эту фамилию? Принцесса Шостакович? Шницлер? Шреклихкейт? Struwwelpeter?

Вспомнила!

— Я принцесса Шикльгрубер.

Эйфория бессильна ей помочь.

— Да, миссис Берил.

Принцесса садится в постели, кутается в короткий халат. На нем вышиты слова LIFE IS A TALE TOLD BY AN IDIOT[7]. Буквы разделены кроваво-красными анютиными глазками со смеющимися личиками.

— Как я уже говорила, — продолжает она, — я не из пугливых и совершенно не боюсь собственной кончины — когда уйду, тогда и уйду, но чего я боюсь, так это смерти при жизни, когда разеваешь рот, а из него ничего не вылетает. Моя жизнь такова, какой я ее описываю, а я еще не закончила ее описывать. Все, — она указывает на коробку из-под шоколада на прикроватном столике, — все записано на карточках, которые я храню здесь. Я говорю тебе об этом на тот случай, если потом упущу что-то важное. Если такое случится, то ты найдешь запись на одной из карточек. Только чур не спрашивай меня, на которой.

— Я люблю ваши рассказы, миссис Берил.

— Эти тебе не понравятся, и это не рассказы. Не хочу, чтобы ты делала эту ошибку. В этой коробке хранятся летописи. Не пугайся, я сказала «летописи», но это никак не связано с тем, кто где писает в летнюю пору. Это хроники моей жизни по годам, хотя я, конечно, путаю годы. Но это неважно. Хронология нужна мелюзге, мне подавай вечную истину, а она не упорядочена во времени. И даже не истинна. Я Мать Века, ты в курсе? У меня и медаль есть, лежит в этой же коробке. Я Мать Века, поэтому важно вести хронику всего, что вытворяет век. Вся она здесь. Мужчины, за которых я выходила, мужчины, с которыми разводилась, дети, которых родила и не родила. Это история века, а не моя. Для твоего понимания не только меня, но и времени, в котором ты живешь, важно, чтобы ты ее прочла.

Эйфория качает головой. Ей такого не осилить. Ей внушали никогда не читать чужую переписку.

— Я тебе разрешаю. Здесь есть вещи, которые тебе надо знать на случай, если кто-то будет убеждать тебя совсем в другом. Списки, даты. Мужья и любовники в алфавитном порядке — иногда, когда мне приходит такая блажь и я вспоминаю алфавит; когда и где они умерли, от какого испуга или от какой болезни сыграли в ящик, в чем была их мужская слабость. Читай внимательно, Настя, тебе выпало быть моим свидетелем, твоя задача — свидетельствовать обо мне и о моих деяниях…

— Я Эйфория, мэм.

— Ах, да, конечно. Не уверена, правда, что это достаточное основание, чтобы меня перебить. Тщательнее занимайся мной, Эйфория. Читай написанное мной, тогда ты избегнешь ошибок, которые допускала я. Если только ты не хочешь сама стать Матерью Века после моего ухода.

Опять Эйфория качает головой.

— Тогда читай. Будем время от времени это обсуждать. Можешь служить звукоотражателем и предупреждать меня, если наткнешься на что-то непонятное или шокирующее, но только когда я сама тебя об этом попрошу. Так у нас будет тема для разговора помимо чая и таблеток. Стой прямо, Эйфория. Так-то лучше. Взамен я прошу одного: не совершай ошибку, не жди хеппи-эндов. Не желаю слышать, как ты шмыгаешь носом. Могу прямо сейчас тебя предупредить, что никто из мужей и возлюбленных не сделал меня счастливой и что все они умерли в мучениях и нищете. Таковы все мужчины, заруби это себе на носу.

Эйфория знает, что свободна, но не может сойти с места. Не иначе отяжелела от душевной муки.

— Миссис Берил, — выдавливает она наконец.

Принцесса, опять впавшая в транс, удивлена тем, что она еще здесь.

— Да, Настиер.

— Эйфория, мэм.

— Неважно. Продолжай.

— Почему вступить в лейбористскую партию — это так ужасно?

— Кто так говорит?

— Вы сами, миссис Берил.

— Я? Что же, это тебя огорчило? Ты голосуешь за лейбористов?

— Не думаю, что мне следует отвечать, миссис Берил.

— И правильно. Политика нам здесь ни к чему.

Эйфория довольна это слышать, но не настолько, чтобы вернуться к своим кухонным обязанностям.

Принцесса полагает, что ей ясна проблема.

— Он разбил мне сердце не своим вступлением в лейбористскую партию, — говорит она. — Я так же относилась к тому, другому, вступившему в партию консерваторов. Детей растишь не для того, чтобы они переняли твои симпатии. Или симпатии их отцов, что еще хуже. Цель воспитания — наделить их силами превозмочь свои генетические недостатки и с пользой употреблять свои…

Есть словечко, обозначающее то, ради чего она растила детей, но оно вылетело в окно.

— Вы очень хорошо воспитали детей, миссис Берил, — говорит Эйфория.

Принцесса фыркает. Она не припомнит, чтобы как-то их воспитывала.

4

В приятную тихую погоду Принцесса любит прогуляться в маленьком парке, бывшем кладбище при церкви Сент-Джонс-Вуд. Эйфория, сопровождающая ее на этих прогулках, всегда предлагает перейти дорогу и заглянуть в Риджентс-парк, там гораздо любопытнее.

— Что же там любопытного? — интересуется Принцесса.

Вместо ответа Эйфория изображает руками круг. Земной шар. Вселенную. Мироздание.

— Если ты предлагаешь поиграть в шарады, — говорит Принцесса, — то изволь уточнить, сколько там слогов и как это звучит.

— Могу покатать вас на лодочке по озеру, миссис Берил.

— Ты? По озеру? С чего мне доверять твоей гребле? В твоей стране ведь нет воды?

Эйфория уже усвоила, что на некоторые вопросы отвечать не нужно.

— Еще можно покормить уток.

— Утки!

Эйфория не исключает, что миссис Берил забыла, кто такие утки.

— Птицы, — подсказывает она.

— Если я захочу покормить птиц, то вывешу за окно кормушку.

Приходится довольствоваться маленьким парком. У него один недостаток — игровая зона, но Принцесса уже научилась избегать вида детей и шума их голосов: гулять надо тогда, когда они на уроках. Эйфория любит детей и всегда огорчается, когда их нет на парковых качелях и лесенках.

— Опять нам не везет, миссис Берил, — говорит она.

— Жаль, — отвечает Принцесса. — В следующий раз надо будет выбрать время получше.

В первую очередь Принцессу манят в парк надгробия. Ей нравится кажущийся беспорядок, в котором они разбросаны, как поганки, под деревьями. Стоит отогнуть ветку — и перед тобой готическая загадка. Некоторые камни выстроены вдоль стен, как не нашедшие спроса картины, некоторые преют подо мхом, целый век не видя света.

— «Удольфские тайны», да и только, — говорит она Эйфории, указывая на ворону, исчезающую в угрюмом подлеске.

— Да, миссис Берил.

— Ты боишься привидений?

— Никогда их не видела. Может, и боюсь.

— Тогда сюда не суйся.

Принцесса, любительница оракулов и сивилл, застывает, чтобы прочесть надпись на надгробии Джоанны Сауткотт, пророчицы восемнадцатого века.

— Будущее всегда говорит с нами женскими голосами, — сообщает она Эйфории. — Мужчины устаревают. Они внемлют только прошлому.

Эйфория, не уверенная в ее правоте, делает то, что ей велено: читает вслух надпись с могильного камня Джоанны Сауткотт. «Смотри, настанет время, когда явлены будут ЗНАКИ, что я тебе предрекла, и ЯВИТСЯ НЕВЕСТА…»

— Прочувственнее, Эмпориум[8].

— Я Эйфория, миссис Берил.

— Что не должно мешать чтению с чувством. Постарайся сделать невесту ослепительной, дитя мое. Представь, что ты сама выходишь замуж с ананасом на голове.

Эйфория просит пояснить, о какой невесте речь и явилась ли она уже.

— Невеста — это я, — отвечает Принцесса. — Поэтому — да, уже явилась. Причем неоднократно.

— Вы были, должно быть, красивой невестой, — говорит Эйфория.

— Меня называли невероятной. Не мне это подтверждать или опровергать. Но могу тебе сказать, что второй мой жених лишился чувств, увидев, как я шествую к нему в подвенечном платье и диадеме. Его откачивали полчаса. Мне пришлось произносить за него клятву вечной верности. Вот только не скажу, который это был — второй или третий.

— Как насчет первого, мэм?

— Он был убит, но не мной, а итальянцами, если меня не подводит память. Для него было бы лучше, если бы я их опередила. Но никогда ведь не знаешь таких вещей заранее. К четвертому и пятому замужествам я уже не видела смысла стараться. Все равно их было не спасти от обморока.

Она заговорщически косится на Эйфорию. Женщина всегда поймет женщину. Она хочет, чтобы девушка смекнула: обмороки были вызваны не зрелищем невесты в подвенечном наряде, а предвкушением того, какой она предстанет, оставшись без него.

В ответном взгляде Эйфории сообщничества нет. Молдавская потаскуха поняла бы меня лучше, думает Принцесса.

— Сколько раз вы побывали невестой, миссис Берил? — интересуется Эйфория.

Принцессе не хочется признаваться, что она забыла. Она приподнимает сначала левую руку, потом правую.

— Больше, чем пальцев на руках.

Еще ей нравится просить Эйфорию читать почти полностью стершиеся надписи на надгробиях; потом, когда таращащая глаза Эйфория ничего не находит, она подсказывает ей, что там было.

— Здесь покоится тело Абигейл Миллз, — сочиняет она, — женщины, все отдавшей мужчине, который не заслуживал ничего, а теперь наслаждающейся вечной жизнью, покуда его плоть истлевает, пожираемая червями, в отличие от его совести, которую никогда не мучили.

— Как мне нравятся ваши описания, миссис Берил! — говорит Эйфория. — Но как вам удается увидеть эти слова, не надев очков?

— Они сами ко мне приходят, — отвечает Принцесса. — Я чувствую их кончиками пальцев. На-ка, пощупай вместе со мной!

Она берет указательный палец Эйфории и водит им по самому гладкому из нерухнувших надгробий.

— В память об Элизабет Старридж — чувствуешь? — жене, матери, благотворительнице и директоре школы, спустя годы верной, но неблагодарной службы на благо ее общины спутавшейся с дьяволом и низвергшейся в ад с улыбкой на лице.

Эйфория вырывает у нее руку.

— Удивительно, что такая женщина похоронена на христианском кладбище, — говорит она сердито.

— Подозреваю, что было не так. Должно быть, сам дьявол приволок ее сюда под покровом ночи. Можем наведаться сюда после полуночи и проверить, не навещает ли он ее. Может, даже цветочки ей приносит.

Потом Эйфория спросит мнение Насти об этих россказнях.

— Вздор! — отмахнется Настя. — Миссис Берил водит тебя за нос.

— Зачем?

— Думает, что ты невежественная уроженка колонии и веришь в черную магию. Мой тебе совет, поищи другую работу.

Принцесса отдыхает на скамейке напротив пустой детской площадки. Почему-то ее успокаивает картина неиспользуемых канатов и мостиков.

— Здесь так тихо, — говорит она Эйфории.

Та собирается что-то ответить, но Принцесса касается ее руки. Тихо, не будем нарушать тишину.

На соседней скамейке сидит пожилой мужчина в меховой шапке. Он так низко наклонился вперед, что почти зажал коленями голову. Не похоже, чтобы он молился или рыдал. Скорее, он вдыхает заветные запахи земли. Вынюхивает мертвецов. Видно, что он тоже наслаждается тишиной парка, деревья которого заглушают уличный шум, а тут еще редкий случай — ни одного самолета в небе!

К его ноге подбегает белка, принявшая его позу за желание пообщаться или предложить ей что-нибудь съедобное. Мужчина беззлобно прогоняет ее движением ноги. У тебя свой мир — так толкует это его движение Принцесса, — а у меня свой. Его мировосприятие созвучно ее. Парки — это чудесно, особенно для общения с духами давно ушедших, но у тех, кто здесь задержался, ощущается перебор межвидового общения.

— Чем еще вы занимались в парке, кроме разговоров про дьявола? — спрашивает Настя у вернувшейся Эйфории.

Та за невозможностью вспомнить что-то еще упоминает белок.

— Ну, так это крысы, — говорит Настя.

5

В некий стародавний период человеческой истории совершилось, как утверждают антропологи, страшное преступление. Брат до смерти забил брата. Мы бросили садоводство ради охоты. Мы съели бога. Мы прогнали козла в пустыню. Мы убили отца своего.

А Шими Кармелли примерил мамино нижнее белье.

Ему было одиннадцать лет. Примерно тот возраст, когда гомо сапиенс познал радость убийства.

Одно из величайших изначальных прегрешений человечества — неважно, как оно называется, религия или мораль, — привело к неврозу. Мы утратили беспечность. Мы познакомились с виной и стыдом. Из нас вышло вон веселье.

Это то самое, что стряслось с Шими.

Он залез в короткие мамины панталоны — и ухнул в ад.

Ад бывает разный. Мужской ад — это океан огня, где вечно болтаются вниз головой братоубийцы и пожиратели бога. Мальчишеский ад — это Пещера Неизгладимых Унижений, где писающиеся в постель и балующиеся онанизмом сжимают руками грешные головы, а ухмыляющиеся черти в колпаках с колокольчиками без устали изрыгают насмешки. Му́ка против му́ки — выбор невелик. Шими провалился в мальчишеский ад.

Нарцисс узрел собственное отражение и умер от любви к себе. Везучий! Пронзенный ужасом оттого, что на нем мамины панталоны, маленький Шими, глядя на свое отражение в зеркале ванной, ждал, когда его проглотит разверзшаяся земля.

Должно ли это было нравиться? Не лучше ли было бы изобразить смешную позу и закончить все смехом? Натянуть собственные штаны и перечеркнуть весь этот эпизод? Гораздо лучше — но для этого на его месте должен был бы оказаться кто-то другой.

— Нечего смотреть на меня так, будто вы желаете мне смерти, — говорит ему Берни Добер, его врач. — Моя обязанность — подробно рассказать о лекарствах, которые я вам прописываю.

Доберу нравится иметь такого пациента, как Шими Кармелли. Чаще стариков привозят к нему в хирургическое отделение, как бродячих котов, отловленных при облаве. Добер предпочел бы располагать той свободой, которая есть у ветеринара: от смертельной инъекции было бы лучше им самим. Сначала телазол и кетамин, чтобы вырубились, а потом лошадиная доза барбитуратов в сердечную мышцу. Доброй ночи, котики.

Поддержание жизни идет им во вред. Узаконенный садизм — вот что это такое. Но у него частная практика на задворках графства Милосердия, поэтому ему ясен экономический аспект сохранения жизни старикам. Если бы в Белсайз-парк некому было помогать, то семьи домашних помощниц у себя в Тбилиси и в Велинграде ложились бы спать голодными.

— Действие лекарств можно описать без лишней свирепости, — говорит Шими.

— Где тут свирепость? Просто предостережение: тамсулозин может приводить к ретроградной эякуляции.

Он рокочет по-американски низко, без интонаций, голосом откуда-то из тестикул, провозглашающим непоколебимую мужественность.

— Свирепость заключена в самом существовании такой гадости, — объясняет Шими.

— Тамсулозина?

— Его побочного эффекта.

— Если бы я думал, что вы замыслили завести семью…

— Опять вы за свое!

— Вы сами попросили таблетки. Я говорил: сильно гоняет по-маленькому — сидите дома. Хотите выйти — не уходите далеко от парка. Там всегда можно помочиться под деревом. Не хотите — отдавайте рецепт.

Шими зажимает уши. Ему нравится играть в привереду из Литтл-Стэнмора на приеме у доктора Болси из Бруклина. И это не притворство. Он и есть привереда из Литтл-Стэнмора.

— Это попытки защитить остатки своего достоинства, — объясняет он Доберу. — Вы врач, вы должны понимать.

— Как врач, — отзывается Добер, — я вот что вам посоветую: либо сохраняйте достоинство, либо живите дальше.

— Говорите, мне остается выбирать между сухой эякуляцией или смертью?

— Приблизительно.

Все бы ничего, но теперь Шими не может покинуть квартиру, не освежив в голове карту расположения общественных писсуаров в Северном Лондоне. У него привычка совершать почти ежедневно двух-трехмильные прогулки, не особенно заботясь, куда он забредет; теперь же приходится планировать маршрут и прикидывать расстояние.

Его расстроил инцидент в парке. Маленькая старушка, зачем-то продолжающая пользоваться косметикой и губной помадой, хотя ее с обеих сторон поддерживают сопровождающие, с кем-то его спутала. «О! — чирикнула она, замерев перед ним. — Надо же!» У него есть подозрение, что она не в первый раз путает его с умершим в 1989 году пианистом Горовицем: она твердит, что с удовольствием вспоминает его исполнение «Сцен из детства» Шумана в Роял-Фестивал-холл, хотя уже не припоминает, когда это было. Шими снял шапку и поклонился. Его подмывало сказать ей, что она обозналась, хотя именно эту вещь Шумана особенно любила его матушка; при любом ее упоминании он вспоминает, как та слушала ее в своей грустной рассеянной манере; а раз так, то эта приятная встреча не была, возможно, таким уж недоразумением. Но старушка опережает прытью его речь. Вырвавшись из цепких рук своих нянек, она бесстрашно — ему так и хочется сравнить ее с пташкой, вспархивающей на верхнюю ветку старого голого дерева, — подскакивает к нему и хватает за руки. Во второй раз за неделю рука Шими оказывается в женской руке. Он не может не усмотреть в этом некий знак. Он все-таки предсказатель, ему следует разбираться в таких вещах. Что, если они чувствуют, что он принимает таблетки, предотвращающие нежелательные излияния? «Какая чувствительность!» — восторгается она, прикладывая к своим ушам его ладони, словно это морские раковины, хранящие память обо всем, что в них плескалось. Не иначе именно шок от этого контакта приводит к тому, что он перестает контролировать свой мочевой пузырь. Вот и случилось то, чего он так боялся с того времени, как начал чувствовать жжение в мочевых путях. Ему ничего не остается, кроме как поспешно прикрыться шапкой, еще раз поклониться и броситься в кусты.

Единственное утешение — надежда, что в случае, если об этом инциденте пойдут разговоры, полоскать станут не его, а беднягу Горовица.

Он выбирается из кустов, стряхивая с пальто сор. Он по-прежнему заботится о своей внешности. У него не выпадают волосы, он не горбится, очки надевает только для чтения мелкого шрифта, не жалуется на слух. В его гардеробе нет случайной одежды. Не зря старушка перепутала его с Владимиром Горовицем. Он сознательно копирует элегантную скорбь всемирно известного композитора. Для каждого пиджака у него есть мерцающий платок, низвергающийся, как японский водопад, из нагрудного кармашка. (Впрочем, при любых мыслях о жидкостях, как бурно брызжущих, так и, того хуже, лениво капающих, он теперь испытывает жгучий стыд.) В отсутствии женщины, которая давала бы ему советы и следила бы за его обликом, он чрезвычайно горд тем, что не отмечен признаками обветшания, обычно присущими его ровесникам: торчащими из ноздрей волосами, бритвенными порезами, вылезшими из-под ремня и распахнутыми на пупе рубашками, слишком длинными полами пиджака и слишком короткими штанинами брюк, стоптанной обувью, пятнами соуса на одежде, не говоря о самых грустных признаках, выдающих смирение со своим отчаянием, — вопиющих сигналах о непорядке с мочеиспусканием вроде застегнутого в теплый день пиджака и позорной истертости ширинки.

И вот теперь он сам превращается в такого старика.

Он садится на скамейку недалеко от общественного туалета и низко роняет голову. Жизнь принуждает его к грубости — по отношению не только к похожей на пташку старухе, помнящей давнее исполнение концерта Шумана, но и к памяти матери. Он бы с удовольствием продолжил беседу о ней и ее любимой музыке. Куда лучше воспоминания об этом, чем о нижнем белье, которое он у нее таскал.

Белка ошибочно принимает его задумчивость за любовь и доброту ко всему живому. Шими недовольно выставляет ногу. Досюда, дальше ни-ни.

В утренней встрече и во всем, что она заставила его вспомнить, ему мнится страшная гармония. Невесть когда, целую жизнь назад он унюхал исходивший от материнских панталон запах мочи. А нынче мочой потянуло от него самого.

Медленное, но неизбежное воздаяние?

Заразен ли грех? Не подцепил ли он некую заразу от маминой вещицы, о которой не смеет ни говорить, ни думать иначе, чем на языке «Кельтских сумерек» Уильяма Йейтса: «Объятый ужасом в панталонах моей матери…» Не психологическую, а самую что ни на есть настоящую заразу, дозу вирусов и бактерий, мстительно таившихся целых восемьдесят лет в ожидании удобного момента, чтобы нанести удар? Он сознает, что это — чудовищная клевета на мать, и вздыхает в искупление своего греха. Он вздыхает и за себя, и за свою бедную поруганную мать, некогда в слезах слушавшую Шумана, а ныне превратившуюся в горстку пепла и иссохших костей.

Ирония всей этой ситуации тоже успела иссохнуть. Ибо никто целых восемьдесят лет не старался так усердно, как он, свести со своей личины, вытравить из своей души любые свидетельства человеческого естества. Его ванная, где он упорно запирается, хотя живет один, — это одновременно крепость и дезактивационная камера с ящиками, забитыми упаковками отбеливателя и перекиси водорода, которых хватило бы для смывания грехов с целого лондонского пригорода; если бы их не удалось смыть, можно было бы погубить сразу все одним взрывом. Мыло, которым он по сто раз на дню моет руки, изготавливается вручную и издает аромат, заглушающий индустриальный аммиачный дух. Пилочки для ногтей и щетки для ванны он заказывает по каталогу, который получает раз в квартал от парфюмерной фирмы со штаб-квартирой на Мэдисон-авеню. Присылаемые ему щетки фирма помечает его инициалами, SC; он выбрал их за мягкость щетины. Но ничто так ему не дорого, как туалетная бумага Hanebisho, которую делают из канадской целлюлозы, вымоченной в прозрачных водах реки Ниёдо, — ее он выписывает прямо из Токио. Исходит он при этом не из тяги к утонченности, а из потребности в абсолютной надежности. Ему нужна уверенность, что туалетную бумагу, которой он подтирается, делают не из вторсырья. Мысль о прикосновении к его телу чего-то, функционировавшего прежде, для него так же нестерпима, как осквернение святых даров для средневекового верующего. За его повышенным вниманием к чистоте стоит религиозное поклонение собственному телу, гармонично сочетающееся с ужасом перед естественными отправлениями.

6

Свой любовный дневник Берил Дьюзинбери составила, как она призналась Эйфории, без должного тщания и не всегда в алфавитном порядке. Разговорный стиль, которым она пользовалась в дневнике, напоминал о годах ее службы учительницей английского в лучших школах для девочек в лучших частях страны. «Не бойтесь переборщить с возвышенным, — внушала она на своих уроках сочинительства. — Вы — не Черчилль, клеймящий нацистское иго, однако цветистая фраза привлечет внимание читателя и не даст ему отложить чтение. Она же отпугнет простонародье, что тоже недурно».

Итак, начну, раз надо с чего-то начать, с Альберта, или Альбера, как он требовал называть его на французский манер. «Je t’aime, Albert»[9], — приходилось мне шептать в его здоровое ухо, пока оно тоже не оглохло, после чего я могла бы, больше не кривя душой, прошептать: «Je t’haine, Albert»[10], — хотя этот трусливый поборник полной свободы целую вечность вопил без малейшего намека на французский, когда узнал, сколь малая доля вечности ему предначертана. Да, 48 лет — слишком молодой возраст для фатального удара, и он не попытался навести порядок в своих делах или мыслях согласно учению хоть церкви, хоть стоиков, даже скептицизму, которым он дышал. Какой смысл чем-то дышать, если не можешь ради этого умереть?

Он был младшим преподавателем в кембриджском колледже низшей ступени и издавал тонкий рационалистический журнал Disbeliever[11], печатавшийся на некачественной бумаге, как какие-нибудь комиксы. Журнал тайно финансировал успешный детский писатель Элджи Кэмборн (из жалости я изменила его имя) — успешный по стандартам 1950-х годов, — который, не смея признаться в этом в своих книгах, видел в самом понятии бога личное оскорбление. Элджи больше пришелся бы ко двору сейчас, чем тогда: нетерпеливый, жадный до публичности, атеист с литературного фестиваля во времена, когда еще не проводилось литературных фестивалей, принужденный к неверию собственной несвоевременностью. Этим вкупе с непролазной болезненностью, в том числе внешней: нездоровой кожей, грязными ногтями, жидкими волосенками, запахом изо рта; во всем этом он вынужден был кого-то обвинять. Альбер, загипнотизированный масштабом и неряшливостью Элджи, заставлял своих студентов покупать Disbeliever — естественно, со скидкой, иначе вряд ли нашел бы покупателя даже единственный экземпляр этого журнальчика. Тираж Альбера не интересовал, ему хватало воображать себя занозой в пятке бога, в которого он не верил, и покорять каждую встречную женщину тем, что он издатель и при этом эсхатологически неустрашим. Чудо, что я запомнила это словечко; если быть до конца честной с собой, то я его, конечно, не помню. Просто записала в своем альбоме, посвященном Альберу, рядом с еще одним — «пситтакоз». Сам он этой попугайной болезнью, насколько я знаю, не страдал, хотя вполне мог бы заразиться ею от Элджи Кэмборна, однако он занимался самобичеванием, совсем как засидевшийся в клетке попугай. Расхаживая по моей кембриджской кухоньке, где я стряпала ему петуха в вине, он по волоску выдергивал себе бороденку. «Я вольная душа, — распинался он. — В клетке мне не выжить». «Ну, так ступай, — отвечала я ему, — кто тебя неволит?» «Я так и сделаю, — клялся он. — После ужина». Но после ужина он валился без чувств на диван. В своих редакционных статьях Альбер высмеивал людей, боящихся загробной жизни. «Что тут страшного? — приставал он ко мне, словно видел во мне воплощение всех людских страхов. — Я вот знаю, куда попаду после смерти…» Мне нравилось встречать эти его речи молчанием. То была битва его и моей воли: как долго я смогу сдерживаться и не спрашивать, куда же он попадет после смерти. Но моя воля была сильнее, и ему все же приходилось договаривать: «В никуда, вот куда! В большое черное никуда». В конце концов вся эта тема перестала быть гипотетической (эсхатология, пситтакоз, гипотетический — эти слова мне приходится записывать), и он потребовал от своего врача обещания, что тот не будет вводить ему успокоительное. Почему? Потому что он должен был оставаться в сознании, чтобы увидеть свой уход в это самое никуда. «Хочу засвидетельствовать свое исчезновение. Хочу присутствовать, когда погаснет мой свет».

Наша любовь к тому времени угасла. Мы друг друга разочаровали. Я оказалась слишком рациональной, а он не вдохновлял меня так, как я надеялась, когда переезжала в Кембридж, чтобы быть рядом с ним. Каменной стеной он тоже не был. А если мужчина не вдохновляет и не служит каменной стеной, то зачем он вообще нужен? К тому же он таскал в нашу постель мелкие мочеполовые инфекции. Многие мои подруги, жившие с философами или становившиеся их женами, жаловались на то же самое. Неужели лобковая вошь — непременное условие для умозрительных рассуждений? Но я не дразнила его вопросом, какому свету предстояло погаснуть. Иногда его крики в ночи были так ужасны, как будто у него в горле выросли когти и теперь он расплачивался за все свои дурацкие слова и за бациллы, которые цеплял у уличных шлюх; мне приходилось убегать и описывать круги по кварталу, чтобы заглушать своим дыханием его вопли в надежде, что, когда я вернусь, все уже закончится. Я носилась, зажмурив глаза, так что могла бы свести счеты с жизнью раньше него. Однажды я налетела на бегу на Э. М. Форрестера — Фостера, Фистера, Фанстера, забыла фамилию, — мелкого романиста времен короля Эдварда, которого все уже считали умершим, хотя он продолжал разъезжать по Кембриджу на велосипеде, как настырный призрак. Почти загороженный велосипедным рулем, он уставился на меня в шоке и рассыпался в извинениях, хотя виновата была я.

Очутились ли мы в его комнате, занялись ли сексом? Если да, то это событие полностью выпало из памяти — по крайней мере, у меня.

Тем не менее, вернувшись домой, я застала Альбера еще живым. Живучий был, никак не угасал. Вернусь домой — а он там. Снова и снова.

Бросить его было жестокостью, но он не хотел, чтобы за ним приглядывали, ему нужно было, чтобы его кто-то слышал, причем не я.

— Где оно? — крикнул он однажды в более-менее спокойный момент. — Куда подевалось?

— Ты о чем, Альбер?

— Тебя не спрашивают! Тебе-то откуда знать!

Он уже не мог кричать, но не выглядел даже уставшим, просто озадаченным.

Я не смогла заставить себя закрыть ему глаза — боялась, что даже с закрытыми глазами он останется таким же озадаченным.

7

К тем немногим словам, которые Эйфории приходится искать в словаре («Не стесняйся, ты же не учительница английского у высокомерных молодых дамочек, не то, что я тогда», — утешает ее Берил Дьюзинбери), принадлежит слово «пситтакоз». Ее ставит в тупик смерть бедного мистера Альберта от болезни волнистых попугайчиков и попугаев ара. Она гадает, бывал ли он в Африке и не заразился ли там, хотя Настя утверждает, что в Англии можно подхватить любую болезнь. «Зачем ты тогда здесь?» — удивляется Эйфория. «Чтобы найти титулованного мужчину», — отвечает Настя. «А как же антисанитария?» — пугается Эйфория. «Неважно, главное, чтобы с титулом, — уверена Настя. — У таких это незаметно».

По мнению Эйфории, Настя зря теряет время, если метит в кого-то из сыновей или внуков миссис Дьюзинбери. Она видит, как смотрит на Настю сама миссис Дьюзинбери. Если Настя считает англичан грязными, то миссис Дьюзинбери точно такого же мнения о молдаванах.

Миссис Берил, без сомнения, всегда было трудно понравиться, поэтому Эйфория жалеет мистера Альберта, который нашел бы более подходящую и уж по крайней мере более понимающую подругу в Кампале, что с ним, наверное, и произошло бы, не напади на него пситтакоз. Хотя безбожие не принесло бы ему там больше друзей, чем в Кембридже.

Миссис Дьюзинбери тоже кажется ей неудачницей. Не только потому, что ей разбил сердце мужчина с попугайной болезнью, но и из-за отсутствия у нее поддержки близких в дни, когда ей причиняют боль воспоминания. Да, у нее есть сыновья, но они любят мать странною любовью, не менее странна ее любовь к ним. У них не принято ни объятий, ни поцелуев, ни веселого смеха. Если Настя права и англичане действительно грязнули, то объяснением соблюдаемой ими дистанции может служить как раз это. Но Настя во многом ошибается. Например, зря она уверена, что сможет подцепить мистера Сэнди или мистера Пена. Еще она говорит, что у англичан нет души и что они ничего не смыслят в любви, но у Эйфории есть опыт ухода за другими пожилыми англичанками, и этот опыт научил ее, что эта страна купается в любви. Они распевают о ней песни, стоят в очередях за билетами на мюзиклы о ней же, обмениваются открытками на день рождения и на Валентинов день, где только о ней и говорится. «Люблю тебя», — этими словами они завершают телефонные разговоры с родственниками, живущими в дальних концах страны. Правда, то, что англичане предпочитают жить как можно дальше от своих родных, как будто не подтверждает их преданности друг другу, но Эйфории объясняли, что дело тут в работе, а не в безразличии. А еще в стоимости жилья. По словам Насти, квартира миссис Берил стоит больше, чем весь валовой национальный продукт Молдавии, чего же удивляться, если ее сыновья не могут себе позволить жить на Финчли-роуд и вынуждены тесниться в перенаселенных жилищах политиков в Вестминстере и Пимлико. При этом она видела по телевизору выступление мистера Сэнди, утверждавшего, что благодаря правительственной программе строительства дешевого жилья сыновья и дочери, поневоле выехавшие из Лондона, смогут вернуться и снова поселиться рядом со своими близкими. Массовому бегству из столицы скоро наступит конец, обещал он. Но Настя твердит свое: единственная причина возвращения детей в лондонские дома их родителей — это отсутствие работы за пределами Лондона, потому что рабочие места захватывают сирийские иммигранты. Скоро Лондон уподобится делийским трущобам, где в одну комнату набивается сотня человек, вынужденных спать стоя. Но Эйфорию эти прогнозы не пугают. Она знавала скученность у себя на родине и считает ее условием сплочения семей. Сама она живет с мужем в крохотной квартирке в Аксбридже, где они все время друг на друга натыкаются и где один вынужден сидеть в ванне, пока другой готовит на кухне ужин, и все же, будь у них выбор, они предпочли бы расстоянию близость. Полдня она проводит с миссис Берил, но, возвращаясь домой, ценит близость мужчины, за которого вышла замуж. Он говорит, что смотрит на это так же. Они даже спят, крепко обнявшись, то она уткнется носом ему в волосы, то он ей. Из-за этого с ней весь день остается его запах. Настя называет это отвратительным, когда они, проводя вместе час в связи со сменой караула, обсуждают личное. Жена не должна быть такой зависимой от мужа. Это не зависимость, настаивает Эйфория, а привязанность. И вообще, какая разница, если ее муж так же зависим от нее. Настя говорит, что Эйфории нужно больше феминизма. «Как у миссис Берил?» — просит уточнить та. «Нет, как у меня, когда я обзаведусь титулом», — со смехом отвечает Настя. Этим разговор обычно кончается.

Как представляется Эйфории, у детей и внуков миссис Берил важные должности в Сити и в Вестминстере и загородные дома, где они отдыхают в выходные дни, поэтому они не скоро заторопятся на Финчли-роуд, как бы ни сложились дела в экономике. В душе она переживает за миссис Берил и даже немножко надеется, что ее дети и дети их детей лишатся работы и вынуждены будут опять жить с матерью и бабушкой. Но надежда эта несильная, ведь это положило бы конец и ее работе, а ей эта работа нравится, несмотря на то что здесь редко услышишь доброе слово и никто не говорит «люблю тебя», прежде чем положить телефонную трубку. Ей будет не хватать взбивания подушек, чистки столового серебра, протирки хрусталя, обработки пылесосом штор и удаления пыли с канделябров перьевым опахалом; все это не было включено в первоначальный перечень ее обязанностей, но что поделать, если горничная-испанка часто болеет и, пользуясь слабым зрением хозяйки, почти никогда ничем таким не занимается. «Ты создаешь плохой прецедент», — пугает Эйфорию Настя, но ей хоть бы что. Лучше уж чистить приборы, чем сидеть на кухонном табурете и ждать смерти хозяйки, чем занимаются все остальные домашние помощницы на Финчли-роуд. Потому-то у всех них избыточный вес. Полнота — цена, которую они платят за свой единодушный молчаливый отказ становиться в дополнение к помощи еще и уборщицами. А еще ей не нравится бездельничать. И хочется сохранять расположение миссис Берил, чтобы и дальше любоваться ее чудесным рукоделием и читать красивые истории, которые та вышивает, доказывая свое добросердечие сладкими воспоминаниями, пусть и утверждая при этом, что они горькие. Разговоров с Настей об англичанах ей тоже будет не хватать в случае увольнения. Дело, впрочем, не в ее личных интересах. Жизнь старой леди приближается к концу, а стариков, с точки зрения Эйфории, следует чтить. С ее точки зрения, не должно такого быть, чтобы старики оставались без награды за прожитое в виде любви детей, долгожительства и скорой близости к Христу, как бы они ни бунтовали против Него в прошлом.

— Все старушки милые, — говорит она и добавляет: — Ipso facto. (Принцесса научила ее, что это значит «по своей природе».)

— Нет уж, ее я милой старушкой не назову, — доносится из кухни голос Насти. — Даже не подумаю!

8

Маноло Кармелли — у которого Шими унаследовал, видимо, острую память — никогда не забывал, где находилась его жена, когда он впервые ее увидел, как она его поразила, что он ей сказал и с каким чувством возвращался домой в тот вечер.

Он так и не собрался с духом спросить ее, что она сама подумала, когда увидела его в первый раз. Отсюда происходила, должно быть, вторая жизненная слабость Шими: не тщеславие, нет — слепота к другому. Нехорошо говорить так о Маноло, учитывая, что он увидел только ее — желтоволосую Соню Жилиник с раскосыми рысьими глазами, Соню Жилиник, стоявшую в одиночестве, комкавшую расшитый платок, старавшуюся остаться незамеченной. Маноло показалось, что она сходит с ума от застенчивости. Но он возжелал того, что увидел, а желание — собственническое чувство.

Он пришел на танцы в ратушу Шордича не для того, чтобы влюбиться. Он просто собирался повеселиться — и вдруг увидел ее. «Осторожно, она еврейка», — предостерег его друг, видя, что он собирается с духом для знакомства. — «Ну и что, разве это проблема?» — «Может стать проблемой, когда она узнает, что ты не еврей». — «Я не собираюсь на ней жениться». — «Посмотрим, что ты потом запоешь».

Друг не ошибся.

— Можешь сразу не отвечать, но я тебя люблю, — признался он уже на втором свидании.

Она не покраснела, а пожелтела: вся желтизна волос перелилась в ее щеки. Она отличалась от него так сильно, как только могут отличаться друг от друга два существа с одной планеты. Ее лицо было вдвое длиннее, чем у него. Когда она откровенно печалилась — а так произошло, когда он сказал ей, что при всей своей смуглости он не еврей, — ему казалось, что ее лицу не будет конца. Он испускал свет, она свет похищала. Его глаза плясали, ее косили, как будто от стыда перед тем, что видели. Она казалась сотканной из тайн, он был олицетворением откровенности. Она выглядела одинокой, он никогда в жизни не бывал одинок.

— Когда я впервые тебя увидел, то подумал, что ты только что спустилась с гор, — сказал он ей.

— С каких гор?

— Не знаю. Может быть, это твои предки спустились с гор?

— Да, с Карпатских.

— Какие они?

— Я никогда там не была, но бабушка говорила, что, бывало, не могла уснуть ночью от страха, слушая вой волков и рычание диких кошек.

— Это именно то, что я услышал, когда впервые с тобой заговорил.

— Боюсь, во мне нет никакой дикости, — возразила она.

Он обдумал ее слова. Нет, не дикость, а какая-то взъерошенность, наморщенность, не потрепанность, а неухоженность, как будто ее неаккуратно сложили и задвинули в ящик: мятая юбка, блузка, одетая во второй, а то и в третий раз, лямки комбинации не совсем на месте и не вполне чисты. Многовато пудры и одеколона. Легкий душок нафталина. Все это его скорее отталкивало. Ему хотелось ее встряхнуть. Он понял, что она бедна. Она жила в маленьком домике, в большой семье. Должна была довольствоваться малым. Что ж, он все это исправит. Он вкалывал механиком и прилично зарабатывал. Он учился в Болонье, в компании «Мазерати». Его родня была с Мальты, хотя притворялась итальянцами, но это не мешало ей выбиваться в люди. Рестораны, кафе-мороженое, пошивочные мастерские. Его отец, закройщик на Сэвил-роу, имел видных клиентов, отдававших предпочтение именно ему. На двери его примерочной красовалась фотография, на которой он с куском мела во рту снимал мерку с Рудольфа Валентино для костюма, в котором тому предстояло охотиться вместе с королевской семьей. Маноло нравилось думать, что у него есть связи, чтобы помочь этой девушке, спустить ее с гор, увезти в приятное место, придать блеска — в общем, полностью обслужить мотор.

Он не знал, ждала ли она его, но он ее ждал.

Еврейство не оказалось проблемой.

— Любой еврей, которому я кроил костюм, мог бы сойти за итальянца, — сказал ему отец. — Особенно когда его наряд был готов. Тебе бы найти славянку с лошадиным лицом. Но раз ты утверждаешь, что счастлив…

Семья Сони тоже не оказала сопротивления. У Маноло была более семитская внешность, чем у них самих. Когда он явился с визитом, навьюченный подарками и сыплющий шутками, гоями выглядели они. Главное, они были рады сбыть ее с рук. Она была старшей из семи сестер. Куда девать еще шесть? Они приняли бы с распростертыми объятиями еще шестерых маноло.

У пары родились двое сыновей, погодки Шими и Эфраим. Скорость их появления удручила Соню. Ничего не получалось у нее легко, она постоянно трусила. Страх находил ее в любом тайнике. Вечно она видела уголками своих раскосых глаз паразитов и насекомых, моль, гигантских пчел, армии муравьев. Маноло перевез семью в Литтл-Стэнмор, где ему предложили работу — ремонт машин для шишек. Там он нашел жилье — нижний этаж коттеджа для рабочих, под которым находился еще и полуподвал, из чьих окон были видны только ноги прохожих. Назвать это сельской местностью можно было только с натяжкой, тем не менее Соня умудрилась и там увидеть змею. На дорожке. Там, там! Неделю она не покидала дом. «Убейте ее, убейте!» — кричала она, замечая в их маленьком садике малейшее движение, и малышам приходилось охотиться при помощи своих пластмассовых лопаток на слизня или на дождевого червя.

Вот откуда это было у Шими. Не малодушие, а безымянная неудовлетворенность, некое расставание с иллюзиями, появившееся еще до того, как могли возникнуть иллюзии.

Неудивительно, что у отца он был нелюбимым сыном.

* * *

Он читал за кухонным столом, притворяясь нормальным мальчиком, когда получил первую оплеуху. Он знал, чем ее заслужил, и испытал почти что облегчение после трехдневного ожидания, когда же разверзнется земля. Пощечина была отвешена походя, тыльной стороной ладони. Шими вобрал голову в плечи, чтобы не поворачиваться, чтобы не видеть в отцовских глазах презрения.

Это, смекнул он, было равносильно признанию своей вины.

Второй удар был сильнее первого. Для этого удара отцу пришлось набраться решимости и вернуться, накопив злость. Первый был нанесен открытой рукой и напоминал те подзатыльники, который учитель походя раздает шкодливым ученикам. Для второго отец сжал пальцы в кулак. Шими почувствовал костяшки отцовских пальцев по своей скуле, и из его глаз брызнули слезы. Вряд ли это был плач, скорее, от удара лопнул резервуар со слезами. Но он все равно не обернулся, а только глубже втянул голову в плечи. Ждать ли третьего удара?

Кажется, отец сопроводил кару словами: «Ты мне не сын». Или это был его собственный голос?

Но если эти слова произнес отец, то он ими и ограничился.

В его молчании ощущалась угроза, и это пугало. Бывают прегрешения, для клеймения которых не хватает всех возможностей языка.

Его мать была наверху, в постели. В очередной раз страдала мигренью. Не этого ли дожидался целых три дня отец — возможности поколотить сына не на глазах у жены? В перепуганном мозгу Шими мелькнула и более страшная мысль: вдруг мать потому и слегла, что тоже знает? Не это ли причина ее мигрени?

Объяснения, как кто-либо мог все пронюхать, не существовало. Он убедился, что в доме пусто, прежде чем начать копаться в корзине с грязным бельем матери. Эта пустота в доме и стала для него подсказкой. Один из величайших уроков, который он усвоил с тех пор на всю жизнь, гласил: никогда не оставляй мальчишку одного в пустом доме.

Кто же мог подсмотреть за его занятием?

Мать? Ни в коем случае: она упала бы в обморок.

Отец? Тоже нет. Он бы прямо там задал Шими по первое число.

Оставался только Эфраим. Эфраим, слонявшийся по дому, искавший, какую бы пакость учинить, что бы стянуть у Шими, какую бы гадость подбросить ему в шкаф.

Эфраим, на которого Шими мог бы, если бы не признал, не воспротивившись наказанию, собственной вины, попробовать переложить часть ответственности.

Несмотря на то, что Эфраим был младше Шими на десять месяцев, все знали, что он сильнее брата по характеру. Семейный клоун. Никто не заклеймил бы Шими как лгуна, обвини он брата в предложении учинить эту проказу. Опять Эфраимовы штучки! «Не дрейфь, Шим, давай, пока дома никого нет!» У Эфраима был заразительный смех, круглая физиономия, широкий рот, белые зубы. Вылитый арабский беспризорник. Ни секунды не мог усидеть на месте. Если бы он стянул у вас бумажник, вы бы только беспомощно улыбнулись. Плутишка, всеобщий любимец. Но чтобы на такое решился сам Шими с его скорбным взглядом и опущенными уголками рта?! То, что в исполнении Эфраима выглядело бы проступком, простительным по бурности натуры, у Шими превратилось в гнетущее, тяжкое преступление.

Потому отец его и ударил: потому что он не был милым плутишкой.

Выходило, что на него донес Эфраим, вечно искавший и находивший неприятности. Это объясняло трехдневную отсрочку. Три дня Эфраим глупо хихикал про себя, а потом не выдержал и выдал брата.

Нескончаемый стыд жужжал вокруг Шими, как рой шершней. Деяние, разоблачение деяния, кара за деяние. Спустя годы Шими раз за разом снилось, что он — его мать и что на нем лежит отец. Он все еще помнит, каким мягким был в этом сне его разинутый рот.

Дальше той затрещины как будто не пошло. Но его смирение оказалось прообразом дальнейшего.

В присутствии отца он не чувствовал себя мужчиной.

9

— …Тебе очень идет, — говорит Эйфории Принцесса. — Не уверена, удобно ли тебе будет помогать мне в этом в ванной, но на открытие сессии парламента или на встречу с королевой ты теперь вполне могла бы отправиться.

Эйфория старательно исполняет реверанс.

— Для того и куплено, миссис Берил.

— Где ты предполагаешь повстречать королеву? У меня под кроватью?

Сарказм Принцессы Эйфории нипочем.

— Нет, миссис Берил, в ее доме.

— Она предложила тебе работу?

— Нет-нет, мне очень нравится работать у вас. Просто наведаюсь к ней на чай.

С этими словами она распускает шнурок, стягивающий ее цветастую сумочку, и достает приглашение на летний прием в королевском саду.

— Это «Примарк»? — интересуется Принцесса.

Эйфория недоуменно смотрит на приглашение.

— Я не об этом, — говорит Принцесса. — Я про сумку. Ладно, показывай.

Эйфория показывает Принцессе свою сумочку.

— Я про приглашение!

Сконфуженная Эйфория роняет приглашение, после чего с трудом поднимает его из-за узости юбки.

— Смотри не урони чего-нибудь при принце Филиппе, — советует ей Принцесса.

Она с некоторым раздражением изучает приглашение от лорда-камергера на прием в саду Букингемского дворца. Саму ее приглашали в Букингемский дворец всего четыре раза, что, учитывая ее почтенный возраст и связи, очень мало по сравнению с одним разом Эйфории, не способной похвастаться ни почтенным возрастом, ни связями.

— Что за службу ты сослужила обществу, заработав это приглашение? — интересуется она.

Эйфория сияет от гордости.

— Мой муж — пожарный.

— Это прием для пожарных?

— Он рисковал жизнью, спасая младенца. Целых два раза.

При упоминании первого младенца Принцесса морщит нос, а при упоминании второго отворачивается.

— Тогда объясни, зачем явилась сюда в платье, в котором собралась к королеве? Ты отправишься туда после работы? Не поздновато ли для приема в саду?

— Я надеялась на ваш совет, миссис Берил. Настя говорит, что по части королевского протокола вы — надежный авторитет.

— Не хочешь ли ты сказать, что ты и эта молдавская неряха обсуждаете в моей кухне королевский протокол?

Эйфория загораживает лицо приглашением от лорда-камергера.

— Не все время, миссис Берил.

— На какую же тему тебе понадобился мой совет? Годится ли твое платье?

— Оно не слишком яркое?

— Да уж, яркое, но, исходя из моих знаний о королеве, оно ей, скорее, понравится. Она много раз объезжала страны Содружества и пристрастилась к этническим одеяниям. Принц тоже любитель смуглых женщин в ярких одеждах. Я бы посоветовала еще тюрбан, если он у тебя есть. Если нет, я бы соорудила его тебе из скатерти. Только не огорчайся, если тебе не удастся ни с кем из них поздороваться за руку.

Это предположение Эйфория отметает решительным движением головы. Похоже, она сама кое-что смыслит в королевском протоколе.

— В приглашении написано, что хозяевам доставит удовольствие мое общество, — говорит она. — Значит, рукопожатие будет. Что передать ей от вас?

Принцесса размышляет.

— Было кое-что, да я запамятовала, — говорит она.

Настя, находясь в кухне, подслушала этот разговор.

— По-моему, вид у тебя в самый раз для встречи с королевой, — говорит она Эйфории, улучив момент остаться с ней наедине.

— Миссис Берил того же мнения.

— Нет, просто миссис Берил к тебе снисходительна. Извини, но для нее ты — дешевое развлечение. Пакетный тур. Так уж англичане относятся к чернокожим.

— Она сказала, что мое платье красивое.

— Да, для чернокожей.

— Я и есть чернокожая.

— Миссис Берил видит твою черноту иначе. Мой дружок читал книгу о том, что для людей Запада восхищение культурой восточных народов — способ смотреть на них сверху вниз. Высокая оценка — новый вид империализма.

— Я не с Востока.

— Для людей Запада все мы — Восток.

— Ну и ладно, все равно я пойду на прием в саду в этом платье.

— И правильно. Только не дай королеве оскорбить тебя словами, что у тебя славный вид. Ты ее опереди, первой скажи ей, что она славно выглядит.

— Передать ей что-нибудь от тебя?

Настя задумывается.

— Скажи ей, что времена культурного присвоения прошли.

Эйфория кивает, хотя про себя решает, что не станет говорить такого королеве.

— И спроси ее, — спохватывается Настя, — не найдется ли у нее свободного принца мне в мужья.

Чтобы доказать свое утверждение о высокомерно-снисходительном отношении миссис Берил к экзотике, Настя на следующей неделе надевает на работу молдавский национальный наряд. Она уверяет Эйфорию, что это взбесит миссис Берил.

— Как я выгляжу? — спрашивает она хозяйку, вертясь перед ней.

— Дерьмово, — отвечает Принцесса.

10

Простимся, Дорогой Дневник, с дорогим Альбером, но прежде чем перейти к «Б» — собственно, никаких «Б» я не наскребу, не считая Болдуина, поцеловавшего мне в детстве руку, и Блэра, поцеловавшего меня в щеку в старости, — я должна подчеркнуть свою решимость не уходить из жизни в таком потрясении и ожесточении, как вышло у Альбера. Изволь располагать все в строгом порядке, не то под конец взвоешь. Записывай, что где лежит. Так, на всякий случай. Препятствуй расползанию.

Так называемая деменция, решила она, — всего лишь неспособность соблюдать внятную систему регистрации. Лишиться ума значит забыть, как ей пользоваться.

Чем больше я забываю имен, тем больше придумываю. Скоро уподоблюсь Богу: буду знать всех только по присвоенным мною самой именам. Придумала фамилию Дементьевна для молдавской потаскухи, за плату сидящей со мной всю ночь на случай, если я свалюсь с постели, а на самом деле занимающейся сексом по мобильному телефону, лишь только я погашу свет. Не удивлюсь, если в число ее клиентов входят Пен и Сэнди. «А сейчас я снимаю пояс с подвязками…»

Впрочем, у моих ребятишек есть оправдание: они женаты на фригидных стервах.

Настиер Дементьевна…

Вышло так правдоподобно, что вряд ли я это сочинила. Либо мне попалась на глаза ее визитная карточка, либо она — русская теннисистка, которую я случайно увидела на огромном, от пола до потолка, телевизоре, купленном мне Пеном для просмотра Уимблдонского турнира, — все что угодно, лишь бы старая карга сидела смирно. (В свою бытность теневым министром труда и соцобеспечения Пен предлагал снабдить 52-дюймовыми телевизорами всех жителей страны старше семидесяти лет. Телевизор вместо пенсии. Или это был Сэнди?)

Альбер запал бы на эту потаскуху. «Где это, Дементьевна, дорогая? Куда подевалось?» Она бы уж ему показала, не сомневаюсь! Я никогда не была той женщиной, которая была ему нужна. Да и он не был моим мужчиной, если для меня вообще существовал правильный мужчина. Лучшее, что я могла получить, — некто, мало мозоливший мне глаза. Спутник на те часы или минуты, когда я в нем нуждалась.

Все слишком засиживаются. Только что у меня побывала пара правнуков. Их цель — добиться, чтобы я упомянула их в своем завещании, потому что в нежности ко мне они не замечены. Наверное, это внуки Пена. Пена я назвала, если верить мне, в честь Пенфея, съеденного живьем родной матерью. Сэнди, что не менее очевидно, обязан именем Тисандру, убитому Медеей. Ох уж эти мамаши! Я принадлежу к продолжительной и гордой традиции сыноубийц. Жаль, что я не родилась на две тысячи лет раньше — хотя почти что тогда и родилась…

— Здравствуй, прабабушка.

Точно, Пеново потомство. Я ничуть не более чудо-прабабка, чем была любящей бабушкой или заботливой (словечко, которое мне очень хочется забыть) мамочкой, и норовлю отворачиваться от всех детей, но эту парочку все-таки раскусила: узнаю этот их взгляд «не вижу / не желаю видеть», слепоту их младенческого благочестия, презрительное отношение к безмозглой прабабке, веки как шоры, прячущие нежелательную картину. Точь-в-точь взгляд Пена, а еще раньше — его папаши, отпетого марксиста-ленинца, чей плебейский гардероб мне, как прачке Революции, выпало перестирывать. Забавно ведь, что не существует ни одного портрета Маркса в жилетке. Истинный революционер обязан одеваться как денди, он, как правило, слишком тщеславно относится к своему облику, чтобы отвернуться от вас, как делал Пен, в надежде больше вас не увидеть, когда придется снова повернуться.

При всем том отец Пена был нежным любовником, чему не следует удивляться. Он сделал мне ребенка, отнесся к этому как к счастливой случайности и даже не прочь был помочь, когда мог собрать зрителей из числа своих профсоюзных подпевал с присными. При этом смотрел в сторону из страха оскорбления — конечно, чтобы не быть оскорбленным, а не оскорбителем; но помощь есть помощь, в какой бы форме ее ни оказывали.

Папаша Сэнди, мой Блестящий Тори, наоборот, таращил глаза, когда делал меня беременной, совсем как летчик, наблюдающий, куда упадет брошенная им бомба. Но, если подумать, он редко обращал на меня внимание. Никогда не видел, что я надела; когда я ничего не надевала, тоже, кстати, оставался безразличным. Глаза требовались ему для двух видов деятельности: для вождения машины и для блуда. Все остальное время он мог бы жить слепым. Так что насчет того, чьи именно внуки пришли меня проведать, я могу и ошибиться. Внуки мужчин — ограничимся этим. Наследники тревожных сирен, выгонявших их отцов и дедов из постелей и заставлявших бежать куда глаза глядят — или не глядят.

Были ли последние сто лет худшими из всех для мужчин? Все они слишком самодовольны или пугливы, чтобы что-то разглядеть, — и я даже не уверена, стоит ли проводить это различие. Пен-старший — как бишь его звали? — не мог вытерпеть никаких противоречий, не выносил даже того, кто, судя по виду, мог иметь собственное мнение. Не потому ли, что опасался, как бы противоречие не открыло ему нечто о нем самом? Ужас. Единственное подходящее здесь слово — ужас. Ужас перед чем-то иным. Посмотрев на женщину, они угадывали в ней окончательное, неопровержимое «иное».

Отсюда их вечно опущенный взгляд.

Сколько мне лет? Каким бы ни был мой возраст, я накопила авторитет. Поэтому не сомневайтесь, когда я утверждаю, что не найдется ни одного мужчины, способного откровенно и бесстрашно выдержать взгляд женщины — что в спальне, что за ее пределами. «Сумею ли я? — думают они все. — Получится ли у меня? Окажусь ли я полноценным мужчиной? Война, любовь, карьера — испытание за испытанием… Окажусь ли я на высоте?»

Отвечать им всякий раз «нет» значило бы проявлять наивысшую доброту. Все это ни к чему, я совершенно ничего от вас не жду — но: нет, не окажетесь.

Мне доводилось слышать, что Великая Война извела мужчин.

О, да.

Мой первый сын был зачат в день объявления Британией войны Германии. Подозреваю, в тот день много кого зачали. «Сейчас я должен вам сообщить, что такого сообщения мы не получали…» — слушали мы слова гробовщика, нашего тогдашнего премьера[12], и сразу ныряли обратно в постель. Это походило на прыжки со скалы с зажатым в кулаке полисом страхования жизни.

«Если будет мальчик, назовем его Невиллом», — сказал мой муж Харрис, вытирая пот со лба.

«А если девочка?»

«Нелли. Но мы будем молить Бога, чтобы это была не девочка».

«Почему?»

«Для девочки этот мир слишком жесток».

Харрис был сентиментален. «Он слащавый, — предупреждала меня мать. — Брюки придется носить тебе».

Харрис был директором начальной школы в Сэлфорде, где я помогала разбирать детские игрушки. В тот день мы были дома, потому что было 3 сентября — моя память на давние времена безупречна — и школьные каникулы еще не завершились.

«Не знаю, как объяснить это детям», — сказал он.

«То, что мы опять легли?»

«Нашу войну с Гитлером».

«Скажи им, что мы противопоставляем злу добро», — посоветовала я.

Он покачал головой.

«Не все, кого мы будем убивать, воплощают зло».

Говорю же, он был сентиментален. Вечно покупал мне пальто, шарфы, резиновые сапоги — хотел защитить меня от ненастья. «Ты такая молодая и хрупкая, — твердил он. — Иногда я думаю о тебе как о дочери, а не как о жене». Что ж, я и вправду была еще молоденькой. Он относился ко мне, как отец Гамлета — к Гертруде: «Он ветерку не позволял лица ее касаться»[13]. Значило ли это, что меня ждал роман с его братом? Мы еще об этом поговорим, если я не забуду. Если нет, не отчаивайтесь. Я придумаю что-нибудь не менее mechant[14].

Родился мальчик, и мы назвали его Невиллом. Он с первой минуты выглядел как настоящий Невилл. Можно было без усилия представить его точно в таком же смокинге, в котором обращался к нации с важными сообщениями Чемберлен. И с такими же усами. А теперь мои отпрыски обращаются к нации в жилетах. Спаси нас, Боже, если нам придется идти воевать с такими лидерами.

Харрис и Невилл — мой маленький мужской мир. Честно говоря, я, хоть еще девчонка девчонкой, была хранительницей их обоих. Может, Харрис и защищал меня от стихии, но я защищала его от всего остального. Когда он уходил воевать, я погладила ему рубашку, поправила галстук, положила ему в карман ручку, чтобы он писал мне весточки, и подергала его за уши.

«Будь сильным», — напутствовала я его.

Слезы брызнули у него из глаз, как из двух водяных пистолетов.

Тогда я впервые поняла, до чего мужчине тяжело быть мужчиной. Казалось, у него ничего нет внутри, одна жижа из чувств. Суровые дела поручают не тому полу.

Я обняла его.

«Я боюсь не за себя, — сказал он, — а за тебя и за маленького Невилла».

Для него было невообразимо, как мы будем справляться без него, хотя защитник из него всегда был неважный. Мне приходилось самой расправляться с крысами и с пауками. Я сама спрыгивала с кровати, хватала тапок и вопила, как целая бригада землекопов, когда в ночи скрипела половица. Добытчиком его тоже трудно было назвать. То немногое, что он зарабатывал, он не умел потратить с умом. Сколько пар резиновых сапог мне необходимо? Сколько он забрасывал кассовых книг и гроссбухов, в которых сначала прилежно записывал свое имя, адрес и год? Он вел учет каждой купленной марки, но не знал, какую аренду мы платим. Школьники его любили, потому что он был одним из них: таким же безответственно аккуратным, так же грыз карандаш, решая задачу, так же спешил выбежать во двор, чтобы поиграть. «Мальчики и девочки…» — такими словами он начинал утренний сбор; вернувшись домой, он обращался ко мне и к малышу Невиллу точно так же: «Мальчики и девочки…»

Он погиб уже через неделю после переброски в Ливию (или в Ливан), хотя считал, что с итальянцами воевать не так опасно, как с немцами. Наверное, он думал, что его ждет там обмен ариями из популярных опер, а не автоматными очередями. Но сердце мне подсказывало, что он не выживет нигде, куда бы его ни послали. Даже от Невилла было бы больше толку. Я представляла, как он идет в атаку, потрясая винтовкой, словно куском мела, и крича: «Мальчики и девочки, уймитесь!»

Сейчас я вижу его отчетливо, гораздо отчетливее, чем мужчин, к которым испытывала гораздо более сильные чувства, хотя тогда он чрезвычайно легко выскользнул из моей жизни, как если бы меня перевернули вниз головой и он вывалился из карманов брюк, которые мне приходилось носить за нас двоих.

Харрис. Подумал ли он о Невилле и обо мне, когда пал в бою? Даже если да, какой в этом смысл, ведь такой длинный отрезок нашей жизни остался ему совершенно неведом? Думал ли он сам о том, что со временем станет для нас никем? Думал ли, что его слезы были напрасной растратой горя? Или ни о чем не думал, как не буду ни о чем думать я, когда листы обшивки моего сознания наконец разъединятся и унесутся куда-то на орбиту? И не следует ли в таком случае приветствовать забытье?

Никогда не забудем.

Но лучше бы забыть.

11

1939 год. Год панталон. По случайности это совпало с началом Второй мировой войны. В войне есть смысл. Она позволяет увидеть личные проблемы в правильном ракурсе. Для Шими Кармелли этот стоп-кадр — он в маминых панталонах — стал правильным ракурсом для войны.

Это была война Эфраима, а не его. Как только она стала реальностью — когда через Стэнмор проползла колонна бронемашин и старик с «Юнион-Джеком» высунулся из окна своей спальни, чтобы их приветствовать, — Эфраим записался в солдаты. Сделав из ручки старой швабры деревянное ружье, он окопался на общинном выгоне Литтл-Стэнмора, где брал на мушку любой предмет в небе, который можно было принять за вражеский самолет. Родители загоняли его домой, особенно когда на юге, где находился Сити, стал подниматься дым, а сирены звучали все ближе, но он всегда находил способ улизнуть, пугал захватчиков своим противогазом и ночь напролет вел зенитный огонь. Литтл-Стэнмор не представлял для люфтваффе особенного интереса, зато аэродром в Хендоне, где тренировались польские летчики, требовал охраны, поэтому когда поблизости от него упал немецкий самолет, Эфраим приписал эту победу себе и сделал прорезь в лацкане своего школьного блейзера. «Еще один», — сообщил он брату, но тот пожал плечами и ушел.

Они много спорили о патриотизме. Эфраим считал, что Шими мало старается ради своей страны.

— То ли дело ты с деревянным ружьем, — отмахивался Шими. — Может, уймешься?

— Я, по крайней мере, дарю стране надежду. При виде твоей физиономии люди могут подумать, что лучше проиграть войну.

Так ли страшен проигрыш? Шими не желал зла другим членам своей семьи, тем не менее его грела мысль о немецком пилоте, бомбящем их дом. Взрывы испепелили бы его стыд.

— Нам эту войну не пережить, — сказала Соня мужу. — Я знаю, чем такое кончается.

Она боялась, что мальчиков эвакуируют, но этого не произошло. Боялась, что Маноло призовут, но и с этим обошлось.

— В Литтл-Стэнморе не опаснее, чем в Дербишире, — уверял ее Маноло. — Потому я и привез вас сюда.

Она кивала, как кивала всему, что бы ни говорил ей Маноло. Его слова были волшебными. Они дарили жене уверенность уже в тот момент, когда слетали с его языка. Но стоило ему отойти — и слова уходили вместе с ним. Дербишир? Так ли уж безопасно в Дербишире?

Маноло не призывали, так как он был занят важной для победы работой. Он говорил жене, что чинит автомобили для шишек, но обходил молчанием тот факт, что шишки были командованием истребительной авиации, чей штаб в Бентли Прайори располагался в считанных милях от Стэнморского луга. Он знал, как бы она на это отреагировала. Бомба, падающая здесь, предназначалась бы для этого штаба? Да, если смотреть на вещи пессимистически. Нет, если ты — Маноло Кармелли.

Когда закрылась местная школа — во-первых, из-за нехватки учителей, во-вторых, из-за необходимости строить на школьной спортивной площадке бомбоубежища; ну, а потом было уже не до открытия школы — Соня попробовала учить детей сама, но раскрытые учебники так и остались лежать на кухонном столе, дальше этого дело не зашло. Семья ужинала, косясь на них. Это тоже было кое-какое обучение — утоление голода среди ошметков знаний. Соня часами сидела на набитом соломой диване, поджав колени к подбородку, кутаясь в старинные бабкины шали, прижимая ко рту расшитый платок и делая вид, что читает, а на самом деле прислушиваясь в ожидании налета. Маноло чинил автомобили для командования истребительной авиации, Эфраим сбивал самолеты, оставался один Шими, с ним она и коротала время. Они слышали дыхание друг друга. Другая мать погнала бы угрюмого мальчика на улицу, помогать воевать младшему брату, но беззвучное присутствие Шими помогало ее одиночеству. «Он — моя ошибка», — признавала она порой, но обычно была слишком одинока, чтобы думать о ком-то, кроме самой себя.

Так они сидели под перекрестным огнем взаимной вины — он на полу, опираясь на локти, погруженный в изучение френологического бюста из керамики, подаренного ему на день рождения братом отца, Раффи — смуглым, как пуштун, экстравертом с усами английского командира эскадрильи. Шими сравнивал этот бюст со своей собственной головой, постоянно проводя измерения того и другого. В те моменты, когда мать, по его мнению, отводила от него взгляд, он прерывал свое занятие и наблюдал за ней. Кто она такая? Да-да, она его мать, но что это означает? Он унаследовал ее поникшее лошадиное лицо с впадинами безнадежности под глазами, но все равно не видел ни малейшего сходства, не чувствовал ни связи, ни привязанности.

Он был уверен, что она не знает о его проступке. Отец ничего ей не сказал. Он уже начинал жалеть о ее неведении. Он бы попросил прощения, она бы ответила, что он не виноват. Таинственность только усугубляла его вину.

Когда она обнимала его, он морщил нос, не зная, откуда берется этот сладковатый дух разложения — от ее деревенских русских платков и вязаных шалей или от него самого.

Он посягнул на нее — вот в чем состоял его грех. Посягнул на священное таинство ее брака и понес наказание: теперь он знал о ней больше, чем должен был. Есть такие области, куда сыну нельзя соваться.

Неужели ему уже нет пути назад? Вот главный вопрос, на который он хотел получить ответ.

Скажи мне, что я неправ, мама. Скажи мне, что это пустяки.

Но ей было невдомек, что он натворил и что переживает. Да, он погряз в замкнутости и безнадежности. В точности как она.

Что ж удивительного, что отец не мог на него смотреть. В его жизни и так была одна поникшая натура. Слава Богу, что был еще Эфраим.

Подарок дяди Раффи послужил толчком для напряженных мыслительных усилий. Шими набрал в местной библиотеке книг по френологии и по сто раз в день ощупывал собственную голову в поисках выемок и шишек, ответственных за замкнутость, мимикрию и надежду, отклонений в размере мозга, проявляющихся в строении черепа, которые объясняли бы аномалии его личности.

Вскоре он перешел к карандашным наброскам черепа. Любой, кто не знал, чем он занимается, принял бы их за карты Африки: пучки нейронов легко было принять за великие реки, прорезающие континент, а пазухи, выпирающие за пределы черепной коробки, — за обезумевшую растительность африканских джунглей.

Науки во всем этом не было почти никакой. Френология не пыталась заглянуть внутрь мозга, предполагая, что содержимое проявляется в очертаниях черепа. Так и карандашные портреты Шими становились внешним отражением внутренней работы. Это было искусство, а не наука. Изгибы черепа подтверждали то, что он и так знал об ужасных ямах у себя внутри. Зачем же тогда он упорно нащупывал свои впадины и шишки? Не в избыточной ли надежде набрести в процессе исследования на тропинку к лучшему себе? Не протекала ли где-то среди эгоистических пристрастий и нравственных ограничений очистительная река искупления?

Он покидал дом только тогда, когда приходилось спускаться вместе со всей семьей в бомбоубежище под зданием муниципалитета. Он умолял родителей оставить его дома, предоставить судьбе. «Подумаешь, если меня убьет взрывом? — говорил он. — У вас останется Эфраим». Но его все равно волокли вниз, в адскую скученность. Чем ближе он оказывался к другим людям, тем больше они, по его убеждению, знали о нем. Кто им все разболтал? Эфраим? Отец? Или его выдавала собственная физиономия?

Война обошла его стороной, мир тоже. Пока Эфраим плясал на улице, Шими упрямо сидел в четырех стенах: от рисования карандашом атласов черепа он перешел к лепке из пластилина черепов, которые выстраивались на каминной полке в его комнате, как головы африканцев, отрубленные в давней бойне, а потом извлеченные из земли.

Внезапная смерть Сони меньше чем через год после окончания войны стала для Шими куда более значительным событием, чем сама война; по его мнению, он не должен был пережить мать. Все ее жизненные проявления сводились к грусти, страху и усталости. Но никто не ждал, что она угаснет, не дожив до сорока пяти лет. Не его ли это вина? Не погубил ли он мать своими мыслями? Вдруг, пытаясь смягчить свою вину, он отрекся от нее в душе, так что его отказ от матери стал для нее неотличим от отказа от самой себя? Нащупывая шишки у себя на голове, он не мог нащупать ответ. Фарфоровая модель человеческого сердца — вот что ему требовалось на самом деле…

Расставание с ней произошло у него в сердце в тот момент, когда она слегла. Он силился докопаться до родников сочувствия и грусти, но все тщетно. Ее болезнь стала свидетельством его неадекватности. Просыпаясь утром, он думал не о ее самочувствии, а о том, как сам проживет новый день. Что от него потребуется? На что ему придется смотреть? Слишком многое ему было невыносимо видеть. Не только ее физическое угасание, но и инвентарь немощи: сначала палки, ходунки, инвалидное кресло, потом внезапно появившиеся у ее постели и в ванной посторонние предметы: банки, ведра, стульчаки, утки и прочее, названия чему он не знал и не желал знать, пакеты использованных бинтов и ваты. Потом запахло переставшим функционировать телом. Шими боялся сойти с ума от своего чувства отвращения. Это моя мать, твердил он себе. Я должен не отшатываться от нее, а еще сильнее ее любить.

Его отец и Эфраим вместе делали мужскую работу: ухаживали за ней, переворачивали, приносили то, что было ей необходимо. Он гадал, не отвергают ли они его помощь из принципа, не желая, чтобы он находился рядом с ними, а главное, рядом с ней, не считают ли, что он сделает все только хуже; или они из сочувствия к нему не возлагают на него обязанности, которые ему не по плечу? Так или иначе, он слонялся по дому как привидение — уж не привидение ли собственной матери? Ненужный, ничего не замечающий, никем не замечаемый.

А когда, окончательно обессилев, она позвала его… Но это уже другая история.

В месяцы, последовавшие за ее смертью, он не стал менее призрачным. Когда открылась школа, он учился неважно — и недолго. Учителя, видя, что он смотрит в окно, а не на доску, швыряли в него мелом и тряпками. Порой он даже не замечал, что в него летит. Реальность с ее событиями была не для него. В другую эпоху он стал бы мистиком. «Шими не сосредоточен», — писали в его школьном дневнике, но у него не было матери, которая могла бы поговорить с ним об этом, а отец сам становился отрешенным. Без жены Маноло растерялся. Он полюбил смотреть на ее грустное лицо с того момента, как впервые увидел, и теперь лишился не только ее, но и цели, которой она его наделяла. Он был ее защитником. Она заунывно взывала к нему с вершин, и целью его жизни было спускать ее вниз, поддерживать, подбадривать. Спасать от всего, что ее страшило. Чем сильнее был ее страх, тем лучше. Это делало его сильнее как ее мужчину, ее защитника. Но он ее не уберег.

Он считал себя семьянином, но на самом деле для него имела значение только Соня. Сыновья имели для него второстепенный смысл. Когда его покинула она, они тоже его покинули.

А уж от Шими он сам отвернулся много лет назад.

Вера жены никогда его не интересовала. Это была ее цветастая шаль, не более того. Жалкое плетеное убежище. Но он позаботился, чтобы ее погребли на еврейском кладбище, нашел синагогу, где его научили молитве по усопшей. Он усердно твердил ее целый год, не пропустив ни одного утра.

Сыновей он с собой не брал.

Хотя у Шими было подозрение, что порой он тайком водит туда Эфраима.

12

Желая помочь своим помощницам в выполнении их обязанностей, Принцесса составила некое пособие по уходу, хотя его содержание свидетельствует о ее намерении помочь в уходе не столько за ней и за квартирой, сколько за их собственными персонами.

Обложку она расшила улыбающимися анютиными глазками бордового цвета, чтобы руководство хотелось взять в руки. Оно недлинное, лаконично и название: «Книга для молодых служанок иностранного происхождения низкой и средней классовой принадлежности».

В руководстве пять разделов:

Гигиена.

Уважительность.

Скромность.

Благодарность.

Язык.

Хранить его полагается в верхней части кухонного винного холодильника на пятнадцать бутылок. С точки зрения Принцессы, это место представляет наибольший соблазн если не для Эйфории, то для Насти, которая нуждается в совершенствовании поведения больше, чем Эйфория — той больше всего вредит избыточная оплата ее услуг.

Принцесса горда доступным разговорным английским, которым она написала руководство, а также разумностью содержащихся в нем советов. Там, где ее помощницы вправе ждать строгих наставлений, они находят снисхождение; но там, где их как будто ждет терпение, содержится всего лишь понимание.

Таково, по крайней мере, мнение Эйфории. Настю раздирают сомнения.

— Зачем мне чистить щеточкой ногти? — спрашивает она Эйфорию. — Я что, крестьянка?

— Ты сама говоришь, что британцы грязнули, — отвечает Эйфория. — Возможно, миссис Берил с тобой согласна.

— Тогда почему она сама этого не делает?

— Уверена, делает.

— Ты видела?

— Заставала ли я ее за этим занятием? Нет. Или ты спрашиваешь, видела ли я ее ногти? Тогда да.

— И что?

— Они чистые.

— Чистые — для старухи. А зачем мне надевать в душе сеточку для волос, когда я остаюсь на ночь?

— Чтобы не намочить волосы.

— Для этого надевают шапочку. Сеточка предотвращает появление волос в стоке.

Эйфория пожимает плечами. Эта предосторожность кажется ей разумной: вечно ей приходится вынимать из стока волосы.

— Речь идет о моих волосах, — продолжает Настя. — В этом доме волосы есть у меня одной. У тебя проволока, миссис Дьюзинбери вообще лысая.

— Никакая она не лысая, у нее красивые волосы.

— Редкие.

— Посмотрим на твои волосы в сто лет.

— Мне в сто лет волосы не понадобятся, я буду сидеть на троне.

В разделе «Уважительность» Принцесса подсластила пилюлю, вышив персидскую пословицу:

Та, кто хочет розу, должна помнить о шипах

Настя учит Эйфорию, что Персия теперь зовется Ираном и что Иран — главный спонсор мирового терроризма. Эйфория удивлена, что Настя знает такие вещи. Настя стучит себя пальцем по лбу:

— Мозги на что?

Эйфория отвечает, что предпочла бы более твердые доказательства, чем Настины мозги.

— Еще я читаю газеты, — утверждает Настя.

Эйфория никогда не видела Настю с газетой в руках.

— Я читаю их не здесь, — объясняет Настя.

— А где? — Насколько известно Эйфории, днем Настя посещает магазины здорового питания, а в темноте — ночные клубы.

— Мои маршруты — мое дело, — заявляет Настя. — У меня друг американец, он все мне рассказывает.

Эйфория предостерегает ее, что политические взгляды американцев не всегда заслуживают доверия, особенно тех, с кем можно познакомиться в ночном клубе.

— Я познакомилась с ним в магазине здорового питания, — возражает Настя.

Эйфория интересуется у Принцессы, звался ли Иран раньше Персией и правда ли, что он главный спонсор мирового терроризма.

— Рада, что ты проявляешь интерес к мировым делам, — говорит Принцесса. — Значит, мое руководство по уходу уже приносит плоды. Отвечаю на твой вопрос: это зависит от того, что подразумевать под терроризмом. Некоторые говорят, что тот, кто террорист для одних, для других — борец за свободу.

(Вечером того же дня Эйфория повторит эти слова Насте. «Вздор типичных слабоумных либералов», — фыркнет Настя.)

Сама Эйфория не вполне уверена, откуда у Принцессы такие суждения.

— Я исповедую беспристрастность из уважения к моим сыновьям, — объясняет та. — Для одного террорист — это террорист. Для другого — борец для свободу. Видишь, как мне трудно?

— А другие ваши сыновья, миссис Берил?

Принцесса не знает, о чем говорит Эйфория. Разве недостаточно двоих?

— Хватит на сегодня мировых дел, — решает она. — Мне пора обедать. Хочу яйца всмятку. С «солдатами»[15].

Эйфория позволяет себе шутку:

— С борцами за свободу, миссис Берил?

Она тут же спохватывается: руководство по уходу не поощряет шуток.

Персия Персией, но с самой пословицей не все ясно. Теперь пояснения понадобились Насте.

— Что значит «хотеть розу»?

— Стремиться к красоте.

— А если не любишь розы?

— Розу можно заменить другим цветком. Полагаю, в твоей жизни было мало растительности, учитывая климат в Болгарии. Могу предложить герань, этот безвкусный пролетарский цветок должен прийтись тебе по душе, хотя в данном случае он не подходит, ибо лишен шипов…

— Мне нравятся водяные лилии.

— Снова проблема с шипами. Не беда, пословицу можно переделать: «Та, кто хочет водяную лилию, должна помнить о воде».

Настя качает головой.

— Лучше уж уколоться, чем утонуть.

— Я тоже так считаю.

— Полагаю, шип — это вы.

— Правильно.

— И роза заодно?

— Я — все красивое и опасное. Была такой раньше.

Она ждет, что Настя скажет: «Вы до сих пор такая, миссис Берил», — но потом вспоминает, что это реплика Терпсихоры или как бишь ее?..

Эта не такая, слишком зациклена на самой себе.

— Мой парень говорит, что я красивая и опасная, мэм.

— Рада за тебя, но, надеюсь, ты не собираешься приводить его сюда. В разделе «Скромность» говорится: никаких парней.

— Я думала, это в разделе «Гигиена», мэм.

— Очень может быть, дитя мое. Но почему бы тому или иному правилу не быть повторенным два, даже три раза? Например, в разделе «Благодарность». Способ проявить благодарность ко мне — оставить своего парня дома.

— У меня дома или у него?

— Меня устроит и то и другое.

— Его дом в Америке, мэм.

— Тогда в порядке проявления благодарности к этой стране тебе следовало бы оставить его там и найти себе англичанина. У такого решения было бы и другое преимущество: англичанин помогал бы тебе в пятой категории — «Язык». Видишь, как чудесно все взаимосвязано?

Настя заверяет Принцессу, что ее американский парень говорит как самый настоящий англичанин.

— Ты уверена?

— Он меня учит, — отвечает Настя с улыбкой.

— Тогда тебе лучше найти того, кто будет учить тебя pronto — я не о мексиканце. Мы здесь не выносим никаких «как англичанин». Надеюсь, ты правильно поступаешь со своими волосами в душе.

— И грязь из-под ногтей выскребаю.

— Не дерзи мне, дитя мое, а то до крови недалеко. Помни, я — шип.

— Но не роза, — бормочет Настя себе под нос, удаляясь на кухню.

* * *

Принцесса пытается вспомнить, спала ли она когда-нибудь с американцем. На память приходит встреча с Рональдом Рейганом на приеме в американском посольстве, но у нее не выходит представить себя в его объятиях. Билл Клинтон тоже держал ее руку дольше необходимого, когда дошел до нее в очереди приветствующих. Красивые ногти, сказал он ей. Позже она узнала, что он все женские руки держал дольше, чем надо, и всем делал комплименты насчет ногтей. Это, конечно, испортило впечатление, но она услышала этот комплимент не в двадцать лет, а в восемьдесят. Красивые ногти в восемьдесят лет — немалое достижение.

— У меня роман с президентом Клинтоном, — сказала она по телефону сыну. — У него приятные руки. Он накладывает их на меня.

— Давай без гадостей, мама, — сказал Сэнди.

Наверняка это был он. Обычно она путала своих сыновей, но в этот раз постаралась позвонить тому, кому хотела. Про Клинтона должен был услышать тори. А про то, что она спит с Рейганом, нужно было соврать социалисту.

Если она и впрямь не переспала с Рейганом.

13

Когда Шими учился в выпускном классе школы, там читали вслух по ролям «Короля Лира». Пьеса соответствовала духу нации. «Нам, младшим, не придется, может быть, / Ни столько видеть, — ни так долго жить»[16]. Шими, этой ходячей неотвратимой катастрофе, поручили читать за старика короля.

Но Перкин «Орешек» Пэджетт, сквернослов с перхотью и нездоровой кожей, все испортил. «Прошу тут расстегнуть…» — прочитал Шими довольно безразлично, чувствуя облегчение от близящегося конца мучения. «И я покажу тебе мои орешки», — прошептал Пэджетт так, что услышали все, включая учителя английского Брендона Венверса. Перкин Пэджетт был одержим стремлением демонстрировать данную скрытую часть своей анатомии на каждом уроке, но не грубо, просто высунув наружу, а исподволь, неожиданно, при возможности даже серьезно, как бы по бескорыстной лингвистической или антропологической учебной надобности вычленить подспудную сексуальность. Слово «орех» было его излюбленным паролем, он норовил переставить в нем три последние буквы, после чего, пойманный учителем, бурно отрицал малейший намек на похотливые намерения.

В мальчишеской компании всегда найдется один, взваливающий на себя сексуальное просвещение остальных. Перкин «Орешек» Пэджетт окормлял класс Шими, а также осуществлял индивидуальное целительное шефство над ним самим.

Нуждался ли в этом Шими? По его собственному разумению, в тот год, когда грянула война, он ухнул в клоаку своей натуры и обнаружил там вещи, о которых не успевает узнать за жизнь иной взрослый мужчина. Но во многих других отношениях он был неопытен и наивен. Он никогда не целовался с девочкой, девичьей руки в своей и то не держал.

Заметив его робость, Перкин Пэджетт предложил научить его словам, которые понадобятся ему если не сейчас, то в последующей жизни. Например, словам, обозначающим предметы дамского туалета. Шими зажал уши. В словах для мужского туалета он тоже не нуждается, и дал понять это Перкину, когда тот исчерпал дамский перечень.

— А как же суспензорий?

— Без этого я тем более обойдусь.

— Почему? Это слово не грубое.

— Да, оно шуточное.

— Ты внедряешь новый критерий?

— Ничего я не внедряю. Шуточность — двоюродная сестра вульгарности, она высмеивает серьезные вещи.

— Что серьезного в твоем о-рехе?

— Все.

— Как насчет гульфика? Знаешь хоть, что это?

Шими не хотел выглядеть неучем.

— Как же не знать? Это чехол для твоего о-реха.

Шими недоумевал, на что он сдался Пэджетту. Он не сквернословил с ним на пару, не посещал с ним футбольные матчи, не ездил автостопом по субботам в Стэнмор, искать «куколок». Но Пэджетт все равно навязывался к нему в друзья. Однажды Шими пригласил его к себе домой. Пэджетт сразу подошел к фотографии Сони-невесты, нагло посмотрел Шими прямо в глаза, стряхнул на пол перхоть и сказал:

— Теперь понятно.

— Что тебе понятно?

— Какая куколка! Понятно, почему ты был в нее влюблен.

А однажды душным осенним днем, когда они, улизнув со школьного кросса, залегли в укромном уголке луга и стали, дымя одной сигаретой Player’s на двоих, хлебать из фляжки Пэджетта шерри, тот, опершись о землю локтем, навис над Шими и сказал:

— Я не хотел сказать о твоей матери ничего плохого на той неделе.

— Знаю. Не хочу о ней говорить, вот и все.

— Понимаю, догадался.

— О чем ты догадался? Тут не о чем догадываться.

— У всех нас есть секреты. Только это я и хочу сказать.

Шими стал разглядывать небо. Обычно небеса его не интересовали. Небо — оно небо и есть. Но это небо было светло-голубым, в нем плыли ватные облачка, похожие на овечек. Облачка из колыбельной, терпеливо ждавшие, пока о-рех их осквернит.

Шими хлебнул еще шерри и вытер рот. К черту! Что бы там Пэджетт ни знал, ему все равно.

— Пошли, — сказал он. — Остальные уже, наверное, в душе. Пора возвращаться.

Тут он почувствовал, как чужая рука расстегивает пояс на его шортах, и увидел, как «Орешек» Пэджетт сует руку ему в штаны. Преодолевая ужас, Шими пустил в ход одну из своих мрачных шуточек:

— Зря я забыл сегодня надеть суспензорий.

— Не беда, — проворковал «Орешек» неслыханным голосом чистейшей сладостной вкрадчивости. Голосом тлена, похожим на запах в доме Шими в те месяцы, когда там угасала его мать. — Расслабься. Я знаю, что делаю. Со мной ты в безопасности. Это так, ерунда.

Но для Шими Кармелли ерунды не существовало.

— Ну, как знаете, — уступил Маноло Кармелли, услышав от жены, что она не возражает, чтобы Шими сидел на полу у ее ног и измерял себе рулеткой голову. Но одно дело слова, другое — отношение. С его сыном определенно было что-то не так. Увидев в следующий раз рулетку, он ее конфисковал; с керамическим френологическим бюстом он поступил бы так же, если бы не помедлил, признавая изящество этого изделия. Шими явно испытывал любовь к этому бюсту, испещренному дурацкими метками, разграничивающими способности мозга мыслить и чувствовать; нельзя было отрицать, что плодам сыновнего труда — рисункам карандашом и пластилиновым копиям бюста — присуща своеобразная красота.

— Раз ты так встревожен, — сказала жена мужу, — то попробуй заинтересовать его чем-то другим.

— Чем, например?

— Хотя бы автомобилями.

— Автомобилями? Его?

Брат Маноло завозил в страну игрушки и игры; даже в условиях рационирования он умудрялся доставать вещи, исчезнувшие с магазинных полок. Узнав, что Маноло переживает из-за Шими, он купил мальчику глобус, к которому тот, разок крутанув, больше не прикасался, набор юного химика, с которым Шими не стал экспериментировать, и, наконец, комплект для фокусов с надписью «ПОРАЗИ ТВОИХ ДРУЗЕЙ» на коробке. Раньше Шими никого не поражал, и в этот раз у него тоже ничего не вышло. Эфраим, во всем стремившийся быть первым, овладел трюками еще до того, как Шими удосужился прочесть инструкцию: под его подбородком уже танцевал серебряный шарик, а стаканы с водой опрокидывались, не проливая ни капли. «Абракадабра!» — полюбил провозглашать он, тыкая Шими в грудь деревянной волшебной палочкой. Шими махнул на это занятие рукой: какое же это волшебство? Волшебство изменяет мир. Волшебством было бы сделать так, чтобы он не примерял материнских панталон. Чтобы — даже так! — полюбил своего брата. А комплект из коробки всего лишь позволял проделывать ярмарочные фокусы. Набор для черной магии, позволяющий менять содержимое сердца или стирать события из книги жизни — не просто изгонять их из твоей памяти, а делать так, чтобы они вовсе не случались, — еще вызвал бы у него интерес. Когда он обмолвился об этом дяде Раффи, тот сурово на него глянул, молча покинул комнату — и вернулся через неделю — другую с книгой о гадании на картах.

— Это наибольшее приближение к тому, о чем ты просил, — сказал дядя, взъерошив Шими волосы. — Книга научит тебя искусству карточного предсказания. Забавляйся!

Шими последовал дядиному совету. Гадание увлекло его — он увидел в нем подобие френологии, обнажение пружин людских поступков за пределами сознательных решений. Они просто совершаются, хочешь ты этого или нет. Все решается до твоего согласия — и все же сохраняется вероятность, что ты изменишь ход событий. Взять Эфраима, этого похитителя всего внимания и света, монополиста дерзости и бесстыдства. Выбирал ли он Эфраима себе в братья? Нет, зачем ему брат, полностью его заслоняющий? Эфраим был просто еще одним внешним проводником несчастья. Но обречен ли Шими всегда прозябать в рабстве у столь несчастливых обстоятельств?

Гадание на картах подошло характеру Шими, и он быстро преуспел в этом занятии. Благодаря своей незаурядной памяти и сосредоточенности он научился быстро вспоминать астрологический смысл любой выпадавшей при гадании карты: например, восьмерка червей предвещала неожиданный визит любимого человека, пятерка треф — предложение, которое невозможно отвергнуть, бубновая шестерка — бурную ссору. Мало кто способен остаться равнодушным к предсказанию собственного будущего, когда оно состоит из неожиданных визитов и предложений, от которых глупо отказываться. В их узком кругу разнеслась весть о его способностях. Все сестры Сони, прослышав о них, стали приглашать его к себе в Спитафилдс и усиленно нахваливать. Дядя Раффи заказал для него визитную карточку:

Избегни беды!

Пусть Великий Шими расскажет тебе о твоей жизни, прежде чем она случится.

Но, как вскоре выяснилось, дядя Раффи ошибся. Гадание служило не предостережением, а безжалостным светом, заранее проливаемым на свершившийся факт.

Мать умерла, и с этим ничего нельзя было поделать. Возможно, в этом был повинен Шими, но это не значило, что он мог бы ее спасти. Он не отказался от гадания, но уже не так верил в свое могущество. Это повторялось в его жизни снова и снова: поколебленное могущество — при могучей памяти.

А потом канул в ночи его отец. Шими ожидал этого, но опять-таки совершенно не мог этого предотвратить. Ожидал, потому что годами замечал, как смотрит отец на обоих сыновей после смерти их матери. Шими не считал, что он видит в них виноватых. Но они были плоть от плоти своей матери, возмутительно живая плоть, тогда как его плоть теперь гнила во тьме. При этих обстоятельствах он был обречен на то, чтобы тоже кануть в темноту. Шими не знал, куда подевался его отец. Возможно, поселился в соседнем районе, изменив внешность. Возможно, завел женщину. Или сам обернулся женщиной. Кто знает, вдруг он тоже примерял материнское нижнее белье?

Дядя Раффи не располагал сведениями о его новом адресе и только пожимал плечами со словами «Мой братец!», которые могли означать все что угодно. Его интерес к Шими постепенно угас. Такая уж это была семейка: проходила минута — и от интереса не оставалось следа.

Шими не исключал, что слеплен из того же теста. С глаз долой, из сердца вон.

— Теперь остались только ты да я, — сказал он Эфраиму.

— Нет, только ты, — поправил его Эфраим.

— Почему? Куда ты собрался?

— Хочу его найти.

Шими такая мысль не приходила в голову.

Но пока что Эфраим никуда не уходил. Достаточно того, что он объявил себя более добросовестным сыном, чем Шими, и пригрозил бросить его на произвол судьбы.

14

Однажды ее выбрали Матерью Года, но пусть она сама об этом расскажет. Ей нужно практиковаться. Она тренирует память с помощью головоломок на планшете, подарке сыновей на ее последний день рождения, но никакие тренировочные головоломки не закаляют вашу память так, как головоломка вашей собственной жизни.

Она просит Эйфорию ее испытать.

— Спроси меня, кто я.

— Кто вы, миссис Берил?

— Не уверена, что ты уловила принцип испытания, Дементьевна.

— Я Эйфория, мэм.

— Вот как? Что ж, Эйфория, раз ты знаешь, кто ты, то зачем спрашивать, кто я?

— Я знаю, кто вы, миссис Берил.

— А я нет.

— Вы…

— Стоп! Я должна вспомнить сама. Видишь свидетельство на каминной полке, между фотографией двух детей, которых я не узнаю, и письмом в рамке, приглашением от лорда-камергера на инвеституру Сэнди — слово, которое я чудом вспомнила; будет еще большим чудом, если ты его поняла…

— Подать вам его, миссис Берил?

— Нет, просто прочти.

— Тут сказано: «Настоящим свидетельствую, что Берил Дьюзинбери удовлетворила экзаменаторов…»

— Ты уверена, что там так написано?

— Да, миссис Берил.

— Удовлетворила экзаменаторов в чем?

— «По программе нравственной науки. В связи с этим ей присуждается…»

— Значит, не то. Придется тебе поверить мне на слово. Я была Матерью Года.

— Ничего удивительного, миссис Берил.

— Сарказм здесь неуместен, Эйфория.

Обвинение приводит Эйфорию в ужас.

— Я от чистого сердца, мэм! Я всегда твержу Насте, какая вы хорошая мать.

— Но она тебе не верит. Я не удивлюсь, если это так.

— Она не видит того, что вижу я, миссис Берил.

— Чего именно?

— Вашей гордости за сыновей и за их семьи.

— Надо полагать, «Союз матерей» разглядел то, что видишь ты, Эйфория. Выношу всем вам благодарность.

Что же разглядел «Союз матерей»?

Предоставим слово ей.

Не знаю, зачем велела этой дурочке искать свидетельство. Это была медаль. Была и есть, знать бы только, куда она подевалась. Какая-то шлюха из дневной телепрограммы назвала меня «примером».

Я еще подумала: примером для кого-то или примером чего-то?

Присуждается в знак признания, говорилось дальше, исключительного вклада, внесенного благодаря моим материнским усилиям моими сыновьями и вносимого до сих пор их сыновьями и дочерями — стараюсь их вспомнить — в политическое, финансовое и культурное процветание страны. Можно сказать, что на самом деле медалью наградили их. Или мою утробу, породившую, если смотреть из сегодняшнего дня, больше министров, чем существует министерств, больше парламентских советников, чем существует парламентских партий, больше генеральных директоров любезных правительству компаний из первой сотни по биржевому индексу FTSE, чем влезает в FTSE, больше смазчиков, чем наберется жадных до смазывания ладоней, одного ведущего независимой радиостанции и двух телевизионных критиков.

Я преувеличиваю, но только ради оживления отмирающего искусства гиперболы. За это — смазывание загребущих ручищ, а не гиперболу — меня наградил медалью Тони Блэр. Повесил ее мне на шею, как венок, как гирлянду из пачек масла, и чмокнул меня в щеку. «В этом есть что-то очень американское», — сказал он со смехом. «Тогда это должно вам нравиться», — парировала я. Он улыбнулся от уха до уха. Но этому выражению нельзя верить: улыбнуться от уха до уха никому не под силу — кроме Тони Блэра. Я не ненавидела его так люто, как мои мальчики. Никто и ничто никогда не могло их сплотить, а Блэр смог. Одного этого хватало, чтобы в него влюбиться или по крайней мере отложить вынесение приговора. Но потом он стал преследовать Тахана, моего младшенького, адвоката по гражданским правам геев, да еще объявил незаконную войну. Тахан никогда ни в чем не бывал прав, хотя я предпочитала его братьям, поэтому я стала сторонницей Блэра. Кажется, это называлось «бэби Блэра», хотя в семьдесят семь лет поздновато так называться.

— У него теплые губы, — доказывала я его хулителям.

— Он сумасшедший, — настаивали те.

— Любой, поцеловав меня, сойдет с ума, — отвечала на это я.

Верю ли я во все это? Как всегда, верю, пока говорю. Верить хоть немного дольше равносильно провалу в фанатизм.

Но я ни капельки не верю в любые речи любого адвоката по гражданским правам, особенно Тахана — неважно, что я питаю к нему нежные чувства. Незаконная война! В отличие от чего?

Мои сыновья не принимали не только самого Блэра, но и медаль, которую он мне присудил. Они возражали против награждения меня за их успехи, как и против того, — что одно и то же — чтобы причиной их успехов объявляли меня. Достигнутое ими достигнуто вопреки, а не благодаря. С этим нелегко было поспорить, но «вопреки», напоминала я им, тоже подразумевает должок. Если ты становишься годным человеком, чтобы улизнуть от матери, то это она придала тебе стартовое ускорение. Я жаждала для своих детей одного, соврала я в своей ответной речи: чтобы они были здоровы и счастливы. Успехи побоку. Стоило им пропасть из поля моего зрения — и я переставала дышать. Меня терзал страх пожаров, дорожно-транспортных происшествий, террора, войны — как законной, так и нет, — болезней, вшей. Ничто не имело для меня значения — только их благо. Пусть выживут — и довольно с меня. Боже, убереги их. Еще истовей твои молитвы за чужих детей, ведь их больше, а значит, больше опасность. Заботе нет конца… И благородная слеза в уголке глаза.

Ну, что скажешь? Разве я не заслужила медаль?

Если ты думаешь — а мои мальчики определенно так думали, — что «Союзу матерей» недурно было бы отчеканить целую связку медалей для армии кормилиц, нянек, сиделок, помогавших их растить, то я попрошу не забывать, что мою семью делали семьей далеко не только пригляд и поддержание жизни; огромную роль играл мой твердый интеллектуальный пример, даже в мое отсутствие. Как ни роптали они на ту небольшую Спарту, которую я им устраивала, в Аркадии они ничего не достигли бы.

Теперь — послание детям их детей: «Поздоровайтесь с прабабушкой — и брысь!» Мое время стоит дорого. Мне нужно внимать звуку, издаваемому пластами моего мозга, минующими друг друга, как корабли в ночи. Один мой муж — возможно, он был просто любовником, мнившим себя мужем, — считал остроумным говорить вместо «возможности» «возмочность». Всюду ему мерещилась моча, настоящий австралиец с пристрастием к шипящим звукам. Очень возмочно, что он все еще живет где-нибудь в Квинсленде в халупе с протекающей крышей и безуспешно пытается вспомнить — теперь-то мочеиспускание происходит у него под вопли боли, — почему упоминание мочи вызывало у него некогда приступы веселья.

Что смешного, девочки?

Ничего, мисс.

Из ничего и выйдет ничего…

Моя преподавательская траектория была захватывающей, ничего, что это мое собственное утверждение. Начинала я ассистенткой в начальной школе на севере, где раздавала ученикам карандаши, а в результате вознеслась на сияющие высоты, заделавшись Главой Практически Всего в школе в Гемпшире, среди учащихся которой значились особы иностранных монарших кровей. Из ничего и выйдет ничего, ваше королевское высочество. Rien de rien. Nada de nada. Но тут я дала маху. Для них из ничего выходило все. На их пути не стояло никакой несостоятельности — ни нравственной, ни умственной. Но это скучно. Что и когда им препятствовало?

С тех пор минуло много лет. Половина из них уже в могиле. Возможно, даже все. Лежат рядком в заледеневших гробиках, как мятные конфетки.

Как они потрудились при жизни? Остается гадать. Сколько из них приняло, что называется, мужскую смерть?

Есть шутка — «умереть как мужчина». Я бы предпочла учить мир достойной женской смерти. Как свидетельствует мой опыт, женщины уходят без крика, не раздавленные неудачами, без необходимости еще раз перебрать все загубленные возможности, прежде чем признать, что жизнь повернулась к ним спиной. Без обязательного последнего терзания. Женщины менее напыщенны — хотя в величии я им не откажу, — а потому меньше подвержены разочарованию. Не ожидай слишком многого — и твои утраты будут невелики. Лично я не боюсь озираться назад, не боюсь былых потерь и неудач. Этого добра у меня в избытке. От чего я никак не избавлюсь — это от привычки к самоанализу. Я так давно знакома с собой, что мне будет себя не хватать. По этой компании, по этой беседе я буду скучать.

Вот это для меня невообразимо — перестать беседовать с собой. С собой — или со мной? Правила грамматики тоже начинают от меня ускользать?

Беседа меня со мной?

* * *

Три дня я разговаривала — грамматически — с Арнольдом, которого мне нравилось называть Арнольдом Фини, пока я не сообразила, что он мертв.

Неважно, кем он был. Назовем его сквозным визитером. Представьте меня святым местом — и вам нетрудно будет отнестись к нему как к паломнику. Или к своеобразному туристу с зеленым мишленовским путеводителем в кармане. Слухами земля полнится. Если окажетесь неподалеку, принцесса Шшш… стоит того, чтобы сделать ради нее небольшой крюк. Мужчины передают друг другу женщин как грязную сплетню.

И вот Арнольд Фини стучится в мою дверь. Не помню, как долго он оставался со мной живым. Мертвым — три дня.

Три дня! Где были мои глаза — и все прочее? Как я умудрилась спутать труп с плотью, в которой бежит кровь? А так: с мужчинами калибра Арни и не такое бывает.

А односторонний характер разговора? Как насчет трупного оцепенения? Как насчет зловония?

Кто вы такие, чтобы спрашивать? Полиция?

Я дам вам тот ответ, который дала им. Я всегда была приверженкой монолога, довольствующейся собой в роли аудитории; мужчины, обделенные умом и терпением, приучили меня к своей неполноценной компании. Ждать от них адекватной реакции значит терять нить размышления. Поэтому я знай себе болтала, не заботясь о том, желают ли они следовать за моей мыслью.

Трехдневная беседа с мертвецом?

Знаю, знаю, как это звучит.

Но вот что я вам скажу: Арни был отменным слушателем.

И отменным притворщиком, хотя это, по-моему, одно и то же.

Он был — где, бишь, он был? В Базеле. Что-то в этом роде. Швейцария! Он предлагал мне к нему присоединиться, держать его мишленовский путеводитель, пока он разглядывает мертвого Иисуса кисти Гольбейна, но я ответила: ни в коем случае. Базель? Часы с кукушкой?

Так что он подался туда один для постижения того, что веками постигали люди покрупнее его: Христа на спине, с разинутым ртом, только что снятого с креста, мертвецки мертвого.

— Почему именно это? — спросила я его перед отъездом.

— Это картина — поворот, — объяснил он.

— Что в ней поворотного?

— Современность.

Я без удовольствия и без приязни чмокнула его в щеку, и он отправился в путь, захватив с собой «Идиота» Федора Достоевского.

«Почему это?» — спросила бы я, если бы заранее не знала ответ. Потому что безумец Федор перебросил Гольбейна из истории искусства в современную науку о безумии, сперва чуть не хлопнувшись перед ним в обморок, — хвала несуществующему Господу за случившуюся рядом женушку, имевшую при себе нюхательные соли, а потом вложившую в уста этого идиота/ святого князя Мышкина, или как там его звали, слова о том, что от этой картины человек может потерять веру. Арни не был уверен в наличии у него веры — отметим, что я клала глаз не только на атеистов, — но что у него точно наличествовало, так это вера в искусство. Он был на нем попросту помешан и вечно сам находился на грани обморока от того или иного произведения. Я не осмеливалась ходить в его обществе мимо Королевской академии из опасения, как бы его не сбил с ног просочившийся оттуда аромат живописной гениальности. Были у него и другие причудливые способы показывать эту свою страсть. На склоне лет он заделался дадаистом, а до того ходил в концептуалистах. Живописью он не баловался — подозреваю, не имел таланта, но стоило ему увидеть что-нибудь, способное его тронуть, как он этим «становился». Часами сидел, низко свесив зажатые ляжками руки, в позаимствованном у меня синем платье — так он подражал сезанновскому «Портрету жены». То становился обнаженной Энгра, то одалиской Матисса, то классическим атлетом, то всеми по очереди пациентами психбольницы Жерико с грустными, без искры разума лицами — это состояние ему особенно удавалось. Он неровно дышал к идиотам и к мертвецам. Чтобы узнать художника, полагал он, следует почувствовать себя в шкуре предмета изображения.

— Зачем тебе узнавать художника? — спрашивала я. — Знавала я нескольких, сплошное разочарование.

— Не в этом смысле, — отвечал он. — Моя мечта — проникнуть в тлеющую у них внутри загадку творчества.

Собственной загадкой бедняга Арни был обделен. Поэтому он занимался тем, чем обычно грешат эстеты: силился обзавестись аурой методом воровства. В то утро, когда я проводила его в путь поцелуем, его глаза горели именно этим намерением. Провести один горячечный день в Базеле — и вернуться Гольбейном, Достоевским и Иисусом в одном флаконе. Одного он не учел: что в его флакон добавится также Смерть.

Когда он вернулся, я накормила его ужином, после чего, инспектор, он залез в ванну — наибольшее доступное ему приближение к мраморному гробу — и залег там, прикрыв чресла наволочкой. Потом запрокинул голову, разинул рот. По его мнению, ужасная картина разинутого рта навела Мунка на мысль о способности картины лишить человека веры: ничто не имеет так мало общего с духовностью, не говоря об обновлении, как разинутый рот. В этом пункте я со всеми ими согласна. Арни являл собой убедительнейшую картину конца религии: одна клешня-рука свисала с края ванны (я не говорила, что месяцем раньше он был Давидовым Мюратом?) а голова указывала на потолок, выше которого не реяло никакого всемилостивейшего Небесного Отца. Я то заглядывала в ванную, то расхаживала взад-вперед, рассуждая на разные темы и не ожидая, что он выйдет из своего оцепенения. Я уважала его желания. Он жаждал познать другого, и я ему не препятствовала. Если бы не поломка стиральной машины, из-за которой у меня возникла необходимость простирнуть кое-что в ванне, все это затянулось бы еще на три дня.

— Арнольд Фини!.. Арни!.. Арни! Гляди, простудишься! — Я решила, что прямо так, с открытым ртом, он погрузился в сон.

Но его погружение оказалось глубже.

Я знаю, в чем меня обвиняют. Если бы я соизволила прервать свой монолог и закрыть рот, то, возможно, догадалась бы закрыть рот и ему.

Задним умом все крепки.

Классическая остановка сердца. Не надо слишком усердствовать с выходом из собственных пределов.

Звучало удивление, как это меня не насторожило изменение цвета его кожных покровов, но я объясняла, что видела в этом поиск им художественного правдоподобия.

В этом была и хорошая сторона: он умер за своим любимым занятием.

И по крайней мере обошлось без предсмертных воплей.

На сюжет Гольбейна получилась хорошая вышивка. В натуральную величину, белым шелком — в самый раз для савана, с намеком на гнилостную зелень. Я добавила сюрреалистический эффект — мух, влетающих Христу в рот и вылетающих наружу. Снизу черная подпись:

Вельзевул в гостях у Господа

Она забыла, где хранится эта вышивка. Где-то в кладовке. Ничего, Эйфория наткнется на нее и лишится чувств, почти как Достоевский, все же избежавший обморока.

15

Из холодильника кое-что пропало. Настины гранатовые семечки. «Пропало» — мягко сказано. По убеждению Насти, их украла Эйфория — единственный человек, способный на эту кражу. Настя покупала гранатовые семечки, вычитав в журнале, что они помогают от артрита и болей в суставах. Артрит приковал к постели ее мать, и она не хочет так же мучиться. Поэтому она покупает семечки в запечатанных пластиковых пакетиках в магазине здорового питания на Финчли-роуд и добавляет их в салат из помидоров, огурцов и перцев, рецепт которого известен ее семье со времен победы Михая Храброго в сражении при Бакэу в 1600 году и передачи его (рецепта) под обещание неразглашения Настиному предку Максиму Эминеску, личному секретарю воеводы. По мнению Эйфории, Настя все это сочинила, чтобы поразить ее своим аристократическим происхождением. Я тоже из хорошей семьи, скажет она своему английскому герцогу, когда его найдет. Семечки, остающиеся после засыпки в салат, она держит в закрытом пластиковом пакете на второй полке холодильника вместе с остальной своей едой.

— Зачем ты рассказываешь мне историю про гранатовые семечки? — спрашивает Эйфория.

— Видишь, ты не слушаешь. Я описываю историю молдавского салата.

— Мне-то она зачем?

— Для доказательства исторической значимости.

— Твоей или салата?

— И моей, и салата.

— Думаешь, я украла твои семечки из-за исторической значимости молдавского салата?

— А из-за чего?

— Не крала я твои гранатовые семечки. Я даже не знаю, как они выглядят.

— Наглая ложь! Я видела, как ты ела гранатовый сандвич.

— Никогда я не ела гранатовых сандвичей!

— А вчера? Здесь, в кухне?

— Это был клюквенный сандвич.

— Снова ложь. Кто ест клюквенные сандвичи?

— А гранатовые кто ест?

— Африканки.

Хотя Эйфория и Настя неплохо для домашних помощниц находят общий язык, их чуждость друг дружке время от времени отравляет атмосферу в кухне Берил Дьюзинбери. На эту прискорбную чуждость сетует большинство семей, где за пожилыми людьми ухаживают женщины из Восточной Европы и из Африки. Однако в мире не так много подходящих помощниц, чтобы можно было усовершенствовать их отбор.

Эйфория отдает должное той уверенности, с которой Настя разбирается в вопросах прав и свобод, но доверия и любви к коллеге это ей не добавляет. Она подозревает Настю в шпионской деятельности на хозяйской кухне: во вскрытии корреспонденции при помощи водяного пара и в подслушивании частных разговоров. Еще она считает, что Настя берет порой без спроса ее телефон для отправки почты в Молдавию, хотя пока еще не располагает доказательствами этого. Настя, со своей стороны, считает Эйфорию бездельницей. «Ленивые африканки», — заладила она, хотя знает, что Эйфорию это либо бесит, либо доводит до слез.

Сегодня день слез.

— Плачь не плачь, наглая ложь есть наглая ложь, — говорит Настя.

— Оскорбляя африканцев, ты не вернешь свои гранатовые семечки.

— Кто оскорбляет африканцев? Я оскорбляю тебя.

— Что бы ты сказала, если бы я обвинила во лжи молдаван?

— Что это опять фейк-ньюз.

— Я пожалуюсь миссис Берил, как ты обзываешь африканцев.

— Мы в Молдавии называем таких, как ты, плаксами.

— Мы в Африке называем тебя потаскухой. Даже миссис Берил так тебя называет.

— Миссис Берил можно, она мне платит. А ты что для меня делаешь, кроме воровства моих гранатовых семечек?

— Я заплетаю тебе волосы.

— Ага, чтобы я была похожа на рабыню с хлопковой плантации.

— Я не жалуюсь миссис Берил, что ты опаздываешь на работу и бросаешь чайные пакетики в унитаз.

— А я не жалуюсь миссис Берил, что ты уносишь домой печенье.

— Только черствое.

— Мои гранатовые семечки тоже черствые?

Звуки перепалки достигают слуха Принцессы. Она зовет обеих в гостиную, усаживает на стулья с прямыми спинками и расхаживает перед ними взад-вперед. Пусть думают, что их судит военный трибунал.

— Я не потерплю никаких расовых войн, — начинает говорит она. — Здесь царство гармонии, здесь царит безразличие к цвету кожи. Ну, кто объяснит, что стряслось?

Объяснить пытаются сразу обе, перебивая друг дружку.

— Цыц! Тихо, не то обеих уволю. Вы обе мне ни к чему. Я держу вас из соображений благотворительности. Итак, Эйфория, какова твоя версия событий?

— Почему вы спрашиваете ее, а не меня? — желает знать Настя.

— Опрос проводится по алфавиту. Эйфория?

— Получается, последнее слово будет за ней? — спрашивает Эйфория.

— Последнее слово всегда за мной. Давай, выкладывай. Дыши глубже. Не грудной клеткой, а животом. Нет, в нашей стране это называется не живот. Ниже, ниже. Раз-два-три, дыши! Вот так. А теперь выкладывай, по какому поводу слезы?

— Потому что она плакса, — говорит Настя.

— Кто тебе позволил говорить?

— Я думала, это свободная страна.

— Страна, может, и свободная, а дом нет. Ну, кто что кому сделал?

— Она стащила мои гранатовые семечки, мэм.

— С какой целью?

— Для сандвича.

— Сандвич с гранатовыми семечками? Для этого надо сойти с ума.

— Она и есть сумасшедшая.

— Не до такой же степени.

— Благодарю вас, миссис Берил, — всхлипывает Эйфория.

— Подожди меня благодарить. Она обвиняет тебя в похищении ее хлеба…

— Не хлеба, мэм, а моих гранатовых семечек, — уточняет Настя.

— Неважно. Это второстепенные подробности. Выкладывай как на духу, Эйфория: ты что-нибудь воровала у мисс Молдавии?

— Нет, мисс Берил.

— Вот и договорились. Теперь поцелуйтесь, и дело с концом.

— Это несправедливое правосудие, — возмущается Настя.

— Всякое правосудие справедливо. Усвойте этот важный урок. У меня воровали драгоценности, часы, мужей. Если бы у меня сумели найти сердце, украли бы и его. Если у вас есть что-то ценное, люди непременно это украдут. Таков закон джунглей. И ты еще смеешь нарушать покой моей квартиры из-за каких-то никчемных семечек!

— Они полезны для здоровья, мэм.

— Как это? Каким образом?

— Их добавляют в салат для лечения артрита.

— У тебя артрит?

— Нет, мэм.

— Тогда как ты можешь знать, что они его лечат?

— Они не дают ему развиться.

— Это называется «профилактика». Всегда полезно использовать правильное слово, но для этого надо его помнить.

— Еще они — профилактика склероза.

— Почему в таком случае ни одна из вас не сообразила посоветовать их мне?

— Потому что она слишком ленивая, — объясняет Настя.

— А ты? Как ты оправдаешься?

— Я не отвечаю за диету.

— У нас другие правила. Либо мой персонал добросовестно выполняет любую работу, либо увольнение.

— Значит, я теперь главная по диете?

— Кто-нибудь что-нибудь говорил про главных? Предостерегала я своих сыночков: не сметь нанимать помощниц из стран восточнее Парижа! К востоку водятся сплошные комиссары. Попробуй вспомнить, что мы здесь живем при демократии.

— Раз я главная за диету, то за что отвечает она?

— Моя ответственность — чтобы все здесь сверкало, — заявляет Эйфория. — Чистить ковер, поправлять подушки — ты мнишь себя выше всего этого, потому что ты из Кишвика.

— Я не горничная. И я не из Кишвика, а из Кишинева.

Принцесса поднимает руку.

— Довольно. Хватит. Здесь нет никаких главных, кроме меня. Беритесь за работу. Чтобы больше ни звука! Мне надо писать дневник. Я еще не добралась даже до 1947 года.

Они бредут прочь, но она снова их окликает.

— Если кому-то из вас интересно, куда подевалась клюква, то это я ее съела. Клюквенный сандвич — гадость. Никогда больше ее мне не покупайте.

16

Прежде чем исчезнуть, Маноло Кармелли позаботился о сыновьях. Коттедж, по крайней мере его полуподвальный этаж, где их мать протрусила всю войну, остался в их распоряжении: хоть живите, хоть сдавайте в аренду, хоть продайте. В любом случае деньги — если бы они возникли — доставались бы им, пока им не исполнится восемнадцать лет. После этого им предстояло самим о себе заботиться. Если бы у них возникло желание содержать дом, то помогать им в этом соглашалась их любимая тетушка Иона, младшая сестра матери.

Сердце Шими тоскливо сжалось. Нет! Только не еще одна носительница фамилии Жилиник с унылым взглядом, оставляющая в корзине для стирки свое нижнее белье. Эфраим тоже не считал, что нуждается в пригляде. Он сам мог покупать себе все необходимое.

Шими покинул школу без всякой квалификации. Не вмешайся война, его учеба могла бы прерваться еще раньше, и о профессии тем более не зашло бы речи. «Орешек» Пэджетт предложил совместный бизнес: торговлю подержанными книгами на стэнморском рынке. Книги они собирали бы по домам недавно скончавшихся людей. Они доставались бы им даром: никому не нужны книги мертвецов. Когда они обратились за советом к дяде Раффи, тот пригладил усы, покачал головой и предложил племяннику работу у себя на складе игрушек на Севен-Систерс-роуд. Шими велели ознакомиться с товаром, вручили ему блокнот и ручку с Микки-Маусом и показали, как сопровождать оптовых покупателей и принимать у них заказы. Через шесть-семь недель дядя Раффи вызвал его к себе в кабинет. «Так не пойдет, Шими, — сказал он. — Ты отлично знаком с товаром, но ты совершенно не умеешь вести себя с людьми».

Под «знакомством с товаром» дядя Раффи имел в виду, что племянник проводит уйму времени за играми. Его завораживали пазлы, особенно сборные. Он обожал передвигать элементы, составляя слова и картинки, любил принцип скольжения одного элемента вверх или вниз, в пустой квадрат, чтобы освободить для передвижения другой. Игровое поле было его владением, пустой квадрат — контрольным центром. Особенно впечатляющих высот он достиг в солитере. Всего за десять секунд он освобождал доску и помещал в середину последний шарик. Однажды он сократил этот срок до восьми секунд. Дядя Раффи уже видел в этом приманку для клиентов: выиграй у Шими — получишь скидку. Но «солитер» не зря значит «одинокий». При выступлении на публике у Шими сразу застывали пальцы.

— Можно мне делать это не на виду? — взмолился он.

— А что толку? — возразил дядя Раффи. — Ладно, не горюй. Хочешь, назначу тебя контролером склада?

— Что нужно будет делать?

— Все то же самое, что сейчас, только без людей.

На «без людей» Шими не мог не согласиться. Но воодушевляться было не в его характере.

— Если вы считаете, что я справлюсь…

— Я знаю, что ты справишься. Сам-то хочешь?

Шими пожал плечами.

— Пожалуй.

В этом и заключалась проблема. Именно об этом всегда твердил Маноло. В парне совершенно не было… «мальчишества».

Со складом он справлялся неплохо. Задача была нехитрая: сразу после войны импорт был хилый; но к своим обязанностям он относился ответственно.

Курсируя по складу, заглядывая в каждый закуток, в каждый контейнер, он обнаружил подвал. Там было пусто, поэтому он попросил у дяди разрешения устроить там кабинет и мастерскую. Раффи обрадовался, что парень высказал хоть какое-то пожелание. Не меньше ему понравилось желание Шими иметь мастерскую, чтобы делать там френологические бюсты, вроде того, который в свое время подарил ему сам дядя Раффи, экспериментировать с материалами и лаками, возможно, даже развернуть бизнес по их продаже. Раффи знал, что его брат не любил сына, и хотел как-то смягчить ситуацию. Он знал, что департамент пожарной охраны будет возражать против печи для обжига в подвале, но за складом находился маленький заброшенный сад, где Шими вполне мог бы «выпекать» свои головы. В дальнейшем — кто знает, он ничего не обещал, но и не исключал — можно было бы попробовать сбывать их оптом клиентам, готовым к эксперименту. В некоторых магазинах были отделы часов, там этот товар пришелся бы кстати. Другой вариант — торговать головами как диковинами. Предметами искусства. Своеобразными изделиями, усладой для взора. Темой для бесед.

Эфраим побывал у брата в подвале один-единственный раз.

— Ты тут прямо как Нибелунг, — сказал он.

— Я хочу быть Нибелунгом.

Эфраим пожал плечами.

— Ты всегда был семейным чудаком.

— Ты о какой семье?

— Вот видишь! Что ж, надеюсь, ты обретешь здесь, внизу, счастье, раз это то, чего тебе хочется.

— А ты? — спросил Шими. — Что намерен обрести ты?

— Ничего. Я собираюсь путешествовать.

— Где?

— Там, где простор и солнце. Там, где ничто не помешает моему росту.

Шими запомнит эти слова.

Лично для себя он не хотел ни простора, ни солнца. Он не ждал от своего подполья ни счастья, ни удовлетворения. Его единственной целью было исчезнуть. Кануть в одиночество и во тьму.

Он был вполне доволен происходящим — настолько, насколько позволяла его вечно недовольная натура. Он выполнял работу, за которую ему платили, читал книги по гаданию на картах и по френологии, обжигал глиняные бюсты, вникал в спор поборников свободы воли и предначертания и получал странное удовлетворение от своей одинокой жизни. На вопрос, чем он занимается, он отвечал, что завозит со всего мира игры. Как интересно! Столько путешествий! Он кивал. Из Стэнмора в Харингей, на Севен-Систерс-роуд и обратно. Он овладел искусством сарказма и, мужая, приобрел внешний облик, скрывавший того человека, которым, как он опасался, был на самом деле. Чем-то средним между Владимиром Горовицем и Иваном Грозным.

Ни жены, ни детей не было и не планировалось, друзей было крайне мало. Опыт любви и взаимности не был ему полностью чужд, но раз за разом оказывалось, что его тело не желает функционировать без участия головы, а как френолог-любитель он считал несправедливым выплескивать на другого живого человека содержимое своей головы. В конце концов покупная любовь оказалась предпочтительнее настоящей. Раз он не мог избежать воспоминаний о мерзких мурашках при прикосновении к его коже чужого белья всякий раз, когда раздевался перед женщиной, слышал насмешки Эфраима или прятал голову в плечи, уберегая ее от ударов разгневанного отца, то лучше было испытывать все это в полуподвале дома в Бэронс Корт. Платные услуги сулят унижение. Это было включено в обслуживание. Если хорошо заплатить, можно было получить разрешение на розыгрыш всей пантомимы.

После ухода Раффи на покой Шими открыл магазинчик «Шими’c-оф-Стэнмор: интересные предметы». Раффи не добился успеха торговлей френологическими бюстами, Шими тоже. Но кое-что удавалось заработать продажей панам и солнечных очков, начавшейся как торговля оборудованием для магазинов, и это, вместе с небольшой суммой, полученной от продавшего свой бизнес Раффи, позволяло ему не отказываться от шелковых носовых платков и от дорогих сортов мыла.

Он пробовал кое-что еще: учил краниометрии парикмахерш на однодневных курсах в Стэнморском политехническом училище, будущем университете Северо-Западного Лондона, гадал на картах на ужинах Ротари-клуба и на празднованиях золотых свадеб, выставлял наиболее эксцентричные из своих френологических бюстов на ярмарках искусства и ремесел по всей стране. Иногда даже ненадолго задумывался, не стоит ли как-то использовать на всю катушку свой облик манерного мученика и заделаться полноценным художником. На его взгляд, все свелось бы к освоению правильного жаргона и к сочинению остроумных названий. Один его френологический бюст, сварганенный из деталей детского конструктора «Лего», заготовок для выпиливания лобзиком и лоскутов женского нижнего белья, получивший название «Импортер игрушек размышляет над этиологией дамских панталон», чуть было не попал на выставку «Сенсация» в Королевской академии искусств.

«Очередной досадный промах, — подумал он тогда. — В этом история всей моей жизни».

Только не воображай, что знаешь историю своей жизни, пока она не завершится.

17

Берил Дьюзинбери, удрученно страдающая столь присущей пожилым леди инфекцией мочевых путей, наблюдает за гуттаперчевыми людьми, карабкающимися вверх по фасаду жилого дома на другой стороне Финчли-роуд. Двое, оседлавшие водосточную трубу, швыряют на улицу младенцев, третий пытается разбить окно серебряным половником, подаренным как-то раз ей на свадьбу — не спрашивайте ее кем. До младенцев ей дела нет, она переживает за сохранность половника.

— Скорее, Анастасия, на помощь! — зовет она. Но носительниц этого имени поблизости не наблюдается. Поэтому помощь заставляет себя ждать.

Наконец появляется Настя с нарезанным персиком на тарелке. Сидя в постели, Принцесса манит ее к себе, потом выбивает у нее из рук тарелку.

— Когда тебя зовут, ты должна поспешить на зов, — говорит она.

— Я Настя, а не Анастасия, мэм.

— Вызови полицию и сдайся, — приказывает Принцесса.

— Это то, что я делаю?

— Это то, чего ты не делаешь.

Настя, обтянутая еще более тесной юбкой, чем Эйфория, нагибается и собирает кусочки персика.

— Ешь! — велит ей Принцесса.

— Они лежали на полу, мэм.

— Как они туда попали? Ешь, я хочу убедиться, что они не отравлены.

— Я их помою.

— Нет, ешь сейчас. Живо! И скажи им, чтобы вернули мой половник.

— Какой половник?

— Вон тот, видишь? Украли половник, а теперь отравляют мой персик. Делай, что я тебе говорю, иначе будешь жалеть до конца жизни.

Настя шире открывает окно и кричит невидимым гуттаперчевым людям:

— Немедленно верните подголовник! Миссис Дьюзинбери требует его назад.

— Какой подголовник, кретинка! Сказано тебе, половник! Кому дарят на свадьбу подголовник, разве что такой шлюхе, как ты! — Принцесса снова бросается на нее. — Уйди с глаз, пока я тебя не изуродовала!

Из кухни Настя звонит Эйфории.

— Приезжай немедленно, — шепчет она в телефон. — У миссис Дьюзинбери плохо с головой.

Спустя час ее вкатывают в фургон неотложки.

— Откуда я знаю, что вы настоящий? — спрашивает она фельдшера.

— Я могу за него поручиться, — говорит другой фельдшер.

— А я за него, — подхватывает первый.

— Что, если вы оба ненастоящие?

— Про себя я знаю, что я настоящий.

— И я.

Принцесса дико хохочет.

— А я про себя ничего не знаю.

Через четыре дня ее возвращают домой, нормальную и спокойную. Она смотрит в окно и не видит ни летающих младенцев, ни гуттаперчевых людей, дерущихся ее серебряным половником. И так до следующего обострения.

Тем временем она восстановила эмоциональное происхождение половника. Его подарил ей романист Хауи Не-Помню-Как-Фамилия по прозвищу Гудини, чтобы так, в своей крученой манере, попросить прощения — вечно он просил прощения как-то криво — за творческий выплеск, который он себе позволил, когда она посмела оспорить сочиненную им фразу. «Я не просто черпаю половником месиво! — заорал он. — Это вам не суп!»

Чтобы отвадить волка от дверей и отгонять хищников от своих ненаглядных фраз, он трудился автобусным кондуктором в Борнмуте и вместо компостирования билетов громко зачитывал с подножки корректуры. Он называл это способом знакомства с реальным миром, хотя в ответ на вопрос Принцессы, что он видел сегодня, мог процитировать всего лишь бессмысленный редакционный комментарий.

Внешности у него не было, зато было то, что мы в те времена называли индивидуальностью. Входя в комнату, он ее не выражал, а проговаривал. Если только не обдумывал роман. Свобода от обдумывания романа всегда угадывалась: раз он разлучен с письменным столом, значит, всем остальным и подавно категорически нечем заняться. Он предлагал тему, совершенно не заботясь, не прервет ли он этим уже идущий разговор. Чаще он предлагал даже две не связанные одна с другой темы и проявлял свою гениальность принуждением остальных к гаданию, почему эти темы не только связаны, но и представляют собой, по сути, одну-единственную тему. Скажем, не считаем ли мы, что состоявшаяся недавно премьера фильма о Джеймсе Бонде «Доктор No» служит подготовкой к присуждению Крику и Уотсону Нобелевки по психологии; когда мы отвечали, что нет, не считаем, он закручивал сногсшибательную словесную спираль из научной гениальности, физической красоты, шпионажа, шотландского акцента, венероподобного появления Урсулы Андресс из морской пучины и погружения Розалинды Франклин в пучину чужих карьер. (Отмечу мимоходом, что при этом он далеко не в последний раз обвинял в мошенничестве упорно не признававший его заслуг Нобелевский комитет.)

Однако когда он работал, то появлялся поздно, всклокоченный и озабоченный, и гневно вскидывал руку при чьей-нибудь случайной попытке нарушить ход его мыслей, хотя об этом заветном ходе никто не имел ни малейшего понятия. На чей-нибудь опрометчивый вопрос, как продвигается работа, он отвечал, что даже признание в существовании романа повредит его загадочности; если же о продвижении его работы никто не заикался, он вполне мог выбежать из комнаты или закатить сцену с обвинением всех присутствующих в пренебрежении его талантом и в умалении его заслуг и с горечью упомянуть других писателей, от которых мы, дескать, ждем все новой писанины. «Вы не лучше Нобелевского комитета», — обвинение, предъявленное мне неоднократно, независимо от нашего тогдашнего сожительства, и мне требовалось усилие воли, чтобы не напомнить, что он накропал три или даже больше более-менее одинаковых коротких романа о сексуальных злоключениях несправедливо игнорируемого романиста, работающего автобусным кондуктором в Борнмуте, и что если он воображает, что когда-нибудь удостоится литературной премии даже в Дорсете, не говоря о Стокгольме, то это значит, что он безнадежно витает в облаках. Мне приходилось огибать его чувства, как кочки на минном поле. Он показывал мне только что написанную фразу, и если она мне не нравилась, нападал на меня с криком, что я берусь судить о целом по частности; если же я просила дать мне прочесть еще, он обвинял меня в омерзительном желании заживо сожрать его еще не родившийся труд. «Я думала, меня назначили повитухой», — напоминала я. В наши лучшие моменты он называл меня «моя майевтика[17], вернее, моя Медея». Против этого я не могла защититься: Медея была моей героиней. Ее оригинальные гастрономические пристрастия я не считала каннибализмом. «Я не обвиняю тебя в поедании малых детей, — говорил он. — Я обвиняю тебя в поедании искусства».

В этом, по крайней мере, мы были согласны: поедать искусство гораздо хуже.

Беседуя об искусстве, мы говорили прежде всего — нет, чего уж там, исключительно — о его искусстве. Как бы напыщенно ни распространялся он в своих статьях и лекциях о возложенной на литературу задаче улучшения умов и об огромной роли романа в воспитании беспристрастности, у него не находилось ни одного доброго слова о ком-нибудь из живых писателей; излишне уточнять, что он не читал ни одного написанного ими слова. Впервые увидев мои книжные полки, он предложил их радикальную очистку. «Будешь сжигать книги?!» — спросила я, изобразив наивность. Мне показалось, что он готов заняться именно этим.

Называя иронию первейшим ингредиентом всякого крупного романа, он тем не менее не спешил обнаруживать ее в человеческих отношениях. Прежде чем он достал зажигалку — он, конечно, курил, следуя тому же писательскому побуждению, по которому носил обвислую фетровую шляпу, — я поспешила ему на помощь.

— Давай оставим мои книги в покое, — предложила я и в порядке уступки его оскорбленным чувствам пообещала не читать в его присутствии сочинения его ненавистных современников.

— А в мое отсутствие? — спросил он.

Я тогда стелила мягче некуда.

— Надеюсь, ты всегда будешь присутствовать. — Пришел мой черед его взнуздать.

Правда, я нисколько не сомневалась, что он станет за мной шпионить: не читаю ли я, когда думаю, что его нет; что будет бесшумно прокрадываться в дом в надежде застать меня, так сказать, в постели с другим писакой; что пристрастится ронять невинные на первый взгляд ремарки вроде «Какие хорошие книжки ты читала в последнее время?» в надежде спровоцировать меня не спонтанное признание вроде: «„Заводной апельсин“! Я смаковала каждое слово!»

Но сильнее всего его бесил смех. В сущности, у него вызывал бешенство любой смех, но первое место занимал мой смех, вызванный словами, которые написал не он. Я так и не сообщила ему, что вряд ли была способна рассмеяться от слов, написанных им, по причине отсутствия у него малейшего чувства юмора. Точно не скажу, почему я это от него утаивала. Не в моих правилах беречь мужчину от боли, инструмент причинения которой так и просится в руки.

Объяснить это можно одним: жалостью к нему. Опять-таки не в моих правилах жалеть. Вдруг у меня было подозрение, что он способен выстрелить однажды хорошим романом? Вдруг мне хотелось в этом участвовать, если это случится? Или я просто хотела проверить, как долго смогу его удерживать, прежде чем он выскользнет в манере Гудини из моей жизни? Он предупреждал меня, что уже побил собственный рекорд: обычно он уходил от женщины не позже чем через полтора месяца. Когда он все-таки удрал, я сохранила полное самообладание — то ли щадя собственные чувства, то ли храня спортивную гордость. Ускорить мой пульс он не мог: слишком низенький был, чтобы этого добиться. Трудно млеть от желания, когда мужчина едва достает тебе до пупа. В сексе он тоже был так себе. Как многие коротышки, он почему-то считал обязательным начинать с пальцев моих ног и с выматывающей нервы неторопливостью елозить по мне языком, поднимаясь все выше, как будто мы оба могли себе позволить убить на это целый год. Я так и не поняла, как эти повадки могли внушить ему иллюзию нормального роста. Зато, игнорируя его вопросы — «тебе хорошо?», «я ничего не пропустил?», «я не слишком тороплюсь?», — я могла предаваться собственным размышлениям. Бывало, я засыпала, прежде чем он добирался до моих коленей. Возможно, все, что я извлекала из этой связи, — бездна отдыха и бесплатное катание на автобусе.

Мне, правда, удалось склонить его выступить перед моими шестиклассницами с лекцией «Роман и чувства» (от Джейн Остин к себе любимому), главная мысль которой заключалась в том, что читатели должны браться за художественную литературу обнаженными (он имел в виду эмоциональную наготу, но ему нравилось смотреть, как слушательницы прыскают в ладошку), позволяя писателю облачать их в неношеные одежды. Сам этот шарлатан всю жизнь таскал одно и то же истрепанное эмоциональное тряпье. Зная себя, я подозреваю, что видела в этом его выступлении ловушку, хотя не ждала, что он так стремительно в нее попадется. За лекцией последовало чаепитие с печеньем; по случаю теплого вечера оно было устроено на открытом воздухе, под ракитами. Половине учениц пришлось нагибаться под ветки, но Хауи Гудини, как я с радостью убедилась, мог этого не делать. Не понимаю, как он умудрился заняться нашей умницей Джойс, оставаясь непойманным, но факт остается фактом: одна я заметила, как он стоит на коленях, накрытый с головой ее голубой юбкой. Зная, что времени у него в обрез, в этот раз он, наверное, начал с более высокой планки, чем обычно, демонстрируя, без сомнения, разницу между писательскими и читательскими чувствами. Увидев каким-то чудом меня, он сделал паузу, совсем как в процессе ублажения меня на моей кровати, когда спрашивал, довольна ли я его неторопливостью. Ничто не вызывает такого смеха, как зрелище мужчины со свисающим языком, проверяющего свои достижения; впрочем, еще смешнее тот, кто, не вынимая из женщины языка, берется объяснять, что все обстоит совсем не так, как выглядит. Я молча отвезла его домой — излишне уточнять, что сам он водить машину не умел, — и когда он предложил обсудить случившееся за чаем, как взрослые люди, я дала ему отставку — полагая, что навсегда, — сказав: «Проехали, Гудини».

Он устремил на меня полный любви взор и даже пустил одинокую слезу. Дальнейшее стало отличным уроком сексуального укрощения мужчин. Он ушел, но через день появился опять, чтобы поинтересоваться, не прощу ли я его. Не предоставлю ли я ему еще один шанс? В качестве искупления своего проступка, не значившего для него, естественно, совершенно ничего, он предложил мне бесплатный проездной: я получала право читать — и даже при этом смеяться — любой роман кого-то из его современников, а он обещал при этом помалкивать. Я возразила, что его башка под чужой юбкой стоит трех романов. После недолгого брюзжания он капитулировал. Теперь он знал, что не имеет права возмущаться, с чьей бы книгой меня ни застал. Я читала взахлеб и хохотала до колик. Я знала, что это начинает влиять на его производительность. Он стал жаловаться на меня своим друзьям, повесил над письменным столом репродукцию картины Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына». Но я еще не до конца его добила. Прочтя все романы тех его современников, которым он больше всего завидовал, я стала с ними спать. Не со всеми, а с теми, кого могла склонить к лекциям для наших шестиклассниц и к последующему чаепитию со мной под ракитами. Он не выдержал темпа и ушел, когда лекторов набралось четверо. Казалось бы, тут-то ему должен был настать конец. Но нет, примерно раз в полгода я получала письмо, где говорилось о невозможности жить со мной, низменной разрушительницей, которой он признателен за одно-единственное: это я побудила его нырнуть в романах в еще более темные глубины; обнаруживался, правда, и второй повод для признательности: теперь он обрел счастье в объятиях женщины, которую обожает.

P.S. — ибо он со мной еще не закончил — КАК Я ОТНЕСУСЬ К ВОЗМОЖНОСТИ ВСТУПЛЕНИЯ С НИМ ВО ВНЕБРАЧНУЮ СВЯЗЬ?

Мужчинам, втаптывающим имена своих жен в грязь и подвергающим их унижениям и финансовым трудностям посредством бракоразводных процессов, свойственно желать романа с ними сразу после заключения следующего брака. Но своеобразие Хауи Гудини состояло в том, что он предлагал мне адюльтер даже на нашем восьмом десятке, пока болезнь не свела его в могилу, о чем я узнала из скромного некролога в «Борнмут Пост», присланного знакомым, где он описывался как примелькавшаяся в автобусах фигура и как невеликий автор местного пошиба, так и не нащупавший жилу своего таланта.

Как ни соблазнительно видеть в его низкопробных предложениях доказательство моей привлекательности, куда вероятнее, что он всю жизнь терзался мыслями о том, каких авторов я читаю, и отчаянно стремился узнать худшее — либо собственными глазами узрев их сочинения на моих полках, либо осыпая поцелуями мои ноги и тем самым принуждая меня выкрикивать их имена.

18

Вдова Вольфшейм, в свои восемьдесят с хвостиком способная сойти за собственную дочь, встревожена доносящимся из ее ванной громким голосом Шими. Она приникает ухом к двери.

— Давай же, — слышит она. — У тебя должно получиться лучше. Хотя бы немного. Для меня…

«Кого он уговаривает? — недоумевает вдова Вольфшейм. — Возможно ли, что с ним там женщина?» Она знает, что этого не может быть. Она пригласила Шими к себе на пятичасовой чай вместе с еще десятком вдов, но те, как ни странно, в последний момент отклонили приглашение. Экономку она отпустила домой. В доме находились только они двое. К кому же Шими взывает тоном соблазнителя?

О живой женщине речи, конечно, идти не может, но даже если он фантазирует, что с ним в ванной женщина, для честной вдовы это оскорбление.

Она медлит, проверяя, не галлюцинация ли это, пока до ее слуха не доносится:

— Господи, неужели это все, что у тебя есть?

Такого она допустить уже не может, поэтому стучит в дверь.

— Шими, вам плохо?

У нее голос женщины, регулярно посещающей Национальный театр, Королевскую оперу и Галерею современного искусства Тейт. В нем слышен шорох ползущего вверх тяжелого занавеса и обмен умеренными суждениями: это уверенный и независимый голос, приправленный благодаря химиотерапии привлекательной хрипотцой. Похоже, вдова Вольфшейм умеет обращать себе на пользу все-все, включая даже онкологию. На ее голос всегда был спрос, а теперь и подавно: ее регулярно приглашают на роль конферансье и ведущей аукционов, а также, конечно, модератора различных благотворительных мероприятий: без нее не обходится забота о престарелых, поддержка обижаемых жен, поиск убежища для бездомных, а в последнее время еще и поддержка больных на химеотерапии.

Именно ради этих благородных целей — не для себя же! — она и обратилась к Шими Кармелли.

Ну, и из любопытства, конечно, — человеческого и женского — к обстоятельствам Шими Кармелли. Она пару раз ему звонила и даже пригласила на одно из более-менее спокойных благотворительных действ, где смогла посадить его рядом с собой и повести с ним долгий разговор. Ее занимал вопрос, где он пропадал всю ее жизнь. Как они умудрились не встретиться в Северном Лондоне раньше? И что за невероятные обстоятельства принудили человека с его манерами, обладателя таких волнующих глаз и таких рифленых щек, не только научиться гаданию, но и заниматься этим в китайском ресторане на Финчли-роуд, что как-то не очень… ну, он же понимает, что она имеет в виду. От любопытства она даже прищурилась.

— Это долгая история, — соврал Шими.

— Расскажите!

— Мне нравится китайская еда.

— Я тоже умею готовить лапшу чоу мейн, — сказала Ванда Вольфшейм и даже привстала для большей убедительности.

И вот теперь он засел у нее в ванной и если не болтает там с какой-то другой женщиной, то ведет себя весьма странно.

— Шими? — снова окликает она его. — Может, вызвать врача?

— Я сейчас, — отзывается он. — Я не могу разговаривать из ванной.

При его появлении Ванда Вольфшейм закидывает ногу на ногу. Мужчины годами слепли от этого ее маневра. Но Шими в таком замешательстве, что ничего не замечает. Он смущен от необходимости говорить с ней в процессе срочных естественных отправлений. С тем же успехом она могла бы застигнуть его дезабилье.

Она хлопает ладонью по соседнему креслу, показывая ему его место. Она накрыла стол на дюжину персон, чтобы Шими не подумал, что она специально заманила его одного.

— Боюсь, мне придется откланяться, — говорит он. — Я неважно себя чувствую. Прошу меня извинить.

Она включает регистр глубочайшего неудовольствия.

— Вы ведь только что пришли.

Он снова извиняется.

По ее мнению, во всем виноваты пустоты за чайным столом.

— Уверяю вас, — говорит она, — у меня не было намерения остаться с вами наедине. Поверьте, я не придумывала никаких ухищрений. Я сконфужена не меньше вашего.

Шими отвечает ей поклоном. Ее намерения ему безразличны, он переживает за себя самого.

— Вы никак не можете знать, — галантно возражает он, — что меня смущает.

Она думает, что он намекает на пустой стол.

— Мы можем выйти, если так вам будет спокойнее, — предлагает она. — Двадцать пять минут — и мы в «Дорчестере». Мне накроют столик в «Променаде».

Шими надеется, что в «Дорчестере» хорошие писсуары и что от «Променада» до них не слишком далеко.

— Хорошо, — соглашается он, — так будет лучше.

Если, конечно, они не опоздают.

На нейтральной территории у него поднимается настроение. Официант наливает им чаю, и вдова просит погадать ей на картах. Но он больше не может. Он уже исчерпал варианты ее будущего и опасается, как бы не назвать такой, где фигурирует он сам. Она настаивает. Уж больно ей нравится, как он обращается с карточной колодой. Поэтому — хотя кодекс гадания категорически запрещает так опошлять карты — он соглашается показать вместо гадания карточный фокус. Им ли опасаться лишний раз испачкать свою жизнь?

Он достает из нагрудного кармана, из-под алого платочка, миниатюрную колоду. Она, глядя на него, превращается в маленькую девочку. В карточных фокусах есть что-то отеческое. Нет никаких биологических причин, чтобы фокусы не показывали также и матери, но они почему-то редко это делают. Мать нашептывает своим детям слова изощренной правды. Отец восхищает их обманом. Шими осознает, как раздувается его грудь и насколько ниже становится его голос, пусть и не как у эскулапа Берни Добера, когда он просит женщину — любую женщину — выбрать карту.

Вдова Вольфшейм, знающая, чего хотят мужчины, наклоняется к колоде, шевелит пальцами, как при разглядывании дорогих шоколадок, и делает выбор. Теперь запомните. Вдова Вольфшейм запоминает карту. Теперь засуньте ее в колоду. Вдова Вольфшейм засовывает. Мужчинам нравится трепет, поэтому она трепещет.

Шими перемешивает карты и постукивает пальцем по верхней. Чудесным образом из колоды медленно, как на пружине, выезжает лицом вверх вдовья карта. Вдова закрывает ладонью рот.

— О!.. Как вы это делаете?

— Ловкость рук — обман зрения. — Его слова стукаются друг о друга, как камешки. Если бы обманывать всегда было так легко!

Ванда Вольфшейм поездила по миру и видела большинство мировых чудес. В свое время она считала одним из этих чудес саму себя. Но сейчас она настолько поражена, что можно подумать, будто она не встречала ничего похожего на резвость рук Шими, вытворяющих чудеса с картами.

Вдовы Северного Лондона давно обратили внимание на то, что у Шими Кармелли не дрожат руки. Какой еще мужчина его возраста избегнет тремора в обществе роскошных дам?

Она просит показать другой фокус. Она бы доверилась ему, даже если бы он предложил распилить ее надвое. Представив эту картину, она одергивает на себе юбку.

— Предпочитаю отлучиться, пока не разоблачен, — говорит он, вставая.

— Я вас не отпущу, — говорит она с преувеличенной игривостью и намерена схватить его за рукав, но он успевает увернуться.

— Фокусы — не совсем мой жанр, — напоминает он ей. — Для нового фокуса мне надо перемешать карты.

— Если фокус не получится, я не стану возражать, — говорит вдова. — Тут важно предвкушение, а не победный конец.

Ее глаза — омуты жидкого огня.

— Увы, я — ходячее разочарование, — предупреждает он. — Я ненадолго, только приготовлю свои карты.

В автобусе, по пути домой — после такого количества чая идти пешком было бы опрометчиво — он размышляет, правильно ли поступил, отказавшись от операции. Он не сразу вспоминает, что забыл вернуться за столик к вдове.

В своей ванне, погрузившись по самый кончик носа в пузырьки, Ванда Вольфшейм думает о Шими. Вот грубиян! Но она не может с собой справиться. Она представляет, как он говорит, обращаясь к ней: «Давай же! Хотя бы еще разок. Для меня».

Она вылезает из ванны и, стоя на мраморном полу, кутается в египетский халат и разглядывает свое отражение. Лучше притушить сияние сотни круглых лампочек. В зеркале труднее сойти за собственную дочь. Отвернувшись от зеркала, она делает несколько шагов.

«От света я болею», — бормочет она.

19

Немного о забивании свай… Не уверена, что кто-то упоминал забивание свай, но мне пришла в голову эта аналогия, такова уж в моем возрасте повествовательная логика. Итак, Поршень Пит.

Так я прозвала приземистого тори по имени Рори, обладателя цилиндрической грудной клетки, которую он по-голубиному раздувал, преследуя меня, голубицу, среди деревьев. Мы осваивали парки и автомобили — по той нехитрой причине, что он мог овладевать женщиной только на собственной территории. Он был чужим мужем.

— Хватит с меня общества, — сказал он мне на тот случай, если я вздумаю предъявить на него права.

— Как далеко ты простираешься? — спросила его я.

Он усмотрел в этих словах непристойность и отнесся к ним неприязненно. За работой Поршень лишался всякой игривости. Все становилось смертельно серьезным и получало единственную интерпретацию — буквальную.

— Ты не должна волноваться из-за Флоры, — сказал он.

— Кто такая Флора?

— Ночная жена.

Это на случай, если у меня были на него свои ночные виды.

Но у меня их не было.

Говоря, что эрос лишал его всякого настроения веселиться и ценить двусмысленность, я не хочу обвинить его в занудстве. В вольном, так сказать, состоянии он любил шутить, большую часть времени беспричинно улыбался и вообще воспринимал жизнь с похвальной непосредственностью. Этому не приходится удивляться, учитывая, как щедра была к нему жизнь, хотя мне попадались социалисты, оснащенные не хуже его, но не умевшие проявлять подлинную благодарность. Чувство собственной значимости гонит с их лиц улыбку, не давая ей даже проклюнуться. Если говорить только о чувстве юмора, то тори не в пример лучше. Где-то в глубине цилиндрической груди тори коренится зародыш веселого потакания своим желаниям, без которого мужчина делается воздержанным и склонным превращать любой принцип в тиранство. Возможно, мне не везло со вскармливаемыми мной социалистами — как с отцами, так и с сыновьями, но мне попался хотя бы один — а теперь уже вряд ли попадется кто-либо еще — способный признать, что без штанов он был дурак дураком.

Сугубо для академического интереса скажу, что и в вопросах личной верности тори разбираются лучше. Они быстрее прощают. Не то что социалисты, швыряющиеся друзьями, как гнилыми плодами. Я вижу это по собственным сыновьям. Сэнди готов выпивать с кем угодно. Пен вечно перебегает улицу, чтобы не столкнуться с предателем. Такими же были их папаши. Наверное, из-за собственной склонности походя предавать Поршень Пит закладывал вероятность предательства во все свои дела. От меня он, конечно, тоже ждал измены. Возможно, даже хотел, чтобы я ему изменила — и тем открыла путь к новой измене ему самому.

Но он все равно мне нравился. Он меня смешил.

Но вернемся к Флоре.

— Полагаю, — сказала я, — Флора будет мне благодарна. Он помолчал, словно взвешивая, насколько это вероятно.

— Это вряд ли, — услышала я.

Как видите, когда речь заходит о женах и любовницах, нам делается до не смеха. Но хотя бы сама мысль о жене вызывала у него уважение.

Где я с ним познакомилась? Наверное, у меня училась какая-то из его дочерей. Или все. У него их было несколько. Он называл их «хорошими девочками». Думаю, про меня он думал так же. Потом у него начинали топорщиться голубиные перья, и он уже думал про меня как про очень плохую.

Он владел сельскохозяйственными угодьями, причем обширными. И считал, что имеет право посягнуть на любую женщину, которая на них ступит. Пройдешься по его земле — станешь в силу какого-то ветхого правила его собственностью. Из этого произрастала привязанность. Он любил свою собственность. Однажды он сказал мне, что жаждет любую женщину, попадающуюся ему на глаза. Мне это льстит, сказала я. Он покраснел, как флаг Британской Империи. Он имел в виду другое.

— Любой, которую я вижу, я жажду обладать, — поправился он.

— Это другое дело, — сказала я.

— Ты смеешься надо мной, — буркнул он.

— Да, но невесело. Ты несмешной.

Это его обидело.

— Я всегда считал себя очень смешным.

— Нет, когда доходит до содержимого твоих штанов. Или до того, что ты не можешь там удержать.

Это его ободрило. Бодрость в его понимании значила готовность к спариванию.

Ему нравилось воображать себя отцом нации. Если бы у него была возможность провести закон, запрещающий всем остальным мужчинам заводить детей, он бы не преминул это сделать. И не сказать чтобы он особенно любил свое потомство. Он совершал обходы, как сельский доктор, осматривал свой последний приплод, справлялся о поле и об имени, пару раз подбрасывал младенца в воздух, оставлял чек, на который можно было приобрести целую деревню, — и исчезал из виду. Тори Рори. Лорд Поршень Пит. Герцог Смегма Магма — так я его прозвала. Не подступай ко мне со своим поршнем, предупреждала я его. Нечего меня бурить, я не нефтяная скважина. Он возражал, что по-другому не умеет. Он впивался в женщину и принимался ее буравить. Ему было невдомек, что существуют другие способы. То, что ты начал, еще не значит, что обязательно надо кончить, увещевала я его. Можешь сделать перерыв, выкурить сигарету, даже почитать газетки. Я не возражаю, мы не смотрим на часы (смотрели, конечно, — на часы Флоры). И нечего меня укрощать. Я — добровольная участница. Может быть, когда-нибудь я сама стану преследовать тебя в чаще.

— Ты — меня? — Можно было подумать, что я предложила ему нарядиться женщиной.

Но напрасно я старалась. У него был один коленвал и одна скорость, как у автомобиля без передач. Он впивался в меня и бился в судорогах обладания.

— Долой предохранение! — крикнул он однажды на придорожной стоянке неподалеку от Тонбриджа. Мне как раз надоела диафрагма, а тут и Поршень Пит, решив прихвастнуть, заявил, что тоже против всякого такого.

— Никаких «долой»! — заорала я, спохватившись, но было поздно. Его уже охватил острый собственнический экстаз, и после трех-четырех его конвульсий на заднем сиденье его «роллс-ройса» я уже была беременна его ребенком.

— Бедная Флора, — сказал он, слезая с меня.

— Бедная Флора, — повторила я. — Прочь из машины!

— Это моя машина.

— Больше не твоя. Теперь она принадлежит нашему ребенку.

Я отправила его домой пешком.

Теперь как раз для таких случаев он держит в багажнике складной велосипед. Точно так же поступает его сын Сэнди.

Далеко идти ему, правда, не пришлось. У него было по дому в каждой деревне графства, и в каждом доме — женщина с его ребенком.

Так, во всяком случае, появился на свет Сэнди — фигурально выражаясь, с серебряным «роллс-ройсом» во рту.

Зачем я оставила плод? Хороший вопрос. Я не молодела — сколько лет мне было тогда? Тридцать… пять, шесть, семь? Кто знает? Можно посчитать, но как-то не хочется. Нездоровое занятие — считать, в каком возрасте вы совершали ошибки. Так и будешь без конца суммировать. Скажем так: несмотря на возраст, я легко относилась к нечистому чуду рождения. С ним всегда можно было так или иначе справиться. Но этого — все дело в сроках — я, кажется, хотела всерьез. Королевского дитя. Или по крайней мере дитя, чей отец проникал в царственных особ так же, как в меня. Не хочу быть грубой, но эти вещи заразительны. Когда я говорю «хотела», я не имею в виду биологическую потребность. Скорее подразумевалось «посмотрим смеха ради, что из этого выйдет». Не будем придавать излишнего значения материнским грезам. Любопытство — это тоже неплохо. Подносишь младенца к свету, щекочешь, чтобы поглядеть на реакцию, пристраиваешь к груди — и если не чувствуешь отвращения, то можешь даже его оставить.

Папочка обязательно раскошелится. Если, конечно, не вмешается ночная жена Флора.

Этот станок по выбросу спермы даже припас для Сэн-ди местечко в своей старой школе Смегма Магма. Там его учили стильному ношению разных носков и превращению страны в подобие его самого.

Как оказалось, это было излишне. Сэнди родился готовеньким. Не имея ни акра за душой, он всегда вел себя так, словно владел необозримыми угодьями. Поршень Пит Младший. Люди воображают, будто на тори можно выучиться. Дудки. Тори — это костная структура. Это такая грудная клетка, такая диафрагма — грудная, ясное дело, а не тот силиконовый колпачок, который я однажды поленилась себе вставить. Младенец тори даже дышит так, чтобы втянуть весь наличный воздух. Этот выталкивал других малышей из колясок, сжевывал их погремушки, гонялся по паркам за маленькими девочками, ожидая в ответ любви.

И получал ее. Причем не только мою.

20

Занятная вещь! На праздновании дня рождения знакомой домашней помощницы в китайском ресторане / банкетном зале «Фин Хо», откуда рукой подать до дома на Финчли-роуд, где она ухаживает за Принцессой, — нынче помощниц на Финчли-роуд в два с половиной раза больше, чем их подопечных, — Эйфория, не переставая прыскать, позволяет ей погадать.

Потом она взахлеб рассказывает об этом Насте, но та нисколько не впечатлена методом предсказания будущего — вульгарным гаданием на картах.

— Я верю только чаю, — говорит Настя. — Но не из пакетика, а листовому.

— Что такого особенного в чаинках? — интересуется Эйфория.

— Мне нагадали на чаинках, что я приеду сюда.

— В Англию?

— В Англию. В Лондон. К миссис Дьюзинбери. Всё-всё.

— Что-нибудь еще?

— Кучу всего. Например, знакомство с титулованным мужчиной.

— Выходит, чаинки не такие уж надежные.

— Еще они предсказали мне знакомство с глупой африканкой.

Эйфория рассчитывает, что Принцесса будет к ее рассказу благосклоннее; и верно, та не отвергает услышанное Эйфорией предсказание на том основании, что ей гадали не на чаинках.

— Что же тебе грозит? — спрашивает Принцесса.

— Я ожидаю… — начинает Эйфория.

— Только не ребенка, — перебивает ее Принцесса. — Детям здесь не место.

Эйфория прячет лицо в ладонях.

— Нет-нет, не ребенка. Приезда сестры. Я так взволнована, миссис Берил…

— Не надо доверять гадалкам.

— Но это сбывается, миссис Берил. Я ей звонила, и она уже едет. В последний раз я ее видела, когда она еще была вот такого росточка… — Эйфория подставляет ладонь себе под грудь.

— А сейчас она какая? Здесь не место тем, кто ниже… — Принцесса кладет ладонь на голову Эйфории.

— Не знаю, миссис Берил, на всякий случай я не стану приводить ее к вам в дом.

— Почему не станешь? Если она рослая, то сможет помогать тебе управляться со мной. Тогда я прогоню молдаванку.

— Она не помогает по дому, миссис Берил. Она учится на лингвиста.

Принцессе невыносима мысль, что сестра Эйфории не унизится до работы у нее.

— Сколько лет этот твоей задаваке-сестре?

— Девятнадцать.

— Слишком молода. Девятнадцатилетним здесь не место. Она бы день и ночь совокуплялась.

— Она остановится у меня, миссис Берил.

— Чтобы день и ночь совокупляться с твоим мужем.

— О, нет…

— О, да. Разве ты не читала мои дневники? Смотри, не оставляй сестру дома с твоим мужем.

— До вашей сестры я еще не дочитала, миссис Берил. Мне очень жаль, что она совратила вашего мужа.

— Речь о совокуплении.

— Мне жаль слышать и об этом.

— Я не говорю, что так произошло. Собственно, у меня никогда не было сестры. Я пытаюсь тебе внушить, что неразумно предоставлять мужу такую возможность.

— Меня не беспокоит, что мой муж сделает такое. Он слишком усталый по вечерам.

— А днем?

— Днем он работает, миссис Берил.

— Какая работа, когда там болтает ногами твоя сестра.

— Он не нарушит клятву верности. Он хороший христианин.

— То же самое я воображала про своего — не бывшего ни хорошим иудеем, ни хорошим атеистом. Но любой муж сделает все что угодно, подвернись ему шанс. Такова природа мужа. Это слово так и расшифровывается: «Тот, кто совокупляется при любой возможности». Сначала совокупляется, потом плачет.

— Это который из мужей, миссис Берил?

Принцесса раздумывает, не слишком ли дерзок этот вопрос.

— Все. Читай мои дневники.

У Эйфории подавленный вид.

— Разве это все? — продолжает Принцесса, считая необходимым ее подбодрить. — Неужели гадалка не обещала тебе ничего приятнее визита сестры, которая уведет у тебя мужа?

Эйфории хочется ответить, что ей предсказана долгая и счастливая работа здесь, но карты напророчили несколько иное — вторую встречу с королевой. Она не спешит сообщать об этом хозяйке, чтобы опять не услышать, что подобное в этой стране немыслимо. Лучше держать свое будущее при себе, решает она.

— Нет, миссис Берил, — отвечает она, возвращаясь к своим кухонным обязанностям.

Миссис Берил тем временем раздумывает, действительно ли у нее никогда не было сестры.

Частичная занятость Шими в ресторане / банкетном зале «Фин Хо» стала последствием ссоры с Раймондом Хо, хозяином ресторана. Едва переехав из Стэнмора в квартиру над рестораном, он стал жаловаться на запахи. Конечно, живя над рестораном, нельзя не нюхать кухню, но в «Фин Хо» были серьезные нелады с вытяжкой, потому что к привычным ароматам чеснока, сладкого чили и имбиря добавлялся еще запах молотых бобов, капусты пак чой и «каждого бамбукового побега, мистер Хо!» Раймонд Хо в ответ жаловался на то, что грязная вода из раковины, душа или стиральной машины Шими, а может, из всех трех источников сразу льется прямо на головы его посетителей. Шими пригласил Раймонда Хо к себе — самому понюхать и заодно проверить состояние сантехники. Раймонд Хо, человек вежливый и любознательный, увидел на книжных полках Шими несколько томов о картах. На его вопрос, интересуется ли он географическим картами, Шими ответил, что речь идет не о картографии, а о предсказании будущего на игральных картах. Тогда Раймонд Хо рассказал, что когда он работал в детстве в отцовском ресторане, там к столикам всегда подсаживался то фокусник, то предсказатель. Потом эта традиция почему-то угасла. Шими помнил, что тоже видел в детстве в китайских ресторанах Стэнмора фокусников. Его мать они смущали, зато отца и Эфраима приводили в восторг. Фокусники — что клоуны: одних они радуют, других ужасают. Шими пошел в этом смысле в мать: ресторанные фокусники нарушали личное пространство их обоих. После примерно часа подобных и иных воспоминаний само собой возникло согласие, что Шими будет три-четыре раза в неделю приходить вечером в ресторан и предсказывать клиентам Раймонда Хо будущее. Сначала платы не предполагалось, а там как пойдет. После закрытия Шими мог есть вместе с персоналом сколько влезет. Так как он предпочитал китайскую кухню, а китайцы, неважно владевшие английским, были его излюбленной компанией, он обдумал это невероятное предложение с большей серьезностью, чем оно, наверное, заслуживало, и в конце концов именно потому, что такому унылому субъекту, как он, не следовало соглашаться, ответил согласием.

Все получилось даже лучше, чем он мог надеяться. Очень скоро он усвоил урок, известный работникам шоу-бизнеса: лучший способ спрятаться — выставить себя напоказ. Разумеется, здесь он выглядел куда загадочнее — пожилой, но не согбенный джентльмен, обладатель непостижимого дара, беззвучно и таинственно скользящий между столиками со струящимся из нагрудного кармана шелковым платком и со знанием вашего будущего в руках, — чем в далеком прошлом, когда собирал пазлы своего дяди Раффи. Сам сфинкс, объявившийся в ресторане / банкетном зале с колодой игральных карт, удивлял бы не так сильно, как Шими Кармелли. Он оставался необъяснимым даже для китайцев. Потом, когда все, кроме официантов, уходили домой, он садился за большой круглый стол вместе с оставшимися и, наслаждаясь их шутками, в которых ни слова не понимал, помогал им уплетать остатки. Они хохотали как подорванные, не обращая внимания, что он не участвует в их веселье. Ему хватало удовлетворения оттого, что в его арсенале нашлось, к его же изумлению, благостное выражение лица. От женских прикосновений у него возникало ощущение, что его любят. Ли Лин, самая хорошенькая из официанток, даже немного с ним флиртовала — так он думал. «Ты умный», — говорила она ему, трогая за пиджак. Когда он говорил что-то для них непонятное, мужчины чуть не падали со стульев от смеха. В этой жизни не было избыточности, ненужного понимания, лишних глаголов.

Раньше Шими думал, что может быть счастлив только в подвале; это не подвал, но здесь я вполне счастлив, решил он.

21

Принцесса счастлива пребывать в своем возрасте. Скуку она принимает как дар. Ей идет скука.

Что ее никогда не устраивало, так это отрезок времени, когда стрелка часов добирается до пяти часов дня. Он какой-то неопределенный, чем и давит на нее, как непрошенный гость.

В этот пустой час люди что-нибудь себе наливают, чтобы дотянуть до сущностного часа. В свое время она тоже так делала, но быстро пьянела и при этом знала, что делает с человеком быстрое опьянение. У нее неприятные воспоминания об опьянении, а именно такие воспоминания наиболее стойкие.

Память — садистка.

Можно тасовать память, как колоду карт. То, что не желаешь вспоминать, всегда окажется сверху. Само тасование — это признание невозможности сознательного выбора. Изволь мириться с дурным вперемежку с хорошим.

Она не прочь выпить. Она уже слышала эти слова: «Я бы не прочь выпить, Берил».

Вещи, которые не хочешь вспоминать, всегда оказываются сверху; но единственного сына, от которого ты хотела бы услышать слово «мама», там не найти. Таков закон тасования.

Попытки упорядоченно вспоминать собственную жизнь даются с трудом. Так же трудно разобраться, где что находится у тебя в голове. Подвижным пластам памяти никак не лежится на их местах. Сначала они появляются, потом мчатся мимо, унося прочь полузнакомые лица и события, похищая то, что раньше принадлежало ей; потом откуда-то сбоку выплывают какие-то неописуемые формы, они чинно вращаются, как будто приглашая ее на борт, кое-что возвращая — не утраченные лица и события, а само воспоминание о воспоминаниях. Она как бы восседает в центре бесшумной Войны Миров, ведущейся не за территорию, а за измерение, за само значение «где» и «когда».

Она знает, что должно произойти: пространство очистится, вращение дисков замедлится, они сойдутся и сольются в один, это будет как полное затмение. Потом она вернется в настоящее, зная, где что находится, уверенная, что ей опять доступна навигация не только по памяти, но и по собственной квартире, где ей знакомы все комнаты и направление, в котором следует двигаться, переходя из одной в другую.

Она откладывает вышивку. У нее устали глаза. Она разглядывает одну из школьных фотографий, но никого на ней не узнает. Это потому, что устали глаза, успокаивает она себя. Завтра будет по-другому.

Она зовет Эйфорию и просит чаю. На ее взгляд, Эйфория никогда еще не была такой сияющей, такой роскошной красавицей. Дело, видно, в ее платье с африканским рисунком.

— Ты влюблена, Эйфория? — спрашивает она.

— Не больше, чем обычно, миссис Берил, — следует отчет.

— Знаешь, что сказала Винни Мандела, когда познакомилась со своим будущим мужем?

Она подозревает, что Эйфория не обязательно знает, кто такая Винни Мандела. Считать, что она обязана это знать, — несомненный расизм.

— Нет, мэм.

— Она сказала да.

Эйфория не знает, что ответить.

— Как мило, — говорит она, помявшись.

В наступившем молчании она взбивает подушки на кресле в спальне. На них вышита золотом сценка лесной охоты.

— Они познакомились на автобусной остановке, — продолжает Принцесса.

Эйфория идет за еще одной подушкой, чтобы взбить и ее.

— Это великая история любви. Вернее, это была великая история любви.

— Случилось что-то нехорошее, миссис Берил?

— Конечно. Как всегда. Но некоторое время, давным-давно, они были будущим, мы возлагали на них все наши надежды, даже я, не имевшая никаких надежд. — Вопреки своему обыкновению, Принцесса улыбается, вспоминая надежды, которых она не питала из высокомерия. — Знаешь, — говорит она, уже не обращаясь к Эйфории, — все мы прошли через этап стояния на автобусных остановках на случай встречи со своим Нельсоном Манделой. Так я познакомилась с отцом Пена — на остановке на Трафальгарской площади. Я приехала на демонстрацию против ядерного оружия. Не то чтобы я была ярой противницей ядерного оружия — на мой взгляд, оно могло оказаться очень кстати, — просто хотела показать демонстрацию Сэнди. Ему было лет шесть, и он становился вылитым папашей. Он уже выступал за отмену налога на наследство. Пора, думала я — если вообще о чем-то таком думала, — расширять его кругозор. Вот демонстрация, вот философ-пацифист Бертран Рассел, вот люди, вот автобус. Отец Пена, выступив перед демонстрантами, пришел на ту остановку. Не знаю, как его туда занесло. Может, клюнул на мою развратную стойку: известно, как подманивают клиента шлюхи, даже если держат за руку маленького мальчика. Без громкоговорителя он робел и обращался скорее к Сэнди, чем ко мне.

— Ну, как, молодой человек, убедил я вас присоединиться к кампании? — спросил он.

— Нет! — отрезал Сэнди. Отец был бы им горд.

— А где был мистер Пен?

— Он был замыслом, еще не обретшим в отцовском сознании товарной формы.

Эйфория не поняла.

— Еще не родился, — объяснила Принцесса.

Эйфория смутилась. Принцесса предположила, что она представляет себе зачатие Пена прямо на автобусной остановке имени Манделы, на глазах у маленького Сэнди.

— Да не переживай ты, — разрешила Принцесса. — Да, я жила неряшливо, но в конце концов все устроилось. Я говорила, что меня выбрали Матерью Года? Все, можешь идти. Я только хотела сказать, что ты сегодня прекрасно выглядишь и напомнила мне красавицу-африканку Винни Манделу, слыхала о такой?

— Да, слыхала, от вас, — признает Эйфория.

— Когда?

— Две минуты назад.

Принцесса отключается.

Две минуты, два года, двести лет… Зачем она заговорила о Винни Манделе?

Если на то пошло, Эйфория была не так уж далека от истины, вообразив торопливую случку на автобусной остановке. Это не была любовь с первого взгляда, но у демонстраций предполагались продолжения. Как еще политику убедиться, что он не зря метал громы и молнии? Папаша Пена сел вместе с матерью и сыном в автобус, проводил их в отель и лег с ней в постель…

Две минуты, два года, двести лет…

Принцесса берет свой дневник.

Началось все — и потом продолжалось — совсем как благотворительное посещение трущоб. Моя первая поездка на автобусе после войны? Этого не может быть. Но определенно первая после того, как Поршень Пит запустил ручищу себе в карман и на всю жизнь покрыл транспортные расходы Сэнди, а заодно и мои. По его мнению, это давало ему право наносить визиты, в том числе мне. Феодальное право первой ночи — и всех последующих. Пускай, если я была в настроении. Я невысоко ценила свою стыдливость. С другой стороны, я считала, что он мог бы делать больше, чем дарить Сэнди боксерские перчатки и с ним боксировать. Однажды он даже отправил его в нокаут.

— А теперь я примусь за тебя, — объявил он, раздувая перья.

— Прямо при лежащем сыне?

— Ничего с ним не будет, — заверил он меня, полагая, что прийти в себя после нокаута — обязательный ритуал в процессе возмужания мальчика.

— И, очнувшись, увидеть, как его отец приходует любовницу?

— Почему бы нет?

— Ему всего пять, — напомнила я.

— Чем скорее, тем лучше.

Так о чем я? Конечно, об автобусах. Забавную роль они играли в моей интимной жизни!

Сирил — пора назвать отца Пена настоящим именем; раз я не могу высмеять его сильнее, чем оно выставляет на посмешище само себя, то пусть он им и зовется, — Сирил ничего не имел против того, чтобы стоять вместе со мной в очереди на автобусной остановке. Он садился в автобусы так, как верующий зажигает свечи. Автобусы его узаконивали, особенно набитые битком. Он обожал уступать место. Если удавалось простоять час, он был на седьмом небе. Он совпал с периодом моей жизни в городке Шорхэм-он-Си и как принципиальный противник автомобиля с трудом до меня добирался. Если бы он разрешил, я бы купила ему на деньги герцога Смегма Магма автобус. Но владеть автобусом — не то же самое, что влезать в него на остановке, поэтому при каждом упоминании мной этой возможности он отворачивался, как отворачивается от барбекю вегетарианец, не желая оскорблять варварским духом свое обоняние.

Теперь я сама удивляюсь, что уделяла ему время. Что поделать, шестидесятые годы. Мы тогда терпели друг от друга кучу чепухи. К тому же он был довольно хорош собой. Неважные были времена для мужчин, но он был как зеленый побег. Сейчас я думаю о нем — и говорю о нем ради дешевого политического эффекта — как о вонючке. Он, конечно, таким не был. То есть его политические взгляды пованивали, а он сам — нет. Однажды он мне сказал, что никогда не потеет, и я поверила. Само по себе это не причина, чтобы влюбиться, я и не влюбилась, вернее, если и влюбилась, то не вполне. Как любить того, кто скуп на пот? Но и отвращения к нему у меня не было. Правильнее всего назвать то, что я к нему испытывала, проходящим влечением: тогда я не видела в нем мужчину, но со временем могла бы увидеть. Это было не восхищение и не жалость, не тепло и не безразличие, а как бы уважительная снисходительность. Как оказалось, в точности то же самое он питал ко мне. К остальному человечеству, кстати, тоже.

В первый же вечер я ничего не скрыла и выложила обе причины своего стояния на автобусной остановке: во-первых, хотела прокатить Сэнди на чем-нибудь еще, кроме «роллс-ройса»; а во-вторых — ибо даже я была не чужда популярных романтических мифов — в надежде повстречать еще одного Нельсона Манделу.

— И ты своего добилась, — сказал Сирил, показывая мелкие зубы. Шутка? Да. Да и нет.

Мне оставалось только спросить:

— Гожусь я в Винни, которую ты искал на автобусной остановке?

Это был риск. Но мы уже лежали в постели, а с распущенными волосами и с обнаженными плечами я с любой потягаюсь.

— На мой взгляд, — отозвался он, — полезно не возлагать на отношения излишних надежд. Это несправедливо по отношению к женщине.

Меня стошнило бы, окажись рядом тазик. Как эти левые произносят слово «женщина»! Так, словно в этот момент в мире исчезает само это явление — чувство юмора.

Абракадабра, трах-тибидох — ЖЕНЩИНА — сгинь, веселье!

Я бы могла тут же обозвать его набожным святошей и избежать беременности, его спасти от трат, нас обоих — от лишних печалей, но решила истолковать сомнение в его пользу. Кто знает, вдруг при дальнейшем знакомстве он станет лучше?

— По отношению к тебе это тоже несправедливо, — сказала я.

Он как-то странно нейтрализовал свое лицо: наморщил нос, по-лошадиному вытянул верхнюю губу. Я не разобрала, что это: притворное извинение или попытка подавить смешок торжества. Позже до меня дошло, что это было притворное торжество.

Я упомянула чету Мандела в шутку. Но Сирил не был склонен шутить. В жизни не встречала менее пылкого мужчину, который при этом ценил бы себя так высоко. Он был крайне высокомерным интровертом. На его взгляд, от Манделы его отличали не цвет кожи и не степень отваги, а только интенсивность борьбы. Манделе повезло: ему подвернулось великое дело, вот и все. Да, в тюрьме на острове Роббен ему пришлось туго, но восхождение по лестнице лейбористской партии в Кройдоне тоже требовало усилий.

Он приносил мне для стирки свои жилетки. Не лично мне: Поршень Пит обеспечил мне услуги прачки. Когда Сирил прознал, кто платит за стирку его жилеток, он распсиховался. Либо смирись, либо забирай их не такими душистыми, как привык, отрезала я. Это было крупнейшее испытание его принципиальности. Дело было не в том, что я позволяла прежнему любовнику содержать и любить меня. Будь у него хоть капля ревности, он бы не посмел в этом сознаться. Для него было неприемлемо другое: каким-то образом пользоваться «незаработанными» деньгами.

— Чем именно владеет этот твой бывший любовник? — осведомился он.

— Страной, — сообщила я.

— А сколько он платит женщине, которая для тебя стирает?

— Не только для меня, но и для тебя.

— Да, но сколько?

Я не могла не усугубить его страдания.

— Гроши.

— И за это он ждет сексуальных услуг?

— А как же!

— От нее или от тебя?

— От нас обеих.

Не будь я беременна его ребенком, он бы набросился на меня с кулаками.

По моей прихоти — должна же я была как-то его испачкать — мы зачали Пена на куче жилеток.

Он был внимательным любовником. Не страстным, но зорким и учтивым. Можно было подумать, что он вычитал, как все это делается, в учебнике. «Не навязывайся. Уважай партнера. Половые отношения — фундамент здорового общества и поэтому должны пониматься как акт взаимности и сотрудничества». Если вы изъявляли какое-то желание, он очень старался его удовлетворить. Для этого нужно было, правда, знать, чего вы хотите. Называйте меня неблагодарной, но в конечном счете такая почтительность отбивает желание чего-либо хотеть.

Сирил ошибался насчет женщин так же, как насчет всего остального. Не надо чрезмерно возводить в принцип сексуальные отношения. Мужчины, излишне систематизирующие секс, изматывают вас своим вниманием; вы все это время жаждете чего-то другого. Как назвать это «другое»? Думаю, весомостью. Наслаждением от бездумного веса, телесным свидетельством того, что происходит нечто очень важное.

Между прочим, предпочтение, которое я отдавала весомости в ущерб экстазу, изумляло большинство мужчин, с которыми я спала. Они принимали это за податливость, но быстро убеждались, что ошибаются. Эта склонность проистекает не из пассивности, вынуждена я была предупреждать их на случай, если они решат перейти к пощечинам. Придавливающий меня вес мужчины был чисто животной потребностью, вызовом, побуждавшим ответить на давление давлением, — думаю, именно это чувствует лошадь под умелым наездником. Что бы он ни думал, лошадь знает, что при желании сможет его скинуть.

Об одном я сожалею: как редко достигался этот взаимный опыт силы. Даже опрокинутая, пылающая, сжимающая сильными руками их бедра, я чувствовала, как убывает их уверенность. Десятилетие за десятилетием я чувствовала, как она убывает все сильнее, чтобы в конце концов совсем иссякнуть. Уже не могу ссылаться на свой опыт, но могу предположить, что современный мужчина стал совершенно невесомым.

Сирил, по крайней мере — вернемся к нему, — не был наездником. Он вообще не одобрял жестокие виды спорта.

Он оставил меня, как и должно было произойти — я уловила иронию, — ради Винни Манделы. Не буквально ради нее, но все же на бейсбольном стадионе.

— Я не забуду про маленького Пена, — заверил он меня.

— Где тебе, — согласилась я. — Можешь не сомневаться, я не позволю маленькому Пену забыть тебя.

Я была верна своему слову. «Это папа», — говорила я сыну, когда его отец появлялся на телеэкране. А когда папа стал младшим министром в первом правительстве премьера Вильсона, я велела Пену написать ему письмо. «Отлично, папа, — написал он. — Я очень горд, что я твой сын. Эти школьные каникулы я проведу с тобой, жду, как мы будем проводить время вместе». Ждать ответа не полагалось. Через неделю Сирил обнаружил сына с чемоданом у себя на пороге.

Я привезла Пена на «роллс-ройсе» и успела свернуть за угол.

Когда Пену исполнилось четырнадцать лет, я подарила ему одну из жилеток Сирила.

— Ты ее хранила? — спросил он.

— Откуда еще она могла у меня взяться?

— Ты ее хранила из сентиментальности?

— В коробке в форме сердечка? Нет. У меня нет сентиментальных чувств к жилеткам твоего отца.

— Зачем тогда ты отдаешь ее мне?

— Он становится важным человеком. Я решила, что тебе полезно прочувствовать краеугольные камни его идеологии.

— Ты не очень его любишь?

— Не очень.

— Но когда-то любила?

— Нет.

— А он тебя?

— Он социалист. Социалисты любят только друг друга. И то недолго.

— Значит, он и меня не любит?

— Спроси его самого.

Не знаю, задал ли ему Пен этот вопрос. Может быть, он рассказал мне об этом, а я забыла. Я считала своим достоинством умение забывать, когда существовала опасность перегрузки памяти. Отношения между моими сыновьями и их отцами необязательно было хранить на моем мысленном складе. На мой взгляд, достаточно было помнить, что у меня есть сыновья. Но Пен в конце концов разработал метод, как добиться отцовской любви. Он сам стал социалистом.

22

Эйфория, читающая то, чего ей читать не следовало бы, озадачена недостающим сыном. Она знает мистера Сэнди и мистера Пена, слыхала о мистере Тахане. Но о мистере Невилле, бедняжке, чей папочка погиб на войне, никогда не говорилось ни слова. Неужели война трагически погубила младенца Невилла?

Принцесса замечает у нее склонность бездельничать. Находить себе занятия в спальне Принцессы или в гостиной, когда та восседает в кресле: взбивать и без того взбитые подушки, поправлять коврики, сметать пыль с фотографий в рамках — и при этом коситься на хозяйку, как будто ожидая вопроса или набираясь храбрости, чтобы самой его задать. Принцесса не исключает, что сама виновата: не надо было расхваливать красоту Эйфории. Не ждет ли та теперь повторных комплиментов?

— Ты не домработница, — напоминает ей Принцесса. — Ты должна ухаживать за мной, а не за мебелью.

— Вот и Настя так говорит, миссис Берил.

Принцесса приподнимает бровь. Что еще за болтовня одноклассниц? Но на Настю она зла еще сильнее, чем на Эйфорию.

— Нечего ее слушать, — фыркает она.

— Я и не слушаю, мэм.

— Она хочет выскочить за графа, но она приехала из коммунистической страны.

— Я знаю, миссис Берил, — кивает Эйфория.

— Впрочем, кое в чем она права. Я сама слегка коммунистка. Я тоже не хочу, чтобы ты была домработницей. Для этой цели у меня есть то ли испанка, то ли мексиканка.

— Филиппинка, миссис Берил.

— Неважно. Так в чем дело? Тебе не хватает забот со мной? Тебе недостает чтения?

Выражение лица Эйфории означает: где там, вы слишком меня загружаете чтением ваших дневников, заполнением карточек, запоминанием, кто есть кто…

— Ты хочешь сказать, что мои дневники для тебя непосильная нагрузка?

Эйфория качает головой, заодно стряхивая слезы с глаз. Они сыплются как конфетти.

— Это еще что такое, скажи на милость?

Эйфория тяжело дышит.

— Помните, вы говорили, что я могу обсуждать с вами ваши дневники, миссис Берил?

— Не сказать чтобы я это помнила, нет. Я порекомендовала тебе с ними ознакомиться, это да. Тебе это полезно. Полагаю, твоя культура устная. Это замечательно, но в этой стране принято все записывать. Для тебя важно разобраться, как здесь все делается. Но что-то не припомню, чтобы я спрашивала твое мнение о содержании или о стиле моей прозы.

— Прошу меня извинить, миссис Берил.

— Перестань извиняться. Хочешь что-то сказать — скажи. Тебе отвратительна история моей жизни? Ничего удивительного, меня саму от нее тошнит. Если хочешь, мы можем это прекратить. Я отдам их потаскухе, ее ни от чего не стошнит.

— Дело в мистере Невилле, миссис Берил…

— Это стихотворение?

— Нет, миссис Берил.

— Загадка?

Эйфория закрывает лицо тряпкой для пыли и ретируется в кухню, но по пути натыкается на чайную тележку, которую до того прикатила.

— Ушиблась? — спрашивает ее старуха.

Эйфория качает головой.

— Думаю, вы правы. Думаю, лучше мне больше не читать ваших дневников. Они меня расстраивают.

После чего миссис Берил, пусть она и не натыкалась на тележку, вспоминает, кто такой мистер Невилл.

Оставшись одна с маленьким сыном после гибели Харриса в бою с итальянцами, Берил Дьюзинберри поступила так же, как поступали тогда многие: уехала из города в более безопасное место. Ей повезло: сестра ее отца жила одна в Рибблсдейле, равноудаленном от Хэуорта и Кэндела, от сестер Бронте и от Вордсворта, от безумцев и от нормальных людей. Энид была школьной учительницей. Все члены семьи Берил кого-нибудь чему-нибудь учили: педагогика была у них в крови. Без семьи Дьюзинбери нация состояла бы из неучей. Энид причесывалась в стиле Шарлотты Бронте со знаменитой гравюры: сурово, но с намеком на страсть; Берил правда, считала невежливым интересоваться, переехала ли она на хэуортские пустоши с целью быть ближе к кому-то, кого уже почитала, или усвоила этот стиль по прибытии, а как Энид выглядела до переезда, она не помнила. Сама она в те времена носила длинные волосы распущенными, как русалка с картины Артура Рэкема. В этом спокойном месте она выглядел чужой, беглянкой из невообразимого мира. Мужчины из-за нее теряли голову, забывали о своих фермах и лавках, бросали жен, запивали, но вскружить голову ей самой не мог никто. Все достойные ее внимания мужчины убивали или были убиты сами в других краях. Остались только старики, инвалиды и трусы. Им хватало дерзости вообразить, что она распускает волосы для привлечения таких, как они.

Каменный коттедж был темен в любое время суток и совершенно безмолвен, если не считать позвякивания колокольчика на шее у соседской козы, так что ей казалось, что она слышит доносящуюся из Нормандии канонаду. Энид добыла ей работу на неполный день в маленькой школе, и этого было достаточно, чтобы, не платя за крышу над головой, заботиться о сытости и веселье Невилла. Она привозила сына в школу в коляске, которую ставила в углу класса. Когда он начинал плакать, всегда находился пятилетний ребенок, чтобы с ним поиграть. А вечерами ее встречала в коттедже Энид. По мнению Берил Дьюзинбери, ее сынишка рос в подходящем месте. В ней жила английская вера в нравственную и физическую добротность журчащих ручьев и сложенных без раствора стен, хотя во всей округе вряд ли нашелся бы хотя бы один здоровый житель. Правда, Энид замечала, что она чувствует себя с Невиллом не вполне в своей тарелке и порой смотрит на него разочарованно. Возможно, Берил предпочла бы не сына, а дочь. Нет, возражала Берил, дело не в этом.

Значит, что-то все-таки не так? Да, сознавалась Берил, но дело не в ребенке.

В ней как будто засела какая-то ветхая печаль, которой соответствовал ее мальчик, какая-то подготовка к опустошенности, которую он подтверждал. Не было ли в ее прошлом катастрофической утраты, предвещавшей будущую катастрофу? Под прошлым она имела в виду не собственное детство, а несравненно более ранние времена, когда только закладывались правила родительства и счастья, когда еще не было народов, городов, языков. Не существовало другого объяснения для пронзительной тоски, которую она порой чувствовала по утрам, когда, проснувшись, осознавала сначала себя, а потом малыша, спавшего рядом с ней в деревянной колыбели. По кому она тосковала? По Харрису? По Невиллу? По всем сотням тысяч, принимавшим смерть где-то там? Во всем этом была какая-то неправильность, какой-то древний разлад. И конца этому не предвиделось даже с концом войны.

Потом война кончилась, и она оказалась права: тоскливые пробуждения продолжились. К тому времени у Невилла была уже не колыбель, а кроватка, он был уже мальчиком, а не младенцем, пинал мяч, бросал камешки. Глядя на него спящего, она уже не чувствовала былого волнения. Грусть? Правильно ли было теперь называть это грустью? Грусть незаметно переродилась скорее в отвращение — не к нему самому, а к их отношениям, к своему материнству, ко всему, связанному с кровью и с родством, с рождением и со вскармливанием, с любовью. То был ужас, как она признавалась Энид, пугавшейся таких речей, перед собственным человеческим состоянием.

Честно говоря, ей никогда не нравилась физическая сторона материнства. А должна была нравиться? Да, неестественно ведь не любить материнский экстаз, кормление грудью, переодевание, купание, возню со всем, что исторгают дырочки Невилла; но что вообще означает «естественность»? Если мы — биологические случайности, то случайна и сама природа. «Естественность» означает всего лишь следование тому, как все случайно сложилось. Только если есть Бог, а у Бога есть цель, «естественность» можно считать достоинством. Но разве Бог, имеющий цель, допустил бы смертоубийство, творящееся на удалении всего в несколько сотен миль?

Когда Невилл вдруг превратился из цветущего, пусть и немного тихого, ребенка в скандального и нездорового, она испугалась, что винить в этом надо ее саму. Не уловил ли он мамино отвращение? Не замедлила ли его развитие ее неготовность одаривать его любовью как должно, не вздумал ли он показать, что так же, как она, не намерен продолжать этот фарс?

Теперь он смущался, когда кто-нибудь с ним заговаривал. Он рыдал, его рвало, он хватался за голову, смотрел на нее невидящими глазами. Врачи говорили о каком-то мозговом нарушении, но она не могла заставить себя их слушать. Мозг был единственным ценимым ею органом. Ее прежний ужас перед нормальным протеканием жизни был ничем по сравнению с ужасом, охватившим ее от сбоя этой жизни. Ее настигла та самая катастрофическая потеря, которой она страшилась, сбылось ее предчувствие: не страх омерзения, а оно само во всей красе.

Не то чтобы она не могла сострадать Невиллу — нет, она сострадала ему до глубины души. Но разве жалость — не ржа души? Он свалился на нее неполным, дефектным, и этот дефект был ее травмой, ее стыдом. Она рвала на себе волосы, была готова выцарапать себе глаза.

— Ты негодная мать, — сказала ей Энид.

Она накинулась на тетку:

— Я? Негодная мать? Как вы смеете?

В наступившей тишине Берил услышала голос Харриса: «Если будет мальчик, назовем его Невиллом».

23

Он пришел на Харли-стрит за рецептами, проверить артериальное давление, сердце, катаракту, состояние ног. Ногами он пошел в мать. Стоило педикюрше заняться им, он вспоминал мать, сидевшую на диване с поджатыми ногами; он всегда называл про себя ее ноги испуганными, прячущимися. То же самое было с ним самим. Куда носили его ноги? Из Литтл-Стэнмора на Севен-Систерс-роуд: с Финчли-роуд в Мерилбон; из Норт-Лондон-парк в Норт-Лондон-парк. Для человека вашего возраста у вас удивительно мягкие ноги, говорит ему педикюрша. Конечно, она же не знает, как тщательно он за ними ухаживает.

Каждый специалист, которого он посещает, твердит одно: для своего возраста он находится в удивительно хорошей форме.

В этот утренний час Харли-стрит похожа на клуб, где общаются калеки. Трудно сказать, что это — последнее «прощай» или первое «привет». Собираются ли они на берегу реки Стикс и ждут паромщика или уже переплыли на другую сторону? Вот что такое очутиться на другом берегу — оставаться в неведении, попал уже туда или еще нет.

Шими не по душе выглядеть молодцом среди страдальцев. Хорошим видом можно накликать беду. Если выглядишь хорошо, то жди страшного упадка настроения от понимания того, как мало тебе осталось времени, чтобы хорошо выглядеть.

Он наполняет легкие воздухом. Ему бы гордиться своим сильным неутомимым сердцем и ногами осторожного труса. Ему бы танцевать на балу для одиночек с вдовами, ждущими на любом углу Харли-стрит приглашения на танец. Танцуй, Шими, Бог тебе в помощь. Танцуй с вдовой Вольфшейм, обладательницей легендарных ног и владелицей собственной танцплощадки.

Он не представляет себя танцующим, но вдруг вспоминает, что у него назначена встреча с ней за чашкой кофе. Он смотрит на свои часы. Он опоздал на целый час и уже не застанет ее в условленном месте. Он знает, что она о нем думает. «Один раз я еще могу простить, мистер Кармелли, но не два раза…»

Что он затаил против вдовы Вольфшейм, почему одна она превращает его в склеротика?

Она не ждет от него подвигов. Да, ей хочется демонстрировать его как единственного в Северном Лондоне неженатого мужчину, способного застегнуть себе ширинку. (То, что ему приходится делать это по сто раз в день, — другая история.) Вряд ли она хочет большего. С нее хватит беседы и гадания на картах. И что же? В чем, собственно, ее изъян?

У него нет ответа. Впрочем, ответ есть. Она слишком знакома — не с ним, а ему. У него впечатление, что он знает Ванду Вольфшейм всю жизнь.

Ему скучно с самим собой. Он не Братец Кролик, пинающий почем зря Смоляное Чучелко. Смоляное Чучел-ко — он сам.

Шими находит в саду Сент-Мерилбон скамейку, садится и закрывает глаза. Для дремы еще рано, но он, видимо, все же задремал. Во сне он слышит голос: «Не могли бы вы мне помочь?» Открыв глаза, он слышит то же самое…

Это происходит не сейчас, а когда он был моложе и сильнее, хотя может повториться в эту самую минуту. При гипертимезии не слишком заботишься о разделении между вчера и сегодня. Шими живет в непрекращающемся настоящем бесчестья…

Рядом никого нет. Он встает и бредет, как навстречу року, в направлении туалета — на безрадостных мысленных гобеленах Шими всегда фигурирует туалет, пускай он не всегда туда успевает, — а потом видит не столько человека, сколько развалину неопределенного возраста и пола в старом инвалидном кресле. Там, где положено быть ногам, скомкано вытертое одеяло, но Шими не удивился бы, если бы ног в кресле не оказалось, как, собственно, и всего остального. Посмотреть внимательнее Шими не осмеливается, потому что боится того, что увидит. Не говоря о том, чего не увидит. Для Шими тяжела сама мысль об увечье, зрелище же обрубков вместо конечностей потрясает его сверх меры. Однажды на Оксфорд-стрит к нему приблизился безрукий-безногий инвалид на роликовой доске, и после этого он не спал несколько недель. Кажется, чем сильнее человек изувечен, тем больше для Шими исходящая от него угроза. Он полагает, что это метафизическая проблема: человек без конечностей опровергает представление об упорядоченности вселенной. Но нет, его страх еще утробнее. Шими сам едва остается целым. Иллюзия целостности для него — единственное спасение от ужаса жизни.

Он не желает знать, насколько крайний случай нездоровья попался ему в этот раз. Он чует тяжелый запах — не то гниющего тела, не то нестиранных одеял. Сам голос, повторяющий мольбу («Я в отчаянии, помогите!»), — это подтверждение жизненного краха. Впадина вместо грудной клетки, порванные голосовые связки, слипшийся зловонный рот.

Шими инстинктивно шарит в карманах в поисках мелочи, но вовремя понимает, что речь идет не о деньгах.

— Что мне для вас сделать? — спрашивает он, все еще не уверенный, кто перед ним — мужчина или женщина.

— Помогите мне с туалетом.

Шими холодеет.

— По-моему, он бесплатный, — говорит он.

Да, он знает, как это звучит.

— Внутрь я могу попасть, но там не справляюсь, — доносится из кресла.

«Не справляюсь!»

Шими гадает, что хуже — помощь мужчине или женщине. Он хочет ограничиться словами, не представляя картинки, но картинка появляется сама собой. Помогать мужчине, решает он, гоня от себя живописные подробности, было бы гораздо хуже.

Я на это не способен, убеждает он себя.

Кто не думает о том, как поступит при крайней необходимости, когда придется явить невероятную отвагу или попросту величайшее терпение? Шими часто об этом задумывается и никогда не сомневается, что даст слабину. А сейчас еще далеко не крайность.

Он озирается в поисках кого-то, кто окажется лучше оснащен для этого испытания, но никого нет, только он, кресло и развалина в нем.

Он почти заставляет себя взяться за ручки кресла, но даже этот контакт для него невыносим. Попросить прощения, решает он, значит сделать только хуже. Еще хуже объясняться, даже если у него найдутся для этого слова.

И раз ничего другого не остается, то…

Вернувшись домой, он видит на автоответчике мигающую лампочку.

Никто никогда не оставляет ему сообщений.

Эфраим, думает он.

Такая мысль не посещала его уже более полувека.

Когда боишься худшего, худшее происходит.

Так всегда говорила мать Шими. Эту мудрость она принесла с самых Карпат. В детстве Шими представлял Карпатские горы местом, где все денно и нощно живут в страхе неминуемого бедствия.

Мать хорошо подготовила Шими к жизни.

Эфраим умер?

«Скончался», — прозвучало немного раздраженно из автоответчика.

«Если это номер мистера Шими Кармелли, то мой печальный долг уведомить вас, что ваш брат мирно скончался во сне два дня назад. Буду признателен, если вы перезвоните и уведомите, тот ли вы человек, которому я пытался дозвониться».

Шими перезванивает, на том конце тоже включается автоответчик. «Да, — говорит он после гудка, — вы дозвонились тому, кому хотели. Но я не знаю, кто вы и откуда звоните. Можете больше рассказать о том, что произошло? От чего умер мой брат? У вас есть информация о похоронах? Буду вам признателен…»

Он тоже раздражен.

Два дня назад. За это время у Эфраима уже остыли конечности. Автоответчики обмениваются предупреждениями.

Старенький компьютер знакомит Шими с электронным письмом, в нем содержится предложение приобрести по дешевке партию виагры.

Но ему нужна не виагра, а корень мандрагоры.

24

«Дело в моих ногах?» — спрашивает себя вдова Вольфшейм.

Она изучает перед высоким зеркалом свои ноги. Лодыжки по-прежнему изящны, пятки аккуратны, подъем к большой берцовой постепенен, таранная кость не торчит. Один знаменитый ювелир обхватил однажды лодыжку вдовы Вольфшейм большим и указательным пальцами и поклялся изготовить в честь этакой прелести ножной браслет. Икры тоже приятной округлости, сильные, но не мускулистые. Выше проявляются обычные проблемы, но она набралась за жизнь опыта, как манить, не приоткрывая, даже тем, что выше. Ни одна женщина в Лондоне не умеет лучше нее садиться и вылезать из автомобиля. Однажды она даже записала видеоролик с демонстрацией этого своего искусства для озабоченных своим возрастом; правда, у нее нет уверенности, что запись кто-то посмотрел.

Для стариков это, наверное, слишком.

Нет, насколько она может судить, с ногами у нее все в порядке, а вот с загадочностью возникли проблемы. Никогда еще ее не оставляли в «Дорчестере» одну, вынуждая самой платить по счету.

Она пережила много личных утрат, отважно преодолевала недуги, но теперь усомнилась, что у нее остаются силы тянуть дальше. Если начистоту, зачем это все?

Но это всего лишь мимолетное колебание. У нее еще найдутся силы. Она из тех, кто заслуживает героизации за свое умение справляться с требовательным возрастом и придавать старению очарования. Старух, цепляющихся за свою красоту, всегда высмеивают, как будто достойнее уступать дряхлости. Но не одно тщеславие побуждает женщин за восемьдесят заботиться о внешности; дело может быть и в эстетической серьезности, в благодарности богам за дарованную некогда красоту молодости, в желании способствовать эстетическому совершенствованию человечества, это может быть актом уважения к тем, кто заботится о внешнем облике всего на свете, проявлением преклонения перед самой жизнью. Далеко не совпадение, что женщины, отвечающие этому описанию, почти всегда так щедро жертвуют на благотворительность. Ибо их жизнью руководит долг.

Такой она и останется до самого смертного часа: будет покупать новую одежду, посещать раз в неделю свою парикмахершу, платить личному тренеру, заботящемуся о ее телесной гибкости и мышечном тонусе, бороться с нежелательными признаками утомления на лице, председательствовать на благотворительных собраниях, пусть и не помня порой, как расшифровываются их аббревиатуры.

Есть и другая причина, по которой она не поддается приступу малодушия. Она думает не только о внуках, но и о своей матушке. Она не единственная на свете вдова Вольфшейм. Правда, старшая вдова Вольфшейм давно забыла о существовании младшей. Ее погруженность в себя другого свойства, чем у дочери. Она сохраняет себя не в целях улучшения мира, а по повелению того же внутреннего демона, который помыкает малыми детьми; ей неважно, доставляет ли она другим удовольствие или причиняет неудобства. Тугой ошейник ее эгоизма неподвластен плоти и разуму. Сгусток несокрушимой воли, весящий меньше годовалого ребенка, старшая вдова Вольфшейм малюет помадой окрестности рта и гордо возлежит в собственной постели посреди собственного дома, имея единственную цель: пережить всех, кого когда-либо знала, хотя никого из тех, кого знала, уже, конечно, не помнит. Она больше не узнает родную дочь, но все равно связана с ней день и ночь благодаря новейшей технологии 4G, доступ к коей обеспечивается огромной клавишей срочного вызова. Срочная нужда возникает у старшей Вольфшейм ежечасно. Она давно уже забыла, кому сообщает, что испытывает голод, жажду, что ей одиноко, хочется подвигаться или помыться. Ее нуждами занимается целая бригада, но только дочь, ставшая неузнаваемой, способна удовлетворять самую важную ее нужду — терзать ту, которую она больше не узнаёт.

Младшая вдова Вольфшейм принимает это как закон природы. Она надеется, что не будет терзать собственных детей, когда настанет ее очередь, хотя подозревает, что все-таки будет. Изредка она выключает телефон, как поступила, пригласив на чай Шими Кармелли. Делая так, она мучается угрызениями совести, боясь, что ее мать, мертвая во всех остальных отношениях, выберет именно этот момент, чтобы совсем умереть. Но должна же у нее быть собственная жизнь! Это тоже закон природы. Немудрено, что она впадает в уныние, когда эта жизнь обходит ее стороной.

При наличии у младшей вдовы Вольфшейм самых убедительных оснований для того, чтобы наплевать на природу, разодрать подушку и по одному запихать все перышки в неутомимый рот старшей, она этого не делает. «Она меня переживет, — часто думает Ванда Вольфшейм. — Возможно, она переживет даже моих внучек, а то и, чем черт не шутит, весь человеческий род». И все же она продолжает отвечать на звонки матери; когда не получается унять волну поношения по проводам, она навещает ее лично и получает все это от лепечущего полутрупа прямо в лицо, в виде слюны.

В Северном Лондоне она не единственная вдова, знакомая с этой изнанкой жизни. Большинство ее подруг так же подключены к своим мамашам, родившимся еще до Великой Войны. Все это описывается языком материнской хрупкости и дочернего долга, но на самом деле может быть завершающей битвой той Войны — между умирающими и уже почти умершими — за последнее дуновение внимания, за последний глоток воздуха, за заключительное слово.

Нет отношений безжалостнее отношений матери и дочери. Но что толку в этом знании? Больше пользы в совете рожать только сыновей.

Для вдовы Вольфшейм и ее вдовых подруг эти годы могли бы стать долгожданным и заслуженным вознаграждением за тоскливый брак с неверными мужьями и за неблагодарный родительский труд. Дети разлетелись или больны, мужья лежат там, где уже не могут расчесывать комариные укусы неправедной похоти. Вдовий удел известен: забвение чести, любви, повиновения, несчетных друзей, доступность покоя и изредка — несильный сердечный трепет. Но, похоже, человечеству раз и навсегда отказано в счастье. Избавившись от одного порабощения, вдовы познают другое. Спасибо науке и технологиям, беспристрастно продлевающим то, для продления чего нет внятных причин, они живут дольше — только для того, чтобы дольше страдать.

Где-то неподалеку Берил Дьюзинбери вышивает тонкой черной нитью по черному фону фразу Я умею отличать мертвое от живого — оно мертво, как земля. Жаль, что нельзя встретиться с Вандой Вольфшейм и обсудить это. Получилось бы весело.

Ванда Вольфшейм тем временем натягивает брюки и отправляется в универмаг «Хэрродс».

25

Шими представляет себе, как скончавшийся Эфраим становится с каждой секундой все холоднее. Есть ли предел холоду?

Он хватается трясущейся рукой за свое теплое горло.

Утрата младшего брата — потеря, от которой невозможно оправиться. Пусть Шими и не видел Эфраима полжизни, но брат всегда жил в его сердце. Сердце тоже невидимо. Но оно существует, и так же существовал Эфраим. Чтобы ты оставался в живых — таков негласный договор, — твой младший брат не должен умирать раньше тебя.

Эти карпатские суеверия! Когда боишься беды, беда непременно нагрянет. Когда один из двоих болен, второй непременно это почувствует, невзирая на расстояние.

Шими корит себя за то, что не почувствовал кончину Эфраима в ту же самую минуту, не понял, что вселенная перевернулась. Небу полагалось нахмуриться, вулканам — изрыгнуть огонь, его сердцу — лопнуть одновременно с сердцем Эфраима.

Сколько времени прошло после последней встречи братьев? Узнали бы они друг друга, случайно встретившись вчера на улице?

Как выглядел Эфраим? Не в момент смерти, а живьем? Шими так много помнит, но почему-то не может увидеть лицо брата. По какой-то причине у него не выходит собрать его из фрагментов прошлого. Наверное, он не хочет, чтобы у него получилось.

На его каминной полке нет семейных фотографий, которые могли бы помочь, там стоят только открытки с видами далеких стран, там же выстроились пыльные френологические бюсты — некоторые старинные, некоторые его собственного изготовления; еще там красуется удостоверение о членстве в обществе гадателей по картам. Он не может отвести взгляд от каминной полки, от лица, которого на ней нет, от места, которое должно было бы принадлежать Эфраиму. Эфраима там нет, но есть его атмосфера, и Шими всегда считал, что этого достаточно: атмосфера человека — это все, что важно. Кому нужны глаза и рот? Но ему все же жаль, что он не может вспомнить лицо брата. Возможен ли траур без лица? Будет ли ему недоставать Эфраима? Потом он вспоминает: где-то в недрах его платяного шкафа зарыта коробка из-под печенья, полная разных памятных штучек; каждый хранит что-то в этом роде как раз для такого дня. Он неоднократно порывался ее выкинуть, но все же не стал.

Когда он избавится от этой коробки, останется только одно: избавиться от себя самого.

Он достает ее, и — чудо из чудес, абсурд среди абсурда — наверху стопки писем и неразобранных черно-белых фотографий с обтрепанными краями красуются они, Эфраим и Шими, а может, Шими и Эфраим, трудно понять, кто есть кто под ковбойской шляпой, хотя в жизни они нисколько друг на друга не походили, Эфраим и Шими, Шими и Эфраим, двое беззаботных с виду предвоенных мальчишек примерно одного возраста, валяющие дурака в своем саду в Стэнморе: один улыбается, сидя в тачке, другой толкает тачку и тоже улыбается.

У Шими, неважно, который из них он, рот до ушей!

Сколько им здесь лет? По его прикидке, восемь-девять. Сад все еще похож на рай. Шими и его брат до грехопадения. Дело не войне, а в его, Шими, грехопадении.

Неужели тогдашняя жизнь была сплошной улыбкой?

Он подходит к камину и отодвигает на полке в сторону светло-коричневую фотографию — вид Нью-Йорка, присланный века назад дядей Раффи. На ее место встает фотография двух братьев, содержащая для него неразрешимую загадку: им на ней хорошо! Он гадает, кто щелкнул затвором фотоаппарата, мать или отец, потом припоминает: мать, конечно мать, это она преследовала их с «кодаком» Шими наперевес. Это их, наверное, и развеселило — тележка и мать, кругами гоняющаяся за ними по саду. Несвойственное ему состояние счастья? Избыток энергии у матери — такой он ее не запомнил. Он годами считал ее инвалидом, лишал состоятельности — уж не восполняя ли этим какую-то собственную ущербность?

Он падает в кресло с коробкой на коленях. Обычно он не способен взглянуть в лицо прошлому, а теперь к прошлому прибавилось настоящее. Мало что вокруг сулит ему покой, разве что ванная. Его квартиру невозможно отнести к какому-либо периоду или стилю, скорее это образцовое логово отставного шпиона или залегшего на дно террориста. Нигде не валяются бумаги, им попросту негде валяться. Невнятные среднеевропейские пейзажи на стенах, полдюжины стеклянных венецианских стаканов на выложенных ракушками подставках из папье-маше, старомодная, родом еще из 1950-х годов, колченогая стереосистема. Кресло с бирюзовой обивкой, в котором он сидит, некогда звалось коктейльным. Он редко зовет кого-либо к себе, хотя опасаться ему нечего. Ничто здесь не бросает на него тень. Хотя именно это и может послужить разоблачением. Кто, кому нечего скрывать и не за что казниться, выбрал бы такую жизнь?

Поставив на каминную полку фотографию, Шими встает, снова берет фотографию в руки и еще внимательнее в нее всматривается.

Есть ли эта фотографию у Эфраима, гадает он.

Есть? Была!

Была, была ли эта фотография у Эфраима? И если да, то взглянул ли он на нее хотя бы разок? Мог ли определить, кто на ней кто?

Где он был все это время? Чем занимался с тех пор, как Шими видел его в последний раз в Блэкпуле? Сам Шими нечасто о нем думал, а вот думал ли когда-нибудь о нем Эфраим? Интересовался ли, как у него дела с контролем товарных запасов и с френологическими бюстами? Помнил ли вообще что-нибудь, что касалось Шими? А что помнил об Эфраиме он, памятливый Шими? И можно ли быть хорошим братом в отношении того, о ком стараешься почти не думать?

Он предпочел бы считать, что не знает, почему и как они разошлись. Он выстроил вокруг их отчуждения изящное сооружение мистификации и грусти. Нечто этакое: когда разлука обходится без разрывов, невозможно проследить ее историю, такова ее природа; она не отмечена яркими событиями, не дает пищи для памяти; лучше уж громкая ссора, расставание с взаимными проклятиями и клятвами отомстить; спокойное расставание слишком огорчительно: того, что не запечатлено в любви или в гневе, как будто не было вовсе.

Фальшь, фальшь с первого до последнего слова. Пусть их расставание вышло бескровным, все же можно проследить его до конкретного события. Смерть матери — вот что их развело.

Помимо пропитавшей все ее существо нестойкости — только как объяснить тогда всплывший из небытия эпизод с преследованием сыновей с камерой наперевес? — здоровье их матери не вызывало тревоги, а потом разом подкосилось. Болезнь пропитала ее всю при первом же упоминании. Лишь только прозвучало ее название — рак груди, — как мать капитулировала перед ней, как будто сами эти звуки сулили смерть. Ее мужа и сыновей беда подкосила с той же стремительностью. Казалось, сам ствол их семьи разлетелся на щепки от одного упоминания ее недуга, всего лишь от смрадного духа двух этих коротких слов, как полено от удара острого топора. Почему хватило такой малости? Может, беда подстерегала ее с момента его, Шими, смертельного предательства? Не послужил ли этим топором он сам?

Последние дни жизни она провела в больнице. Шими бесполезно сидел с ней рядом, сдерживая слезы. Она ослепла и пыталась нашарить его рукой. «Это ты, Шими?» Он не осмеливался отвечать — не доверял себе.

Слишком мало утешения он ей приносил, слишком мало любви выказывал — уж лучше бы он там не сидел. От младшего, Эфраима, было гораздо больше проку. Эфраим приподнимал ее на подушках, поправлял ее сорочку, вытирал ей лоб, заботился, чтобы ей было удобнее, целовал в лоб. Да, это я, Эфраим. Я здесь, мама.

От Шими не было толку. Он испытывал брезгливость и стыдился этого.

Нет, хуже. Неизменный закон памяти Шими: копай глубже — и ужасайся. Под конец он даже не признавался матери, что сидит с ней рядом. «Шими?» — звучала из ее тьмы мольба. А он безмолвствовал. Он не рисковал ответить: «Да, мама, я здесь, рядом с тобой», — из страха, что она попросит о чем-то, чего он не сможет ей дать.

От нее оставалось уже так мало, что он боялся к ней прикоснуться. Что, если от его прикосновения она распадется на тысячу кусочков?

Не потому ли они с Эфраимом пошли разными путями? Не потому ли, что Эфраим увидел, что он противоестественно жалок? Или потому, что Шими не мог простить Эфраиму его главенство?

Ты бы мог мне помочь, Эфраим, думал Шими. Я был твоим братом. Не нужно было тебе нравственно и психологически надо мной торжествовать. Уход за умирающей матерью — не соревнование. Ты мог бы сказать мне: давай делать это вместе. Но нет, тебе понадобилось быть для нее единственным и незаменимым. Мне ты не оставил места.

После бегства отца они мало виделись, а потом и вовсе перестали встречаться. Была всего одна встреча, и та по инициативе Эфраима. «Угадай, где я, — написал он на открытке с осликами на широком пустом пляже, за которым виднелась Блэкпульская башня. — Почему бы тебе ко мне не заглянуть? Возьми и выберись хотя бы на уикенд из своей крысиной норы». Адреса он не приписал. Это могло означать одно: на самом деле он не хотел, чтобы Шими приехал. Но зачем тогда было слать открытку?

Шими собрал сумку и сел в поезд.

Дело было в 1959 году. В том году приняли закон о психическом здоровье, о котором он прочел в «Таймс», пока поезд вез его на юг. Закон вызвал у него интерес только по той причине, что в нем отменялось понятие «расстройство нравственности» — термин, на который она набрел в энциклопедии «Британика» в публичной библиотеке Хендона, где изучал психические нарушения, к которым могло бы относиться его постыдное отклонение. «Расстройство нравственности» показалось ему наиболее предпочтительным объяснением. Он даже нащупал шишку нравственного расстройства на своем френологическом бюсте — таковая нашлась за левым ухом. От всякого намека на гендерную неопределенность он решительно отвернулся. В мамины панталоны его засунула не неопределенность, а любопытство. Праздное, непристойное, слабоумное любопытство. Секс сводит с ума всех, особенно подростков. Мальчик с расстройством нравственности может оставаться настоящим мальчиком. Теперь, спустя двадцать лет, он ехал в поезде в Блэкпул и читал в «Таймс» об отмене самой этой категории. Никакого расстройства нравственности больше не было. Значило ли это отмену и того эпизода? Избавлен ли он отныне от маминых панталон?

Как же тогда быть с нащупанной им у себя за ухом шишкой?

Он садился в поезд без малейшего представления о том, где живет Эфраим. В Блэкпуле он никогда не бывал, но по открытке брата с видом курорта не в сезон, с трамваем на безлюдном променаде — не ирония ли само это приглашение, хотел ли Эфраим на самом деле приезда брата? — ему представлялся заброшенный старомодный курорт, обдуваемый негостеприимным ветром Ирландского моря. Шими считал, что найти брата не составит труда, достаточно будет расспросить встречных. Есть ли во всем Блэкпуле хотя бы еще кто-то, похожий на Эфраима? Наверняка он знаком всему городу.

Насчет ветра он не ошибся. А вот отыскать брата не вышло. На его вопросы люди только качали головами. Эфраим Кармелли? Имя звучало по-клоунски. Некоторые советовали обратиться в цирк под Башней.

Он нашел пансион, где были строгие правила: до десяти утра очистить помещение, назад возвращаться не позднее одиннадцати вечера, и чтоб никаких посетителей. И это люди называют отпуском? К своему удивлению, Шими сразу заскучал по Литтл-Стэнмору.

На променаде к нему пристали две девушки в цветастых платьях. Он не понял их выговор и мог неверно воспринять их намерения. Но они взяли его за руки с двух сторон, как будто они его сестры, и попросили отвести их к нему в отель. Он предположил, что им просто захотелось согреться, и предупредил их, что место, где он остановился, правильнее называть не отелем, а исправительным учреждением. Они ночевали в похожем месте, поэтому поволокли его в дюны. Там он лежал между ними на сыром песке, дрожа в их объятиях; когда все кончилось, он сказал спасибо. Они в ответ, мажа губы, добродушно посмеялись над его учтивостью. Она так их поразила, что оставалось предположить, что там, откуда они приехали, не принято выражать признательность. Его похвала осталась без ответа, чему он не удивился: им было не за что его благодарить.

Такой вариант втроем пришелся ему по нраву, избавив от многих терзаний. Удвоенное усердие поглотило все его внимание и освободило от страха произвести неверное впечатление. Никакой ответственности он перед ними не испытывал, как и необходимости притворяться тем, кем он не был. Он спокойно принял тот факт, что сразу на двух его не хватит.

Потом он угостил их жареной картошкой. Прощаясь, они целомудренно расцеловали его в обе щеки. Возможно, одна даже бросила напоследок: «Давай без обид».

В целом опыт оказался недурен. Он надеялся, что оставил о себе не самое плохое впечатление. Правда, сам он остался с чувством уныния, с ощущением, будто промозглый ветер заморозил что-то у него внутри. Не сердце, не душу — до этого не дошло. Что-то другое, что-то такое, для чего не было названия. Здесь я мог бы хорошо провести время, но не сложилось, думал он.

Или в его случае ЭТО и было хорошим времяпрепровождением.

Назавтра он увидел их на променаде в обществе другого мужчины. Они помахали ему в самой дружелюбной манере. Он помахал им в ответ и понадеялся, что в этот раз нашелся мужчина с номером в отеле.

Не придумав, чем еще заняться, он воспользовался тем, что не было дождя, и прогулялся до Южного пирса, где, рассеянно глядя вокруг, увидел вдруг по-цыгански размалеванный фургон с надписью:

ВЕЛИКИЙ ШИМИ: ГАДАНИЕ НА КАРТАХ

ПРЕДСКАЗЫВАЮ БУДУЩЕЕ

26

Вот что он помнит о том дне:

Постукивание качающихся на воде досок пирса.

Щели между досками, в которых сереет море.

Ребенок, плачущий над выроненным мороженым.

Удары пулек по мишеням в тире.

Звон монет, выплюнутых торговым автоматом.

Смех механического клоуна.

Выкрики человека, призывающего прокатиться на пляжу на осле.

Пикирование чаек.

Злобно расползающиеся клубы угольного дыма.

Закутанные в шали женщины.

Карусель со скачущими раскрашенными лошадками.

Строй пустых шезлонгов, хлопающих брезентом.

Афиша с рекламой шоу радужных попугаев.

Киоск, торгующий леденцами.

Мужчина, жалующийся, что не может ничего разглядеть в телескоп.

Женщина, отвечающая ему: вечно у тебя ничего не выходит, дай я посмотрю.

Вонь спитого чая и пролитого эля.

Машущие ему девушки.

Вопрос: когда они махали ему в прошлый раз, вчера или позавчера?

Его уныние.

Два гвоздя, торчащие из досок у него под ногами.

Вопрос: к чему приколочены доски?

Его шаткое равновесие.

Хочется кому-нибудь пожаловаться.

Хочется очутиться где-нибудь еще.

Фургон.

Надпись на фургоне.

То, что он смешон.

Знакомое ощущение — то же самое он чувствует, когда слишком долго скребет себя под душем: что от него утекает само время, что он выходит из-под душа не тем, кем под него встал.

Чувство глубокой неудовлетворенности собой из-за неспособности преодолеть абсурдность случайности. Он привык разворачивать каждый день так, словно у него в руках может прогреметь взрыв, хуже того, что там может оказаться что-то — оскорбительное письмо, чья-то выпачканная одежка, собачье или его собственное дерьмо, — после чего ему придется чесаться до конца своих дней. То же подозрение посетило его там, в незнакомом и притом таком знакомом измерении.

Что же это было, чего он наконец дождался? Он вляпался в свое собственное будущее — только и всего.

Запах яблока в карамели.

Первые капли дождя.

Две чайки, дерущиеся из-за хлебной корки.

Эфраим с головой, обмотанной тряпкой…

И желание ничего больше не помнить.

Встреча прошла из рук вон плохо.

Эфраим сказал ему, что купил фургон у цыганки.

Глядя на перевернутый аквариум на столе, Шими фыркнул. С чего он взял, что это была цыганка? Она что, дала ему веточку волшебного вереска?

Я встретил ее на собрании «Анонимных алкоголиков».

Ты алкоголик?

Почему бы нет?

Ты заманил меня сюда, чтобы об этом сообщить?

Я тебя не заманивал.

Ты прислал открытку.

Я не думал, что ты приедешь. Но раз уж ты здесь, тебе нелишне узнать еще и о том, что я гомосексуалист.

Шими снова фыркнул. По-твоему, это весело?

Я нахожу в этом иронию.

Почему? Потому что гомосексуалистом должен был оказаться ты? Чтобы быть голубым, не обязательно быть маменькиным сынком, Шими.

Плеск волн.

Раскачивание пирса.

Ветер треплет брезент цыганского фургона.

Мне все равно, кто ты, Эф. Просто верни мне мое имя.

Для чего? В чем вред? Я направил на твое имя луч света. Считай это похвалой.

Так вот для чего ты меня позвал — показать, что еще ты у меня забрал? Разве тебе мало похищенного у меня раньше?

Ты о чем?

Сами знаешь. О фокусах. О моей веселости.

Твоя веселость?!

О войне. О нашем отце. О нашей матери. О воздухе, которым я дышу. Бог знает, о чем еще.

Эфраим качает головой. У тебя осталось еще что-нибудь, Шим?

Этот вопрос отдается эхом: У тебя осталось еще что-нибудь, Шим?

Запах мелких морских брызг.

Запах кошачьей мочи.

Запах разлагающейся матери.

27

На автоответчике его ждало единственное сообщение — с датой, местом, временем погребения. Кем бы ни был Эфраим все эти годы, завершалось все это кремацией в Северном Лондоне. Давненько Шими не присутствовал на похоронах. У Шими больше нет сил присутствовать на церемониалах смерти. Когда придет его время, он умрет — довольно и этого. Ему знаком крематорий — какое кладбище, какой крематорий в Лондоне ему незнакомы? — и он полагает, что там не важна религиозная принадлежность. Хоть это приносит облегчение. Их мать похоронили по религиозному обряду — невыносимо гнетущему и звучному. Умри иудеем — и пробудешь мертвым дольше самой вечности. Лучше шалить с Иисусом в ожидании встречи со своими любимыми в цветущем саду, думал он, — хотя этого он для Эфраима тоже не хотел бы.

«Моя родня!» — услышал как-то раз от Шими отец после того, как у них погостили две мрачные сестры матери.

«Они тебе не родня», — возразил отец.

«Кто же тогда моя родня?»

«Нет у тебя никакой родни. У тебя есть твоя мать и я. Хочешь принадлежать еще к кому-то, потрудись о них узнать».

Это был хороший совет, только Шими ему не последовал.

Он садится в автобус, едущий в северном направлении, но сходит раньше, чем следует. Он хочет дойти до крематория пешком. Хочет немного погрустить наедине с собой, для этого прогулка годится в самый раз. На нем самое тяжелое его черное пальто и лучшая его фетровая шляпа а-ля Никита Хрущев — мягкая, с опущенными вниз полями, угрожающе ироничная, хотя он сейчас вовсе не в том настроении. Кому угрожать? И где тут ирония? Ему подошла бы блэкпульская погода — холодная, угрюмая. Он рад за Эфраима. Нет печальнее похорон, чем когда светит солнце. Бесчестить Эфраима ложным трауром по нему он тоже не хочет. После двух бессонных ночей он позволяет Эфраиму снова переместиться в свое прошлое.

Так Шими поступает со всеми, кроме себя самого. Оплакав их, он отодвигает их в сторону.

При этом он знает, что при виде гроба потеряет самоконтроль. И готовится к этому, внутренне напрягаясь. Надеясь, что не уронит своего достоинства.

Еще он надеется, что неподалеку будет писсуар. После долгой жизни, полной потерь, он знаком со всеми лондонскими кладбищами и колумбариями, но никогда еще ему не приходилось классифицировать их с точки зрения близости удобств. Не прятаться же за куст! Он бы не смог облегчиться в присутствии мертвецов.

Перед часовней больше народу, чем он ожидал. Он опасался, что никто не придет и что бедный холостяк Эфраим покинет этот мир неоплаканным. Но нет, либо он пришел не вовремя и попал на чужие похороны, либо по Эфраиму очень даже есть кому лить слезы. Его, правда, не устраивает недостаточно строгая одежда провожающих умершего в последний путь. Нынче немодно перебирать с формальностями. Мы славим заурядность жизни прямо сейчас, перед самым ее завершением. Для этого сгодится любая возможность. Ни черных костюмов, ни галстуков. Смерть — еще не повод расстаться с любимыми кроссовками.

Толпа разбухает с каждой минутой. Никого в ней не узнавая, Шими еще глубже уходит в себя. Кого бы он хотел здесь увидеть? На одно мгновение полностью оторвавшись от действительности, он воображает, что появился его отец, надеющийся на примирение с сыновьями. Он забыл, как к нему обращался. Отец, папа, папочка? Но он быстро приходит в себя. Неважно, как он называл отца. Откуда он здесь возьмется? Только представить, до чего он стар! Шими сам ужасается своему возрасту в те дни, когда не слышит эту жуткую цифру от медсестры или педикюрши, хвалящих его за моложавость. Неужто он настолько стар? Как он выжил под такой лавиной лет?

Бедный Эфраим — он ведь должен был чувствовать то же самое!

Но у бедного Эфраима была, похоже, куча друзей. Это люди всех возрастов, всех классов, всех цветов кожи и, как додумывает Шими, гневно сопя, всех сексуальных ориентаций. Он никого не узнает. Когда тебе девяносто, похороны — уже не место для возобновления дружбы. Достоинство этих похорон в том, что его тоже никто не узнает.

Катафалк еще не прибыл, поэтому все вполголоса беседуют. Знакомые собираются в группки, пожимают руки, обнимаются. Это новомодные поверхностные объятия, аналогичные равнодушному «как дела?». Две пары обнимаются более прочувственно, со слезами на глазах. Одна женщина смотрит в небо и курит электронную сигарету. До Шими доходит, что он ошибался, считая, что останется здесь неузнанным. На него исподтишка показывают пальцем, шепча: «Это брат Эфраима, Шими»; есть, правда, и такие, кто знал Эфраима под именем Шими и считает поэтому, что это он — Эфраим. Но все безошибочно называют степень родства: брат. Не исключено, что под конец их внешнее сходство стало еще сильнее.

Шими спохватывается, что нервно перебирает ногами по гравию, как лошадь перед скачками. Ему не терпится, чтобы церемония началась — и завершилась. Зря он не пригласил вдову Вольфшейм — за компанию и для поддержки. Та, по крайней мере, оделась бы правильно.

Мужчина среднего возраста, беспрерывно трущий себе рукой рот — наверное, чтобы не кривился, — неожиданно не отводит взгляда при виде любопытства Шими. Шими наклоняет голову. Хочет ли он, чтобы тот подошел? Что ж, пусть подходит. У незнакомца симпатичное круглое лицо — по мнению Шими, такие обветренные лица бывают у садовников; на щеках красные пятна, глаза слезятся; может статься, он поведает, как Эфраим прожил последние годы и от чего умер. Похоже, здесь все знают больше, чем Шими.

Краснолицый подходит и крепко жмет ему руку. Он не спешит с разговором, как будто слова могут быстро смениться слезами.

— Как много народу! — все же удается ему выдавить.

— Да, я рад за Эфраима. Я его брат, Шими.

— Так я и думал. Я Марк.

Шими пытается угадать его возраст. Пятьдесят? Кем он приходился Эфраиму? Любовником? А может, был простым помощником, допустим, ухаживал за садом?

— Кто вы, Марк? — решается он спросить. Хватит пятиться! — Простите, но я потерял связь с Эфраимом. Я не видел его столько лет, что уже не сосчитать. Не знаю, где он жил, была ли у него семья. Я даже не знал, что он жив.

— Уже нет.

Шими отшатывается, как от удара.

Очень хорошо, вот и наступила ясность. Зря он сомневался, знают ли люди, что у Эфраима был брат. Конечно, знают. И, конечно, они невысокого мнения о таком брате, как Шими. Вдруг — хотя почему вдруг, так оно и есть! — это потому, что сам Эфраим был невысокого мнения о своем брате Шими. Шими озирается, проверяя, какими глазами на него смотрят. Уж не злодей ли он? Шими Непрощенный. Заслуживает ли он такого вердикта?

Он не намерен раскисать. Он ни в чем не виноват. Они просто разошлись. Если можно вести речь о вине, то они должны ее разделить. Правда, Эфраима уже нет, и положенную ему часть вины на него не взвалить. Ответственность несут живые.

Что ж, он готов.

— Вы друг Эфраима, Марк? — спрашивает он. Дальше следует трудно формулируемый вопрос: — Или вы… семья?

— Можно сказать, что я то и другое. Он и мой отец были очень близки. Эфраим обращался со мной как с сыном.

Очень близки. Шими обдумывает услышанное. Уж не завидует ли он тому, что у умершего брата был друг, неважно, какого свойства была эта дружба? Кто вместо такого Марка придет на похороны самого Шими и скажет: «Мой отец и почивший были очень близки»? Повезет, если это будет педикюрша.

Но что значит это «очень близки»?

— А ваш отец…?

— Умер несколько лет назад.

— Мне очень жаль.

— Спасибо. Но все эти вопросы… Вы действительно вообще ничего не знаете о жизни Эфраима?

Подтекст понятен: неведение Шими постыдно.

— Ничего. Только про Блэкпул.

— Ну, то было очень давно! — Марк качает головой. — Вам следует знать, что мой отец и ваш брат познакомились в тюрьме.

Собравшиеся застывают: прибыл катафалк. Шими отворачивается. Не может он смотреть на гробы. Он не смотрел на гроб матери. На Марка он тоже не хочет смотреть, потому что ему больно видеть его горе. В этот момент ему не нужна новая шокирующая информация.

Он опускает глаза и поддевает носком ботинка камешек.

— Мы можем поговорить потом? — спрашивает он, поднимаясь по ступенькам часовни.

— Я с радостью, — отвечает Марк.

Зачем? Чтобы обвинить брата отцовского друга в нравственных преступлениях?

Часовня уже набита битком. Правила требуют, чтобы близкие почившего — самые безутешные — сидели в первых рядах. Но Шими никто не приглашал примкнуть к числу самых безутешных, а сам он не намерен протискиваться ближе к тем, о чьих отношениях с его братом лучше не гадать. Будь у Эфраима семья, они бы непременно его позвали. Так что даже если семья имеется, он вряд ли им нужен. Огорчаться ли ему из-за этого оскорбления? Да, но при всем огорчении он признает, что не имеет права сидеть в первом ряду. После стольких лет молчания — не имеет. Он как старший должен был отыскать Эфраима. Он же предоставил его судьбе. Господи, тюрьма! Он мог бы это предотвратить. Или по крайней мере навещать брата в заключении.

Когда он перестает озираться, свободных мест уже не остается. Двое встают, готовые уступить свои места старику. Но он предпочитает стоять сзади.

Тюрьма.

Мало всего, что навалилось на него в этот страшный день, так он должен чувствовать еще и стыд? Стыд — его привычное состояние, но не стыд тюрьмы. Он не знает никого, кто отбывал бы тюремный срок. Никогда не разговаривал с сидевшими. Кто-то, может, и принял бы его с виду за закоренелого русского рецидивиста, но тюрьма для Шими равна бесчестию. Его бедные родители, как бы к этому отнеслись они? Их давно нет в живых, но это неважно. Стыд может преследовать и мертвых. Неужели он будет теперь преследовать Эфраима? Когда-то он снисходительно ухмыльнулся в ответ на предупреждение Шими, что выдавать себя за гомосексуалиста значит рисковать арестом. Шими всегда избегал риска, не то что Эфраим, бесстрашно разгуливавший по высоко натянутой проволоке.

С братца сталось бы польститься на пошлую романтику заключения. Шими нетрудно было представить его декламирующим под окнами тюрьмы «Вормвуд Скрабс» «Балладу Редингской тюрьмы» Уайльда и целующимся с Альфредом Дугласом[18].

Страшащегося любого риска Шими посещает мысль: что, если все собравшиеся — его тюремные приятели? Старые каторжники, надзиратели. Эфраим всегда пользовался популярностью. Всех немедленно пленяла не сходившая с его лица веселая гримаса. Шими представляет его в камере — тасующим и раздающим карты, предсказывающим сокамерникам будущее и заставляющим их хохотать. «Когда я выйду, Эфраим? — Ты? С такими преступлениями не выходят. — Ты видишь это по картам? — Карты говорят, что тебе надо потуже затянуть пояс штанов, старый развратник!»

Что за мысли, Шими?!

Если разобраться, то все это беспочвенные домыслы. Вокруг незаметно стариков. Шими силится представить Эфраима на смертном одре, стариком, как он сам. Кроме него, здесь нет людей, чей возраст позволил бы опознать в них спутников жизни Эфраима. Разве что все вокруг — потомки тех, кого Эфраим любил. Вроде Марка, довольно приятного человека, не возражающего пообщаться с Шими, но не скрывающего своего презрения к нему.

Вся служба проходит мимо внимания Шими. Это как в школе: он не способен сосредоточиться на словах, которые слышит. Учителя называли это рассеяностью. Они кидали в него мелки и тряпки, но он и этого не замечал, так увлеченно глазел в окно. Они называли это мечтательностью, сам он считал, что у него своя скорость мышления. Ему на память приходит стихотворение Альфреда Хаусмана: они читали его в классе, и с тех пор он не мог выкинуть его из головы. Класс давно перешел к другому стихотворению. Зачем Шими догонять остальных?

Колокол у нас на башне/Гулко бьет всю ночь,/Значит, горечи ужасной/Мне не превозмочь. Ну, как прочесть это — и тут же перейти к Браунингу? Он силится вспомнить, обсуждал ли когда-нибудь с Эфраимом поэзию Хаусмана. Хаусман был гомосексуалистом. Шими знает, что смешно предполагать, будто Эфраим непременно любил его стихи по этой причине. Шими Кармелли — старик из другой эпохи, но даже он понимает, что не каждому гомосексуалисту интересен любой другой такой же.

И не надо упрекать Шими за такие мысли!

Но все же любопытно, сколько из пришедших такие? Шими всего лишь гадает, не смея вглядываться в сидящих впереди.

Мысленно он снова возвращается в школу, почти не слыша, что звучит вокруг, хотя каждое слово должно быть для него бесценным. Опять он на колокольне, опять его будоражат колокола, опять на языке у него горечь. Не повезло ему, что на память пришел Хаусман: горечь поэта заразительна. Жаль, что к нему не обратились, что не привлекли к организации похорон. Жаль, что для него не нашлось местечка впереди. Жаль, что ему не предложили выступить с прощальным словом. Что бы он сказал? Он обдумывает свою речь. В молодости мы с Эфраимом были очень близки. Его обуревал дух приключений. Видели бы вы его готовность сбить любой немецкий самолет, появившийся над Литтл-Стэнмором! При этом ему был присуща огромная нежность. Видели бы вы его с нашей умирающей матерью…

Все это время гроб, на который он избегает смотреть, стоит на ленте транспортера, которая повлечет его в огонь. Полились воспоминания: душа компании. Заполнял любое помещение своим смехом. Оставил отпечаток на множестве жизней. Спас не одну жизнь. Шими, затерявшийся в глубине часовни, запоздало вскидывает голову. Спасенные жизни? Он не ослышался? Женщину душат слезы, она не может закончить рассказ о своем отце и обо всем, что сделал для него Эфраим. Судя по реакции скорбящих, эта история и другие ей подобные хорошо им известны. Их сплачивает согласие. При других обстоятельствах грянули бы аплодисменты. До Шими доносятся слова «сорок лет я был алкоголиком» — это, кажется, может здесь сказать о себе каждый. «Я уже готовился отчаяться, но Эфраим…» Люди смотрят друг на друга и кивают. Таким он был, Эфраим.

«Он спас их всех?» — удивляется про себя Шими.

Священник обращается со словами утешения к неверующим. На этот счет у Шими сомнений нет: неверующих ничто не утешит.

Заводят одну из любимых песен Эфраима. Считая, что музыка должна отвечать духу события, Шими ждет песню Леонарда Коэна «Аллилуйя», но звучит I Heard It Through the Grapevine в исполнении «Криденс». Кем же был его брат?

Потом зачитывают отрывок из прозы южноамериканского романиста — с тем же успехом могли бы зачитать текст с поздравительной открытки. «Имей честность делать то, что хочешь, и смелость быть самим собой». Конец. Я знаю, что сказал бы, если бы мне предоставили слово, думает Шими. Я бы сказал о смелости быть другим. Как Эфраим? Да, как Эфраим. Потому что все здесь описывают не того Эфраима, которого знал Шими.

Бьет молот ужаса: лента с гробом приходит в движение. Звучит музыка — тяжелый, но глумливо жизнеутверждающий ритм. Слезная музыка неукротимости: Another One Bites the Dust.

Неужели все это в шутку?

«Совершенно в духе чувства юмора Эфа», — произносит кто-то. Шими торопится наружу.

Снаружи никто не спешит расходиться. Народу стало еще больше, чем было раньше. Атмосфера единодушия: замечательная, самая уместная служба. Эфраиму понравилось бы. Шими ищет Марка. Поискам мешает мужчина похотливого вида с плохой кожей, с виду шестидесяти с лишним лет. Он представляется.

— Вы знали моего отца, — утверждает он.

Еще один шутник? Или действительно сын Эфраима? Нет, откуда взяться такой злобе? Ее не приходится ждать даже от сына Эфраима, даже если предположить, что таковой существует.

— Не напомните его имя? — просит Шими.

— Перкин Пэджетт.

Шими хлопает себя по лбу.

— «Орешек» Пэджетт!

— Такого его прозвища я не слыхал.

Шими просит его извинить. Угораздило его вспомнить про «Орешек»! Но это еще ничего, с него сталось бы ляпнуть «пенис».

«Как поживает ваш отец?» — хочется спросить, но ответ угадывается, поэтому он говорит:

— Да, мы с вашим отцом были хорошими друзьями. Но я не припомню, чтобы он дружил с Эфраимом.

— Они встретились на реабилитации.

Шими облегченно переводит дух. Реабилитация предпочтительнее тюрьмы. Но что натворил «Орешек» Пэджетт, раз ему потребовалась реабилитация, помимо того что был ходячей пакостью? Тут же вспоминается злополучный день, когда «Орешек» запустил руку ему в штаны. Может, его тоже изолировали за то, что путался с мужчинами?

— Мой брат помогал вашему отцу так же, как всем остальным?

— Так и было. Здесь все было сказано без преувеличений. Таких, как ваш брат, один человек на миллион. Вы потеряли друг с другом связь, как я понял?

Понял он!..

— Да.

— Поссорились?

— Нет, просто разошлись. Жили в разных концах страны, имели разные интересы. Не знаю, как это описывал Эфраим…

— Думаю, примерно так же. Я знал его не так хорошо, как мой отец, но иногда он упоминал вас при мне. Думаю, он считал, что вы его осуждаете.

— За что?

— Среди его друзей были диковатые. Возможно, он считал, что вы их не одобряете.

— Ваш отец был одним из них?

— Мой отец? Диким? Вот уж нет! Проработав целый день в своем книжном магазине, он хотел одного: вернуться домой, включить телек и откупорить бутылочку шерри.

— У него был книжный магазин?

— Да, в Борхэмвуде, «Книжный червь». Вы там не бывали?

— Никогда. Но я помню его интерес к книгам. — Шими поймал себя на том, что доволен за него: осуществленное стремление озаряет всех с этим связанных.

Одновременно он почувствовал укол зависти: какое свое стремление осуществил он сам?

— Да, его драгоценные книги… Но он забывал о них, когда им овладевал демон пьянства. Как и Эфраим. Они понимали друг друга.

— Последнее, что я услышал от Эфраима, — что он начал пить. Я ему не поверил.

— Начал и продолжил. Но умел извлекать из этого пользу. Как и из отбывания тюремного срока. «Анонимные алкоголики» использовали его как агента связи с тюрьмой. У него был подход к опустившимся людям.

— Перкин сидел вместе с ним в тюрьме?

— Нет, отцу никогда не хватило бы духу совершить что-то недозволенное.

Выходит, он сильно изменился, думает Шими.

К ним подходит Марк, сын Перкина тепло пожимает ему руку. Шими чувствует второй укол зависти. Эфраим умирал, окруженный друзьями. Как умрет он сам?

Ему удается отвести Марка в сторонку.

— Этот тюремный приговор…

— Хотите знать, за что его посадили?

— Признаться, да. Он долго сидел?

— Меньше года. За что, по-вашему?

Шими выпрямляет спину, чтобы казаться выше. Я Иван Грозный. Я Распутин. Он делает рукой жест, означающий «мало ли за что…». Кем бы ни был его брат, он это принял. Тех, кто побывал там, где Шими, ничем не проймешь.

Но друга Эфраима не обманешь.

— Ваш брат любил вас, знаете ли, — сообщает он неожиданно официальным тоном. — Говорил, правда, что у вас психология выходца из Литтл-Стэнмора…

Шими вздрагивает, как будто его ударили.

— Если вы хотели меня ранить, — говорит он, — то у вас получилось. Хотя сегодня это нехитрое дело. Но что правда, то правда: из нас двоих Эфраим был храбрее. — Я не хотел вас ранить. И не верю, что этого хотелось бы Эфраиму. Он спокойно относился к тому, как сложилась его жизнь. Просто он о вас беспокоился. Он считал, что вы не смогли толком сбежать оттуда, где начиналась жизнь у вас обоих, поэтому так болезненно все воспринимаете.

— Возможно, он был прав.

— Он говорил, что хотел бы, чтобы вы меньше себя наказывали.

— Как насчет его наказания? Что это было? Что за преступление он совершил?

— Не то, что вы думаете. Его осудили за кражу.

— Кража?! Боже, что он украл?

— Цыганский фургон.

У Шими перехватывает дыхание. Сейчас главное — не расхохотаться.

— Мне он говорил, что купил его у цыганки, с которой познакомился на собрании «Анонимных алкоголиков».

— Уверен, у него было такое намерение. Но из документов следовало иное.

— Позвольте, я соображу, что к чему… Что именно он похитил — бизнес цыганки или ее фургон?

— Ну, без фургона бизнес не получился бы. Его обвинили в похищении фургона, стоявшего в Блэкпуле на Южном пирсе, и в его буксировке в Брайтон.

— Нельзя похитить фургон с пирса!

— Именно в этом он и убедился.

— Он сел в тюрьму всего лишь за попытку похищения?

— Учтите, дело было в пятидесятые годы. Я точно знаю, потому что в 1959-м посадили моего отца. Тогда к кражам относились серьезнее, чем в наши дни. К тому же цыганка оказалась мстительной.

Шими мысленно прикидывает: в 1959-м он видел Эфраима в последний раз. Что, если его визит каким-то образом ускорил конфликт брата с законом?

— Вы не возражаете, если я спрошу, в чем заключалось преступление вашего отца?

Марк усмехается.

— Он позволил себе грубые непристойные действия. Пятьдесят девятый год все-таки… Если вы воображаете, что сейчас дела плохи, то…

Шими трет глаза.

— Дела плохи всегда.

— Не спорю. Потому и необходимы такие люди, как ваш брат.

А не такие, как вы…

С Шими довольно. Ах, да, братец. Был или не был он вором, был или не был гомосексуалом, был или не был алкоголиком, был или не был… Нет, по крайней мере по одному вопросу нет двух мнений: он был святым.

Он протягивает руку.

— Рад был встрече, — говорит он, кривя душой.

Хорошенького понемножку. От Эфраима уже остался один пепел. Больше здесь незачем задерживаться.

28

Некоторые аспекты старения сугубо добровольны. Шими решает по-стариковски пройтись.

Он тяжело бредет по мемориальной аллее, мимо кустов и деревьев, к воротам. Он отягощен годами, но не горем — он знает, что не имеет права горевать. По обеим сторонам от аллеи поблескивают таблички, отмечающие места, где был рассеян прах чьей-то матери, отца, брата, сестры. Слева отдельная, вдвойне скорбная территория — для сыновей и дочерей. Есть еще одна, маленькая и невыносимо печальная — для младенцев. Она похожа на заброшенную детскую площадку: куклы, плюшевые мишки, открытки прислонены к урнам или разбросаны по земле. Такое впечатление, что этот беспорядок — следствие урагана. Стихия не пощадила самых беззащитных.

Шими не сворачивает с главной аллеи, он жадно втягивает сырой запах листвы. Мысль о возвращении к природе успокаивает его, но ненадолго. Что, если к сынам природы нельзя отнести его?

Выходя через готические арочные ворота на дорогу, он видит старушку, присевшую неподалеку на заросшую мхом скамейку. Кстати, о природе: старый человек на покрытой мхом скамейке выглядит порой так, будто вырос прямо здесь. Но к старушке это не относится. Судя по бдительному виду, она не меньше Шими враждебна всякой зелени. На чьи похороны она пришла — Эфраима или следующего в очереди? В часовне он ее не видел. Из этого, правда, ничего не следует: в часовне он много чего не видел и не желал видеть. Она не выглядит инвалидом, хотя рядом с ней стоит инвалидное кресло. Она приветствует Шими кивком, тот инстинктивно пятится. У него неважный опыт обращения с инвалидными колясками.

Вдруг она знает об этой его особенности? Она встает и приветственно машет своей палкой. Кажется, она твердо стоит на ногах.

— Мистер Кармелли! — зовет она. — Сделайте милость, ответьте, я права? Вы — брат?

Ее высокомерная манера, властный тон, величественность позы — все вместе придает ему уверенности. Перед ним не живая развалина, просящая помощи, которой он не способен оказать. Совсем наоборот. На сей раз живая развалина, до последней косточки, до последнего сухожилия — он сам. В старухе есть что-то от сивиллы, стоящей у входа в свою пещеру, чтобы отпугивать живых и защищать мертвецов. Сколько тайн она хранит? Почему она так уверена, что он — брат Эфраима?

При его приближении она садится. Ему не положено считать себя ровней ей. Как будто повинуясь ей, на спинку скамейки садится грач. Ей на колени падает лист. Женщина поднимает голову, как будто с намерением пристыдить обронившее лист дерево. В этот момент выглянувшее было солнце опять прячется за тучами. Со стороны стоянки шествует африканка, ведущая тигра. Нет, это не тигр, хотя Шими невдомек, почему бы нет. Ее узкое платье варварской племенной расцветки придает бесцветному кладбищу красочности.

Шими легко пасует перед властностью, даже не имеющей сверхъестественной поддержки.

— Действительно, я брат Эфраима Кармелли, — произносит он, как подозреваемый, решивший сознаться.

— Кем же еще вам быть! На вас отметина.

— Какая отметина?

— Печать Кармелли. Про нее говорил Эфраим.

Шими донельзя смущен.

— Придется вас просветить, — продолжает старуха. — Подозреваю, больше это некому сделать. Вы на него похожи, вот что я имею в виду.

— Вы его знали?

— Еще бы мне его не знать! Иначе зачем я бы здесь оказалась? И как бы я тогда заметила ваше сходство?

— Если вам хотелось быть оригинальной, то у вас получилось. Я не знал, что мы похожи.

— Такое бывает, когда не можешь заглянуть в глаза самому себе. Подойдите ближе. Еще ближе. Да, я смотрю вам в глаза и вижу то же, что видела в его глазах.

«Что будет дальше? — думает Шими. — Не выклюет ли мне глаза грач? Не исцарапает ли меня ногтями африканка? Не настал ли, наконец, момент, когда разверзнется земля, чтобы исторгнуть весь скопившийся пепел?»

Он берет себя в руки, старается, чтобы голос не дрожал.

— Я тронут тем, что вы видите во мне кое-что от моего бедного брата. Значит, частичка его продолжает жить. Хотя я, признаться, удивлен. Что именно от Эфраима вы видите в моих глазах?

— Вам придется потерпеть, пока я подберу слова. Эйфория, мой тезаурус!

— Да, миссис Берил, — говорит африканка, но никакой передачи книги не происходит. Он провалился в потусторонний мир?

С целью описать то, что она видит в глазах Шими, старуха закрывает свои глаза.

— Напускная храбрость, маскирующая скорбь, — довольно произносит она наконец. Выглядит это так, словно она прошла испытание, которое устроила сама себе.

Шими тоже не спешит с ответом.

— И что же? — спрашивает она. — Вы намерены удостоить комментария мое описание?

Шими вздыхает. Ему самому пригодился бы тезаурус.

— Насчет скорби не знаю, но насчет храбрости скажу, что ее у меня нет. Как видите, я перед вами дрожу. Перед вашей сопровождающей тоже.

— Сопровождающая? С ней все в порядке. Это он о тебе, Эйфория. Так что выше голову. И не хватайся ты за это чертово кресло! Пусть катится, куда хочет. Я тебя предупреждала: не бери его! Что до вашей храбрости, мистер Кармелли, то мне не престало спорить о ней с вами. В вашем возрасте положено в себе разбираться. У Эфраима храбрости было сразу на вас двоих. Он смело глядел вперед при любых невзгодах.

— Благодарю вас.

— За что? Моя похвала ему — не комплимент в ваш адрес.

Грач не выдерживает ее суровости и вспархивает со спинки скамейки.

— Это благодарность от его имени, — объясняет Шими.

— От чужого имени нельзя ни благодарить, ни просить прощения.

Шими подавляет вздох. Денек грозит затянуться.

— Я доволен, что им восхищались, только и всего.

— Разве сами вы не испытывали перед ним восхищения?

— Не в должной степени.

— Вы были близки? Спрошу по-другому: вы считали себя близким ему человеком?

Шими слышит то, чего она не произносит: что сам Эфраим не считал себя близким Шими человеком.

— Не настолько близким, как следовало бы.

— Чья это была вина?

Обязан ли он отвечать?

— Моя, — тем не менее признается он. — Всецело моя.

— Слишком быстрый ответ.

— Я считаю, что было так.

— А он так не считал. Он говорил, что не должен был вас покидать.

— Он меня не покидал.

— Сядьте! — приказывает она.

Он садится, но не слишком близко к ней.

Она странно на него смотрит, как будто он свалился с дерева.

— Напомните мне, что вы говорили…

— Что Эфраим меня не покидал. Он делал другие вещи, но не это.

— Возможно, вас подводит память.

— Я не настолько везучий.

— Подождите, в конце концов вы все забудете. — Не дождавшись его реакции, она продолжает: — Теперь-то вы чувствуете, что он вас покинул?

— Как же иначе? Младший брат не должен умирать раньше старшего. Хотя это, конечно, заблуждение.

Ее лицо вытягивается, почти как его. Это обозначает скорбь, хотя он не предполагал, что она способна скорбеть. Умеют ли эти серые, как небо в шторм, глаза проливать слезы? — Понимаю вас, — говорит она. — Их уход бывает ужасен. Не всех, но некоторых. Есть такие, чьего ухода ждешь не дождешься.

— Надеюсь, у вас нечасто бывали основания для таких ожиданий.

— Это намеренная дерзость?

— Ни в коем случае. Не в большей степени, чем с вашей стороны.

Он считает смелостью то, что дает отпор старой собеседнице — неважно, что и сам он стар.

— А вы грубее, чем он, — говорит она.

— Я изображаю нахальство, коим не наделен. По природе я донельзя уважительный.

— Значит, мать повлияла и на вас? С Эфраимом у нее получилось: она сделала из него человека, умевшего нравиться. Это был мужчина, так и норовивший подольститься к женщине. Вы такой же?

— Такой же, даже в большей степени. Но с ним у нее получилось лучше: он не хотел стать ей. Он только хотел ее защитить.

— Она нуждалась в защите?

— Постоянно.

— От чего?

— От всего.

Она молчит, как будто знает, как все это было. Ей самой определенно не нужна защита ни от чего…

Ему хочется унести отсюда ноги. Но это постоянное желание сбежать и превратило его в того, кем ему так не хочется быть. Он мог бы удрать от этой старухи и обойтись без ее расчетливой снисходительности — но для чего? Чтобы в одиночестве вернуться домой и там лицемерно оплакивать Эфраима? Что это даст? Почему он раз за разом выбирает не знание, а неведение?

— Позвольте осведомиться, — нарушает он молчание, набравшись смелости остаться подольше, — об обстоятельствах вашей дружбы.

— Обстоятельства нашей дружбы! — она запускает пальцы себе в волосы, чтобы еще больше их распустить, и смеется смехом великой герцогини. — А мой сын еще обвиняет в официальности меня! Расслабьтесь, молодой человек! Вы спрашиваете о степени нашей близости?

— Я бы никогда не посмел спросить об этом.

— А вы спросите. Я давно отбросила стыдливость. Вы должны поступить так же: мне тоже надо кое-что у вас узнать. Да перестаньте вы тревожиться! Самый простой способ ответить вам, во всяком случае в данный момент, — это сказать, что я прихожусь матерью Невиллу Дьюзинбери, если это имя что-то для вас значит.

— Боюсь, ничего.

— Действительно, с какой стати? Я уже не уверена, что оно что-то значит для меня самой. Но вашему брату оно было далеко не безразлично.

— Он дружил с вашим сыном?

— Он дружил со мной. А моего сына он спас.

Книга вторая

1

Они сидят в Риджентс-парке за восьмиугольном столом и пьют чай из бумажных стаканчиков. Ее колени укрыты одеялом. Она под сильным впечатлением от голубизны неба, от грозно надвигающихся на солнце острыми кинжалами темных туч, в последний момент решающих пощадить светило. Солнце протянет еще денек. Он, как она замечает, не смотрит ни вверх, ни вокруг себя. Не исключено, что мир для него — это квадрат, края которого заканчиваются там, где заканчивается он сам.

Зато руки у него на диво неподвижны для человека такого возраста. Она немного расплескивает свой чай, он — нет.

— Вы уж простите меня за то, что я вас подкараулила, — говорит она. — Мне пришло на ум — то есть на то, что еще осталось от ума, — что вы можете не захотеть подойти.

— Мне на ум — вернее, на остатки моего ума — не пришло, что у меня есть выбор. С ангелом, сторожащим Златые Врата, не поспоришь.

— Какой изящный комплимент! Вы меня удивляете. Эфраим говорил, что из вас двоих он был поэтичнее.

— Другого я от него не ждал.

— Что такого вы во мне разглядели, чему не посмели перечить? Разве я не позволяла вам покинуть кладбище, обитель смерти, разве приглашала в сад жизни?

— Чтобы узнать это, я поборол свой страх.

— Боюсь, вы так или иначе меня переоцениваете. Ни удержать, ни отпустить вас я не в силах. О рае и речи нет, я даже розового сада не могу вам предложить.

— Не беда, — отзывается Шими.

Она утеплена не только одеялом на коленях, но и широким кашемировым платком на плечах. Платок она сбрасывает — чтобы еще плотнее в него укутаться. У нее длинные руки, замечает Шими, и твердая хватка, только он не уверен, о чем это говорит — о запасе сил или об отчаянии.

— По крайней мере, вы выглядите не таким удрученным, как два дня назад.

Минула уже неделя, но ему не хочется ее поправлять и смущать.

— Я не собираюсь отрицать, что смерть Эфраима причинила мне боль, — говорит он. — Хватит и того, что я отрицал его самого. Не каждый день теряешь брата.

— Друга тоже теряешь не каждый день. Впрочем, это ведь не соревнование?

— Вокруг смерти всегда возникает соревнование, не так ли? Не будем задерживаться на формальностях. Судя по вашим словам, он был вам другом в большей степени, чем мне братом. Или я ему. Давайте лучше согласимся, что вы победили.

— Какой вы тонкокожий! Я не претендую на владение памятью об Эфраиме.

— Не знаю уж, как часто вы с ним виделись, но в любом случае чаще, чем я. Строго говоря, по-настоящему я знал его только мальчишкой, и то не уверен, насколько хорошо.

— Значит, это мне придется рассказывать вам, каким он был? Я наделялась, вы сами меня просветите.

— Чего из того, что я мог бы вам рассказать, вы не знаете? Я видел его последний раз в 1959 году.

— К тому времени он уже был сформировавшимся человеком. Зато вам известно, что его сформировало.

— Не уверен. Почему, собственно, вам хочется это знать?

— По той же причине, по которой вам хочется знать, каким он стал. Нам обоим он нужен целиком.

Шими замирает. Некоторые — вдова Вольфшейм, к примеру — сказали бы, что время от времени он полностью выпадает из мира. Берил Дьюзинбери против этого не возражает. У нее тоже иногда бывает отсутствующий вид. Что ее занимает — это куда именно он в такие моменты отправляется. Но он не смог бы на это ответить. Когда его что-то задевает, он никуда не переносится. Его просто нет. Задевает же его многое — выбор велик. В данном случае он прореагировал так на предположение, что человек может быть целым. Вернее, на то, что эта фраза могла бы когда-нибудь быть применена к нему самому.

— Меня бы устроило гораздо меньшее, — произносит он наконец. — Мне бы просто понять, каким он был. Был ли счастлив. Считал ли свою жизнь удавшейся.

— И вы называете это «гораздо меньшим»? Как бы вы ответили на эти вопросы, заданные о вас?

— Я бы их не задал.

Берил Дьюзинбери наклоняется вперед и подпирает рукой подбородок. Сейчас ей можно было бы дать семнадцать лет.

— А если бы их задала я?

— Я бы попросил вас подождать, пока мы лучше узнаем друг друга.

— Вы считаете, у нас хватит на это времени?

— Нет. Любопытства, по всей вероятности, тоже не хватит. Поэтому я и предлагаю сосредоточиться на Эфраиме, который интересовал нас обоих. Каким он был, когда вы видели его в последний раз?

— В последний раз? Видите ли, он несколько лет был прикован к постели. Я так и не узнала, по какой причине. По части физических недугов я недостаточно любопытна. Другое дело — умственные расстройства. Но он казался вполне здравомыслящим — для мужчины. Так что ничто не могло заставить меня превозмочь отвращение к посещению помещения, где лежит больной. А он посетить меня не мог, даже если бы хотел. Не спрашивайте, как давно мы с ним беседовали. Как бы не целый год назад. Или двадцать лет? То, что я не навещала его, когда он слег — неважно от чего, — должно казаться вам черствостью.

— Я не вправе судить. Меня болезни тоже отталкивают.

— Это хорошо, — говорит она. — Значит, вы бы тоже его не навещали, узнав, что он болен?

— А он хотел бы меня увидеть?

— На это у меня нет ответа. Он не просил вас позвать, как бы вам ни хотелось услышать противоположное.

Тут Шими делает нечто невероятное: смотрит на нее.

— Если я поежусь от вашей бесчувственности, вы опять назовете меня тонкокожим.

Она выдерживает его взгляд.

— Какая еще бесчувственность? Эфраим бы меня высмеял.

— Эфраим — сама суровость.

— Да, это о нем.

— Вот мы и получили его целиком. Я помню сурового юнца, вы — сурового старика. В войну он хватал деревянное ружье и готов был один потягаться со всей германской авиацией. Он не ведал страха.

— Я толкую об эмоциональной суровости. Он рисковал своим сердцем.

— Вы о влюбленности?

— Не надо банальностей. Он завязывал дружбу там, где на это не осмелились бы другие, он доверял людям, к которым другие близко не подошли бы, он рисковал, что его предадут.

— Теперь вы рисуете мне человека, которого я не знал. Мы проводили время вместе только в детстве. Тогда у нас еще не было сердец.

— Вы его любили?

— В 1940 году у мальчиков не было принято друг друга любить.

— Мальчики всегда любили друг друга.

Шими сухо усмехается.

— Есть тема, по которой у вас нет желания высказаться со знанием дела?

— Вы считаете меня грубиянкой?

— Я бы не прочь узнать, какой считал вас Эфраим.

— Я — авторитет по мальчикам, потому что произвела их на свет целую кучу.

— Сколько именно?

— Вот вы меня и подловили…

— По части мальчиков у меня перед вами преимущество, сколько бы вы их ни родили, потому что я сам им был.

— Наверняка вы уже позабыли, каково это было.

— Этого я никогда не забуду.

— У вас мелодраматический подход к себе самому.

— Я не нарочно. Вряд ли, будучи несчастным ребенком, я нарушал правило. У некоторых из нас уходит больше времени, чем у других, на то, чтобы оправиться после физического шока появления на свет.

— Это ваше главное воспоминание — состояние шока?

— Нет, грусть. Думаю, это одно из последствий шока.

Я все время грустил. Грустным просыпался, грустным засыпал. Правильнее сказать, вялым.

— Я голосую за грусть. Как реагировали на нее ваши родители?

— Отец подолгу отсутствовал — помогал делу обороны.

Но однажды он меня ударил.

— За грусть?

— За необычность.

— А ваша мать?

— Поднимала ли на меня руку мать? Где ей! Моя мать была, как я, — вялой.

— Вы хотите сказать, что это вы были, как она.

— Намекаете, что я научился грусти у нее? Может, и так. Но мне казалось, что это сидит у меня внутри. У нас с Эфраимом была одна и та же мать, но он грустным не был. У него внутри как будто горел свет. А меня внутри была темень.

— Вот почему вы говорите, что не любили его. Вы завидовали его свету?

— Я не говорил, что не любил его. Так я получился бы каким-то дефективным. Я сказал, что само понятие любви не было применимо к нам обоим. Как я объяснил, мы находились на стадии, предшествующей любви.

— Вы обошли мой вопрос о зависти.

От порыва ветра Шими хватается за свою шляпу, Берил еще сильнее кутается в свой платок.

— Что-то мы все обо мне да обо мне, — спохватывается Шими. — Разве мы встретились не для беседы об Эфраиме?

— Я допрашиваю свидетеля.

— Тогда это уже не беседа.

— Когда придет ваша очередь, можете допросить меня, я не возражаю. Я скажу все, что вам захочется услышать, если не больше, но сначала вам придется помочь мне вернуть то, что я потеряла. Отчего такой встревоженный вид? Вам не придется ползать на четвереньках. Слово за слово, как говорится… Продолжайте, только и всего.

— С чего вы взяли, что мне есть что сказать?

— Ваш брат не лез за словом в карман. Почему бы и вам не быть ему под стать? Еврейские мальчики сотканы из слов.

— Я всего лишь половинка еврейского мальчика.

— Половинка еврея — это лучше, чем ничего.

Он гневно сопит.

— Надеюсь, вы больше не станете обижаться. Поразительно, насколько необидчивым был Эфраим. Ему можно было сказать что угодно. Надеюсь, вы такой же. Было бы очень жаль, если бы вы оказались их числа тех мужчин, которых не оказывается на месте поутру.

Шими вспоминает гнившего под грязными одеялами человека-развалину в инвалидном кресле, однажды попросившего его о помощи у туалета в парке. Он много чего и кого вспоминает, в том числе вдову Вольфшейм.

— Я скорее из тех мужчин, которых не было на месте прошлой ночью.

Принцесса решает пококетничать.

— Лично я с такими не знакома. — Говоря это, она встряхивает волосами и демонстрирует свое горло. Когда-то великолепное, теперь оно такое морщинистое, что похоже на аккордеон. Будь я другим человеком, думает Шими, я бы и сейчас усмотрел в нем великолепие. Но он тот, кто есть, поэтому поступает так, как всегда, — отводит взгляд. Он называет это хорошим манерами, хотя не исключает, что это безумие.

— Холодает, — говорит он.

— Я попрошу еще чаю, Эйфория принесет. Мы обсуждали зависть.

— Ничего мы не обсуждали, это ваша обмолвка. Хорошо, я завидовал Эфраиму. И что это говорит о нем и обо мне? Я завидовал многим мальчишкам. Разве завидовать не то же самое, что учиться ходить? Тебе хочется уметь делать то же, что умеют другие. Ты наблюдаешь и учишься.

— И болеешь…

— Не без этого. Но болезненное желание быть кем-то еще — неотъемлемая часть взросления.

— Что, если это никогда не кончается?

— Тогда беда.

Ее подмывает спросить, не в такой ли беде он сейчас. Но она сдерживается.

Его подмывает сказать, что Эфраим, должно быть, по-своему завидовал ему. Он даже украл его имя! Но он тоже решает, что говорить так еще рановато. Никто никогда не спешит сразу открывать всю банку с червями.

— Я не спешу улизнуть, но я подустал, — признается он вместо этого.

Она отворачивается, как от грубого отказа.

И она еще называет тонкокожим меня!

2

— Мы установим основополагающие правила, — говорит Принцесса.

Эйфория, катающая хозяйку по кварталам Северного Лондона, которые в последнее десятилетие меняются быстрее всего, думает, что речь идет о ее водительских навыках.

— Я ничего не могу поделать с неровностями проезжей части, миссис Берил.

— Где тебе, дитя мое.

— Хотите, чтобы я ехала медленнее?

— Ехать еще медленнее значит вообще прекратить движение. Что это там?

— Офисный комплекс, миссис Берил.

— Почему в форме кофейной чашки? Не отвечай, откуда тебе знать? Что стояло здесь раньше? Снова не отвечай. Попробую вспомнить сама.

Принцесса силится вспомнить прежний Северный Лондон, прежние магазины и здания, не только чтобы вернуть нарратив своей жизни, но и в надежде, что это упражнение будет полезным для ее мозгов.

Основополагающие правила, о которых она толкует — сама себе, потому что помощь Эйфории ей не нужна, — касаются обмена мнениями и воспоминаниями, который она ведет — и, кажется, с удовольствием — с братом Эфраима. Эти правила относятся не столько к содержанию бесед, сколько к их стилистике. Как вести себя двум древним существам в случае неизбежного непонимания, неловкости, неудобства — по этой части Шими Кармелли, с ее точки зрения, неистощим, не говоря о пропусках и пробелах, когда перед ее глазами начинают крутиться диски времени (за внимание Шими Кармелли она ответственности не несет) и она уже не знает, где находится и кто она такая.

К ней возвращаются забытые слова из детства. Почему так внезапно? «Будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас»[19]. Она видит эти слова вышитыми крестиком, в деревянной рамке, на стене, не то в доме, где она выросла, не то в ее первой школе. Где были эти слова все эти годы? Наверное, ждали своего срока, как медленно прорастающие зерна, в сырых потемках ее души. То есть всегда оставались там. Их ритм сродни ритму ее сердцебиения, хотя в ее сердце никогда не было искреннего стремления им следовать. «Это как у Шекспира: Библия короля Иакова написана нашей кровью», — внушала она своим избалованным ученицам. К каким уголкам ее души были обращены эти слова? Где-то они отдавались — хватит и этого. Отдавались ли они в душе Шими Кармелли?

«Будем друг ко другу добры», — хочется ей воззвать к нему, но как бы он не решил, что она читает ему мораль или, хуже того, тянет его в христианство по заветам апостола Павла.

Тем не менее на третьей своей встрече в парке они достигли согласия. Оба были по складу характера методичными людьми. В той жизни, с которой она рано или поздно расстанется, на всем без исключения будут висеть ярлыки. Шими перестанет дышать, издав, быть может, прощальный вопль, но непременно — в соответствующем событию облачении. Зная это о себе, он принял суровые требования старухи.

Устроившие обоих основополагающие требования гласили следующее.

1. В том, что касается слов, один будет тактично подсказывать другому то, что тот не сможет вспомнить.

Тактичность — это важно. Она не хотела, чтобы он кричал подсказки ей на ухо. Шими на память не жаловался, поэтому реже ее забывал слова. Но при этом следовало учитывать ущербность его словаря по сравнению с ее. Оба имели право на недостатки и на снисхождение к ним. Она сочла важным добавить подпункт:

1а. Проявлять друг к другу доброту.

2. Мы слишком стары для соблюдения формальностей — в части как телесной ущербности, так и дефицита внимания. Один может задержаться в ванной и, вернувшись, застать другого спящим. Никакой отход от общепринятых хороших манер нельзя считать намеренным проступком.

3. Забывчивость не может служить оправданием для повторений. Даже слабеющий ум можно приучить к угадыванию стройной фразы. Должно торжествовать добросердечие, но никто не обязан терпеть скуку. Фраза «кажется, уже поздно» должна восприниматься как окончательная и не требовать повторения.

4. За неимением кого-либо, перед кем нужно было бы держать ответ, за кого приходилось бы волноваться, кому следовало бы подавать пример, перед кем смущаться, мы не должны ставить в наших беседах преграды личным признаниям, неважно, обращены ли таковые в прошлое или в будущее, являются ли воспоминаниями или мечтами. Что не следует понимать как поощрение сентиментальности.

5. Невзирая на вышесказанное, стороны ни при каких обстоятельствах не должны надеяться на возрождение сексуальных чувств.

6. Любой из нас может умереть в процессе обмена словами или их поиска. Да не послужит это причиной для чувства вины, угрызений совести и даже печали со стороны оставшегося в живых.

7. Она не пойдет на его похороны, он — на ее.

3

В пору своего расцвета Берил Дьюзинбери могла заставить какого угодно мужчину перестать думать о какой угодно женщине. Результатом ее чар становилась не измена, а забвение. Мужчина, просыпавшийся в объятиях Берил Дьюзинбери, не предавал жену — он забывал о ее существовании.

Шими Кармелли давно вышел из возраста такого самозабвения, Берил Дьюзинбери давно миновала возраст, когда могла таковое вызвать. Но она настолько завладела его мыслями, что он впал в изумление. На самом деле он думает, конечно, об Эфраиме — как еще объяснить происходящее? Об Эфраиме, спасителе сына Берил Дьюзинбери, как та выразилась. Спаситель! Что она хотела этим сказать, черт возьми? Назначение Берил Дьюзинбери в жизни Шими сводится к тому, чтобы заставлять его размышлять об Эфраиме — впервые, если тот и впрямь был спасителем, — и воспарять. Уноситься вдаль? Нет, просто парить. Что до него, то глупо было бы притворяться, что она не произвела на него впечатления. Вот уже три утра подряд первое, что видит Шими при пробуждении, — это старуха с развевающимися седыми волосами, сидящая на скамейке в саду при крематории, высокомерная, хоть и запинающаяся, в плаще, похожем на расправляемые и снова складываемые ангельские крылья.

Преграждающая ему путь или манящая?

В этом он никак не разберется.

В этой обстановке письмо от вдовы Вольфшейм воспринимается как непрошенный сюрприз. Ванда Вольфшейм? Разве он с такой знаком?

Да-да, знаком — только в другой жизни.

В письме список приглашенных на благотворительное мероприятие, в который вдова Вольфшейм вписала — в той, другой жизни — Шими Кармелли. Он изучает список. Вдова Адлер, вдова Энски, вдова Ацман, вдова Беренблум, вдовы Селия и Синтия Блох, вдова Хомски, вдова Карлбах, три вдовы Коэн, вдова Фекенхейм, вдова Фокслер, вдова Глассман, вдова Глюк, вдова Гешел, вдова Гринвальд, вдова Хеффнер, вдова Хоффман, вдова Хильдершеймер, вдова Лимис (у этой, помнится, был мезальянс), вдова Остропова, вдовая леди Хан, вдова Лернер, вдова Лайонс, вдова Минск, вдова Молотов…

На этом месте он откладывает список.

Его внимание привлекло одно из имен. Хилари Гринвальд, в девичестве Шлосберг, с которой до появления на горизонте Харви Гринвальда он едва не обручился. Вернее, с которой он едва не обручился примерно тогда, когда обручиться с ней вознамерился Харви Гринвальд.

Она заглянула в магазин «Шими’с-оф-Стэнмор» — так состоялось их знакомство. И при этом ничего не приобрела.

Что-то его заставило предложить ей встретиться.

«Если это предложение сделано с видами на возможный брак, то вы должны дать мне время на размышление, — сказала она ему. — Для начала я должна знать, что вы можете мне предложить».

Видимо, то же самое она сказала Харви Гринвальду.

Короткое время Хилари Шлосберг танцевала в кордебалете Тиллера, куда ее взяли за высокий рост. Еще она работала представителем косметической компании, поэтому всегда была хорошо накрашена. Шими почему-то представляет ее в костюме посыльного и в кокетливой шляпке. Зачем такой жизнелюбивой красотке понадобился Шими Кармелли, живший изготовлением и продажей френологических бюстов, оставалось только гадать. У Шими была догадка, что она спутала его с его братом.

Шесть или семь свиданий подряд Шими старался объяснить, что небогат и не сможет дать ей ничего из того, на что она вправе рассчитывать, тогда как Харви Гринвальд прольет на нее золотой дождь, но Хилари Шлосберг всякий раз прерывала его, прикладывая пальчик к его губам. «Я хочу знать, что ты можешь мне предложить в смысле преданности, — объясняла она. — Хочу знать, как сильно бьется для меня твое сердце».

Шими хватало ума не признаваться, что его сердце вообще для нее не бьется. Но он считал необходимым сказать что-то, что помогло бы ей принять разумное решение, не намекая, что разумно было бы остановиться не на нем.

«Я не могу принять такое решение за тебя», — говорил он.

«Очень даже можешь, — возражала Хилари Шлосберг. — Возьми и скажи, что меня любишь».

«Разве этого будет достаточно?»

«Будет, если ты меня убедишь, что не кривишь душой».

Ничего хуже этого она бы не смогла сказать при всем старании. Шими ни в чем не мог убедить себя самого.

Хилари Шлосберг ждала. Ждала. Ждала.

«Ну?» — спросила она, явившись наконец к нему в магазин за ответом. Шими возился под прилавком, не в силах заставить себя поднять на нее глаза.

«Мне нужно еще немного времени, чтобы продумать свое отношение к этому», — сказал Шими. Он подразумевал уместность состязания с другим мужчиной за руку женщины, когда у тебя нет уверенности, что она тебе нужна. Сама мысль о таком состязании была ему противна. Он видел по телевизору, как беженцы дерутся за миску риса, раздаваемого с машин ООН. Или взять толкотню пассажиров метро, как будто они боятся не влезть в последний поезд из ада. Я бы лучше остался на платформе и сгорел, думал он.

В итоге Хилари Шлосберг вышла за Харви Гринвальда и не знала за всю жизнь ни дня счастья. Даже удовольствие от рождения сыновей было испорчено страхом, что они вырастут такими же грязными лживыми подонками, как их отец.

Двое из трех демонстративно подтвердили опасения матери. Третий после брака, почти такого же плохого, как у его матери, нырнул в мир кришнаитов, чтобы время от времени выныривать на Оксфорд-стрит с бубном и в материнской простыне — она бы не одобрила оранжевый цвет, в который он ее вымазал, — в сандалиях и в белых носках, да еще с бритой головой, на которой болталась одна-единственная прядь.

«Я только рада, что Харви нет в живых и он не видит этого позора», — твердила Хилари подругам, описывавшим ей эту картину. Но все они знали, что Хилари рада тому, что Харви вообще нет в живых и он вообще ничего не видит.

Изредка Шими и Хилари сталкивались в парке или в супермаркете и чинно раскланивались. Хилари замечала, что Шими всегда один. Он подозревал, что она видит в его одиночестве доказательство невозможности найти кого-то, кого он полюбил бы так же сильно, как ее. Без сомнения, она воображала, будто он вот уже почти полвека сожалеет что ни день о своей нерешительности. Она была вправе насмехаться над его пожизненным одиночеством, считать, что он ничего другого не заслуживает, но нет, она ему сочувствовала. Бедняга! Кто она такая, чтобы утверждать, что разбитому сердцу ничто не поможет? Она была в приличном состоянии, как и он, судя по его виду. Ноги у бывшей танцовщицы кордебалета были почти так же изящны, как у вдовы Вольфшейм, губы тоже по большому счету остались свои. Что до Шими Кармелли, то на все вопросы исчерпывающе отвечала его прямая осанка. По самым скромным подсчетам, им оставалось прожить еще целых два, полтора, ну, хотя бы один десяток лет, хотя ему следовало бы что-то предпринять для того, чтобы в дальнейшем выживать вместе.

Думая о ждущем выражении лица Хилари Гринвальд на мероприятии Ванды Вольфшейм, Шими заранее приходит в ужас. Как долго можно водить кого-то за нос?

Мысли о ней влекут за собой странные мысли о Берил Дьюзинбери. Как это ни абсурдно, у него такое чувство, будто он снова должен выбирать и в очередной раз голосует против Хилари.

Любой трепет крылышек мотылька в Китае Шими считает своей виной или по меньшей мере вредным для себя событием. Немудрено, что сражение сразу трех женщин за место в его голове заставляет его задаться вопросом, какой грех непростительнее: не уметь любить других или не уметь любить самого себя?

Мой мир населен сплошь неудачниками, думает Шими.

Полная нетерпения — она не знает, чего ждет, но от возбуждения у нее дрожат руки, — Принцесса вышивает цитату из Эмили Бронте:

Ты мерзнешь, мерзнешь, холодна могила.

И снег растет тяжелою горой[20].

Ей знакома Страна Бронте, она долго бродила по ней, горюя, много лет могла представить ее в мечтах. Дом священника с белым фасадом и двумя торчащими, как уши, спартанскими дымоходами. Звуки безумия, несущиеся из спальни Бренуэлла Бронте. Собачий лай, вопли пинаемых кошек. Заснеженный церковный двор. Пустоши вокруг — прекрасные под покрывалом пурпурного вереска, но мертвые, как угасшая надежда, когда среди развалин и в щелях сложенных без раствора стен свистит ветер. Стены из неровных камней — хватит ли у нее ледяной шелковой нити, чтобы их воплотить?

В эти дни у нее не получается представить эти края, не заглядывая в иллюстрированные книги. И даже они не всегда помогают. В конце концов стихи о смерти в глубоком снегу оказываются полезнее любых фотографий и рисунков. Бурые холмы, вересковые пустоши, папоротник. Все это далеко — далеко, все стынет в унылой могиле.

Она была тогда еще девчонкой, а могила зарастала бурьяном в углу чужого поля…

Она вышивает недоступное глазу, угасшие мысли, забвение, восторженную боль памяти, хотя не уверена, что способна восторгаться. Она вышивает тропку — не настоящую, бугристую, замерзшую, вьющуюся по пустоши, а вечную, тянущуюся из счастья в опустошенность. Ее всегда привлекала мысль об извилистых проторенных путях: об отправлении в путь, об ожидании прибытия, о не менее захватывающей перспективе заблудиться.

Это ее убивает, но ей никак не вспомнить, с кем она брела по тропе, которую сейчас вышивает. Она хочет сделать ее осязаемей. Стежок за стежком она возвращает ее, извилисто вышивает тропку, пропадающую в грязи и в траве, а потом опять обретающую плоть, бегущую то вниз, то вверх, обещающую и разочаровывающую. Но человека ей не возродить. Кем он был? Где это происходило целую жизнь — ее жизнь — назад?

Все это слишком затянулось, думает она, но не имеет этого в виду. Она уверена, что искусство жизни состоит в превращении жизни в искусство, а искусство — не только живое воспоминание. Порой искусство предстает пробелом. Было бы грехом — против искусства и жизни — изображать то, чего у нее больше нет. Вышивать солнечный свет там, где не было никакого света. Размягчать камень. Приукрашивать тропу. Нет!

Моя жизнь — это на три пятых пробел. Очень хорошо, это тоже какая-никакая история. Можно сказать, единственная.

Попытки спасения не нужны. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов. И пусть те, кому изменяет память, продолжают заблуждаться.

Все прочее — ложь.

Но стоически выдерживать потерю — тоже промах. Верить, что необратимое необратимо не просто так, — непростительная иллюзия: все к лучшему в этом лучшем из миров, даже когда ваш ум становится умом не от мира сего. Превратить и это в искусство — способ придать ему красочности, пусть даже в доме престарелых.

Она кладет стежок за стежком с божественным нетерпением художницы, и не для того, чтобы успеть что-то спасти, пока не выйдет срок, а для того, чтобы ни за что не утратить волю к жизни в настоящем.

Дело не в ней, а в акте творения.

Пурпурный шелк вереска. Бурый шелк голых холмов, где не цветет вереск. Какой цвет выбрать для холода, для стылого надгробия?

Все блаженство моей жизни

В могиле с тобой

Нет, это не о ней, но трудно исключить из этого ее.

Или его.

Ты… С тобой… Кто это был, кто это?

4

Тот же парк, то же время дня. Столик другой, но похожий. Принцесса, уподобившись застигнутой морозом птице, греется, топорща оперение. На голове у нее бархатный шарф цвета бургундского вина, свернутый в тюрбан в стиле Эдит Ситуэлл, — у нее чувство, что эту вещь она получила в дар от поэтессы-пророчицы, вот только ей не вспомнить, когда это произошло и по какой причине, — на плечах большой толстый платок, расшитый египетскими иероглифами — такой носила в Риме Клеопатра.

— Итак, — произносит она, — вы видели мои записи. Предлагаю очистить табличку и начать сначала.

— Для этого придется повстречаться на скамейке у крематория. Чтобы у вас над головой летали вороны, а туземная женщина вела тигра.

Ей невдомек, что он несет.

— Я просто фантазирую, — спохватывается он.

— Прошу, не надо. Нам предстоит еще через многое пройти.

— Для вас это тяжелый труд?

— Будет тяжелый, если вы сваляете дурака.

Шими не может не пожалеть сам себя. Она права, он выставляет себя дураком. Он думал, что для разнообразия можно попробовать и это. Но у него нет соответствующего дара. Как и у нее. На короткое мгновение, длящееся не дольше проблеска серебристого света в хмуром угольном небе, он задается вопросом, не лучше ли было бы провести время в обществе Хилари Шлосберг. Одного этого достаточно, чтобы понять, что он правильно поступил, не женившись на ней. Постоянство — не его стихия. Он не способен более пяти минут хранить верность даже самому себе.

— Предлагаю начать сначала, — говорит он, вспоминая основополагающие правила. Главное — доброта.

Она по-птичьи прихорашивается.

— Сначала так с начала, — говорит она. — Ваши первые воспоминания…

— О чем попало или об Эфраиме?

— Полагаю, первым вам запомнился именно Эфраим, ребенок-соперник. Предупредите меня, если я не права.

— Что, если первое мое воспоминание о нем — это воспоминание о фотографии?

— Так не бывает. Вы просто интерпретируете фотографию.

— И как вы мне предлагаете от этого уйти?

— Предоставьте это мне. Ваше дело говорить.

— Узнав, что он умер, я нашел нашу с ним детскую фотографию: на ней мы носимся по саду, играя в ковбоев. Мы еще неотличимы друг от друга.

— Фотография вас удивила?

— Я бы сказал, шокировала и огорчила.

— Почему?

— Мы неразличимы в счастье. Я ничего подобного не помню. Внешне я тоже запомнил его другим. Возможно, я неправильно запомнил себя самого.

— Вы на фотографии красивее, чем помните себя, или он некрасивее вас?

— Я бы не применял к нам обоим слово «красивый».

— Вы так разборчивы со словами?

— Мы играли в ковбоев.

— Значит, это вопрос половой принадлежности?

— Я привык, раньше это было обычным делом. «Красивыми» называют девочек, а не мальчиков. Ждать, что я стану использовать слова по-другому, — форменный садизм.

— Вы считали, что внешне он был лучше вас? Как мальчик?

— Если я соглашусь, то получится, что вы принудили меня признаться, что я меньше его ощущал себя мальчиком. Нет, он был скорее более озорным. Я говорю о жизненном принципе: я рос с уверенностью, что в этом он меня превосходит.

— С какого возраста?

— С самого раннего.

— В самом раннем возрасте вы наверняка не рассуждали о «жизненных принципах».

— В самом раннем возрасте я вообще ни о чем не рассуждал. Лучше позвольте мне до конца ответить на ваши вопросы. Я считал, что людям легче иметь дело с ним, чем со мной. У него была круглая физиономия нахала, у меня — длинная и унылая, как у лошади, покорно ждущей, пока ее забьют. Эфраим был живчик, я вгонял людей в тоску. Он всех покорял, в том числе меня. Меня поражали его энергия и обаяние.

— Поражали так, что сбивали с ног?

— Вы говорите как психоаналитик. Не то что сбивали с ног, скорее вгоняли в ступор.

— Наверное, вам были ненавистны его энергия и обаяние, ведь вы считали, что сами этими качествами обделены.

— Нет, — не соглашается Шими, качая головой. — До ненависти не доходило. Скорее это было восхищение.

Не кривит ли он душой? Он напрягает слух, внимая прошлому. В изгибах коридоров лет звучит песня. Он прячется в бомбоубежище, неуклюжий и полный стыда и ненависти к людскому запаху, и щупает шишки на фарфоровой модели человеческого черепа. Люди смеются, но не над ним. Они смеются и хлопают Эфраиму, марширующему перед ними взад — вперед с деревянным ружьецом на плече и распевающему песенку. Вспомнит ли Шими эту песню? Он до предела напрягает память. Будь его мозг фарфоровым, он бы треснул от такого насилия. Но его старания не напрасны, если обрывки песни запали в память, Шими их вспомнит, как это ни больно. Сейчас в коридорах лет, в гулком тоннеле, куда спускаешься по щербатым ступенькам, в душном бомбоубежище, раздаются слова: «Это армия, мистер Джонс!» Эту песенку они распевали вдвоем, как маленькие солдаты, чтобы порадовать мать. Своя, семейная песня. И вот ее горланит на весь мир бесстыжий охотник за популярностью, милашка, похититель того, что предназначено для приватного исполнения, — Неутомимый Всеобщий Любимец Эфраим!

Что ж, раз основополагающие требования подразумевают свободные излияния, то он признается Берил Дьюзинбери, как ревновал Эфраима за то, что тот развлекал борющуюся Британию.

Слушая его, она закрывает глаза. Это позволяет ему лучше рассмотреть ее лицо. Раньше он не замечал глубины борозд на ее лбу и теперь не прочь бы его пощупать, применив свое умение френолога. Не замечал он и того, что морщины на ее лице — это не переплетающиеся письмена опыта, счастливого или неудачного, а вертикальная пахота, высохшее русло былых вольных ручьев. Раньше он не мог вообразить, что она способна лить слезы, — а что, кроме слез, может оставлять такие следы? Или он излишне сентиментален? Вдруг перед ним свидетельства вошедшей в привычку презрительности? Вдруг ее лицо тоже заждалось полива?

Но она слушает его с закрытыми глазами, так внимательно, слегка покачиваясь в такт его речи, как будто тоже сидит в подземном убежище и не ждет сирены отбоя, наслаждаясь картиной маленького вышагивающего взад-вперед певца. Эфраим прижимает к плечу деревянное ружьецо, купается в радости, которую вызывает, и сам радостно улыбается — плут, мошенник, лукавый болтунишка. Но главный источник его сияния — отражение удовольствия на лице Берил Дьюзинбери. И тут Шими осеняет: да они, Эфраим и Берил, когда-то были любовниками!

Он умолкает и ждет, чтобы она вернулась в настоящее, к нему, к второстепенному брату.

Она как по команде открывает глаза, полные разочарования — именно его Шими и ждал. Он понимает, что, открыв глаза, она хотела увидеть вовсе не его.

— У вас поразительная способность оживлять воспоминания, — говорит она.

— Пользуйтесь на здоровье.

— Это бестактность по отношению к человеку, не умеющему быстро затыкать течи в своей памяти. Советую не растрачивать зря ваше ценнейшее достояние.

— Что, если я не считаю это ценностью?

— Тогда вы болван.

Оба молчат. Потом, как бы иллюстрируя, насколько трудно ей сохранять последовательность мыслей, она спрашивает:

— Как Эфраим относился к вашей манере одеваться?

Можно подумать, что сама она раньше не замечала, как он одевается.

— Что за странный вопрос! Нет никакой манеры.

— Вы будете утверждать, что встали с постели вот так — в бабочке критика живописи и в дурацкой шапке, в которой вы — вылитый Раскольников? Куда подевалась та, что была в прошлый раз, в стиле Рене Магритта?

— Сегодня другая погода.

— У вас по головному убору для каждого сезона?

— Один на два.

— В моем присутствии вам не следует носить ни того ни другого. Неужели вас никто не научил обнажать голову в обществе дамы?

— В помещении я бы это сделал. При виде вас я приподнял шапку, как поступаю при каждой нашей встрече. Прощаясь, я опять ее приподниму. Здесь слишком холодно, чтобы сидеть с непокрытой головой.

— Я вам не верю. По-моему, вы просто щеголь. Не удивлюсь, если у вас дома хранится дирижерский фрак.

— Забавно, но нет.

— Ваша бабочка не съезжает в сторону.

— Я препятствую подобным ее поползновениям.

— Как денди вы превосходите Эфраима. Он был денди изнутри. Снаружи он был слишком уверен в себе, чтобы не наряжаться как дирижер оркестра.

— Остается поверить вам на слово. Я не вижу его одежду, все, что я вижу, — его лицо.

— Он был красавчик. Прямо-таки падший ангел. Падший, но раскаивающийся. Вы на него похожи. Хотя нет, вы менее привлекательны.

— Могли бы мне этого и не говорить. Я знаю это о себе. Я никогда не был привлекательным.

— А могли бы. У вас есть все задатки. Вам давно следовало расправить плечи.

— Думаете, этого хватило бы?

— Вам мешает настороженность. Вы тоже были бы красавцем, если бы не напряженность на лице.

— Для этого уже поздновато.

— Ничто никогда не поздно. Ваше лицо должно расправиться. Костная структура это позволяет.

Она не видела узлы на его черепе. Она не знает того, что знает он. Ей невдомек, что шишки — это судьба.

— Насчет «расправить плечи» — это вы в точку, — соглашается он. — Давно надо бы. Но все как-то не выдавалось случая.

— Просто вы никогда не допускали этого случая. Эфраим говорил, что вы напуганный, раз и навсегда сгорбившийся человек.

— Ему ли не знать! Причина моего горба — он сам.

— Потому что вы не могли стать таким, как он?

— Вам, похоже, хочется, чтобы было так. Что ж, пусть так и будет. Но я был старше и чувствовал ответственность за него. Не в детстве, а позже.

— Тем не менее вы не видели его больше полувека. Странный способ проявлять ответственность.

— Не обязательно видеть человека, чтобы он был вот здесь. — И Шими ударяет себя в грудь.

Она наклоняется вперед, хватаясь за край стола. Кажется, она хочет уточнить, какая точка у Шими в груди отведена Эфраиму.

Но уточнить не получается.

— Он одной левой разгромил немцев, — напоминает она ему. — Зачем ему вы?

— Не я ему, а он мне. Мне нужно было чувствовать озабоченность.

— Из-за чего?

— Меня беспокоили его рассказы о своем образе жизни… — Он запинается, соображая, надо ли продолжать, но, вспомнив основополагающие правила, все же продолжает: — Про пьянство, про гомосексуальность…

Говоря это, он кажется себе дряхлым стариком.

— Вам никогда не приходило в голову, что он просто над вами потешался? — спрашивает Берил Дьюзинбери.

— У меня было время, чтобы предположить все что угодно. Он потешался надо мной?

Принцесса выпрямляется в кресле и смотрит на него молча, загадочно.

Пока Настя ставит перед ними чай и имбирный пирог, они ничего не говорят.

— Не обращайте внимания на ее взгляды, — советует ему Принцесса, когда помощница отходит. — Это не приглашение. Она одинаково смотрит на всех мужчин. Думаю, ее поразила ваша шапка. Наверное, такую носил ее прапрадедушка.

— Вдруг я напомнил ей своего брата?

Принцесса считает на пальцах.

— Она при мне не так долго. Но та, другая, говорит, что видела вас раньше. В каком-то китайском ресторане, вы показывали там карточные фокусы. Она бредит?

— Насчет фокусов — да, но она действительно могла видеть меня там за работой.

— Удивительно, что она хоть что-то не напутала. Что за работа у вас там была, мытье посуды?

— Чистая любительщина, не считая кормежки: ходить от стола к столу и предсказывать будущее.

— На крапленой колоде карт, как мадам Сосострис?

— Кто это такая?

— Гадалка на картах Таро в «Бесплодной земле» Элиота.

— Как вы понимаете, у меня все куда прозаичнее. Я пользуюсь обыкновенной колодой. Мое занятие — так называемое гадание на обычных картах.

— «Так называемое»! А то я не знаю. Только это женское занятие, как и любое другое гадание. Про сивилл вам в школе тоже не рассказывали?

— В каком смысле «тоже»? Если вы имеет в виду мадам Сосострис, то тут вы правы. Но дожить до моего возраста, ни разу не повстречавшись с сивиллой, вряд ли возможно. — Он думал пошутить насчет одной вдовушки по имени Сивилла, но спохватился, что это вряд ли уместно. — Хочу предложить еще одно основополагающее правило: вы не станете клеймить меня за недостаточную образованность.

— Поздно добавлять основополагающие правила. Будьте благодарны за то, что у меня есть терпение делиться с вами своими познаниями. Пользуйтесь случаем, внемлите! Сивиллы были жрицами. Их был десяток, но для нас важнее остальных уроженка Кум, просившая вечной жизни, но забывшая попросить вечной молодости. В итоге старая развалина висела вверх ногами в бутылке и молила о смерти.

— Почему вверх ногами?

— Вопрос, выдающий поразительное отсутствие любопытства! Спросили бы лучше, почему никто не разбил бутылку. Эфраим спросил бы.

— Эфраим, Эфраим… Он что, прославился освобождением людей из бутылок?

— А чем славитесь вы? Тем, что наблюдаете за их мучениями?

— Нет, я отвожу взгляд.

— И оставляете страдальцев внутри?

Он не считает, что этот вопрос требует ответа.

— Кстати, о вашем брате, — говорит Принцесса, помолчав. — Разве он в свое время не грешил гаданием? Тоже, помнится, на картах. Это у вас определенно семейное. Вы переняли это у него?

Шими крошит свой кусок пирога на тысячу кусочков, чувствуя на себе взгляд Принцессы.

— Уже поздно, — говорит он, вставая.

5

У Шими неожиданно набирается слишком много дел.

Ванда Вольфшейм названивает ему, когда ей вздумается, и раз за разом уточняет, придет ли он.

Почему бы не ответить ей: «Нет, Ванда, не приду»?

Но нет: он упорно оставляет ее болтаться в стеклянной бутылке.

Зачем?

Он и себе-то вряд ли смог бы это объяснить, но если попытаться, то его не оставляет ощущение, что это как-то связано с Берил Дьюзинбери. Решительность никогда не была его сильной стороной. Если бы сейчас ему пришлось проявить решимость и огорошить Ванду Вольфшейм недвусмысленным «нет», то не стало бы это для него самого недвусмысленным «да», заявленным Берил Дьюзинбери? А с какой, собственно, стати? Моральная дихотомия существует только у него в голове. Он даже мог бы нащупать на своем черепе соответствующий узелок. «Нет» Ванде Вольфшейм равнозначно «да» Берил Дьюзинбери. Но он не представляет, что именно подразумевало бы это «да». Берил Дьюзинбери не просила его ни о чем, кроме внимания. О чем еще она могла бы попросить? И что еще он мог бы ей дать? Но сколько он ни гонит от себя эти мысли, его не отпускает безумная логика: заставляя ту вдову, что помоложе, теряться в догадках, он удерживает ту, что постарше, на расстоянии вытянутой руки.

— Знаете, кто еще подтвердил, что придет? — старается заинтересовать его вдова Вольфшейм. Даже по телефону его уха достигает ее горячее дыхание. Он даже может определить сорт кофе, который она пила. Ванда Вольфшейм славится своей манерой телефонной болтовни. «Люблю создавать у людей чувство, будто я рядом с ними в комнате», — говаривает она. Но он не отрицает, что навыки общения Ванды Вольфшейм делают мир немного лучше. Годами ее телефонная манера склоняет состоятельных людей отдавать миллионы на ее благотворительные затеи.

— Кто же? — соглашается поинтересоваться Шими.

— Ширли Цетлин.

— Я с ней знаком?

— Она говорит, что знакома с вами. Ей так хочется прийти, что я даже не уверена, что ее надо пускать.

Он, конечно, только притворяется, что не помнит Ширли Цетлин. Он помнит всех. Но изображать ослабление памяти — привилегия старости. Как бы это не было единственной ее привилегией.

Ширли Цетлин… Боже!

Или взять Берни Добера, вздумавшего некоторое время назад обследовать простату Шими старомодным способом. Пока Шими находился в полной его власти, он воспользовался случаем, чтобы обсудить с ним персонажей Диккенса.

— Почему вы, британцы, не способные сварить даже чашку достойного кофе, находите такими забавными эти имена? Свидлпайп, Господи Боже мой! Уэкфорд Сквирс! Ну, что за имечко — Уэкфорд Сквирс?

Шими не собирался взахлеб доказывать достоинства Диккенса, лежа на боку на широком куске бумажного кухонного полотенца, с обтянутым латексом пальцем Добера у себя в заднем проходе. Он назвал еще пару фамилий для ускорения процесса — Макчокамчайлд и сержант Базфаз — и сказал, что тоже недоумевает, почему они кого-то забавляют.

Но теперь Добер считает, что при каждой встрече должен потчевать его Памблчуком или Физзивигом. Если честно, у Шими есть для обсуждения темы поважнее. Например, как относиться к тому, что он стал мочиться реже прежнего или по крайней мере уже не боится описаться? Возможно ли, чтобы прежний недуг ушел без медицинского вмешательства?

Он заходит к доктору для короткой консультации. И плевать ему на деньги.

Добер хочет знать, произошли ли в обстоятельствах Шими существенные перемены.

— Умер мой брат.

— Вы были близки?

Сколько раз его будут об этом спрашивать?

— И да, и нет. Но разве близость как-то влияет на мочевой пузырь?

Добер чешет в голове.

— В случае большой близости я бы ожидал, что вы зачастите в туалет. Так действует большое горе. Нет близости — нет изменений. На вашем месте я бы вздохнул с облегчением.

— Я так и делаю, но это еще не все. Я завязал знакомство — не знаю, как еще это назвать, — с одной женщиной, хорошо знавшей моего брата. Она старше меня…

Добер бестактно роняет челюсть. Старше Шими Кармелли? Старше Шими Кармелли — и при этом объект романтического, пусть и не вызывающего эрекции, интереса?

Шими замечает интерес врача.

— Старики не кажутся стариками старикам.

Добер строит гримасу человека, не способного даже помыслить о том, чтобы обидеть пациента.

— В самую точку! — восторгается он. — Не возражаете, если я это запишу?

— Я не хочу сказать, что это получит развитие. Предпочел бы, чтобы и она относилась к этому так же. Откровенно говоря, я даже не уверен, что мы друг другу нравимся. Но для нас обоих это — способ сохранять связь с Эфраимом.

— С вашим братом?

— Да.

— Кем он был ей?

— Понятия не имею. Пытаюсь выяснить. Но меня занимает вопрос — его я вам и задаю, — может ли здесь быть какая-то связь.

— С беганием в туалет?

— С не таким частым беганием в туалет, как раньше.

— Повторяю, я бы ожидал противоположного. Волнение, возбуждение обычно чаще гоняют в туалет.

— Следуя вашей логике, я не взволнован и не возбужден.

— Или это, или вы говорите неправду.

— Зачем мне вас обманывать?

— Не меня, себя.

Шими закатывает глаза.

Добер косится на часы.

— В этой части вам не обязательно ко мне прислушиваться. Я не психотерапевт. Вы лучше разбираетесь в своих чувствах.

— Наверное, — кивает Шими, хотя на самом деле он в своих чувствах не разбирается.

— Натаниэль Уинкл! — выпаливает Добер на прощанье.

Еще одна проблема, ждущая решения, — ресторан. Не близится ли к закату его карьера гадателя на картах в «Фин Хо» — пусть он и занялся этим делом здесь уже на ее закате? Отчасти причина этого неудовольствия — домогательства вдовы Вольфшейм. Жизнь упростилась бы, если бы он вообще закончил с картами. «Я подал в отставку», — сказал бы он ей тогда. Но дело еще и в Берил Дьюзинбери. Вернее, в ее помощнице. Ему не нравится, что она донесла, что видела его за делом в «Фин Хо». Вдруг она опять туда наведается? Вдруг приведет с собой свою старую хозяйку? Он не смог бы внятно объяснить, почему его тревожит такая возможность. Почему он предпочел бы, чтобы Берил Дьюзинбери осталась в неведении насчет его занятия? В чем здесь вред? Не видит ли он в ней существо более высокого полета, слишком утонченное, чтобы знать, чем он промышляет на Финчли-роуд, когда цивилизованные мужчины его возраста уже читают в постели «Бесплодную землю»? Уж не считает ли он унижением для себя попасться там ей на глаза?

Но как же тогда Эфраим, сидевший в тюрьме, злоупотреблявший спиртным, валявшийся бог знает с кем в канаве, — как она смогла примириться с этим?

Все дело в обаянии, приходит к выводу он. Эфраим пользовался дурной славой, а Шими всего лишь скучен. «Фин Хо» уже не тот, как и весь остальной мир. Пусть он продолжает удивлять стариков и вдов своим умением одним взглядом читать колоду карт, все же трудно отрицать, что в эру вездесущих медиаиллюзионистов и прорицателей, преодолевающих время и пространство благодаря чуду видео и телевидения, в век торжества микрочипов, делающих за долю секунды то, чего старомодные исполнители вроде Шими не добились бы и за полстолетия, его манера крупнотоннажного прогнозирования вышла из моды. Мобильные телефоны позволяют заглянуть в будущее несравненно глубже, чем тысячи карточных колод. Настало время, когда посетители «Фин Хо» при его приближении к их столиком все чаще отворачиваются. Еще случается, что кто-нибудь изрядно подгулявший помашет двадцатифунтовой купюрой, подманивая его, и позволит разложить карты и предсказать судьбу среди тарелок с уткой по-пекински; но на нынешнюю публику сложнее произвести впечатление, и она так озабочена гигиеной, что скорее заплатит ему, чтобы он не приближался.

В результате он все чаще стоит без дела, не зная, чем заняться. Еще одно культурное изменение, перед которым не устоял «Фин Хо», — коллективное празднование дней рождения. Не меньше чем по пять раз за вечер ресторан замирает минимум на десять секунд, гаснет свет, вносят торт, официанты окружают столик виновника торжества и поют Happy Birthday. Шими ощущает молчаливый напор, требование присоединиться к остальным. Он, кстати, единственный, кто знает слова. Но для него присоединиться, конечно, категорически невозможно.

Ему еще везет: хозяин ресторана хорошо к нему относится и никогда не забывает позвать его за стол, за которым персонал подъедает под конец вечера все, что осталось. И неважно, насколько мало посетителей остались им довольны и скольким официанткам он помешал.

— Мой отец давал вам работу, я тоже так делаю, — говорит ему Раймонд Хо.

— Я не могу все время пользоваться вашей благотворительностью, — отвечает Шими.

— Это не благотворительность, а традиция.

Шими знает, что значит «традиция». Он — старейшина заведения теперь, когда отец Раймонда, тоже Раймонд, основатель ресторана, впоследствии сидевший спиной к кухне и смотревший невидящим взглядом на улицу, покинул этот мир уже не только душой, но и телом. Шими так же бесполезен, его чтят только за то, что он еще жив. Китайцам присуще глубокое уважение к почтенным летам. Ну, и к тем, кто, обитая над их ресторанами, не жалуется на запахи.

Ему давно надо было положить этому конец, но он все тянет. Работники ресторана с их непостижимым смехом и по-прежнему непонятным разговором заменяют ему семью. Ли Лин, трогавшей его пиджак и говорившей ему приятные слова, давно нет. Ее заменила другая Ли Лин, дочь первой, тоже находящая его забавным и так же по-сестрински трогающая его пиджак.

Поэтому ему стыдно, что он стыдится там работать.

И вот теперь, как будто мало всего остального для того, чтобы он не спал по ночам, снова возникла Ширли Цетлин.

«Давайте прогуляемся», — предложил ему, помнится, Ши скрипучим шепотом. Шими до сих пор чувствует запах шницеля у него изо рта. Они обедали за соседними столиками в кафе «Буковель» недалеко от станции подземки «Свисс Коттедж». Шими нравился «Буковель» — не столько из-за еды, сколько из-за звучавших там языков. К их числу не относился язык психиатрии, на котором бегло говорили многие завсегдатаи «Буковеля», — его Шими не воспринимал, потому что не верил в психологические объяснения чего бы то ни было; но ему с лихвой хватало русского, венгерского, немецкого с венецианским акцентом, чешского, а также того унылого карпатского диалекта, на котором его мать когда-то тщетно пыталась побороть его тревоги. Если «Буковель» оставался пристанищем беженцев и с 1930-х годов, когда он открыл свои двери, давал видимость утешения многим лишенным всякого имущества людям со всей Европы, то для Шими, лондонского лишенца, он играл противоположную роль: там он воображал, что очутился дома, среди сумрачных лесов и голых скал, о которых судачили вокруг него. Неважно, говорил ли с кем-либо он сам. Достаточно было просто слушать. Собственно, так было даже лучше. Заговоришь с кем-нибудь — не избежишь недопонимания.

Ши Цетлин и Шими раскланивались, не более того, общность их интересов исчерпывалась местным шницелем. Цетлин носил шарф футбольного болельщика и летал в Лас-Вегас, где глазел на Барбру Стрейзанд. На улице он разглядывал женщин с головы до ног и не стеснялся попросить об услуге незнакомца вроде Шими Кармелли.

«Не пройдетесь со мной?» — больше этих четырех слов они раньше друг другу не говорили.

Шими был склонен отказаться, но помешало воспитание. Цетлин изложил свое желание одной фразой. Ему захотелось, чтобы Шими избавил его от жены. Первоначально — на один вечер, дальше видно будет. Он, разумеется, представил это не совсем так. Взяв Шими под руку в старой европейской манере, он поведал о мечте своей жены научиться гадать по картам и, главное, о восхищении, которое та питала к Шими-гадателю. Он достал из портмоне ее фотографию. Это она, Ширли. Странно, что раньше Шими не замечал ее в «Фин Хо», учитывая то, как сильно она им заинтересовалась. Возможно, это интерес к рагу с лапшой? Нет, именно к нему, к Шими. Не согласится ли он дать ей несколько уроков? Ну, или по крайней мере сводить ее поужинать — у Цетлина было даже заготовлено предложение времени и места — и побеседовать с ней об этом? Естественно, не бесплатно (хотя правила приличия не подразумевали обсуждения денег с ней самой).

Шими не поверил ни единому слову. Ширли Цетлин он, разумеется, замечал и слышал. Чрезвычайно полногрудая, прямо как баварская официантка, она носила блузки с низким вырезом, как на пивном фестивале, и прерывала собственную болтовню громким хохотом, как будто не могла дождаться, пока кто-то сочтет ее такой забавной, какой она находила сама себя. Она значительно обгоняла в этой гонке своего мужа, что не мешало ей иметь множество друзей и воздыхателей. Оставался, впрочем, вопрос: что добавит гадание на картах к ее набору прелестей?

Но иногда недоверчивый мужчина инстинктивно — и исключительно потому, что наскучил сам себе, — поступает наперекор собственному характеру. Возможно, в ту неделю он почувствовал себя еще более одиноким, чем обычно. Возможно, в нем теплилась надежда, что он ошибается и что на самом деле Ширли Цетлин — его поклонница. Возможно, питание в «Буковеле» требовало от него лояльности к Ши.

Так или иначе, они встретились в уютном итальянском ресторанчике в Челси. На ней была особенная блузка для наклонов вперед; Шими начал с пространного и подробного рассказа об искусстве гадания на картах: зародившись в Китае, оно приобрело свой нынешний вид в Южной Европе, где особенно популярно в Италии: итальянкам хочется узнавать о своих будущих ухажерах и мужьях. Возможно, он взял не самую верную начальную ноту. Ширли Цетлин убрала со стола содержимое своей блузки, села как можно дальше в кресле и зевнула.

— Это у вас единственная тема для разговора? — осведомилась она.

Шими отпрянул, как будто его ударили.

— Мне сложно не прийти к выводу, — сказал он после десяти минут враждебного молчания, на протяжения которых она не отрывала глаз от винной карты, — что на самом деле вам безразлично то, чем я занимаюсь. Напрашивается вывод, что вы находитесь здесь под влиянием ошибочного впечатления.

— Ши говорил, что я вам нравлюсь.

— Нравитесь мне?..

— И что вы могли бы взять для нас билеты на Барбру Стрейзанд.

— Ради этого вы способны поступиться честью?

— Осторожно, не вообразите лишнего.

— Поверьте, я ничего не вообразил, — заверил ее Шими.

Оба смахивали сейчас на хищников, глазеющих друг на друга в джунглях. Оба ждали, кто ударит первым.

Шими не исключал, что никогда еще в своей взрослой жизни Ширли Цетлин так долго не воздерживалась от смеха.

В конце концов ей пришлось первой вскочить в приступе манерного негодования.

— Я убью мужа! — пообещала она.

— Убейте его и от моего имени. Полагаю, он прибег к этой хитрости, чтобы провести время с любовницей.

Дальнейшего Шими никак не ожидал. Ширли Цетлин упала в свое кресло, закрыла ладонями лицо и разрыдалась.

Ставни в душе у Шими задрожали от порыва холодного ветра. Впоследствии он часто думал о том, как поступили бы на его месте другие мужчины. Заключили бы ее в объятия? Просили бы прощения, несмотря на то, что первый безжалостный удар нанесла от смертельной скуки она сама (до какой степени, по ее мнению, было скучно ему)? Похлопали бы ее по руке? Похвалили бы ее блузку? Сказали бы, что на свете есть мужья похуже Ши? И что некоторые мужчины носят женское нижнее белье?

Но он ничего подобного не совершил. «Похоже, моя черствость превосходит даже мою неловкость», — подумалось ему.

Так он и сидел, неподвижный и бесстрастный, пока лились ее слезы; в конце концов метрдотель посоветовал ему увезти леди домой.

— Вызовите для нее такси, — попросил Шими.

Это было равносильно действиям по удалению из помещения мертвого животного.

Он безмолвно посадил ее в такси и прошел пешком несколько миль до своего дома.

В своей ванной он долго соскребал с себя эту ночь.

Но не забыл ни одного ее мгновения.

И вот теперь ей вздумалось посмотреть, как он выполняет карточные фокусы на приеме у вдовы Вольфшейм.

6

План Принцессы поменялся.

— Думаю, вам пора ко мне, — говорит она ему.

Он не уверен, что правильно ее понял. Для чего? Посидеть с ней рядом? Очутиться у нее в объятиях? Переехать к ней?

— Вы хотите сказать?..

— Что тут непонятного? Зачем вы притворяетесь глухим?

— В каком смысле «к вам»?

— В мой дом. Немного пожить.

Шими все еще не вполне понимает, что все это значит.

Смеясь над его замешательством, она широко раскидывает руки, превращая свою расшитую шаль в сеть.

— Вижу, о чем вы думаете… Как воспротивиться соблазну женщины-паука? Надо сказать, большинство мужчин даже не пытается.

Шими не собирается возражать, что он — не большинство, вместо этого он склоняет голову, признавая ее могущество.

— Можете не сомневаться, — продолжает она, — вам не грозит опасность быть съеденным заживо.

— А что мне грозит?

— Это большой вопрос.

— Как вы относитесь к внимательному осмотру?

— С тревогой, но могу стерпеть.

— К сарказму?

— Только рад послужить поводом для него.

— К допросу?

— Начинаю к нему привыкать.

— Тогда вам нечего опасаться.

— У нас нет причин менять наши рабочие правила. Осмотр и допрос прекрасно получается проводить прямо здесь. Внутри тоже есть приятное помещение.

«Здесь» — это Ридженс-парк, то же самое кафе. Они давно освоились с персоналом, персонал — с ними.

— Хорошего вам дня, — напутствует их официантка — итальянка, когда они поднимаются, чтобы уйти. — Надеюсь, вы довольны вашим уикендом, — говорит она же, когда они возвращаются.

— Для меня их ожидания — невыносимый стресс, — жалуется Принцесса. — Насколько хорошим может быть день? Может, сказать ей, что я совершенно не довольна уикендом? Мне скоро сто лет. Чудо, что я вообще дожила до уикенда.

Их разговор слышит официантка-полька.

— Чудесно, что у вас выдался хороший уикенд.

— Скоро у меня не хватит на них терпения, — говорит Принцесса.

Шими постепенно привыкает к ее манере.

— У них наилучшие побуждения, — предупреждает он.

Принцесса удивленно пятится.

— Вам не идет понимание других.

— В таком случае рад, что у меня его кот наплакал.

«Не то что у Эфраима», имеет он в виду, но она знает, что он имеет в виду.

— У нас на двоих столько же симпатии к другим, сколько, скажем, наберется в сердце у комара.

— Тем не менее мы существуем.

— Как это понимать?

— Мы дожили до зрелого пожилого возраста.

— Разве кто-то утверждает, что сострадание имеет какое-то отношение к продлению жизни?

— Да, мой врач. По его словам, доброе сердце живет дольше. Один знакомый (он имеет в виду вдову Вольфшейм) дарит мне магнитики для холодильника, на которых написано: тот, для кого на первом месте другие, отличается стойкостью.

— Магнитики греют ваш холодильник?

Он улыбается и вместо ответа продолжает:

— А еще я читал, что другой способ дольше прожить — завести домашнего питомца.

— А как же горе по умершему питомцу?

Он вздыхает.

— Думаю, тот мой знакомый сказал бы, что это не в счет.

— Не сомневаюсь, что она сказала бы именно так.

— С чего вы взяли, что это она?

— Мужчины не дарят друг другу магнитики на холодильник. О продолжительности жизни друг друга они тоже не заботятся. Что скажете о вашем?

— ?..

— О вашем горе по питомцу.

— Долго рассказывать. Луна выглянет до того, как я закончу.

— Тогда пойдемте ко мне в квартиру. Там теплее.

Они по очереди сетуют на холод, как будто выделяемого ими вдвоем тепла хватает на согревание только кого-то одного. Нынче ее очередь зябнуть.

Он напрягается при слове «квартира». Раньше она его не употребляла. Он думал, что она проживает в особняке.

— Зачем нам теплая квартира? Можно поплотнее одеться.

— Не представляю вас одетым еще плотнее. Вы и так похожи на медведя.

Он улыбается. Птица и медведь. Это не первая его улыбка за сегодня.

— Мне нравится здесь, на воздухе.

— Опишите.

— В каком смысле?

— Если вы говорите, что вам здесь нравится, то извольте объяснить, где это «здесь». Как называется дерево, под которым мы сидим? Что это там за облако? Вы когда-нибудь смотрите на небо? Вы хоть знаете, что там, вверху, есть небо? Ответьте, не глядя вниз, что у нас под ногами: трава, гравий, персидский ковер? Из чего сделан стол, за которым мы сидим? Какой запах вы вдыхаете? Что слышите? Что это за птица?

— Мне нравится находиться ЗДЕСЬ — что в этом плохого? Держу пари, это дерево не смогло бы вам ответить, где оно стоит. Это не значит, что ему не нравится здесь произрастать. Не все надо переводить в слова. Не все надо знать, чтобы все чувствовать.

— Так говорил Эфраим.

— Мы все-таки братья.

— Вы слишком разные. Мы обращаете всю вашу недюжинную энергию на себя, Эфраим обращал свою, тоже недюжинную, на других. Он заслуживал гораздо большего, чем вы.

— Чего я лишен, так это добродетели спасения.

— Что вы называете добродетелью спасения?

— То же самое, что и вы. Добродетель спасать чужие жизни.

Или по меньшей мере добродетель пытаться делать это, думает он, опять переносясь в Литтл-Стэнмор, к их обессиленной матери, дрожмя дрожащей в их доме, исполненном страха.

— Вы посерьезнели, — замечает Принцесса. — Он вас спас?

— Нет. Но он спас бы нашу мать, если бы смог.

— Разве не все мальчики хотят спасать своих матерей?

— Чтобы ответить, мне пришлось бы прожить новую жизнь. А потом еще одну, чтобы себя покарать.

— О, это ваше любимое времяпрепровождение. Но спасать жизни — это еще не все. Не менее важно спасти свою собственную жизнь. Может, даже более. В этом была суть наших с Эфраимом споров. Он отказывался спасать самого себя.

— От чего?

— От своих демонов. Например, от алкоголя…

— Я думал, он завязал.

— Да, но на нем стояла Каинова печать. Он помогал другим достигать того, чего достиг сам. Но считать себя бросившим пить — это еще не освобождение от пьянства. Себя он так и не освободил.

— В ваших словах слышна горечь, — говорит Шими. — Может, у его сущности спасителя была оборотная сторона? Возможно, он подвел вас?

Принцесса смотрит на него с сумрачной властностью. Шими кажется, что на него глядит ястреб. Но она слышит вдали какие-то еще звуки.

Сейчас самое время спросить о главном, решает он.

— Он был вашим возлюбленным?

— Что, если я отвечу, что не помню?

— Я вам не поверю.

— Негалантно с вашей стороны.

— Для меня на первом месте честь брата. Не хочу, чтобы он был предан забвению в качестве возлюбленного.

Если он добивался от нее горечи, то получает желаемое: она горько усмехается.

— На вашем месте я бы не слишком об этом беспокоилась. Есть много людей, которые никогда его не забудут. Сами видели, сколько их набилось в часовню.

— Вы говорите и о женщинах, и о мужчинах?

Она пожимает плечами.

— Это меня больше не тревожит. Не неразборчивость меня удручала, а расточительство. Ему ничего не было нужно для себя самого. Расточительство утомило его — морально. Ему не нравилось, как он жил. Он не нравился сам себе.

— Должен ли я понять это так, что он не нравился себе после того, как стал вашим возлюбленным?

— Понимайте, как хотите. Повторю то, что уже сказала: я не помню.

— Вы говорили мне о других любовниках.

— Только о тех, кого помню.

— От чего зависит, кого вы помните, а кого нет?

У нее туманится взгляд, вся она становится какой-то невесомой. Шими решает воспользоваться моментом.

— Как он спас вашего сына?

Она медленно запрокидывает голову и смотрит в небо. Там темные, грузные тучи устроили охоту на легкие облачка, гоня их за горизонт. Сейчас небо не располагает к благодушию. Шими опускает глаза, теперь он разглядывает изгиб горла Принцессы. Должно быть, некогда она была чаровницей, снова думает он. Повезло Эфраиму. Или не повезло.

Она долго не нарушает молчания.

— О чем вы только что меня спрашивали? — интересуется она, опомнившись.

— Как он спас вашего сына?

Кажется, она намеревалась взлететь и исчезнуть в вышине, но передумывает и наклоняется к Шими. Это очевидная провокация, это похоже на приглашение к поцелую. Или она напрашивается на оплеуху?

Зато у нее появился определенный ответ на его вопрос.

— Он продемонстрировал ему любовь.

7

Раз за разом они возвращаются к теме любви. Может это быть случайностью?

Случайно или нет, но они дружно шарахаются от этой темы при малейшем ее упоминании.

Требуется еще пара бесед в парке, под темнеющим все раньше небом, чтобы он решился спросить, была ли любовь, которую Эфраим продемонстрировал ее сыну, той любовью, которой была лишена она.

— Вряд ли это была одна и та же любовь, не так ли?

Он имел в виду другое, и она это знает.

— Я ни в коем случае не хочу сказать, — спешит оговориться Шими, — что ваша любовь была в чем-то ущербной…

— Хотите-хотите. Что ж, вы правы. Моя любовь была именно что дефектной, ущербной. Прежде всего потому, наверное, что была излишне сильной.

Шими облегченно переводит дух.

— Мне вы не позволили бы высказать этот парадокс, — говорит он.

Принцесса тоже вздыхает. Ей зябко под шалью.

— Ну, что же… — Она тычет в него пальцем, давая понять, что от него требуется сидеть прямо. — Первого ребенка я родила, когда сама была еще ребенком, вскоре после начала войны. Тогда женщины рожали, потому что думали, что больше не увидят своих мужей… Насчет своего я оказалась права.

— Мне очень жаль.

— Вечно вы высказываете сожаление по поводу того, чего не делали. Поневоле задаешься вопросом, что же вы, собственно, делали. Предположим, что мы жили уже тогда. Что происходило с вами, пока я в муках производила на свет Невилла?

Ему не хочется, чтобы она прерывалась в ту же минуту, когда начала. Это ее, а не его история. К ущербности своей собственной любви он перейдет позже.

— Продолжайте свой рассказ, — просит он.

— Мне не к спеху. К тому же мне не хочется вас обижать. Знаю, как трудно мужчине слушать женщину.

— Мужчине трудно слушать кого угодно. На школьных уроках я не слышал ни слова.

— Это потому, что вашей учительницей была не я.

Он пристально смотрит в эти серые глаза цвета Атлантики. Она предупреждала его об отсутствии у нее чувства юмора. Он делал ей такое же предупреждение о себе. Но ей присуща какая-то захлебнувшаяся веселость утопленницы, которую он вообще-то предпочитает юмору. Когда ничего не говорится в шутку, в шутку превращается все. Ждать смеха — вот в чем ошибка. Да, он жалеет, что она не была его учительницей.

— Не смотрите на меня так, — просит она.

— Почему?

— Это наводит на воспоминания.

— Я буду смотреть в сторону.

Оба умолкают и слушают, как Настя общается в другом конце парка с Восточным Блоком.

— Продолжайте то, что начали, — говорит он наконец. — Вы родили первого ребенка…

— В семнадцать лет. Это был сын. У меня только сыновья. Он был… Напомните, почему я вам это рассказываю?

— Мы согласились, что не можем обсуждать любовь.

— Любовь!..

Выходит, ей под силу убедительные увещевания.

Он примирительно поднимает ладонь. Он не забыл. Основополагающее правило номер пять гласит: «Стороны ни при каких обстоятельствах не должны надеяться на возрождение сексуальных чувств».

— Вы говорили мне, — продолжает он, — что Эфраим спас вашего сына, продемонстрировав ему любовь. На этом тот разговор прервался. Мы согласились, что не можем разговаривать о любви, пока не уберем преграду нашим разговорам о ней.

— Что это была за преграда?

— Наше нежелание говорить о любви.

— Что было потом?

— Потом мы согласились обратить наше нежелание себе на пользу и все же начать ее обсуждать. Начав с вашей.

— Вы совершенно в этом уверены?

— Нет, но это вряд ли может причинить вред.

Она обдумывает услышанное. Сейчас она покладистее, чем бывала раньше.

— Так на чем мы остановились?

— На первом военном годе.

— Ах, да. Чем вы сами — мне просто любопытно — были в то время заняты? Ну, колитесь!

Шими смеется — для него это дикий хохот. Колитесь!

Она интересуется, что его рассмешило.

— Нет, — возражает он, — сейчас слово за вами.

— Я отказываюсь. Валяйте! Что вас рассмешило?

К его изумлению, после восьмидесяти лет заточения признание срывается с его уст без малейшего труда:

— Вы спрашивали, где я был? В маминых панталонах.

Она молча моргает.

История его унижения. Рассказываемая снова и снова, как древняя сага. Гомер, декламируя «Илиаду», каждый раз что-то менял, но сценарий Шими всегда один и тот же.

— Это было давным-давно, — говорит он.

— Как и все остальное.

— Но могло быть только вчера.

— Все могло быть только вчера.

Она была сама чуткость.

Эпизод с панталонами — хотя называть это «эпизодом» значит умалять значение события — стал, объясняет он, вехой отмирания в нем трех качеств, обычно считающихся главными для успешной эмоциональной жизни. Способности к критическому восприятию себя: ему не хотелось узнавать, что еще кроется в его натуре. Общительности: не желая, чтобы кто-то узнал, что он натворил, он никогда не говорил об этом ни одной живой душе и сейчас искренне недоумевает, почему откровенничает с ней. И все, что хотя бы отдаленно напоминает умение веселиться: поскольку нет ничего комичнее его вида в маминых панталонах, все смешное с тех пор неотделимо для него от омерзения.

Она сопровождает его рассказ нетерпеливым покачиванием головой.

— Почему вы так интересны самому себе?

— Знаю, — говорит он, — то, что я описываю, ничуть не уникально…

— Если вы намерены произнести речь в защиту размытости границ между полами, то мне это ни к чему. Мне надоели мужчины, твердящие о своей женственности. Очень хочется повстречать мужчину, который заявил бы нечто противоположное. Женственны даже мужланы, чья неотесанность только для того и предназначена, чтобы разминуться с их собственной женственностью.

Он заверяет ее, что не собирается произносить подобных речей.

— Я толкую всего лишь о том, что на свете много одиноких, грустных, испытывающих отвращение к самим себе людей. Некоторые даже женятся и заводят детей…

— …хотя их от этого тошнит?

— Так далеко я бы в своих рассуждениях не заходил.

— Как же далеко вы заходите? Сами вы, по крайней мере, этого избежали.

— Тошноты?

— Брака и отцовства.

— Вам отлично известно, что я холост и бездетен.

Она пожимает плечами.

— Самое время лишний раз в этом убедиться, — объясняет она. — Но какова причина вашего отвращения иного рода? Вы не усматриваете в этом некоторого самодовольства?

— Если вы о моем неутомимом самоанализе, то, возможно, вы правы. Но я позволил содеянному мной вытеснить мои чувства к матери, а в этом, поверьте, никакого самодовольства нет.

— Какова была ее роль, помимо материнства?

— Ровным счетом никакая. Именно поэтому я вышел из заколдованного семейного круга. Я в нем чужой. Я не только осквернил ее, но еще и винил за то, что сам совершил, а ведь она никогда не просила меня проявлять любопытство такого свойства. Она не предлагала мне примерить ее панталоны, не оставляла их на виду, чтобы я их нашел. Она не участвовала в моей непристойной выходке.

— Вы никогда с ней об этом не говорили?

— Что бы я сказал? Твои панталоны меня гнетут, мама. Я надеялся найти вещицу неимоверной ценности, а наткнулся на безделицу, уродство, унылую дешевую тряпку — заношенную, линялую…

— Унылая тряпка? Какая утонченная чувствительность! Надо же умудриться переложить вину с себя на материнский комод! Недаром брат называл вас художником.

— Потешайтесь надо мной, сколько вам угодно. Но дело было не только в уродстве, но и в себялюбии. В его отсутствии у нее. Как могла она натягивать на себя такую дрянь? Она что, считала себя старухой?

— По-вашему, старость уродлива?

— Я этого не говорил. Но у меня было чувство, что она махнула на себя рукой как на привлекательную женщину.

— И тут подсуетились вы с вашим желанием превратиться в похожую на нее, но привлекательную женщину. Напрасно она лишила вас этой возможности. Вы бы почувствовали себя совершенно по-другому, если бы у нее было дорогое шелковое белье?

— Ладно бы я, но почему она не стремилась вселить больше эротического уважения моему отцу? Почему не испытывала его к самой себе?

— Думаю, проявлять его было задачей вашего отца. Сыну не пристало испытывать разочарование вместо отца.

— Почему бы нет?

— Где вам это понять, когда вы стремились почувствовать все возможное отвращение! Сдается мне, вина, которую вы якобы чувствуете за свое прегрешение, играет вторую скрипку по сравнению с вашей гордостью за него.

— Если я таким горжусь, то это можно считать болезнью.

— Вы вот что мне скажите: зачем было, оскорбившись до такой степени видом материнских трусов, все же их натягивать?

Шими вздрагивает. Здесь крайне важен выбор слов.

— На это у меня нет ответа. Вероятно, мне нужно было подвергнуть свое сексуальное любопытство испытанию ужасом, испытать отвращение не только к себе, но и к ней.

— Да, но зачем?

— И на это я не могу ответить. Для некоторых это может быть психологической, даже биологической потребностью. Возможно, это сродни табу. Досюда — и не дальше.

Принцесса молчит.

— Хотелось бы мне знать, — бормочет она, — работает ли это в противоположную сторону.

— В каком смысле?

— Может ли мать испытывать отвращение к своим детям по схожим причинам.

Шими, никогда не имевший детей, отвечает, что не знает.

Но думает он не об этом. Жаль, думает он, что этот разговор не произошел раньше; но чтобы это случилось, ему нужно было познакомиться с Берил Дьюзинбери раньше. Двойное сожаление.

Лучше поздно, чем никогда, услышал он от нее на днях. Так ли это?

Фраза «лучше поздно, чем никогда» всегда казалась ему трагической. Он чует в ней сухую пустыню зря прожитых лет. Но все же предпочтительнее это, чем «лучше никогда, чем слишком поздно» — хотя бы чуть-чуть.

Наступает ее очередь — наступила раньше, но он ее опередил, — но она слишком устала.

Ей пора идти. Настя отведет ее домой.

— Встретимся завтра, — предлагает она, — только не здесь. Здесь мне надоело. Лучше медленно прогуляемся у церкви — у той, что напротив крикетной площадки, знаете? Там, где могилы. Увидимся в одиннадцать, рядом с игровой зоной.

При встрече он просит прощения за грубое самолюбование в прошлый раз. Он не собирался ее утомлять. Еще он просит извинить его за то, что он задел ее за живое — если задел.

— Мы только для этого и встречаемся, — возражает она. — У нас нет другого смысла.

Он ждет продолжения: «…кроме…»

— Здесь многовато людей, — говорит она. — Дети так и носятся.

Он слегка обижен.

— Вы сами выбрали это место.

— Знаю.

— Вчера вы меня не прерывали.

— Вам противопоказана публичность. Вы из породы гномов, от вас не дождешься опрометчивости. А сами вы не дождетесь понимания. «Панталоны» — Боже мой! В этом парке одна я достаточно стара, чтобы вспомнить это слово. Исповедайтесь во все горло хоть с почтовой башни — все равно все ваши тайны останутся при вас.

— Неужели вы боитесь, что наша беседа долетит до множества ушей?

— Не знаю насчет множества, но я опасаюсь за детские уши. Пойдемте ко мне. Предоставьте старухе удовольствие погрузиться в воспоминания в окружении предметов, освежающих ее память. Это место нам не подходит. Вокруг сплошные могилы.

— Вы сами его выбрали, — снова напоминает он ей.

— Вот именно. Сама выбрала — сама и отменяю.

Раньше она слушала его со всем вниманием. Теперь, когда она посвящена в его несмываемый стыд, он ни в чем не может ей отказать.

Он соглашается прийти к ней в следующий раз.

Она записывает для него свой адрес. Он восхищен ее смелостью: после девяноста лучше не писать, чтобы не показывать, как у вас дрожит рука. По части дрожи она сильно уступает ему, но это потому, что она не посвятила жизнь тасованию карт. Но получается у нее неплохо, буквы даже не заваливаются.

Поразительно другое: оказывается, она живет почти напротив него. Он считал ее обитательницей Кенсингтона или Челси. В ней нет ничего от жительницы Финчли-роуд. Но раз они соседи, то как вышло, что они ни разу не столкнулись?

За этим безобидным вопросом следует волнующий: бывал ли у нее дома Эфраим? Вдруг даже жил? Ведь из этого вытекало бы, что какое-то время — одному Богу известно, как долго — братья могли быть соседями?

Стоит выпустить из клетки один устрашающий вопрос, как следом за ним выскакивают другие. Знал ли Эфраим, что напротив обитает его братец? Может, ему не было до этого дела?

Принцесса довольно-таки равнодушна к тому, что он напыщенно называет «соседством». Поражаться чем-то — не в ее стиле, что-то акцентировать — тоже. Но, возможно, ее равнодушие объясняется осведомленностью, причиной которой может служить только то, что она слышала об этом от Эфраима.

Он вглядывается в ее лицо, вымаливая у нее удивление.

— Боже правый! — уступает она ему. — Вы живете на другой стороне улицы? Потрясающе!

Звучит неубедительно.

8

— Вот и вы.

— Вот и я.

Первым делом он снимает шапку.

Ее забирает появляющаяся из кухни Настя.

— Только не воровать! — говорит Принцесса и продолжает так громко, чтобы девушка слышала: — В ее стране на это можно было бы накормить семью из десяти человек.

— В моей стране, — отзывается Настя из холла, — такую шапку не надели бы даже на мертвеца.

Принцесса снова ее зовет.

— Я не учила тебя разговаривать с гостями в таком тоне. Извинись.

— Я не имела в виду ничего плохого. Это русская шапка. Советская, империалистическая.

— Понимаю, — отвечает ей Шими. — Не хотел будить неприятных воспоминаний.

— А вот ваша одежда мне нравится, — говорит Настя, оглядывая его с головы до ног. Под пальто у него коричневый двубортный костюм из мягкой шерсти, на шее каштановая бабочка. Она гадает, не увенчан ли он титулом. — Вы одеваетесь на Сэвил-роу[21]?

— Все, довольно разговоров, — решает Принцесса, прогоняя девушку. — Я бы предпочла, чтобы сейчас здесь была другая, чернокожая, — продолжает она громко. — Было бы гораздо лучше. Но у нее встреча с королевой.

— Они часто видятся? — интересуется Шими.

— Кто знает? Не удивилась бы, если бы они пили чай через день. В странном мире мы живем! Раньше мы их завоевывали, теперь позволяем им управлять нашими дворцами. Может быть, присядете?

На витых итальянских креслах красуются расшитые накидки. Комната ярко освещена антикварными светильниками с абажурами в виде пальмовых листьев — он видел такие в Королевском павильоне в Брайтоне. Один украшен алебастровой туземкой с обнаженной грудью, не обращающей внимания на ящерицу у себя на бедре. Он пытается угадать, как относится к этой фигуре Эйфория. Стены увешаны фотографиями мужчин, по большей части черно-белыми. По мнению Шими, все они могут быть сделаны одним фотографом, уж больно похожи позы персонажей — все больше пилотов времен Второй мировой войны, меланхолически щурящихся в небеса; впрочем, один фотограф не мог бы снимать так долго, разве что этим занималась сама Берил Дьюзинбери — видимо, возлюбленная их всех.

Фотографировала ли она их на прощанье? Не об этом ли свидетельствует прощальное выражение на их лицах? Запечатлела напоследок — и выпроводила пинком? На одной фотографии даже написано внизу: Au revoir. Он шарит глазами по стене.

— Нет, — говорит она, догадавшись, чего он ищет, — его здесь нет.

Она облачена — именно так! — в роскошный восточный халат, какой могла бы получить в дар от великой королевы. На подоле халата вышито I am fire and air[22].

— Я не представлял, что на Финчли-роуд таятся такие богатства, — произносит Шими.

— Уверена, вы говорите о богатой пище для воображения.

Она знает, что он имеет в виду. Ее — что же еще.

— Итак, третий день, — говорит он, когда оба они садятся. — Вы родили первого ребенка…

— Я родила первого ребенка, когда сама еще была дитя. Только недавно началась война. Женщины рожали — прервите меня, если я уже это говорила, — потому что думали, что больше не увидят своих мужей. Что делали тогда вы, я теперь знаю. Я над этим поразмыслила. Возможно, на вас повлияла, среди прочего, атмосфера гнетущей неизвестности. Возможно, вы испугались, что больше не увидите мать. Возможно…

— Спасибо за попытку, — говорит он. — Но со мной мы покончили. Вы родили первого ребенка…

Она кашляет и делает вид, что нюхает с тыльной стороны ладони соль.

— Я родила первого ребенка, когда сама была не более чем дитя…

И она, уже не прерываясь, доводит свой рассказ до приезда в Страну Бронте с сестрой отца, тетушкой Энид. Деревенской учительницей. Вся ее родня была деревенскими учителями. Без Дьюзинбери, с наслаждением повторяет она, нация осталась бы неграмотной. Закономерен вопрос, что заманило Энид в такое дикое место. То же самое, что манит в далекие края стольких учителей. Традиция безумной гувернантки. Острое желание малость свихнуться, цепляясь при этом за то, что позволяет остаться в здравом уме. Достоинство некоторого безумия в классе заключается в том, что ученики не обращают на него внимания, ведь для них у всех учителей не все дома. В отсутствие мужчин — кто воевал, кто уже погиб — пустоши, по словам Энид, имели еще более похоронный вид, чем обычно. Вообразите меня катящей коляску по Пенистоунскому холму. На много миль вокруг ни единой живой души, кроме меня. Невилл спал и ничего не замечал, он не в счет. Вижу, что у вас на уме: что я уже тогда отгораживалась от своего ребенка. Что ж, не отрицаю. Полагаете, меня больше занимало, как я смотрелась на фоне пейзажа — неважно, кто меня видел, — чем Невилл? Без малейшего сомнения. Что такого было в Невилле, чтобы вызвать интерес? Он был орнаментом к моей коляске, не более того: вдова с младенцем, крапинки на безлюдном пейзаже под уколами игл несносного горизонтального дождя. То было своего рода счастье — катить его неведомо куда со знанием, что я несколько оживила пейзаж бесформенного бесцветного мира. В остальное время я горевала дни напролет, возненавидев этот безжизненный край и боясь, что смерть грозит мне отовсюду, даже от Невилла, не говоря обо мне самой — за мои неподобающие чувства. Я всегда встречала утро в унынии: ночами, при искусственном свете и при ложных чувствах, я оживала, но просыпаясь утром и снова видя весь цикл естественного возобновления, я мучилась приступами желчности. Я бы изрыгнула наружу саму себя, если бы знала, как это сделать. После рождения Невилла это тошнотворное чувство единения со всем ненавистным мне — как будто я принадлежала к яркому миру избранных не больше, чем слепой садовый червь, роющийся в мусоре, — на весь день лишало меня сил. Пока я носила Невилла, мне была незнакома утренняя тошнота, но теперь от нее некуда было деваться. Из моих грудей фонтанировало молоко, из Невилла — какашки. Только на пустоши, толкая коляску и диссонируя со всеми проявлениями природы, я чувствовала себя собой.

Мужчины, понятное дело, — те, кто не рвался воевать, не был склонен к драке — преследовали меня по задворкам, но не рисковали гнаться за мной по пустошам. Боясь остаться со мной наедине, они возвращались домой, к женам.

В былые времена меня сожгли бы на костре. Впрочем, какая из меня ведьма?

Я не стреляла глазами в мужчин.

Не оскверняла гостии.

Не богохульствовала.

И не была бессердечной матерью.

Я оберегала Невилла от любых неприятностей, за исключением общества матери, неспособной его любить.

В сущности, ее чувство к мальчику было острее любви. Ей трудно было пережить отсутствие чувства. Люби она его до умопомрачения, она все равно не смогла бы больше за него переживать, больше горевать, больше бояться. Она наблюдала, как он растет, как будто издали, ожидая какой-то перемены, — и в итоге дождалась.

Что-то надломилось — не то в ребенке, не то в ней; в том, что действовало или не действовало. Так или иначе, он вдруг стал отличаться от других детей. Она винила в этом себя, не очень понимая, за что, собственно, но это не помогало. Независимо от корней и от любой логики, антипатия остается антипатией. Отворачиваясь от этого ребенка, я отворачиваюсь от себя, говорила она. Мальчику это не приносило утешения.

«Ты негодная мать для этого ребенка», — сказала ей Энид.

Берил Дьюзинбери казалось, что она дожидалась этих слов сотню лет.

«Ну, так заберите его», — ответила я.

Шими ждет, ждет…

— И?..

Принцесса тоже ждет, как будто для нее эта история так же нова, как для него. Судя по выражению ее лица, она бы не возражала, если бы он подсказал ей, что было дальше.

Но договор есть договор. Он не заставлял ее гадать, что случилось после того, как он покопался в грязном белье своей матери. Случилась его жизнь, о чем он ей и сообщил.

— Если вы ждете завершения, то его нет, — предупреждает Принцесса.

— Но что-то ведь происходило.

— Дальше произошло то, что я сказала «ну, так заберите его», и она забрала.

— Вы этого не ожидали?

— Не смела ожидать.

Шими подозревает, что она притворяется худшей матерью, чем была на самом деле. Он понимает это побуждение. Останься совершенно без всего — и, кто знает, вдруг по нежданной милости судьбы ты увидишь себя в новом свете? То, что этого не происходит, еще не значит, что вообще никогда не произойдет.

— И?

— Вам мало? Вы под стать вашему братцу. Он любил выжимать из людей слезы. Считал, что всем нам не мешает немного всплакнуть.

— Нет, в этом смысле я не такой.

— Надеюсь. Потому что если вы ждете от меня слез, то ожидание будет долгим.

— Я лучше вас знаю.

— Вы меня совершенно не знаете.

— Мне знакома наша человеческая природа.

— Во мне нет ничего природного.

— Как и во мне. Потому-то я вас и знаю.

— Тогда получайте ваше «и»: и я больше никогда его не видела.

— Вообще никогда?

— Никогда-никогда-никогда-никогда-никогда.

Шими умолкает. Как долго длится «никогда»? И каков достойный временной интервал, чтобы оттуда вернуться?

Наконец — хотя и «наконец» отдает спешкой — он говорит:

— Разве вы не сказали, что Эфраим его спас?

— Да, Эфраим его спас. Но это было гораздо позже.

— Вы так с ним и не увиделись?

— Эфраим считал, что лучше не надо.

— Получается, это было решение Эфраима?

— У вас был очень властный брат. Но Невиллу это, похоже, не мешало.

— То есть знакомство Эфраима и Невилла произошло не через вас?

— Через меня? О, да, все это проходило через меня.

— Не благодаря знакомству с вами?

— Вы просите меня систематизировать то, что я так до конца и не осознала, потому что даже не пыталась осознать. Забываешь не всегда невольно. А было примерно вот что.

Эфраим встретил Невилла еще до знакомства со мной. Правильнее сказать, нашел. Мне представляется, что они вместе уснули где-нибудь в подъезде. Но свидетельств этого у меня нет. Нельзя сказать, что я бросила мальчика на произвол судьбы. Я помогала бедной Энид деньгами, но она все равно не справлялась. Когда она умерла, я нашла другие способы снабжать его деньгами. Он был на грани, пробовал все до одного способы загнать себя в ступор. Я терпима к большинству нарушений законности, но не к этому. Представлю себе шприц — и тут же во мне высыхают последние капли жалости. Эфраим был другим, его вдохновляло человеческое самоуничтожение. Может, потому, что он сам через это прошел. Не помню уже, как они познакомились: то ли когда он сам задыхался в тюрьме, то ли когда уже стал платным ловцом человеков. Я не вела календарь. Знаю, что он его причесал, вывел вшей, поселил в своей комнате, нашел ему работу, проявлял к нему внимание, показал, что никто из нас не безнадежен. После он связался со мной.

— После чего?

— После того, как Невилл на него напал и ограбил.

— Зачем вам было это знать? Чего хотел от вас Эфра-им — чтобы вы возместили ему потери?

— Все не так просто. Сначала Невилл поколотил Эфраима, потом сильно избили его самого.

— Что посеешь, как говорится…

— Неуместное легкомыслие! Все мы прыгаем через огненное колесо.

— Вам доступна жалость?

— Я признаю, что в жизни действует страшный механизм воздаяния. Это не то же самое, что жалость.

— Вы еще не были знакомы с Эфраимом, но он, жалея его, продолжал сообщать вам о сыне?

— Вы неверно меня поняли. Он связался со мной всего один раз. Нашел мое имя в бумагах Невилла, какие уж они там были, потом.

— Это уже следующее «потом»?

— Что за буквализм! «Потом» есть «потом». После того как Невилл проследил логику своей жизни и ухватился за то, что от нее оставалось. Ну вот, теперь вы все знаете. И не ищите во мне признаков горя или вины. Если я испытываю то и другое, то это моя забота, я не намерена этого проявлять.

Шими боится кивать из опасения, что она примет это за согласие с ее раскаянием, которого она не хочет демонстрировать. Лучше отвечать на черствость черствостью. Хотя и это неправильное слово. Со временем сердце затвердевает, как затвердевает кожа. Это неизбежно. Либо это, либо его участь, участь Шими — Воплощения Стыда. Кто он такой, чтобы судить?

— Получается, Эфраим не вполне его спас? — спрашивает он.

— Вижу, вас греет эта мысль. Немножко спас. Хотя нет, очень даже спас. Скажем, достаточно.

— Но не вполне достаточно, чтобы вы опять с ним увиделись?

Она озирается, как будто впервые видит все вокруг.

— Это старые раны. Я стараюсь не погружаться в мысли о них. Я радовалась известиям о нем — радовалась? Нет, я ценила то, что могла узнавать о нем от Эфраима.

— Но только после его смерти?

Принцесса хохочет. Для Шими это чуть ли не самый жуткий звук, какой он когда-либо слышал: как будто в мире умерло что-то драгоценное, испустила дух последняя особь вымирающего вида.

Настя, уже заваривающая чай, вбегает с подносом, проливая чай, чтобы взглянуть, в чем дело.

— Оставь это здесь и выйди! — велит ей Принцесса. — Вы думаете, — продолжает она, — что мне было проще справляться с ним мертвым, чем с живым? Вы правы. Но у вашего брата был дар обращения со словом. Невилл у него оживал. Вижу, вижу, о чем вас подмывает спросить: были ли они любовниками? Не знаю, и вам тоже незачем это знать. Любовь есть любовь. Теперь вы.

— Что я?

— В каком ужасном, непростительном преступлении сердца нужно исповедаться вам?

— Я уже это сделал.

— Это смешно! То, что вы вырядились в мамочкины трусы…

— Панталоны.

— Лучше не спорьте, трусы. Я специально все огрубляю для вашего же блага. И все равно выходит сущая мелочь. Вы были смешным в ваших собственных глазах. Мне трудно поверить, что все, что вы можете мне рассказать, — это что вам не нравится ощущение дешевое нижнего белья на вашем теле. Если уж совсем начистоту, то мне тоже. А теперь поведайте мне что-нибудь по-настоящему плохое. У меня забронирован билет в ад. Что натворили вы, чтобы убедить меня, что присоединитесь ко мне в аду? Кого вы убили?

— Теперь вы все знаете, — говорит Шими, нарисовав ей всю картину — себя у изголовья матери, неспособного не то что ей помочь, но даже к ней притронуться, даже ответить на ее зов. Совершенно бесполезный, бесплодный, никчемный мальчишка.

Принцесса усмехается про себя. «Праздный». Как вовремя подворачивается иногда подходящее словечко!

— Я все еще не заслужил вашего презрения? — спрашивает он, опасаясь, что она отвлеклась.

— Недурно, — спохватывается она, — но это пока еще не худшая история из всех, которые мне доводилось слышать. Ни у всякого хватит смелости выхаживать умирающую. Так что — нет: я по-прежнему жду, что вы признаетесь в чем-то по-настоящему мерзком. Пока что были трусы и тошнота — велика важность! Выходит, я отправлюсь в ад в одиночестве.

Шими не сводит с нее глаз.

— Вскоре после ее смерти я занялся мастурбацией.

— Не сняв ее…

— Нет, я был без всего.

— Наконец-то прогресс! Надеюсь, вам удалось проникнуться к себе чувством гадливости.

— Конечно.

— Раз так, вот вам урок номер два: весь этот стыд был между вами и вашей биологией, а не между вами и вашей матерью.

После этого молчание так затягивается, что вполне можно успеть пропутешествовать по жизни от рождения до смерти и назад.

— Это было в утро ее похорон.

9

Сыновья беспокоятся за свою мать. Они вслушиваются в дрожь земли, то есть сидят в кухне и внимают болтовне Насти, из которой следует, что их мать вознамерилась поселить у себя мужчину.

— Она об этом говорила?

— Я слышала серьезный спор.

— Насколько серьезный?

— Тихими голосами.

— О чем был спор?

— Они говорят слишком тихо, чтобы расслышать. Но однажды я вошла с подносом и услышала разговор про детей.

— Чьих детей?

Настя пожимает плечами.

— Может, у них общие дети…

— Вы хотите сказать, что у них план создать семью?

Настя прыскает.

— Думаю, для этого миссис Берил слишком стара.

По мнению сыновей, их мамаша на все способна. Но не считает ли Настя, что это был разговор об уже существующих у этой парочки детях?

— Я так и подумала, когда вошла с подносом.

Пен и Сэнди переглядываются. Пестрота жизни их матери для них не новость. Им уже приходила на ум мысль, что в избирательных округах у них могут быть братья и сестра, и они время от времени это обсуждали. Но они рассчитывали, что бессердечие надоумит мать не ставить это потомство у них на пути. Раз она забыла своих возлюбленных, то с нее станется забыть и своих детей. Поразительно, что она помнит хотя бы их, Пена и Сэнди; по их мнению, это можно объяснить тем, что ей не полностью безразличны их отцы, или тем, что по крайней мере один из их отцов проявил о ней неожиданную заботу; впрочем, их отцов она тоже помнила не всегда.

Пен манит Сэнди в сторону.

— Вдруг объявился папаша Тахана?

Сэнди пожимает плечами. Здесь широчайшее поле для догадок.

Тахан — их загадочный брат, о котором они знают, но склонны считать его подкидышем ввиду слишком позднего появления и потому маловероятного рождения естественным способом. Оба поднимались по университетским ступенькам со скоростью улитки, диктуемой политическими амбициями: один в качестве председателя Ассоциации консерваторов Оксфордского университета, другой в качестве президента Клуба лейбористов Кембриджского университета. Хотя старший несколько обходил младшего, младший неуклонно наступал старшему на пятки. Оба так или иначе задержались в студенческой политике дольше, чем требовалось для поступательного карьерного роста. Из-за неотложных дел они подолгу не виделись с матерью, но, изредка синхронизируя свои календари и вырываясь к ней вдвоем, заставали в бывшей своей комнате Тахана, игравшего в их старые игрушки. «Не смейте спрашивать», — предостерегала их Принцесса.

Но они считали себя вправе знать, не приходится ли он им братом.

— Похоже на то, — отвечала Принцесса.

— А кто отец?

— Сказано вам, не спрашивайте.

От присутствия Тахана их отношения с матерью заметно не менялись. Разве что Сэнди как-то раз обмолвился о том, что не возражал бы против более счастливого детства, да еще Пен пожалел, что его отправили в интернат, а не в обычную школу, однако ни тот ни другой не смогли вразумительно возразить на ее довод о предоставленных им преимуществах, которыми они пользовались до сих пор, — как следствии недостатка любви дома и элитарного образования.

— Сколько этому человеку лет? — спрашивает Сэнди, снова поворачиваясь к Насте.

— Он старый-престарый.

— Что вы о нем знаете?

— Эйфория говорит, что он картежник. Хотите, скажу вам как есть? Он русский агент! Он даже в шахматы выигрывает.

Против русского агента они ничего не имеют. От русского агента даже может быть польза. Хотя это, с их точки зрения, маловероятно. Их больше тревожат карты. Картежники губят сначала собственное состояние, а потом любое другое, до которого дотягиваются. Если его угораздит напомнить их матери о былом и попросить в память о былом пару сотен тысяч фунтов, то где гарантия, что она ему откажет?

— Как часто он сюда наведывается? — спрашивает Пен.

— Как когда. Раз в неделю.

— И как долго остается… в среднем?

— Иногда на весь день. Придет к ленчу и сидит.

— Но хотя бы вечером он уходит?

Сэнди реагирует на вопрос брата насмешливым покачиванием головы. Уместно ли им теперь печься о материнской чести?

Разговор прерван появлением матери в японском кимоно, которое она носит вместо халата. Она дремала, а теперь желает чаю.

— Что вы тут замышляете? — спрашивает она.

— Это вместо «здравствуйте»?

— Я поздороваюсь после того, как вы скажете, что у вас на уме.

— Мы интересовались твоим самочувствием.

— Спросили бы меня саму.

— Ты спала. И вообще, ты несерьезно относишься к своим затруднениям.

— У меня нет никаких затруднений. Настя, что они у тебя выпытывали?

— Условия жизни трудящихся у меня в стране.

— Какие еще трудящиеся у тебя в стране? Я думала, все они здесь, получают бесплатное лечение от нашей системы здравоохранения.

Пен закатывает глаза, Сэнди — нет.

Обоих — причем одновременно — посещает мысль, что можно спросить напрямую ее саму: «Мама, ты часом не…»

Сэнди на правах старшего набирает в легкие воздуху и идет напролом:

— Мама, давай не будем ходить вокруг да около. До нашего слуха дошло…

— Что за странное выражение!

— Нам стало известно…

— Еще хуже! Чтобы что-то стало известно, надо приложить старания. Что вы вынюхиваете, о чем выведываете у моих гувернанток? Кто такой мой новый мужчина? У этой можете не спрашивать — она сама в поиске.

Настя фыркает.

— Значит, кто-то есть?

— А вам хотелось бы, чтобы никого не было? Чтобы я провела свои последние дни одна?

Пен напоминает ей, что у нее есть семья: сыновья, их дети, дети детей.

Она советует ему не пытаться цитировать Библию и напоминает, что видится даже с правнуками. Нечасто — aber macht nichts[23], но и нередко. У малышни липкие пальцы и жадные глаза. Или наоборот. Вряд ли это потомки Адама. И, насколько можно судить, они не готовы обеспечить ей словесные стимулы для продления жизни.

— Мы могли бы привести тебе интересного собеседника, — говорит Сэнди.

Принцесса смеется самым гулким смехом, на который способна.

— Это был бы кто-то из твоей партии?

— Если пожелаешь.

— Или, если пожелаешь, из моей, — вставляет Пен.

— В твоей партии с разговорами туго.

— Ты не так говорила, когда позволила поцеловать тебя Блэру.

— Он был златоуст, поэтому вы от него избавились.

— Златоуст необязательно привержен истине.

— Так мог бы сказать твой отец. Если это и есть пример беседы, которую вы предлагаете, то нет, благодарю. Истина! С чего вы взяли, что я ищу истину? Я с ней покончила. Она так голосила, что я выкинула ее из моей постели.

— Так чего ты ищешь, мама?

— Ты хотел спросить не об этом. Что я нашла — вот что ты на самом деле хочешь узнать.

— И?

— Все будет раскрыто, когда у меня будет соответствующее настроение. А пока вернитесь на свои места и предоставьте мне самой распорядиться моими последними днями. Если вы беспокоитесь за ваше наследство, то лучше не надо.

С этими словами она взмахивает полами кимоно, как будто гоня неприятный запах, потуже запахивается и упругим шагом, как амазонка, возвращается к себе в спальню.

Правда, через мгновение в щели в двери снова появляется ее голова.

— Я забыла поздороваться. Здравствуйте!

Нет сомнения, что она крепнет на глазах.

Она наблюдает из окна спальни, как они выходят из дома и, задрав головы, смотрят на ее окно. Они напоминают ей Лорела и Харди[24]: тот, что потолще, напорист и нетерпелив, а худой все время недоумевает, почему постоянно достается именно ему. Ей любопытно, догадывались ли они сами когда-нибудь взглянуть на себя под этим углом. Ясно, что нет, никогда. Им некогда, они делают политические карьеры. По ее мнению, любого перспективного кандидата в политики должна сперва публично допросить его мать. Тогда не избрали бы ни одного. Она могла часами наблюдать за этими двумя. Это смахивало на немое кино. Смотреть на идущих по улице людей сверху — бодрящее упражнение. При взгляде сверху человеческая деятельность всегда выглядит глупой и жалкой. «Мы для богов — что мухи для мальчишек: им наша смерть — забава»[25].

Она сожалеет, когда они исчезают из виду. Это не материнское, а дьявольское сожаление.

Братья находят на Финчли-роуд местечко, чтобы выпить кофе. Им не по себе. Впрочем, им никогда не показывали примера семейной любви. Сэнди смахивает носовым платком пыль со стула и предлагает Пену пожертвовать для этой же цели жилеткой. Так знают ли они, что похожи на Лорела и Харди? Вылитые клоуны, осталось только приняться окатывать друг друга ведрами помоев.

— Очень смешно, — бурчит Пен. — Нет у меня жилета.

— Это только потому, что ты не веришь в частную собственность.

— Это потому, что после семи лет консервативной политики затягивания поясов позволить себе иметь жилет может только представитель вашего класса.

— По этой самой причине мы раздаем их беднякам через жилеточные банки.

После этой ритуальной веселой перебранки можно начинать разговор. Сэнди расслабляет свой галстук. Пен выключает свой мобильник. Оба довольны возможностью просто так посидеть и поболтать. Они часто встречаются в Вестминстере, но это не то. Возможно, кровь у детей Берил Дьюзинбери и не гуще воды, но здесь они по крайней мере могут поиграть в братьев.

— Она неплохо выглядит, — начинает Пен.

— Согласен, просто превосходно! Ты связываешь это с русским картежником?

— Очень может быть.

— Тогда нам следует, может быть, пригласить его в нашу семью.

— Может, сначала стоило бы побольше о нем узнать?

— Боишься, что он исчезнет, прихватив фамильное серебро?

— А что, существует фамильное серебро? Я не знал.

— Я скрывал от тебя этот факт. Я ведь знаю, как ты относишься к наследованию богатства.

— Я никогда не говорил, что детям моих детей нельзя оставить ничего, что напоминало бы об их ненаглядной прабабушке.

— А ты сам? Разве тебе не хотелось бы получить что-то в память о ней?

— У меня осталось от нее кое-что памятное — моя поврежденная психика.

— Я никому об этом не скажу. Но вернемся к этому русскому: есть какое-то основание опасаться, что он положил глаз на наше наследство?

— Если он игрок, то да, есть.

— Сделав ее счастливой, он избавит нас от груза долга. Что-то мне трудно представить, что ты бы стал являться сюда каждую неделю, чтобы забавлять старую каргу беседой.

С этим Пен готов согласиться. Ты не можешь проявлять больше любви, чем проявляли к тебе, какими бы ни были твои политические пристрастия.

— Я по-прежнему считаю, что было бы невредно с ним потолковать, — говорит он.

— Спросить его, благородны ли его намерения?

Над этой мыслью не грех посмеяться.

Их тревога преждевременна. Шими не намерен переезжать к Берил Дьюзинбери. Зачем, если он живет напротив нее и при необходимости может без труда приходить и уходить, в чем бы ни состояла эта необходимость. Что до самой Берил Дьюзинбери, то последнее, чего она хочет, — это делить кров с очередным сожителем. Впрочем…

Она удивлена тем, как много времени тратит на взвешивание всех за и против. Нет, очередной сожитель, делящий с ней кров, ей ни к чему. Технические подробности ее не волнуют. Но если ей придется дать последнюю отмашку, то она не найдет никого лучше мужчины, для которого вся эта интимная всячина — раздевание-наблюдение, как и нераздевание-ненаблюдение, тактичное утаивание, притушенный свет, слепой шелест белья — так фатально скомпрометирована. Нет ничего лучше травмы, чтобы научить мужчину деликатности.

Видимо, она колебалась вслух.

— «Впрочем»? О чем это вы? — поинтересовался Шими.

Она откинула голову, демонстрируя былое великолепие своей лебединой шеи, и смеется своим скрипучим смехом, от которого стынет в жилах кровь.

— Впрочем, ни один из нас не молодеет…

— Вас так забавляет мысль о том, что я стану шнырять взад-вперед через Финчли-роуд?

Она не призналась, что ее рассмешила другая картина: как в свои девяносто девять лет она выскальзывает из нижнего белья.

— Будь я склонной веселиться, — ответила она, — то, наверное, сочла бы мысль о вашем «шнырянии» забавной. Но я не капитулирую перед легкомыслием такого сорта, и вам не советую. Возраст — не комедия. Из чего не следует, что он — трагедия. Договоримся считать это катаклизмом, на том и успокоимся. Прислушайтесь ко мне, мистер Кармелли: сопротивляйтесь любым попыткам изобразить вас героем или колоритным красавцем.

— Вряд ли необходимо напоминать мне, как мало во мне от героя и от красавца, — сказал Шими.

— Вы достаточно колоритны, в самый раз, хотя, оговорюсь, не всегда, а только когда не двигаетесь. В этом вы не похожи на брата, тот двигался как раз хорошо. Зато вы еще здесь, в отличие от него. Не стану вас с этим поздравлять. И другим не позволяйте это делать. Знаю, как падок ваш пол на лесть. Боритесь с этим. Вы не удивительны для вашего возраста, даже я не удивительна для своего, и любой, кто нами восторгается, позволяет себе непростительную вольность. Мы должны постоянно быть начеку и никому не разрешать нас умасливать. Дадим слабину — нам же хуже, они получат то, чего хотят.

— Кто такие «они»?

— А вы догадайтесь. Наши враги, кто же еще. Молодежь.

Это был не первый случай, когда речь чуть было не зашла о том, чтобы съехаться. Но раньше Шими удавалось сворачивать обсуждение под предлогом своей редкостной необщительности. Он пугал ее тем, что способен внезапно взять и выйти — разве она еще этого не заметила? Причем выйти не фигурально выражаясь, а наяву. Он не сообщает ни о самом намерении уйти, ни о причине, ни о направлении вероятного перемещения. Ускользает — и дело с концом. Оставляет вопросы без ответа, разваливает компании, заставляя хозяев недоумевать, в чем была их ошибка. Куда он идет? Если бы он сам это знал! Подышать воздухом. Перевести дух. Проверить, застегнула ли ширинка. Успеть на встречу, о которой запамятовал предупредить. Все ли в порядке, Шими? Да-да, все отлично. Он сейчас вернется. Или нет.

Что до проживания под одной крышей с кем-нибудь еще, то он всегда считал это немыслимым, независимо от того, сколько этажей и комнат помещалось бы под этой крышей, как и от краткости периода сожительства. Как все это получается у других — спать на диване или на полу, вскакивать спозаранку в доме у «сов» или, наоборот, долго валяться в постели в доме у «жаворонков», пользоваться чужой ванной, мыться в душе, мылясь чужим мылом, не говоря о том, чтобы садиться в чужую ванну, сидеть на чужом унитазе, подтираться бумагой, сделанной не из канадской древесной стружки, промытой в прозрачной воде реки Ниёдо? И все это — ради чего? Ради экономии нескольких пенсов на проживании? При отсутствии поблизости отеля Шими уверенно отклоняет приглашения. Гостеприимный человек знает, чего нельзя требовать от гостя. Навязывать свои удобства другим — не щедрость, а варварство.

Что отчасти объясняет, почему Шими мало путешествует.

Принцесса выслушала это, наклонив голову набок, с желтыми, как у попугая, глазами. Иногда она прикусывала губу, как будто иначе ее рот мог бы открыться, и тогда прозвучали бы какие-то опасные слова. Однажды даже загородила ладонью глаза, как будто не хотела окидывать его насмешливым взглядом попугая. Когда она, наконец, заговорила, то с уважительной интонацией, удивившей, кажется, даже ее саму.

— Как подсказывает мне опыт, это безумие редко встречается у мужчин. Те, с кем я зналась, готовы были улечься хоть с собакой, если брезжили малейшие сексуальные или финансовые выгоды. Даже если бы вы не рассказали мне о своей необычайной близости с матерью, я бы сама о ней догадалась. Она сделала из вас неожиданного мужчину.

— «Никакого мужчину» — это вы хотели сказать?

— Быть мужчиной можно разными способами, даже если лично мне доставались экземпляры одного и того же сорта. Вы должны лелеять память о матери — такого я еще не говорила ни одному мужчине — и гордиться той исключительностью, которой она вас наградила.

— Вы о моей гиперчувствительности?

— Я бы так это не назвала. Более чувствительный мужчина не отказывался бы от переезда сюда так категорично. Он бы обещал по крайней мере обдумать этот вариант. Не поймите меня превратно — я ничего не предлагаю.

Это неизменно принуждало его поведать ей о своей ванной и о том, почему он с ней неразлучен. Никогда еще она не встречала мужчину, который так долго и пылко повествовал бы о ванной. Она предлагала — гипотетически — устроить в ее квартире ванную, которая полностью повторяла бы его собственную, в ответ на что он отвечал, что полным повторением эта ванная стала бы только в том случае, если бы, выходя оттуда, он мог быть непоколебимо уверен, что ни с кем не столкнется. Так же гипотетически она предлагала ему отдельную половину этажа с собственной лестницей и двойными дверями с полной звукоизоляцией, гарантирующими от любого вторжения.

— Вы были бы там как бог: царили бы в величественном одиночестве.

— Ванная на небесах?

— Вот-вот.

Но переубедить его у нее не получалось.

А пока что — да, все было устроено идеальным образом. Она посылала Эйфорию в дом напротив с заданием позвонить в его звонок, когда у нее появлялось что-то новенькое, что-то ему сказать или о чем-то спросить, а еще когда она чувствовала примерно то же, что чувствует, должно быть, дерево, лишившееся к зиме листьев, — раздетое догола и одинокое; он же мог время от времени запираться у себя в ванной и обдумывать свою жизнь. Дожидаясь звонка Эйфории, он понял, что гениально олицетворяет последовательность: доживая свой девяносто первый год, остается тем же, кем всегда был.

10

Подготовка благотворительного «Вечера памяти» вдовы Вольфшейм с участием звезды Северного Лондона Великого Шими шла в соответствии с планом. Сбой мог теперь произойти только с самим Великим Лондонским Шими.

Афиша ему не понравилась. С какой стати он «лондонский»? Бессмыслица какая-то!

— Вы предпочли бы называться «литтл-стэнморским»?

— Так ли обязательна географическая привязка?

— Тогда просто «Великий Шими»?

— Меня не звали так с самого детства.

Не считая того случая, думает он, когда его личность похитил Ненасытный Эфраим.

— Что еще нам не по нраву?

— Почему «Вечер памяти»?

— Просто удачное сочетание слов, Шими.

— Что тут вспоминать? Со мной это плохо сочетается.

Во всяком случае, память плохо сочеталась с ним в тех смыслах, которые подразумевала Ванда Вольфшейм.

— Вы настаивали, чтобы вас не называли предсказателем будущего…

— Вы спрашиваете, кто я такой, черт возьми?

— Да, кто вы, черт возьми, такой?

Он прибег к своему старому картежному жесту: показал открытые ладони. Можете меня обыскать.

— По-моему, вам уже немного поздно в себе сомневаться, — сказала она.

— Почему поздно, я сомневаюсь в себе с самого рождения. Это вы утверждаете, что знаете, кто я такой.

— Отлично! Вот вы кто!

— Кто?

— «Великий Шими». Как видите, я не называю вас гадателем на картах и френологом. Если назвать вас так, то никто не придет.

— Вы говорили, что все места уже проданы.

— Так и есть, но билеты могут сдать. Можно назвать вас фокусником?

— Нет.

— Колдуном?

— Тоже нет.

— Карточным шулером?

— Ни в коем случае!

Сошлись на «Читающем Игральные Карты». «Позвольте Шими Кармелли, Читающему Игральные Карты, Заглянуть в Ваше Будущее».

— Остроумно, — заключила Ванда Вольфшейм, измотав его своим терпением.

Настя увидела объявление в витрине благотворительной организации.

— Скажи мне, что это не тот самый русский! — попросила она Эйфорию.

Та поделилась информацией с Берил Дьюзинбери.

— Вы пойдете, мисс Берил? — спросила она с невинным видом. Так кот выпрыгнул из мешка.

— Значит, вы не собирались приглашать меня на вдовий бал, — упрекнула она его при первой же возможности.

— Это не бал.

— Вы решили, что мне не по карману билет?

— Я подумал, что вам будет неинтересно.

— Неинтересно? И это после всего, что я вам наговорила про сивилл?

— Я не сивилла.

— Не вы, а я. Что вам помешало попытаться? «Дорогая, многоуважаемая миссис Дьюзинбери, в следующее воскресенье вечером я буду заглядывать в чужое будущее. Вдруг вам будет любопытно, как я это делаю, вдруг вам захочется узнать ваше собственное будущее?»

— Вы бы отказались.

— Во второй части вы правы. А в первой нет. Как не полюбопытствовать? Вы — старик на посылках у старухи. Вы совершенно не наблюдательны. Вам неинтересна чужая жизнь. Вы почти не замечаете существования других людей. И при этом вы утверждаете, что освоили искусство заглядывать в их будущее! Сами понимаете, насколько это для меня увлекательно.

— Их будущее — абстракция.

— Только не для них самих.

— Их будущее не зависит от того, кто они такие. Они не больше ответственны за выпадающие карты, чем за шишки у себя на голове. Так что их внешность и характер — не мое дело. То и другое не влияет на их будущее. Вы как сивилла должны знать, что пророки — не гуманисты. Они — мизантропы, предсказывающие будущее, потому что предпочитают его настоящему.

— Тем больше у меня причин полюбоваться вашей мизантропией вблизи.

— Вы уже наблюдали вблизи мою мизантропию.

— Не тогда, когда ее объект — другие люди.

— То есть вы хотите, чтобы я взял для вас билет?

— Решайте сами. Если вы боитесь, что мое присутствие будет вас смущать…

Он боялся другого: что ее присутствие смутит вдову Вольфшейм.

Он полагает, что вдову Вольфшейм, возможно, не стоило готовить заранее.

— Одна моя соседка попросила у меня билетик. Она дружила с моим покойным братом. От нее не будет вреда.

Зачем он все это ей сказал? «От нее не будет вреда»! Зачем эти заверения? Какой еще вред? Те, о чьей безвредности приходится предупреждать, непременно оказываются источниками беспорядка.

Ванде Вольфшейм хватает ожидания беспорядка от Хи-лари Гринвальд и от Ширли Цетлин. Она согласна, что оказалась худшим врагом самой себе. Хвастаться дружбой с единственным холостяком Лондона, способным самостоятельно застегнуть себе ширинку, было крайне опрометчиво. Теперь она боится, что разворошила клубок спящих гадюк.

Конечно, Шими Кармелли всегда оставался нелюдимым. В последние годы ни Хилари Гринвальд, ни Ширли Цетлин почти его не видели. Ширли Цетлин уж точно обходила стороной китайский ресторан / банкетный зал «Фин Хо», но и Хилари Гринвальд, любящей вкусно поесть, никогда не пришло бы в голову наведаться в такое место; так что им обеим невдомек, да и все равно, жив или мертв Шими Кармелли: с глаз долой — из сердца вон. Но теперь Ванда Вольфшейм его воскресила. И теперь до нее доносятся слухи, что хотя с того времени, когда Шими Кармелли разбил сердце Хилари Гринвальд, минуло уже более полувека, та еще не до конца отбросила мысль о примирении и остается — со щедрой скидкой на все то, что пережила, — приметной особой, светящейся изнутри почти так же, как когда-то. Ширли Цетлин — та подобных фантазий не питает: у нее при мысли о Шими Кармелли никогда не замирало сердце; однако она считает, что он неким непонятным образом сыграл роль в неудаче ее брака и в утрате ею уверенности в себе, до сих пор полностью не вернувшейся. Она не скрывает, что с радостью плюнула бы ему в лицо. Ванда Вольфшейм слишком долго живет на этом свете, чтобы не знать, к чему может привести плевок в лицо. Она уверяет обеих женщин, что Шими совершенно не тот, за кого они его принимают, и что его вообще не за кого принимать, о чем говорит его привязанность к ней, — и этим все только усугубляет.

Вдова Вольфшейм позаботилась о предосторожностях: заказала по столь торжественному случаю платье в модном доме Азагури.

И вот теперь — Берил Дьюзинбери.

Кто эта женщина?

Она слышала, что Шими видели в Риджентс-парке за более чем оживленным, если сравнивать с его обычной манерой, разговором с особой показной импульсивности, превосходящей годами рубеж, после которого мужчине в его положении еще стоило бы проявлять к ней внимание. В ее кругу нет никого, кто мог бы подсказать, кто она такая. От описания ее облика нет никакого проку. Высокая, орлиный профиль, властная, тонкая кость, образованная. Высказано предположение, что она театральная актриса из былых времен. Или поэтесса-феминистка. Знаменитая некогда путешественница по Аравии. Наследница состояния Nivea. Незаконнорожденная дочь Пабло Пикассо. Ванду Вольфшейм интригует и тревожит ее высокий рост. Среди вдов Северного Лондона высоких не водится. Может, это и Шими Кармелли интригует? Она не прочь побольше узнать о ее ногах, но она закутана с головы до ног, и от этого вдове Вольфшейм делается легче. Ни одна женщина не станет скрывать того, что ей хочется показать мужчине. О том, чтобы напрямую расспросить самого Шими, не может быть речи. Она слишком горда, чтобы признаться в любопытстве. А Шими далеко не самый откровенный и наблюдательный из мужчин.

Из этого не вытекает, что он вряд ли пригласил бы эту женщину на «Вечер памяти». Но то, что он ее пригласил, значит для Ванды Вольфшейм очень много. Она уже сомневается, правильно ли сделала, что затеяла этот вечер. Увы, билеты распроданы, кресла расставлены, еда заказана. Жизнь вдовы Вольфшейм изобилует испытаниями, похоже, это будет одно из них.

* * *

Шими Кармелли относился к этому примерно так же. Некоторых из тех, кто придет, он предпочел бы не видеть. С ним за компанию увязывается персона, которой было бы лучше остаться дома. Почему он хочет отделить Берил Дьюзинбери от другой своей жизни в Северном Лондоне или другую свою жизнь в Северном Лондоне — от Берил Дьюзинбери, он объяснить не в силах. Но люди, в жизни которых все определяет стыд, часто склонны делить эту жизнь на отсеки; их жизненная среда — секретность, а секреты легче хранить, если имеешь много отсеков, по которым их можно распихать и запереть. Шими обуревает множество страхов, и наихудший из всех — это если все, кого он когда-либо знал, соберутся вместе и станут перемывать ему кости. Это — страх солипсиста. Вывернуть его наизнанку — и окажется, что наихудший страх Шими — это если всем, кого он когда-либо знал, будет нечего о нем сказать. Неужели это значит, что стыд, который Шими так силится скрыть, он на самом деле хотел бы вывалить на всеобщее обозрение?

От таких вопросов ему делается еще более стыдно.

Но все эти соображения перекрывает боязнь за свой своенравный мочевой пузырь: эта проблема, которая, как он докладывал доктору Доберу, несколько отступила в первые недели его погружения в экспансивные разглагольствования Берил Дьюзинбери, потом снова вернулась. — Почему сейчас, когда мне предстоит выступать перед самой разборчивой аудиторией? — хочет он узнать.

— Ответ заключен в самом вопросе, — говорит ему Добер. — Я бы на вашем месте не волновался. На выручку вам придет природа, известная вам и мне под названием «адреналин». Часто ли вы видели, чтобы оратор убегал со сцены или из телестудии, чтобы срочно пописать? Такого просто не бывает.

— Отсев происходит сам собой, доктор. Те, кому бывает невмоготу, не подвергают себя подобным испытаниям. Они не лезут на сцену и под телекамеры.

— Вы сами отнесли бы себя к тем, кому впрямь невмоготу, — в эту самую минуту?

— Нет, но, боюсь, так может случиться.

— Это тот самый страх, с которым расправляется адреналин. Возбуждение от выступления будет слишком велико, чтобы обращать внимание на свою нужду.

— Мои выступления не бывают волнующими. Меня больше волнует, что в этот раз оно может затянуться. А тут еще вопросы общения…

— Какие вопросы?

— Встречи с людьми.

— При встречах с людьми вас тянет в туалет?

— От встреч с этими потянет.

— Почему? Кто они такие? Магнаты Голливуда? Охотники за талантами?

— В каком-то смысле именно охотники, доктор. Вернее, охотницы. Пожилые вдовы.

— Эти сами усиленно шныряют в туалет.

— Мне это не поможет. Можете что-нибудь мне прописать? Пожалуйста!

— То, что я прописал вам в прошлый раз, не годится?

— Мне бы шокировать свой организм чем-нибудь новеньким.

— Вдовушки для этого не годятся?

Шими бросает на него взгляд тысячелетнего человека.

Добер выписывает ему оксибутинин хлорид.

— Избегайте передозировки! — предупреждает он.

— Почему? Что будет?

— Возможен конфуз.

Шими добавляет выражению своего лица лишнюю сотню лет.

— Ладно, конфуз в квадрате.

Они идут на Вдовий Бал — теперь Принцесса называет это именно так — не вместе. Шими вынужден явиться рано для проверки звука и прочего. Принцессу сопровождает Настя, на чью руку та будет при необходимости опираться, хотя ни на кого опираться не намерена. Снова она — Красавица на Балу. Она предпочла бы общество Эйфории, но нынче дежурство Насти, и та ценит шанс приодеться.

— Не надейся встретить там герцогов, — предупреждает ее Принцесса.

Настя на всякий случай надевает самое кроткое свое платье.

Принцесса тоже подошла к своему наряду вдумчиво. Ее огорчает, что она забывает, какими нарядами располагает. Каждый раз, раздвигая дверцы гардероба, она словно попадает в заколдованное место. Что это за вещи? По каким случаям она их надевала? Медленно, по мере узнавания — ей гораздо хуже, когда его не происходит, — она погружается в тоску. Значит, это была она? Ее прошлое, если не заглядывать в дневники, превращается в танец со скелетами. Новая встреча с платьями, в которых она некогда по-настоящему танцевала, только усугубляет ее уныние. В ее воображении платья висят на поникших плечах. Но она набирается решимости и вынимает их одно за другим, мысленно возвращаясь на помолвки, свадьбы, майские балы. Чем саркастичнее ее воспоминания, тем легче ей увидеть себя прежней. В этом платье она отвергла предложение о браке. В этом застала отца одного из своих детей в кустах, за ублажением другой женщины. Вспомнив его подавшимся вперед, как над тачкой, со спущенными брюками, она вспоминает себя саму в черном бархате, с тугим бриллиантовым ожерельем на шее.

О, изящество и абсурд ее долгой жизни! Грусть рассеивается. Сейчас она найдет что-нибудь подходящее. И она находит — церемониальное кимоно-фуризод, в точности как у сопрано Биргит Нилссон, певшей в «Принцессе Турандот» в Ковент-Гарден. Ледяная Принцесса в еще более ледяном наряде. История его приобретения со временем несколько гипертрофировалась, но вдове Вольфшейм она поведает, что восхитилась таким кимоно на певице на ужине после представления то ли в 1960-е, то ли даже в 1950-е годы, после чего та, оглядев ее с ног до головы, заявила, что из нее получилась бы лучшая Турандот, чем она сама. «Я не умею петь», — возразила Берил Дьюзинбери, но Нилссон отмела это соображение: «Одним своим появлением вы до смерти озадачите любого мужчину». Берил Дьюзинбери ответила на комплимент комплиментом: «Будь я персидским принцем, я бы предпочла умереть от вашей руки, а не искать выход из лабиринта ваших желаний». После этого женщины непорочно расцеловались. Наверное, это походило на объятия снежных цапель. Спустя неделю шофер доставил ей на «бентли» копию платья.

Настя одобряет ее наряд.

— Вы выглядите на миллион долларов.

— Тогда поторопимся, пока я не обесценилась.

— Мне взять кресло?

— Только если ты сама собираешься в нем сидеть.

Девушка фотографирует Принцессу на свой мобильный телефон, потом делает с ней селфи.

Шими появляется только после того, как все рассаживаются. Он поставил условие: никакой сцены. Он будет ходить от столика к столику, раскладывать карты и комментировать расклад, так что в действе смогут участвовать даже незрячие. Он говорит несколько слов о древнем искусстве гадания на картах, зародившемся в Китае, потом попавшем на Ближний Восток, а оттуда в Южную Европу, о значении некоторых ключевых карт — за какой следить, какую приветствовать, а какую нет, и почему нельзя портить колоду фокусами. Гадание, объясняет он, превосходит фокусы благородством.

Ширли Цетлин слышала все это раньше. Это самый скучный и самый оскорбительный вечер в ее жизни. Но от грубого вмешательства в происходящее ее удерживает близкое соседство с Вандой Вольфшейм, не намеренной допустить ничего неподобающего. Для этого она усадила за тот же столик Хилари Гринвальд. Рядом с ними восседает Берил Дьюзинбери, не нашедшая головного убора, подходящего для ее кимоно, а просто приподнявшая волосы и проткнувшая их карандашом. Ванда Вольфшейм улавливает намек на Турандот. Это, без сомнения, перебор, но когда перебор смущал мужчин?

Шими плавает в своей рассеянности как рыба в воде. Он почти не замечает обстановку, букеты цветов, гостей. Он погружен в карты, а также в ту тему, по поводу которой обращался к доктору Доберу; он принял больше таблеток, чем рекомендовалось в инструкции, — но разве ее составители знают, какому стрессу он подвергается? Пока что все проходит гладко, но вечер только начался. Он заворачивает рукава пиджака, как будто показывая, что ничего не прячет, но на самом деле это — способ продемонстрировать манжеты, а не свою честность. Больше всего ему нравятся свои кисти: не костлявые, сильные, но при этом изящные. У него целая коллекция запонок, в основном с выгравированными инициалами. Сегодня он выбрал просто золотые, овальные, с цепочкой. Похожие ему подарила вдова Вольфшейм, но эти — подарок матери.

На столике вдовы Хомски первая открытая карта — трефовый туз. Шими ахает так, словно это — свидетельство явления не то дьявола, не то бога любви. Вдова тоже ахает, насмешливо подражая ему. Его объяснение: туз треф — супружеская карта, предвещающая большое веселье.

— Думаю, у нас за столиком этого и так полно, — бормочет вдова Хомски так, чтобы слышали другие.

Он объясняет, что все дело в комбинациях карт. Например, тройка червей, которую он кладет следующей, в сочетании с тузом треф обозначает салон красоты. Подруги вдовы Хомски снова смеются. Они и так не вылезают из салонов красоты.

— Возможно, салон достанется вам в наследство, — говорит он вдове Хомски.

Появление пикового туза — обещания нового автомобиля или предупреждения о проблемах с мобильным домом, а за ним двойки треф — предвестницы трудностей с работой — повергает сидящих за этим столиком в некоторое уныние. Уж не забыл ли Шими дома свою счастливую колоду? Вечер может пойти насмарку, а ведь Ванда Вольфшейм просила его привести гостей в приподнятое настроение, предрасполагающее к щедрости. Шими понижает голос, включает гортанные русские тона и находит карты, предрекающие исполнение тайных желаний, романтические путешествия в далекие края, доброе здравие и правнуков. Он не комедиант и не кокетка, но с картами в руках и с кистями напоказ он чувствует себя уверенно. Он источает старомодную обходительность, чем напоминает вдовушкам их отцов, поэтому когда его карты сулят блаженство или обогащение, те не видят оснований ему не верить; но при этом он еще и Иван Грозный, поэтому при упоминании путешествия они видят себя в мчащейся тройке, закутанными на случай вьюги, но крайне беззащитными перед соблазном.

Побывав еще у двух столиков, Шими оказывается у столика Ванды Вольфшейм. Через мгновение-другое он понимает, кто еще здесь сидит. Его окатывает тугой волной, и вот он уже охвачен паникой, неотличимой от печали. Почему собрались вместе женщины, которые, имея на то основания или беспричинно, думают о нем плохо? Почему именно они? Что за трюк придумала Ванда Вольфшейм? Как называются яды, от которых никак не избавится его организм? Ему кажется, что грянул Страшный Суд и что ему читают Книгу Былых Прегрешений. Ему хочется одного: чтобы рядом очутилась его мать, тогда он упадет на колени и станет вымаливать прощение.

Волна швыряет его взад-вперед. Он понимает, что гаданию конец, и кладет ладонь на стол. На него уставлены несколько пар глаз, но ни в одну ему не хочется глядеть самому, кроме, может быть — неизменное «может быть», — глаз Берил Дьюзинбери, но та слишком разодета, чтобы искать у ней успокоения. Да, опять думает он, сейчас ему нужна только мать. Его смятение так велико, предметы так стремительно теряют для него отчетливость, что он видит ее. Из волос матери торчит карандаш…

Он уже упирается в стол обеими руками, чтобы устоять, чувствует прилив ужаса, источник которого — в его мочевом пузыре, смотрит на свои манжеты и радуется, что хотя бы с этой стороны не опозорен… Если он сможет уберечь их от волны, то… И он валится на пол.

Громче всех кричит Принцесса — криком из греческой трагедии, безутешно думает вдова Вольфшейм, — Принцесса, которая, наплевав на ржавчину своих суставов и неудобство своего наряда, первой вскакивает с места, первой опускается рядом с ним на колени и берет в ладони его голову.

Книга третья

1

Госпитализации не понадобилась. Она отвезла его к себе домой и поместила в гостевую спальню. Он все еще был сбит с толку, но не настолько, чтобы не спросить, запнувшись на пороге, будет ли у него собственная ванная.

— А как же! Куда, вы думаете, вас пригласили? Теперь вы на правильной стороне Финчли-роуд. В моей квартире все спальни имеют свои ванные.

— Я надолго не задержусь, — обещал он.

Она в ответ обещала, что нет, он задержится.

— Я здоров как лошадь, — сообщил он, открывая глаза в следующий раз.

— Давно вы здесь, по-вашему? — спросила она.

— Сутки.

— Значит, не как лошадь. Вы проспали двое суток.

Ее устроило, что он не знает, какой день на календаре. Раньше он был слишком памятливым и проницательным. Теперь, когда он впал в недоумение хотя бы относительно времени, их позиции сравнялись. Мужчина, помнящий все, и женщина, не помнящая ничего, — нет, было не совсем так, при желании она многое вспоминала; но было почти так, что ее тревожило. Она никогда не доверяла мужчинам. Ей подчинялось настоящее — никто не ориентировался в настоящем так, как она, — но теперь она не могла хладнокровно положиться на Шими в том, что было раньше. А ей хотелось защитить спину.

— Я бы не возражала, если бы вы почаще спотыкались, — призналась она.

Этим глаголом она обозначила случившееся с ним.

— Зачем? Чтобы дольше за мной ухаживать?

— Не называйте это так. Я вам не курица-наседка.

— Как же мне это называть?

— Продлением нашего благоприятного шанса.

— Шанса для чего?

— Не заставляйте меня говорить грубости.

— Как бы помогло этому неназываемому мое более частое спотыкание?

— Мы с вами испытывали бы неуверенность относительно одного и того же. У вас слишком хорошая память. Вы недостаточно часто себя удивляете.

— Почему это должно составлять для нас проблему?

— Кто говорит о проблеме?

— Вы ее подразумевали.

— Нет, это ваше умозаключение.

— Вам бы тоже попробовать упасть, миссис Дьюзинбери. Вы бы стали не такой педантичной.

Она отмахнулась от критики, как от назойливого насекомого.

— Обойдусь без падений. Я и так в тумане. А вот вам недурно бы затуманить некоторые углы. Тот, кто знает свою жизнь настолько хорошо, что никогда себя не удивляет, лишает себя будущего. У вас частенько бывает такой вид, будто вы знаете, как все это кончится.

— Значит, я произвожу ложное впечатление. То, что вы видите, — это страх. Я боюсь, что свеча потухнет без церемоний и суеты. Раз — и все. Боюсь, что все кончится ничем.

— Тогда мы должны постараться, чтобы это было крупное «ничто». Я переселила вас не ради мелочей.

— Вы признаете, что переселили меня?

— Временно.

Он покосился на свои часы.

— Кстати, о времени…

— Я говорю не об этом, а о малодушии. Вы думаете, что конец близок, потому что тысячу раз повторяли себе одну и ту же историю. Рискните, расскажите что-нибудь другое. Допустите риск другого конца. Для меня, если не для себя самого. Я отказываюсь разрешить вам знать меня так же, как вы знаете себя.

— Тогда мне лучше перебраться на другую сторону улицы.

— Ничего подобного. Разве мы с вами не бросаем вызов судьбе? Любой может преподнести сюрприз, если видеть его раз в год. Настоящая гениальность в том, чтобы заставить затаить дыхание даже того, кто ни на час от вас не отходит.

— Вы очень требовательны к себе.

— И к вам.

— Я чреват сюрпризами в большей степени, чем вам кажется. Возможно, вы не считаете, что от меня можно многого ожидать, но я не закрыт для будущего. В данный момент я бы назвал себя источником тревоги.

— Наверное, это последствие вашего падения.

— Ничего подобного, у меня это наследственное. Моя мать и ее сестры были как музыкальные инструменты, как женский оркестр ксилофонов: каждая ждала удара молотком по другим. Страх был единственной музыкой, которую они слышали. Непорядок у одной из них означал беду сразу для всех. Но я уже не в том возрасте, чтобы ждать непорядка. Он уже случился. Теперь я в ожидании противоположного: не того, что все вдруг выправится, нет, одного маленького падения для этого мало, но что все как-то оформится, знаете, как бывает в конце хорошей детективной истории, когда вы вдруг понимаете, почему все произошло именно так, а не иначе.

— Только не говорите мне, что ждете ослепительной вспышки.

— Нет, не ослепительной. Разве что лучика, проблеска.

— Правды?

— Так далеко я бы не заходил. Хватит и легкого подбадривания.

— В чем?

— Сам не знаю. Знал бы — может, обошелся бы и без этого. Могу рассуждать только от противного. От противоположности смерти, вроде устрицы на вашей вышивке, проваливающейся в разинутую пасть. И никто не слушает…

— Слушать буду я.

— Этого мало. Нужно, чтобы мне что-то сказали. Хочу услышать свое имя. Хочу старомодного благословения.

— Вас благословлю я.

— Я приму ваше благословение с величайшей благодарностью. Однако вы — заинтересованное лицо. Вы не можете отвечать за безликую природу. И вообще, вы ни во что это не верите.

— Не надо строить домыслы о моих верованиях на основании моих вышивок. Они — вымысел.

— Все мы — вымысел, — сказал он, не вполне зная, что, собственно, имеет в виду. — Возможно, мне только того и надо, чтобы кто-нибудь сказал мне, что я настоящий. Доброжелательного подтверждения моей реальности. Галочки в таблице. Отметки о моем присутствии, как в журнале обхода или при перекличке. «Шими Кармелли? — Здесь!» Только меня, конечно, здесь не будет, исчезну, и ищи-свищи. Но если меня отметят, то…

— То что?

— То я буду счастлив.

— Это будет личное счастье?

Какого ответа она от него ждала? Что он счастлив с ней? Что она сделала его счастливым? Он даже мог сказать это и почти что сказал — почти, но не вполне.

А сказал он вот что:

— Да, и оно тоже. Но не знаю, поверите ли вы мне, если я скажу о метафизическом счастье. О зачислении в порядок вещей. Ты не аберрация, Шими. Ты делал то и это потому, что так принято среди людей. Потому что это ожидаемо. При всех своих ошибках ты принадлежишь к людской породе. А не так, что сегодня ты здесь, а завтра тебя нет…

— Нет, конечно, вы не такой.

— Смейтесь, сколько хотите, но вы ведь знаете, что я имею в виду. Я ищу великого уверения: «Ты не та устрица, Шими».

— Вы заставляете меня пожалеть, что я ее вышила.

— Не говорите так. Вам не идет о чем-либо жалеть. Сожаления должны были бы звучать с другой стороны: от Бога, Природы — называйте, как хотите. Жаль, что мы создали тебя таким. Это то, чего мне недостает, — извинений свыше. По меньшей мере понимающего жеста. Пары протянувшихся из облаков рук, держащих мою голову.

— Голову? Вы хотели сказать, вашу руку?

— Нет, голову.

— Почему голову?

— Не знаю. Чтобы из нее ничего больше не выпадало. Мне нужна уверенность, что все на месте.

— Вот, значит, в чем причина всех ваших горстей, — в выпадении? Я склонялась к мысли, что вам хотелось бы, чтобы в конце все это из вас вытрясли.

— Нет, я хочу оставаться целостным, полным себя, слышать внутри себя музыку. Скажем, Шумана в исполнении Горовица.

— Если вам будут держать голову, то вы не услышите никакой приятной музыки.

— Она будет звучать у меня в душе.

В ее взгляде на него была тоска. Ей было грустно за него, грустно за себя. Не хотелось ли ей услышать, что ему понравилось бы, если бы при его окончательном уходе звучал ее голос? Не Музыка Сфер, а Ее Музыка?

Он был почти готов это сказать.

— Вы бы находились в объятиях Вселенной?

Он был почти готов ответить: нет, у вас в объятиях, но он повторил то, что уже говорил:

— Пусть бы мою голову держали руки Вселенной.

Она знала об ограничениях. Со Вселенной не посоревнуешься. Но она все равно взяла ответственность за него на себя.

— Раз так, моя задача облегчается, — сказала она.

Он сказал, что готов вернуться к себе, перейдя через улицу, но она заверила его, что это необязательно. Здесь / там, жизнь / смерть — та же разница.

2

— Они разобрались в вашей подноготной, — сообщает она Шими.

— Кто?

— Не воображайте, что Ми-5. Мои мальчики.

— Что же они выяснили?

— Они раскопали ваши русские связи. Они знают, что вы шпион.

— А известно им, что я играю на балалайке и женат на дочери Солженицына?

— Говорю вам, они знают все.

— Держу пари, они не знают, что я почти всю жизнь составлял пазлы в подвале на Севен-Систерс-роуд, рядом с пабом, где пили теплое пиво Троцкий и Ленин, за чтением «Детей воды» Чарльза Кингсли.

— Кто читал «Детей воды», Троцкий с Лениным?

— Я!

— Что еще причудливее! «Дети воды» и вы? Вы становитесь час от часу интереснее. Почему вы не рассказывали мне этого раньше?

— Хочется подольше не расставаться со своими секретами.

— Да, уж, этот вы берегли! Я знаю, где вы родились и выросли, знаю, где ходили в школу, мне знакомы ящики в шкафу вашей матери снаружи и изнутри, знакомо бомбоубежище, где вы учились обижаться на брата, ваш китайский ресторан, ваша ванная, ваши знакомые-вдовы, но «Дети воды»?.. С какой стати? Вас рожали в воде?

— В каком-то смысле да. Стояло удушливо жаркое лето. Моя мать, производя меня на свет, была вся в поту. Тарантул, надо полагать, искал воду.

— Какой еще тарантул?

— Тот, что пробежал по моей ножке. Это мой любимый рассказ.

— Значит, это ложь.

— Дайте определение лжи… Раз я помню тарантула, значит, он был.

— В следующий раз вы скажете, что он, убегая, утащил послед.

— Так оно и было.

— Значит, вы сидели в подвале, складывали пазлы и читали «Детей воды»? У вас талант к патетике.

— Как и у Чарльза Кингсли. Я обожал эту книгу. У меня была к ней сердечная привязанность: книга была мамина. Она читала ее мне вслух, мы вместе разглядывали иллюстрации. На них маленький викторианский трубочист плавал в компании взрослых фей. Они брали его на руки и ласково смывали с него сажу. Ну, что тут еще скажешь?

Она ничего не говорит.

Зато она думает. Уж не эта ли роль отведена ей в порченой жизни Шими Кармелли? Может, она — одна из фей, вооруженная бруском мыла?

— Я очень рада, — сообщила Эйфория, входя с чашкой горячего шоколада, — что мистер Шими поправляется.

Взгляд Принцессы, обращенный на мистера Шими, был долог и выразителен.

— Я говорила вам не поощрять фамильярность со стороны слуг.

Эйфория пятится назад.

— Я хочу, чтобы, общаясь со мной, они не напрягались, только и всего.

— Почему бы им при общении с вами не напрягаться? Со мной они напрягаются. Вы, надеюсь, не замышляете ленинского потрясения домашних устоев по той причине, что вы обожали с ним на пару «Детей воды»?

— Мне не нравится обращение «мистер Кармелли», «мистером Кармелли» был мой отец.

— Я возражаю не против обращения, я — противница фамильярности.

Боясь, что вина на ней, Эйфория сказала:

— Простите, миссис Берил.

— В будущем высказывайте ваши соображения о здоровье мистера Кармелли прямо мне. И прекратите болтать с моими сыновьями.

— С вашими сыновьями болтаю не я, миссис Берил.

— Раз так, нам обеим известно, кто это себе позволяет.

Эйфория заколебалась. Принцесса устремила на нее вопросительный взгляд.

— Чувствую, у вас внутри разворачивается нешуточная моральная борьба. Разболтать или не разболтать секреты Ее Величества — вот в чем вопрос?

— Она разговаривает с ними не только на кухне, миссис Берил! — выпалила она.

— Кто, королева?

— Настя, мэм.

— Где же она с ними разговаривает?

Эйфория испугалась, что далеко зашла, и попятилась опять. Если бы можно было вот так, пятясь, покинуть квартиру и очутиться на улице, она бы не преминула это сделать.

— Ну, дитя мое, выкладывай.

— На улице, миссис Берил.

— Мои сыновья встречаются с моими слугами на улице? Вы видели их вместе?

Эйфория кивнула.

— Вы видели, как передавались деньги?

Эйфория покачала головой: ничего такого она не видела. По ее мнению, они делали фотографии.

— Они снимали друг друга?

— Нет, мэм.

— Тогда что? Этот дом?

— Нет, мэм.

— Так что же? Выкладывай, дитя мое!

— Ресторан и банкетный зал «Фин Хо», миссис Берил.

Принцесса и Шими переглянулись.

— Это поведение хороших сыновей, — подсказал Шими.

— Каким образом фотографирование ресторана и банкетного зала «Фин Хо» делает их хорошими сыновьями? Думаете, они собираются пригласить меня туда по случаю моего дня рождения? Уж не забыли ли они мой возраст? Если так, я не вправе их винить. Я сама никогда точно не знала, сколько им лет.

— Смею предположить, что они фотографируют место, где я проживаю, чтобы понять, смогу ли я содержать вас так, как вы привыкли.

— А вы сможете?

— Нет, мэм.

Учитывая все обстоятельства, Принцесса думает, что настало время всех познакомить.

— Некоторые члены моей семьи не виделись уже больше полувека, — говорит она. — Некоторые вообще никогда не встречались, с некоторыми никогда не встречалась я сама. Представить всем им вас — идеальный повод всех перезнакомить.

— Что, если я не хочу ни с кем знакомиться?

Для человека, никогда не испытывавшего таких эмоций, Принцесса великолепно разыгрывает оскорбленные материнские чувства.

— Но это моя родня!

— Что не делает ее моей родней.

— Я встретилась с вашими вдовами.

— Вдовы не в счет.

Шими не подает виду, что испытывает вину перед Вандой Вольфшейм. Его совесть отягощена: он сделал плохо очередному человеку. Он написал ей письмо с извинениями за то, что свалился на пол перед ее благотворительной лотереей, на которое она ответила скупыми словами надежды, что он выздоровел и что за ним ухаживают.

Обошлось без телефонных звонков.

Принцесса читает его мысли. В этих отношениях настоящая гадалка — я, часто хвастается она, причем мне не нужны карты. Раз вдовы не в счет, значит, не в счет.

— Вот еще одна причина, — говорит она, — чтобы вы познакомились с людьми, которые мне небезразличны.

Шими смотрит на нее во все глаза.

— Я польщен тем, что вы считаете, что они должны быть небезразличны и мне. Но не служит ли обычно знакомство с родственниками подготовкой к бракосочетанию?

Она тоже широко раскрывает глаза.

— Уж не думаете ли вы, что я делаю вам предложение?

— Безусловно, нет. Помнится, мы установили основополагающие правила касательно брака.

— Наши основополагающие правила касаются ухаживания.

— Разве одно невозможно без другого?

— Странно, что вы меня об этом спрашиваете. Может, это вы задумали сделать предложение мне?

— Я бы не сумел. У меня нет опыта.

— Тогда остается надеяться, что вы не забавляетесь с чувствами беззащитной женщины. Существует, как вам известно, такая вещь, как нарушение обещания.

— В нашем возрасте?

— Обещание есть обещание в любом возрасте. В нашем возрасте нарушить его особенно непростительно. Мы ведь вряд ли снова будем делать предложение или получать его.

— Опять вы за свое! Помните, у меня это было бы в первый раз.

— Тогда облачиться во все белое придется вам.

Он краснеет, и она знает, почему. Белыми были панталоны его матери?

Не проходит дня, чтобы они друг друга не дразнили, но сегодня оба почему-то серьезны.

— Эта тема вам наскучила, — говорит она как можно более добродушным тоном. — Я знала, что так произойдет.

— Боюсь, что вам наскучил я сам, — возражает он. — Я не так хорош в игре, как вы.

— Не надо себя клеймить. То, что вы ходите с понурым видом и прячете от людей свои слезящиеся глаза, еще не говорит о ваших серьезных намерениях. Вы не меньше меня склонны к комичности. Ничего из того, что вы говорите, нельзя принимать всерьез. Вам бы на театральную сцену! Вы — гипербола себя самого. Я понимаю это лучше кого-либо еще.

— Потому что раньше вы столкнулись с этим, общаясь с Эфраимом?

— Эфраим? Боже, нет! Эфраим был шутником, мыслившим буквально. Он говорил: «Давайте веселиться» — и начиналось веселье. Вы говорите: «Не шутите со мной» — и это еще более заманчивое предложение, по крайней мере для такой женщины, как я.

— Тогда мне повезло, что я вас нашел.

— Опять вы за свое: говорите одно, а имеете в виду совсем другое.

— Именно это я и имею в виду.

— Слишком поздно. Вы превратили уныние в такое искусство, что никто не поверит в существование более легкого, обнадеживающего Шими.

— Я не обнадеживаю, просто оцениваю и ценю.

— Я тоже. Но мы оба прикипели к ролям, которые разучили давным-давно. Мы с вами анахронизмы — не только потому, что старики, но и потому, что актеры, не способные принять буквализм наступивших времен. Моими сыновьями восхищаются потому, что они верны себе: с одним люди отождествляют себя, спаси нас Боже от такого, с другим совершенно не отождествляют, но все равно говорят, что они за него. Это как если бы плут, не скрывающий своего истинного нутра, оказался предпочтительнее скрытного, но добродетельного человека! Мы, вы и я, не могли бы очутиться в худших временах, чем эти. В век аутентичности таким притворщикам, как мы, трудно, даже невозможно ползать между небом и землей.

— Что ж, скоро нас здесь уже не будет.

— Это то самое, что им хочется от нас слышать. Через минуту мы улетучимся — последние реликты иронического века. Как будто наша задача — посторониться и упростить им жизнь. Ну, так у меня есть для них новость: пока мы здесь, мы будем утирать им, снисходительным, носы. В один прекрасный день они скажут нам за это спасибо. Мы держим для них открытой заднюю дверь. Мы впускаем внутрь свежий воздух прошлого.

— Может, сталкиваясь с ними на улице, так им и говорить: «Мы держимся на плаву, чтобы вас посрамить, и однажды вы скажете нам за это спасибо…» Вот только они не видят меня, когда я прохожу мимо.

— Конечно, они вас не видят. Молодые не воспринимают никого, кроме самих себя. Вот как влияет на их способности убеждение, что прошлое надо стереть: они слепнут и глохнут. Но мы должны подавать им пример, независимо от того, как мало они этого заслуживают. Мы покажем им, что такое двурушничество, увертки, аномалия…

— Аномалия?..

— Тихо, видите, я обхожусь без словарика. Именно аномалия. А также притворство, вымысел, сарказм — весь оставшийся в прошлом великий маскарад неискренности.

— А что мы должны самим себе?

Их глаза встречаются — слезящиеся, легкомысленные, даже плутоватые.

— Игру в счастье.

— В таком случае мы должны пожениться.

— Должны? Кто же нас к этому принудит? Бог Любви?

Она ждет, что он на это скажет.

3

Поскольку ее сыновья фотографируют ресторан / банкетный зал «Фин Хо», Принцесса принимает решение устроить банкет для знакомства всех со всеми именно там.

Шими удивлен, что она твердо решила осуществить свое намерение. Он думал, что оно было всего лишь спонтанной реакцией на сыновью назойливость и уже назавтра будет предано забвению.

— Это далеко не так, — настаивает она. — Я жду не дождусь, чтобы похвастаться, представить вас голодному поколению.

— В качестве кого? Как приманку?

— Что-нибудь придумаю. Как вы отнесетесь к тому, чтобы быть представленным моим суженым?

— Судите сами.

Раймонд Хо предложил для банкета самый большой свой круглый стол в отдельном зале и пообещал накрыть его так, что все ахнут. Он интересуется, выступит ли перед гостями Шими. Шими отвечает, что последний его подход к картам завершился обмороком на полу в чужом бальном зале, после чего врач посоветовал ему больше не заигрывать с судьбой. Кроме того, намечается его знакомство с родней женщины, с которой он «проводит время» — он доволен найденным выражением: в нем есть даже что-то смутно китайское; его задача — произвести на всех хорошее впечатление и блеснуть беседой.

— Наверное, о картах лучше даже не упоминать, Раймонд.

Раймонд чешет в затылке и переходит к теме кулинарных фантазий. Шими уже обсудил угощение с Берил Дьюзинбери, сказавшей, что не знает и знать не желает, что едят ее дети и их дети. Будут есть, что им предложат, — или не будут. «У меня самой слабость к кисло-сладкой свинине с сингапурской лапшой», — уточняет она, но оговаривается, что давно не ела в китайском ресторане и не исключает, что меню могло измениться. Шими заверяет ее, что по знакомству обеспечит ей кисло-сладкую свинину.

Решено, что они с Шими придут минимум за полчаса до остальных. В отличие от вдовьего бала, с ним будет она, и ему не придется принимать таблетки.

— Вы сядете справа от меня, — говорит она. — Остальные пусть садятся, как хотят. Я назначила всем разное время: не хочу, чтобы нагрянули все сразу. Так мне будет легче вспомнить, кто есть кто.

В этот вечер она — Джоан Кроуфорд, на зависть суровая в иссиня-черном боа, которого хватило бы, чтобы закутаться, самому Мефистофелю. Воды реки Стикс были не краснее от крови, чем ее губы — от помады. Не доверяя своим волосам, она придавила их сдвинутой набок меховой казацкой папахой.

— Лучше обойдитесь без вашей, — предупреждает она Шими. — Нам не нужно выглядеть близнецами.

— Вы очень стараетесь, — сказал Шими, когда она впервые предстала перед ним в этом наряде. — Это ведь всего лишь родня.

— Родня, но не «всего лишь». Мои мальчуганы уже лет десять лет пытаются выцарапать у меня доверенность, а я неизменно напоминаю им, с кем они имеют дело: «Не пристраивайтесь, вам меня не трахнуть, парни».

Шими не помнил, из какого фильма взята цитата, но смысл уловил.

Он тоже оделся с намерением произвести сильное впечатление.

— Мне бы тоже хотелось, чтобы вы явились в бабочке, как на концерт Горовица, но нельзя ли постараться чуть меньше смахивать на висельника? — попросила она. — Лучше подумайте, в каком виде вы пошли бы слушать фортепьяно Падеревского.

Не ограничиваясь словами, она выдает ему фрак, в котором когда-то выступал какой-то малоизвестный пианист; запамятовав имя, она со спокойной совестью утверждает, что фрак носил сам Падеревский. Перед выходом из дому она взъерошивает ему волосы.

— Вообразите себя рыжим, — предлагает она. — Прикиньтесь польским маэстро. Изрыгайте пламя. Мои сыновья воображают, что стоят по другую сторону непреодолимого политического водоема, но на самом деле они, как все политики нашей страны, — «маленькие англичане», приходящие в смятение в присутствии континентального гения.

Случайно или намеренно, но Сэнди и Пет приходят вместе. Принцесса приготовила Шими к знакомству с ними, предложив представить, что перед ним Лорел и Харди.

— Кто из них кто?

— Вы не знаете, как выглядят Лорел и Харди?

— Конечно, знаю. Я не знаю другого: который из ваших сыновей Лорел, а который Харди.

— Лорел слащавый, а угрюмый — это…

— Нет, их имена и роли.

— Сами разберетесь.

Шими знает, что ее сыновья уже в пенсионном возрасте, но при виде их во плоти он сильно удивлен. Неважно, кто из них Лорел, кто Харди, — оба выглядят старше своей матери. Он считает, что уже видел их раньше, не зная, кто это, — шагающими по Финчли-роуд с непреклонностью судебных приставов. Теперь он вынужден заключить, что причиной их появления служил он сам. Проведя большую часть жизни в подполье, он плохо разбирался в происходящем в верхнем мире. Не имея никаких политических предпочтений, он льстит себе мыслью, что они стали такими разными благодаря подозрениям, которые у них вызвал он, Шими. Но политическая девственность не позволяет ему провести между ними идеологическое различие.

— Я Шими Кармелли, — представляется он, пожимая обоим руку. — Ваша мать рассказала мне о вас, но я отказываюсь определить по вашему облику, кто реакционер, кто революционер.

— Ну, я не реакционер, — предупреждает Стэн Лорел.

— А я не революционер, — вторит ему Оливер Харди.

— Благодарю за подсказки, — говорит Шими.

— А какие политические воззрения у вас? — осведомляется Сэнди. Он хотел оглядеть Шими с головы до ног, но не может оторвать взгляда от его галстука-бабочки музыканта-виртуоза и от снятого с Падеревского фрака.

— Я анархист, — заявляет Шими, памятуя об инструкциях Принцессы. — Но, правда, не бомбист.

Все трое обмениваются тухлыми улыбками. Не зная, что еще сказать, они облегченно вздыхают, когда Принцесса манит Шими к себе.

— Как считаете, надо попросить открыть окна? — спрашивает она шепотом. — От присутствия этой парочки становится душно.

— Знаю, вы так говорите, чтобы скрыть, как вы ими гордитесь, — шепчет в ответ Шими.

Она бормочет ему на ухо что-то невнятное. Потом до него доходит: она специально несет вздор, чтобы картиной этой неподобающей близости досадить своим сыновьям. Уж не дует ли шалунья ему в ушко?

Шими раздумывает, не следует ли ему в порядке взаимности сделать то же самое. Он стоит вплотную к ней, кивая, улыбаясь, смеясь над ее невнятицей.

Обоим по-настоящему смешно: происходящее — отменная метафора их отношений.

И именно их веселье по-настоящему досаждает братьям.

Шими их даже жаль. То еще удовольствие — наблюдать, как ваша мать ласкается с мужчиной, который вам не отец. Как бы чувствовал себя на их месте он? Он представляет себе Принцессу с Эфраимом. Вот как бы он себя чувствовал!

Он опять встает и подходит к братьям, по очереди наклоняющимся, чтобы поцеловать мать.

— Ты прямо сияешь, — говорит Сэнди.

— Царственный вид, — добавляет Пет.

— А у вас обоих вид поношенный, — сообщает она им. — Надеюсь, вас не слишком тяготят государственные обязанности. Или по крайней мере телевидение.

— Меня не было на телеэкране целых две недели, — хвастается Пет.

— Повезло, — отвечает Принцесса. — Неделю не видеть тебя в жилетке!

Ли Лин — младшая обносит всех коктейлями.

— Любимый мужчина моей матери, — говорит она, трогая за рукав Шими.

Шими предпочел бы, чтобы обошлось без этого. Братья переглядываются. Все ясно, у этого типа привычка увиваться за чужими матерями.

— Мать говорит, что вы занимаетесь импортом, — заводит разговор Сэнди.

— Занимался.

— Что вы импортировали?

— Игры.

— Видеоигры?

— Кое-что более примитивное.

Шими спохватывается, что снова дал маху. Уж не выставил ли он себя дикарем?

— А еще вы играете в карты, — подсказывает Пен.

Шими обращает внимание, что Пен, говоря, запрокидывает и отводит голову, как воспитанный пес, не принимающий низкокачественное печенье.

— Я не играю. Это так, для собственного развлечения. А еще, чтобы потренировать руку, я иногда практикую на благотворительных вечерах старинное искусство гадания на картах.

Это максимум, что он скажет. Пусть теперь покажут свое невежество. Слово за ними, пускай задают вопросы.

— Я подарил одному из внуков на Рождество колоду карт Таро, — говорит Пен, глядя в потолок. — Это что-то похожее?

— Нет, это не для детей.

— А у вас самого есть семья? — спрашивает Сэнди.

— Я никогда не был женат, — отвечает Шими, раздумывая, говорить ли, что у него был брат Эфраим, которого они, скорее всего, встречали. Решено промолчать. Им может не понравиться мысль, что их мать кочует между братьями.

— Веселый холостяк? — смеется Сэнди, открывая сразу дюжину ловушек[26].

Шими пожимает плечами. Так легко его не поймать.

— Не встретили подходящую женщину? — напирает Пен.

Не встретил, черт бы меня побрал, думает Шими. Черт бы меня побрал, если не встретил, думает он.

— Я приверженец частной жизни, — говорит он вслух. — Я сохраняю себя для себя самого.

— В таком случае, должно быть нелегко — после такого длительного времени — привыкать к обществу другого человека.

— Все зависит от другого человека.

Все трое оглядываются на Принцессу, изучающую меню. До слуха Шими доносится ее голос: она спрашивает официанта, подадут ли кисло-сладкую свинину с сингапурской лапшой.

— Ваша мать, — говорит Шими, набравшись решимости, — чрезвычайно умная, тактичная и проницательная женщина. Она замечательно владеет искусством… — Он ищет подходящее слово и чуть было не произносит «сожительства». — Искусством проживания. — Он спохватывается, что это словечко из сферы торговли недвижимостью способно сильнее всего их напугать. — Я говорю о приспособлении. Мы очень хорошо понимаем друг друга. Я бесконечно восхищаюсь ею. Мы очень ценим беседу. Это для нас то же самое, что для вас, молодежи, физические упражнения. Полагаю, вы оба ходите в какой-нибудь тренажерный зал в Вестминстере. Благодаря беседе наши двигатели не глохнут. Мы помогаем друг другу словесно. Более того, она меня смешит.

— Наша мать вас смешит!..

— Именно, а вас разве нет?

Они смущены прямым вопросом. Пен возвращает голову в прямое положение, Сэнди, стоявший с надутыми щеками, выпускает воздух.

— Тогда дело, наверное, в моем собственном чувстве юмора, — предполагает Шими. — Шутки у нее, конечно, адские. Трудно было, наверное, расти под такой аккомпанемент. Мне повезло, я поздно с ними познакомился.

— Прошу прощения, но у вашего позднего знакомства с ней есть и недостаток, — говорит Пен. — Возможно, вы упустили время, когда могли дать друг другу лучшее, чем располагали.

— Мы считаем, что находимся в наилучшем возрасте, чтобы наслаждаться словесной дружбой.

— Дело не столько в словесной составляющей… — начинает Сэнди.

Шими таращит глаза. «Вы меня шокируете», — говорит выражение его лица.

Сэнди трогает его за руку.

— Я не это имел в виду.

— Думаю, Сэнди хотел сказать… — начинает Пен, но не может связно формулировать мысль Сэнди.

Шими сам приходит обоим на помощь.

— Кто будет за нами ухаживать в случае болезни? Конкретнее, кто приглядит за мной? Я признателен вам за заботу, но у меня есть средства, чтобы не оказаться обузой для вашей матери… или для вас.

Тут накатывается вторая волна гостей — дети детей, отпрыски Лорела и Харди, привычное к изобилию избалованное поколение, такие же неуверенные, зачем они здесь, как их бабка — в том, кто они такие. По тому, как они реагируют на него, как представляются, как кланяются чуть ли не в пояс, отчетливо представляясь, как, улыбаясь, не перестают его разглядывать, Шими понимает, что они исполняют долг перед своими отцами, умельцами вербовать избирателей среди тугоухих обитателей домов престарелых.

— Шими Кармелли, — говорит он всем по очереди, протягивая руку, которую они принимают, как через решетку в зоопарке.

Я для них как последняя гигантская панда, доживающая в неволе свой долгий век, думает Шими. Они пришли посмотреть, как я буду спариваться с их бабушкой.

Для Шими они сами — обитатели зоопарка, скользкие, ухоженные; мужчины сияют, как аллигаторы, женщины великолепны и, как черные фламинго, принимают позы одна лучше другой. Настя, фотографирующая все на мобильный телефон, забывает закрывать разинутый от восторга рот. Принцесса обмахивается своим боа.

— Бедное дитя, она сама не своя от восторга! — говорит она Шими. — Она может рассказать о дизайнерах любой пары обуви и любой сумочки. Здесь есть люди, которых они видит в дневных телепрограммах.

То, что все друг с другом знакомы, неудивительно: недаром они родственники. Но Шими, наблюдающий за их объятиями и поцелуями, поражен тем, что они близки также и профессионально. «Как оно?» — звучит то и дело, и никому не приходится уточнять, о чем, собственно, речь. Новости по большей части хорошие: «Нет, да, все отлично». В зале витает легкое бахвальство.

Его снова подзывает Принцесса.

— Все они — наше будущее, — говорит она, не возражая, если ее услышат. — Разве вы не рады, что мы его лишены?

— У меня нет слов для описания того, что я вижу, — вторит ей Шими. — Это другая страна.

— Нет, та же самая. Просто вы слишком долго отсутствовали. Раз вы тут, смиритесь. Больше не пускайтесь в бега.

— Не собираюсь.

Он запускает руку в оперение ее боа и сжимает ей плечо. Его печалит ее худоба. Они редко касаются друг друга, чтобы избежать подобных мыслей.

— Может, поесть перед сообщением? — спрашивает она его.

— Не знал, что мы будет что-то сообщать.

— Тогда едим!

Она стучит по столу ножом.

— Всем сесть! — командует она. — Спасибо вам за равнодушие к тому, что я не знаю, кто вы такие.

Все, что говорится или не говорится в следующие сорок пять минут, Шими, преодолев свою избыточную памятливость, успешно забудет. По его мнению, дальнейшего достаточно для того, чтобы повлиять на надежды всей его взрослой жизни и очистить всю матрицу его памяти.

— Вот и он, — шепчет Принцесса, как будто Шими кого-то ждал, хотя он никого не ждал. К столу с немного виноватым видом подходит, ведомый Раймондом, широко улыбающийся пожилой господин. Все, кроме Шими, хорошо его знают; даже Шими кое-что о нем известно. Что в нем узнаваемого? Форма лица? Смуглая кожа? Усмешка?

Он наклоняется к Принцессе, которую называет «мамой», для поцелуя, Шими он приветствует уважительным кивком.

— Я Тахан, — говорит он.

— Этого я знаю, — объявляет Принцесса. — Этой мой последний, единственный, на кого вам есть смысл потратить время. Он — сын Эфраима. Тахан, познакомься с Шими, твоим дядей.

4

По прошествии двенадцати месяцев, пока читался поминальный кадиш по его жене, Маноло Кармелли отправился с сыновьями на кладбище, снимать покрывало с надгробья. Это был простой камень с именем умершей на английском и на иврите, с датами рождения и смерти и с именами трех ее осиротевших мужчин. Дорогая жена такого-то, незабвенная мать таких-то.

Церемония тоже была простая: молитва на иврите, короткий рассказ Маноло о любимой, объятья родственников. Шими и Эфраим прошли вдоль строя своих теток и приняли объятия от них. Это было как покаяние. В чем состоял их грех? За Эфраима Шими не мог быть уверен, но себя самого чувствовал грешником. По его лицу текли слезы теток, и он не пытался их вытереть. Пусть прожгут дыры на его лице.

Когда они ушли, ощущение было такое, будто мать оставила семью во второй раз. Раньше Шими не знал, что в душе у него может зиять такое опустевшее, обнуленное место.

Маноло стоял, обнимая за плечи обоих сыновей — да, даже Шими. Они вместе слышали, как закрываются ворота, как стихают вдали голоса.

— Хочу немного посидеть тихо вместе с вами, — сказал он.

Напротив стояла простая деревянная скамейка, но он захотел, чтобы они сели втроем прямо на могилу.

— Холодно, знаю, — сказал он и не стал добавлять: «Представьте, каково ей».

Тепло поднимается вверх, подумалось Шими, а холод, значит, опускается вниз? Говорят, в центре Земли полыхает огонь, но падает ли температура по мере опускания так далеко вниз? И как далеко опустилась она?

Мальчики сидели неподвижно, соприкасаясь плечами. В окружении камней словно окаменели они сами. Еще два немых жертвоприношения на могиле Сони Кармелли.

Ни цветов, ни барельефов, ни колоколов, ни птиц, ни иллюзии воскрешения — ничего. Смерть есть смерть. Шими казалось, что он тоже при смерти. Общество отца и брата только усугубляло его одиночество. Кому хочется напоминаний, что никто не может никому помочь?

— Ты в порядке, папа? — спросил Эфраим.

Маноло долго не отвечал. Потом он сказал: «Нет. И не уверен, что буду. Но вы-то как? Про вас забыли, мне очень жаль. Я не думал, что вы захотите увидеть меня в таком жалком состоянии».

Шими хотелось сказать отцу: «Мы могли бы помочь». Но вместо него это сказал Эфраим.

Маноло покачал головой.

— Вы двое были для нее всем. Если бы мы чаще виделись, то это было бы напоминанием мне о том, что потерял ее. Она жила ради вас. Она бы не отпускала вас от себя всю войну, а потом еще лет сто, если бы смогла. Она заперлась бы вместе с вами и выключила бы свет. «Если с мальчиками что-то случится, это меня убьет», — говорила она. Ничего не случилось, но она все равно умерла. Где же справедливость?

— Нет никакой справедливости, — сказал Шими.

Маноло не обратил на него внимания. Шими мог болтать что ему вздумается.

Эфраим спросил, не поступал ли он плохо, проводя так много времени вне дома? Не усугубляло ли это ее тревоги?

— Да, усугубляло, но она понимала, что такова участь матери. «Знаешь, — говорила она, — иногда мне кажется, что я сбиваю немецкие самолеты вместе с ним. Он — это я, но без моих страхов. Иметь ребенка — это такая честь. Страшная, но честь. Тебя становится больше, чем было». Я думал, что я ее не понимаю, потому что мне надоедали такие ее речи. Я считал, что так она превращает семью в цепь с множеством слабых звеньев. Эта цепь могла порваться во многих местах. Но нет, я ее понимал. Иметь ребенка — значит множить себя. Если у тебя есть ребенок, ты повторяешься раз десять.

Шими не сказал — он не сказал тысячи вещей, но, в частности, вот этого: «Значит, я умножил бы ее больше, если бы тоже убегал ночью с игрушечным ружьем, а не…»

Но Маноло услышал его мысли. Есть другой способ умножиться, имея ребенка: это дает способность обнаруживать невыражаемое. Как и любовь, это делает тебя медиумом. Только любовь можно выключить или переключить, а это — нет. Приходилось слушать — и каменеть. Маноло говорил в основном о своей жене: она слышала чувства и страхи своих сыновей лучше, чем он. Что-то такое было у нее в крови. Но и он кое-что слышал. Может, маловато — и не все, что слышал, ему нравилось, — но все-таки… Он был родителем, но не полностью. Он мог заткнуть уши. Он был отцом.

Но в тот день он слышал то, о чем Шими молчал, ежась на холоде, сдерживая слезы, не выдавая своих чувств. Маноло любил Эфраима гораздо сильнее, чем Шими, но в память о своей бедной умершей жене он старался услышать отчаяние Шими. И в память о своей бедной умершей жене жалел, что не любил его сильнее.

— Ваша мать говорила не только о дикости, — задумчиво сказал он. — Для нее было приключением даже просто задуматься о том, что происходило у вас в головах. «Кто эти мальчики? — спрашивала она меня. — Какое чудо, что мы их сделали!» Она была из тех женщин, кто рожден для материнства. Она была неорганизованной, часто терялась во времени, в отличие от многих матерей, не знала наизусть вашего расписания, не всегда вовремя вас кормила и обстирывала. Эффективность была не в ее стиле. Это я в ней и любил. Она никогда не была целостной, ей самой требовалась мать, а лучше отец. Но ей нравилась мысль о своем перезапуске в вас, в том, чтобы открыть в вас себя, даже стать кем-то еще. «Для этих мальчиков я стала лучше, — говорила она мне. — Не знаю, кого ты видел во мне вначале, но теперь тебе стоит увидеть во мне гораздо больше». Я так и делал. Я любил ее вдвое больше за то, что изнутри она была матерью.

Они сидели долго, пока не стемнело. Даже если замерзли — что с того.

Через некоторое время, оттого, наверное, что отзвуки замороженного горя сыновей стали невыносимо громкими, или оттого, что он не смог дальше жить со своим собственным горем, Маноло исчез в ночи.

Независимо от того, что с ним стало, Шими и Эфраим не переставали обсуждать сказанное им. Правду ли он говорил об их матери? Им она казалась несмелой, почти отсутствующей матерью. Да, она была любящей, даже обожающей их матерью, но только когда спохватывалась, когда у нее получалось забыть свои тревоги — все эти страхи, всю эту уязвимость, боязнь своей материнской непригодности; кто бы мог точно ответить, что это было? Возможно, память о карпатских волках. Они не жаловались, не посмели бы жаловаться на нее друг другу — особенно теперь, увидев ледяной бесчувственный саркофаг, в который она легла. Но примкнуть к чрезмерному отцовскому панегирику материнству было превыше их сил. Им казалось, что материнство было для нее неверным путем, что по натуре она была робкой одиночкой и что была бы счастливее, не умножая себя. Человек не обязан расширяться во все стороны. Существует такая вещь, как самодостаточность. Своей самодостаточности не следует стыдиться. Может, она обманывала мужа, щадя его чувства? Или он сам лгал, говоря все это им, щадя их чувства?

— Правда это или нет, но сам я не осмелюсь завести детей, — говорил Эфраим.

— Это ты сейчас так говоришь, — возражал ему Шими. — Я тоже сейчас ни на что не осмелился бы. Разница в том, что ТЫ рано или поздно передумаешь. Память о ней померкнет, и ты опять станешь собой — полюбишь жизнь. Я тебя знаю, Эфраим. Я видел, как ты уходил в мир с любовью к ветру, хлеставшему тебе в лицо. Сколько раз ты вытаскивал меня из постели с криком: «Вставай, вставай! Ты все проспишь, ты пропустишь день!» И сколько раз я советовал тебе, куда его засунуть, твой день?

— Какая здесь связь? Я люблю жить ради самой жизни, а не для того, чтобы передать ее кому-то еще. Хочу ли я вытаскивать из постели кого-то еще, чтобы и он не пропустил день? С меня довольно, что я пробовал это с тобой. Проба оказалась неудачной. Какой бы ни была мама, обо мне нельзя сказать, что для меня нет жизни без расширения и без заботы еще о ком-то. Мне более чем достаточно меня самого. И потом, ты что, хочешь навьючить на парня ответственность жизни ради тебя?

— Я-то нет, но мы разные. У тебя больше встреч. Ты не шарахаешься от таких вещей, как ответственность. У тебя не бывает обмороков.

— Ты говоришь, что падаешь в обморок, чтобы избежать ответственности? Никогда раньше этого не слышал. Я думал, причина твоих обмороков — чрезмерная чувствительность.

— Мои обмороки от жары. Я теряю сознание от семейного жара.

— Тебе хочется холода? Так я скажу тебе, где его найти. Ступай, ляг рядом с ней.

— Ты несешь чушь. Ты знаешь, о чем я.

— Нет, не знаю, объясни.

— Человеческие отношения. Вот от чего исходит жар.

— Брось, Шими! Человеческие отношения!

— Обезьяны в зоопарке, Эф.

— Мы не в зоопарке.

— Ну, так котята в приплоде.

— Мы не приплод.

— Именно приплод. Ты хоть иногда думал, как это — быть сиамскими близнецами? Представь себе эту жару, Эф. Как будто мало просто иметь младшего брата, который каждую минуту за тобой шпионит.

— Я не твой сиамский близнец.

— Разве что не сиамский.

— Ничего я за тобой не шпионю.

— Не шпионишь?

— Нет.

Уймись, Шими.

— Может, ты это не нарочно, но быть рядом — уже шпионство. Все мы это делаем. Это и зовется семьей.

— Ну, так и не имей семьи.

— У меня ее не будет.

— И меня не будет.

На том и договорились.

И вот теперь он обнимает сына Эфраима.

5

Берил Дьюзинбери трудится над своими обещаниями. Эйфория то и дело прибегает из кухни со своими предложениями. Она в приподнятом настроении. Она знала, что у миссис Берил все получится, с того момента, когда в вечер Вдовьего Бала мистера Кармелли принесли к ней в гостиную полумертвого.

Ей велено не мешать Принцессе думать, поэтому она молча кладет бумажки на стол, за которым та сидит.

— Я не гарантирую, что прочту хоть что-то из этого и уж тем более что что-нибудь использую, — предупреждает Принцесса. — Но я хочу, чтобы ты знала, что я высоко ценю твои старания.

Эйфория делает реверанс — ее научили этому при посещении королевского дворца — и отвечает, что для нее честь просто вносить предложения.

Время от времени Принцесса, желая отдохнуть от праведных трудов, косится на бумажки Эйфории.

Одна ей особенно нравится: «Я выбрала вас среди остальных, потому что когда в доме вы, я меньше отчитываю моих помощниц».

Другая — с ней Эйфории наверняка помогли (она подозревает руку самой королевы) — гласит:

Пусть всему миру нет до нас дела,

Ты один — мой тезаурус.

В третьей, где Принцесса обещает отдать мистеру Кармелли все свои горшки и обеих коз, если он согласится никогда не втыкать булавки в кукол, сделанных по ее подобию, пародируются империалистические замашки хозяйки. Здесь можно заподозрить руку Насти.

Собственные обещания у нее рождаются слабовато. В важные моменты своей жизни она всегда обращалась к литературе, но в прошлом все это были трагические, в худшем случае трагикомические моменты. Ей всегда не хватало юмора при решении собственных проблем, чужой же юмор она не одобряла. С просветленными трудами южноамериканских фантазеров и малоизвестных английских эссеистов, способными вдохновить ее на обещания, она не знакома. В результате все, что она пишет, придавлено свинцовой книжностью. Она переписала, а потом порвала половину сонетов Шекспира, почти всю трагедию «Антоний и Клеопатра» и все обращение Кэтрин Ирншоу к Нелли Дин[27]. «Нелли, я Шими Кармелли» не подходит по стилю и не убеждает.

Время от времени она встает из-за письменного стола и плетется в гостиную, все еще носящую это название, где Шими лежит одетый на кровати и грызет карандаш.

Она еще ни разу не видела его в пижаме и высказывается на сей счет каждый раз, когда считает, что ему следовало бы надеть пижаму.

— Это чересчур интимно, — возражает он.

— Так будет всегда?

— Я не уверен. Я не планирую свой туалет далеко вперед.

— Как продвигаются ваши обещания?

— Я сочиняю их мысленно.

— Почему не на бумаге?

— Вы боитесь, что я их забуду?

— Вы? Нет. В тот день, когда вы что-то забудете, забудет о вращении Земля. Но на случай, если с вами что-нибудь произойдет, я бы хотела знать, где они лежат.

— Я же говорю, у меня в голове.

— А вдруг что-нибудь случится с вашей головой?

— В этом случае мои торжественные обещания вам не понадобятся.

— Это значит, насколько я понимаю, что вы нисколько с ними не продвинулись.

— Такие вещи у меня лучше получаются в ванной комнате, — признается он.

— Какие вещи?

— Раздумья.

— Ну, так и ступайте в ванную.

— Там тоже не получится, ванная выходит на Финчли-роуд.

Она пожимает плечами. Она предупреждала его, что так и будет.

— Вы хотите сказать, что даже временная ванная по эту сторону дороги не годится вам для раздумий?

— Да, это неидеальный вариант, — вздыхает он.

В конце концов Принцесса сделала остававшимся в ресторане «Фин Хо» гостям свое объявление.

Шими при этом не присутствовал. Он шел по улице с Таханом, хотя предпочел бы просто посидеть и поговорить, но опасался, что, глядя в глаза сыну Эфраима, выставит себя идиотом. На ходу он держал Тахана за руку. Было ли у них такое в детстве с Эфраимом? Держал ли вообще когда-либо кого-нибудь за руку? Отцовских чувств он не испытывал, он чувствовал себя тем, кем был, — дядюшкой. Пример соответствующего поведения ему показал когда-то дядя Раффи.

Первые полмили они молчали.

Первым не выдержал Шими.

— Это так…

— Знаю, — сказал Тахан.

После этого молчание длилось еще полмили.

Принцесса была довольна, что Шими отсутствует. Как она написала позже в своем дневнике, без него она не может говорить некоторые вещи, а при нем не посмела бы…

Уж не боюсь ли я его? Нет, это вряд ли. Я не принадлежу к числу вдов, считающих его Иваном Грозным на том основании, что он ходит как в воду опущенный и носит меховую шапку. В оценке человека нельзя следовать за ним самим. Ты Джейн, я Тарзан. Ты Джейн, я Джейн. Та же разница. Люди не знают, кем им предназначено быть. Шими Не-Такой-Уж-Грозный в мамином нижнем белье судил себя по стандартам мужественности, устаревшим уже в те далекие времена.

Оставьте себя в покое, говорю я ему. Из этого следует, что я тоже должна оставить его в покое. Я видела его лицо, когда назвала его своим суженым. В его глазах был страх: что она теперь со мной сделает? Он хочет, чтобы главной была я, но не знает, кому и зачем я его показываю. Вообще-то он отлично держится.

Вот оно что: я боюсь не его, а за него.

Теперь, разобравшись с мистером Кармелли и с его чувствами, я могу сказать то, что хочу, не оглядываясь на него. «Мой суженый» — так я обозначаю его в своем обращении к собранию потомства Лорела и Харди, на что оно реагирует шумом, похожим на громкий фейерверк. Обстановочка как на американских праймериз. Я еще не сказала вам, какие у меня в отношении него намерения, продолжаю я — это была его шутка, но все его теперь мое, — но они снова отбивают ладони и галдят. Все, кроме Стэна и Олли, конечно, эти не могут за меня порадоваться. Я их не осуждаю. Я сама научила их не радоваться за меня.

Знаю, что вы думаете, говорю я. «Очередная ее ошибка». Но позвольте вам сказать: где был бы любой из вас, если бы я не ошибалась? Если я делаю это опять, что с того? Я должна продолжать, иначе не могу. Не стану утверждать, что чему-то научилась. В моем возрасте нужна не мудрость, а удача. А удачлива я дьявольски…

Сейчас вы, надеюсь, сможете познакомиться с тем, кого мне послал дьявол, — с моим неожиданным мужчиной.

Они вертят головами: где этот посланник? Я не объясняю, что он отправился бродить в темноте с последним своим кровным родственником в целом свете, о существовании которого не подозревал до сегодняшнего вечера. Не желаю слышать ваше коллективное «ах!». Думаю, он сейчас испытывает робость. Он всегда ненавидел свет рампы и никогда в жизни не был ничьим суженым. Он ждал Правильную Мисс. И вот появляюсь я. Так что он тоже везучий.

Все они все равно ахают.

В этом месте я погружаюсь в несвойственную мне мечтательность. В мистере Кармелли, скажу я вам, я встретила человека, превосходящего всех остальных — никого не хочу обидеть, — хотя бы потому, что сам он считает себя хуже всех. Поймите, я не хочу его унизить, вовсе нет, когда говорю, что он — единственный взрослый мужчина из всех, кого я встречала, который не сомневается, что в половине случаев он смешон. Когда я ему об этом сказала — а мы друг с другом совершенно откровенны, — он ответил, что я единственная женщина, которая против этого не возражает.

После этого Лорел и Харди подошли меня поцеловать. Надеемся, в этот раз все сложится для тебя хорошо, мама, соврали они. Я позволила китайским коктейлям развязать мне язык. «Что вы оба знаете про этот или про последний раз! — сказала я. — Вы — представители вымершего принципа».

— Мы принадлежим к разным партиям, — зачем-то напомнил мне Пен. Я готова пролить по нему слезу: он так же глух и косноязычен, как его папаша.

Я потянула его за одно глухое ухо.

— Кто говорит о политике? Ты представляешь вымерший принцип мужественности.

Только не спрашивайте меня, в чем состоит этот новый принцип.

Вечер завершается стильно: молдавская потаскуха делает своим мобильным телефоном групповое фото. Подозреваю, что она по-прежнему продает фотографии Лорелу и Харди. Я восхищена ее деловой хваткой. Сразу видно, как меняется Восточная Европа.

— Скажите cheese! — просит она.

Я предлагаю сказать «Берил Кармелли» — так улыбки получатся шире.

Совсем поздно в тот же вечер Принцесса пригласила Шими к себе в комнату, посидеть у ее постели для обмена впечатлениями о событиях вечера. Он дал ей время улечься и вошел, когда она уже сидела в постели в ночной рубашке с невинной вышивкой и с черными завязками на шее. Невинной в том смысле, что лишенной упоминания о смерти. Он опустился на массивный индийский стул, тесемки его развязанной бабочки свисали, как у картежника с реки Миссисипи.

— Ну и вечер! — дружно выдохнули оба.

Когда оба очнулись, была уже ночь.

— Боже мой! — воскликнула Принцесса, проснувшись. Шими так и остался дремать на индийском стуле в развязанной бабочке. — Мы провели ночь вместе!

После этого у нее вошло в привычку звать его к себе.

Однажды вечером Шими возвращается с прогулки с Таханом. Пока что он не горит желанием рассказывать об этих прогулках, ссылаясь на эмоциональное выгорание. По его словам, обнаружение племянника, о существовании которого он не подозревал, так сильно на него повлияло, что он никак не разберется со своими впечатлениями. Это не к спеху, заверяет его Принцесса. Но у него есть вопрос.

— Что имеет в виду Тахан, называя вас «великодушной»?

— В каком контексте?

— В контексте ваших отношений.

— Вы имеете в виду моих сыновей?

— Нет, ваши с ним отношения.

— Вам не пришла мысль спросить об этом его самого?

— Мне помешало смущение.

— Что вас смутило?

— То же самое, что всегда вгоняет меня в смущение и не позволяет задавать вопросы. Не хочется демонстрировать всю степень своего невежества.

— Знаете, как говорят? Если не спросить, то и не…

— Поэтому я и спрашиваю у вас.

— Почему он считает меня великодушной? А что, по-вашему, я не великодушна?

— Меня удивило, что он употребил в отношении матери такой странный эпитет. «Любящая», «близкая», «нежная» куда ни шло…

— Можете не продолжать. Мне трудно выносить, как вы ищете слова, чтобы описать мать. Тахан говорил слова, не относящиеся к матерям, по той простой причине, что я никакая не мать.

— Вы Тахану не мать?

— С чего вы вообще взяли, что я ему мать?

— Вы представили его как лучший экземпляр в вашем потомстве.

— Это фигура речи. Я его вырастила.

Шими долго молчит.

— Значит, он не ваш сын от Эфраима?

— Ох, братья, братья! Сколько вам повторять? Я не помню, были ли мы с Эфраимом любовниками. Тех, с кем спишь только для того, чтобы спать, помнишь только тогда, когда нечего забывать. Когда у тебя больше чувств, дело усложняется. Через пограничную линию желания нельзя переступить ни в ту ни в другую сторону. Поэтому даже при прекрасно работающей памяти невозможно сказать точно, как далеко ты зашла туда или сюда.

— Это состояние мне неведомо.

— Уверена, что нет. При виде границы вы пятитесь. Но сейчас у нас речь обо мне. Я могу быть уверена в одном: я никогда не носила ребенка вашего брата.

— Кто же его выносил?

— Не знаю.

(Цыганка, думает Шими. Эфраим угнал ее фургон, а потом похитил ее честь.)

— Разве он вам не говорил?

— Наверное, говорил, только я не помню. Кому какое дело?

(Определенно цыганка.)

— Как кому? Допустим, матери. Допустим, самому Тахану.

— Знаю, матери — это ваша тема, но зачем вам Тахан? Он вам жаловался, что чувствует себя сиротой?

— Для этого не было времени. Нам надо было многое обсудить.

— Например, мое великодушие. Какой странный разговор!

— Еще бы не странный!

— Надеюсь, вы не огорчены тем, что познакомились с ним?

— Как можно?!

— Вижу, вас огорчаю я. Чем?

— Тем, что утаивали от меня его существование.

— Сначала я должна была узнать у него, как он отнесется к знакомству с вами. Он был за границей. В отличие от нас с вами, он вершит добрые дела в чужих краях. Насчет вас я тоже не всегда была уверена, что вам нужна эта встреча.

— Значит, вы не с самого начала планировали сбросить на меня эту бомбу?

— Начать с того, что меня изрядно подводит память. Наверное, не с начала. Но потом мне стало ясно, что без этого никак нельзя. Что это мой долг. Ведь вы не хотели бы, чтобы я промолчала?

— Нет, не хотел бы. Но мне по-прежнему неясно, что произошло. Если он не ваш сын, значит, Эфраим вам его подбросил?

— В корзинке? Нет. Это симпатичное предположение, допустим, я похожа на дочь фараона, у меня даже есть головной убор в виде кобры. Но нет, все было не так. Я взяла его к себе после того, как мне его представил Эфраим. Я не задавала вопросов. Я была в большом долгу перед Эфраимом. У Тахана не было матери — так, по крайней мере, это мне представил Эфраим.

— Зато вы сами были далеко не бездетны.

Наступает ее очередь выдержать долгую паузу.

— Неужели? — Пауза никак не кончается. — Как быстро вы забыли мои признания. Это при вашей-то поразительной памяти!

Он густо краснеет, вспоминая нарисованную ею картину: простая девушка, безрадостно катящая коляску по голой пустоши. Ты негодная мать, говорила ей тетка, и она соглашалась. С тех пор она произвела на свет Лорела и Харди, но грех отказа от одного ребенка нельзя искупить рождением других.

Она говорила ему, что больше никогда-никогда не видела мальчика, и Шими, сочувствуя ей, интересовался, сколько длилось это никогда-никогда. Недолго, если мерить мерой его сострадания.

— Простите, — говорит он. — Я сам не ведаю, что несу.

Не мой рот тому виной, думает он, и не моя память, а моя душа. На чужое смирение у меня нет времени, только на свое собственное.

Она знает, что творится в его пылающей голове, потому что умеет в нее заглядывать.

— Лучше возьмите светлую сторону, — советует она.

— Нет никакой светлой стороны.

— В вас все еще живет краснеющий мальчишка.

— Я бы хотел, чтобы мой внутренний мальчишка умер.

— Напрасно. И потом, не исключено, что я еще в силах вас шокировать. Это делает из вас моего должника.

— Что наводит вас на мысль, что меня еще можно шокировать?

— Шокировать вас можно будет всегда…

Ну что же, ну что же…

Ну что же, раз безопаснее жить в гуще своего собственного стыда, чем где-либо еще, то он рассказывает ей об обломке человека в инвалидном кресле, однажды попросившем его перед общественным туалетом об интимнейшей из услуг. Собрат по несчастью. «Я в отчаянии, помогите». Зловонный слипшийся рот. Запах разлагающегося тела. «Внутри я не справляюсь». Не справляюсь!

Кто, не справляясь с чем-то, обратится к Шими? Кто не увидит, что он собой представляет?

— Как же вы поступили? — интересуется Принцесса.

Его удивляет, что ей нужен его ответ.

— Вы и правда хотите это знать?

— Вы и правду не хотите мне этого говорить?

— Чего я действительно хочу, так это чтобы разверзлась земля…

— Да-да, — говорит она, — я уже все это слышала. Вам всегда хочется, чтобы разверзлась земля. Пора смириться с тем, что этого не случится. Просто скажите, как вы поступили.

— Я отвернулся от него и убежал, — отвечает он.

Это достойно повторения: Я отвернулся от него и убежал.

Она смотрит на него долго и сурово, потом манит его к себе. Он опускается у ее постели на колени — маленький мальчик, ждущий отповеди.

Она берет в руки его голову, ласково кладет ладони ему на виски. Так держат хрустальный шар.

— Что вы делаете? — спрашивает он.

— Стараюсь, чтобы ничего не выпало.

Она гадает, сможет ли он вот так, с закрытыми ушами, услышать Музыку Сфер.

Оба не знают, как долго она не отрывает рук от его головы: минуту, час, какую-то другую пока еще не открытую меру времени.

— Теперь я сделаю это для вас, — говорит он, отнимая от своих висков один за другим ее пальцы.

— Мне уже поздно, — возражает она. — Из меня давно выпало почти все.

Он напоминает ей ее же слова: ничто и никогда не поздно.

Потом он кладет ей на виски свои ладони: сначала одну, потом другую. Так ребенок осторожно держит доверенную ему немыслимую ценность.

«Влюбленные», VI карта Таро

Примечания

1

Schhh… you know who (англ.) — слоган в рекламе популярного тоника. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Меланхолия (нем.).

3

Не утруждайтесь (фр.).

4

У. Шекспир, «Антоний и Клеопатра». Пер. М. Донского.

5

Противнее, вреднее (англ.).

6

«Песнь Песней».

7

Жизнь — сказка, рассказанная идиотом (англ.).

8

Крупный торговый центр (англ.).

9

Я тебя люблю (фр.).

10

Я тебя ненавижу (искаж. фр.).

11

Неверующий (англ.).

12

Имеется в виду Невилл Чемберлен и объявление им войны Германии 3 сентября 1939 года.

13

У. Шекспир, «Гамлет». Пер. П. Гнедича.

14

Злое (фр.).

15

Узкие полоски тоста для макания в яйцо.

16

Здесь и далее пер. Т. Щепкиной-Куперник.

17

Термин из диалога Платона «Теэтет», означающий «повивальное искусство».

18

Возлюбленный О. Уайльда, за связь с которым драматург отбывал тюремное заключение.

19

Послание к ефесенянам 4:32.

20

Стихотворение Э. Бронте «Воспоминание», пер. Т. Гутиной.

21

Улица в лондонском районе Мейфэр, известная магазинами и мастерскими по пошиву мужских костюмов.

22

Я огонь и воздух (англ.).

23

Но это неважно (нем.).

24

Британо-американские киноактеры и комики довоенных времен, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино.

25

У. Шекспир, «Король Лир».

26

Игра слов: gay по-английски — и «веселый», и «гомосексуалист».

27

Персонажи романа Эмили Бронте «Грозовой перевал».

28

У. Шекспир, «Гамлет». Пер. П. Гнедича.

Content

Говард Джейкобсон
Пожить немного

Книга первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Книга вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Книга третья

1

2

3

4

5

Примечания