Кристина Ульсон

Мио-блюз

Так больно читать «Лотос-блюз». В смысле, я чертовски хорошо помню, как все было. Люси в конторе экспериментировала с солнцезащитными кремами, а я тайком бегал по свиданиям. Но после Техаса от всего этого веселья не осталось и следа. Так что приготовьтесь. История, которую я собираюсь рассказать, намного тяжелее. Намного страшнее. Это уже не Лотос-блюз. Речь пойдет о Мио.

М. Б.

KRISTINA OHLSSON

MIOS BLUES

Published by agreement with Salomonsson Agency

© Kristina Ohlsson, 2015

© Н. Федорова, перевод на русский язык, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2021

Издательство CORPUS ®

Вступление. “Кто вы?”

РАСШИФРОВКА ИНТЕРВЬЮ С МАРТИНОМ БЕННЕРОМ (М. Б.)

ИНТЕРВЬЮЕР: КАРЕН ВИКИНГ (К. В.), независимая журналистка

Стокгольм

М. Б.: Кто вы?

К. В.: Меня зовут Карен Викинг. Я близко дружила с Фредриком Уландером, с которым вы работали.

М. Б.: Вот как? Близко дружили?

К. В.: Да. Но я понимаю ваши сомнения, а потому сообщу вам ту же информацию, какую получила сама. После смерти Фредрика… кстати, вы ведь знаете, что он умер?

М. Б.: Да, знаю. И мне очень жаль.

К. В.: Мне тоже. Он был одним из самых близких моих друзей, почти как брат. Я… Так или иначе, через несколько дней мне позвонил Вернер, они жили вместе. В банковской ячейке Фредрика он нашел толстый запечатанный конверт на мое имя. Там было четко обозначено, что вскрыть конверт должна именно я.

М. Б.: Понятно.

К. В.: В тот же вечер я забрала у Вернера этот конверт. В нем оказалась толстая пачка бумаги и короткое письмо, где Фредрик заявлял, что, если он исчезнет или умрет, я должна связаться с вами. Он писал, что вы встречались с ним, когда попали в неприятности, и что крайне важно сохранить историю, которую вы ему рассказали.

М. Б.: При жизни он что-нибудь говорил о нашем сотрудничестве?

К. В.: Нет. Но кое-кто из нас догадывался, что он занят какой-то весьма щекотливой проблемой.

(Молчание.)

К. В.: Если я понимаю правильно, вы с Фредриком не закончили работу. Потому что история продолжалась. Или я не права?

М. Б.: Вы правы, и, пожалуй, именно поэтому Фредрику было так важно, чтобы мы с вами встретились. Ведь он знал, мы остановились на полпути, и я наверняка захочу, чтобы вторая половина была задокументирована так же хорошо, как и первая.

К. В.: И что же теперь? Вторая часть завершилась?

М. Б.: Да. Теперь все позади.

(Молчание.)

К. В.: О’кей, так ка́к вы хотите? Расскажете, что произошло?

М. Б. Охотно. Раз Фредрик поручил эту задачу именно вам, значит, на вас можно положиться. Так я и сделаю. Со своей стороны вам необходимо понять и принять главные условия. Все, что я расскажу, должно остаться между нами. Только если я умру или исчезну, вы можете опубликовать эту историю. Понятно?

К. В.: Разумеется. Сами видите, Фредрик написал об этом в своем письме.

М. Б.: Кстати, как много вам известно? Как много Фредрик успел записать перед смертью? Всё?

К. В.: Думаю, да. Но, наверно, вам лучше прочитать самому? Он то записывал развернутый текст, то как бы резюмировал. Я бы с удовольствием сделала из развернутого текста книгу. Фредрик подыскал отличное название.

М. Б.: Какое же?

К. В.: Лотос-блюз.

Лотос-блюз

Краткое содержание

Меня зовут Мартин Беннер, я адвокат. До недавнего времени у меня было все. Женщины, карьера, чертовски богатая жизнь и чудесная дочка. Сейчас многое изменилось. Жизнь стала другой. А сам я потерял уверенность. Возможно, причина в моих слабостях. Я вечно гоняюсь за клевыми девчонками, и в частной жизни, и в профессии. И, увы, кое-чем за это поплатился. Например, любовными отношениями с Люси, с которой вместе работаю и иногда сплю.

Ко мне в контору пришел парень. Назвался Бобби и попросил помощи. Его сестра попала в очень скверную ситуацию. Ее безвинно обвинили в пяти убийствах. В газетах ее называли Сарой Техас. На самом деле ее имя — Сара Телль.

Бобби попросил меня защищать сестру. И отыскать ее пропавшего сына Мио. Первый адвокат сестры плохо выполнил свою работу. Бобби считал, что я справлюсь лучше. Но это лишь одна проблема. Сары уже не было в живых. Получив в СИЗО увольнительную, она покончила с собой. Как раз накануне судебного заседания. Юристы-эксперты сходились во мнении, что ее осудят за все убийства. Улик хватало. И она дала признательные показания.

Тем не менее я согласился, но только на одну задачу: добиться для Сары оправдания. Ее пропавший сын Мио меня не интересовал. Он исчез из детского сада в тот же вечер, когда во время увольнительной сбежала его мама. Полиция полагала, что Сара забрала его с собой и он тоже мертв. У меня не было причин думать иначе.

Очень скоро я обнаружил пробелы в полицейском расследовании. Похоже, они работали спустя рукава, целый ряд зацепок вообще не проверили. Сара устроилась няней в Штатах, в Техасе, и именно там якобы совершила два первых убийства. Но ее лучшая подруга Дженни, тоже работавшая в Техасе няней, сомневалась. Даже очень сомневалась. Она побывала у меня и рассказала, что может обеспечить Саре алиби на время первого убийства.

Дальше события развивались очень быстро. Дженни убили. Бобби тоже. Только вот погибший Бобби оказался не тем парнем, который приходил ко мне в контору. Полиция утверждала, что есть свидетель, видевший, как Дженни сбила машина, похожая на мою. “Порше”. Этого свидетельства, вкупе с тем обстоятельством, что я имел контакт с обеими жертвами, было достаточно, чтобы сделать меня подозреваемым. Дознание вел мой знакомый, Дидрик Стиль. Человек симпатичный и полезный (он вел и дознание против Сары), от которого я теперь старался держаться как можно дальше.

Мы с Люси отправились в Техас. Я думал, что если сумею доказать невиновность Сары в одном из тамошних убийств, то смогу снять с нее и остальные обвинения. А еще думал, что оправдание Сары разрешит и мои собственные проблемы. Тогда меня не осудят за двойное убийство Дженни и Бобби, и моя жизнь вернется в привычную колею. Во многом мною двигала любовь к Белле. Четырехгодовалую дочку сестры я опекал с девятимесячного возраста, поскольку ее родители погибли в авиакатастрофе. Я изо всех сил стараюсь быть ей хорошим отцом и люблю девочку больше всего на свете. Кстати говоря, это тоже оказалось моей ахиллесовой пятой.

В Техасе мы узнали больше, чем надеялись. Как выяснилось, фактически Сара действительно совершила первое убийство, в котором ее обвиняли. Но это была самооборона. Кроме того, мы узнали, что Сара занималась проституцией и принадлежала к сети мафиозного воротилы, построенной на торговле наркотиками и женщинами. Короля мафии звали Люцифер.

Сару связывали с Люцифером весьма особенные отношения. Она была его тайной любовницей, а когда поняла, что ждет от него ребенка, вернулась домой, в Швецию. Но скрыться ей не удалось. Люцифер имел широкие связи и мог получить любую информацию. Вскоре он установил, куда она уехала и почему.

Он приехал в Стокгольм и попросил Сару вернуться с ним в Штаты. Она отказалась. Тогда-то и узнала, что в качестве наказания и средства нажима каждый раз, когда она скажет “нет”, он будет убивать человека, а в убийстве обвинят ее. Три раза она сказала “нет”, и три раза Люцифер совершал в Стокгольме убийства. Вскоре Сара сидела в полиции, обвиненная ни много ни мало в пяти убийствах. Двух в Техасе и трех в Стокгольме. Ее сын Мио попал в приемную семью.

Получив увольнительную под охраной, Сара сбежала. Я предполагал, она хотела обеспечить безопасность себе и сынишке, но как все произошло, никто не знает. Так или иначе, сынишка тоже пропал. В детском саду его не было, у приемных родителей тоже. В полном отчаянии Сара утопилась, прыгнув с моста Вестербру. Мио так и не нашли.

И пропал не он один. Мою любимую Беллу тоже похитили. Уезжая в Штаты, я оставил ее в Швеции. Чтобы обеспечить ей максимальную защиту, спрятал ее в шхерах, у ее деда и бабушки по отцу. Кроме того, ее охранял человек по имени Борис, мой давний клиент. Клиент — и мафиозный босс. Но даже это не помогло. Она исчезла, когда я был в Техасе, но не прошло и двух суток, как ее вернули. Люцифер не был детоубийцей, он просто хотел остановить меня. На мой мобильник позвонил незнакомец и сообщил, что девочку вернули мне на время. Он уже забирал ее и может сделать это еще раз. Если я не помогу ему отыскать пропавшего сына Люцифера, Мио. А вот когда помогу — Белла останется у меня.

* * *

Вот такова ситуация сейчас. Мою дочку похищали, и если я не постараюсь, то могу расстаться с нею навсегда. Мне надо напрячь все свои силы и найти Мио. Кроме того, надо выяснить, кто хочет засадить меня за два убийства. Ведь, как утверждает Люцифер, к этому он отношения не имеет.

Люцифер. Мне ужасно хочется узнать, кто он. Чтобы у зла появилось лицо и я избавился от этой чертовщины. Кой-какие факты указывают на то, что Люцифер — это шериф Эстебан Стиллер, с которым я встречался в Хьюстоне. Но тут я копать не смею. Ведь тогда Белла умрет.

В моей жизни нет ничего важнее Беллы. Теперь я точно знаю. И ради нее я стараюсь придерживаться правил и не выпытывать слишком много информации. Но голод бушует в крови, и я ничего не могу с этим поделать. Это все равно, что идти по канату. Нужно все время смотреть вперед, а не вниз.

Иначе я сразу упаду.

Часть I

“Когда Мио исчез”

РАСШИФРОВКА ИНТЕРВЬЮ С МАРТИНОМ БЕННЕРОМ (М. Б.)

ИНТЕРВЬЮЕР: КАРИН ВИКИНГ, независимая журналистка

Стокгольм

К. В.: Ну, как вам “Лотос-блюз”?

М. Б.: Обалдеть. Давайте начнем. Я рассказываю, вы записываете. Как мы делали с Фредриком.

К. В.: С чего начнете? С того, что случилось сразу после возвращения Беллы?

М. Б.: Конечно. О первых днях можно рассказать очень коротко. Сначала мы съездили в больницу, где Беллу осмотрели. Потом поехали ко мне на квартиру и остались там. Я выходил из дому только встретиться с Фредриком и с полицией, и все. А затем приступил к работе над полученными заданиями.

К. В.: Какими именно? Просто хочу убедиться, что мы всё понимаем одинаково.

М. Б.: Я должен был выяснить, что случилось с Сариным сыном Мио. Такое задание дал мне Люцифер. Кроме того, предстояло узнать, кто подставлял меня под два убийства и почему. К этому Люцифер касательства не имел, так он сказал.

К. В.: Не было ни малейшего повода заподозрить, что он лжет?

М. Б.: До этого мы еще дойдем. Но сперва я хотел бы прояснить совсем другое.

К. В.: Что же?

М. Б.: Так больно читать “Лотос-блюз”. В смысле, я чертовски хорошо помню, как все было. Люси в конторе экспериментировала с солнцезащитными кремами, а я тайком бегал по свиданиям. Но после Техаса от всего этого веселья не осталось и следа. Так что приготовьтесь. История, которую я собираюсь рассказать, намного тяжелее. Намного страшнее. Это уже не Лотос-блюз. Речь пойдет о Мио.

К. В.: О’кей, тогда я скажу так: если б вы сами записывали этот рассказ, какой была бы первая фраза?

(Молчание.)

М. Б.: Вот какой: “В кошмарных снах меня всегда хоронили заживо”.

1

Воскресенье

В кошмарных снах меня всегда хоронили заживо. Каждый раз. Сперва я не понимал, что произойдет. Безмолвные люди крепко держали меня за руки, заставляли идти вперед. Не медленно, не быстро. Ночь, небо черное. Воздух жаркий, густой. Мы шагали вроде как по заброшенной промзоне. Очертания огромных темных машин высились вокруг, словно тени, отлитые в железе. Я хотел спросить, где мы и куда идем. Но кляп не позволял говорить. Царапал изнутри щеки и нёбо, впивался в уголки рта. Натирал язык, как шершавая тряпка. И с ногами было как-то не так. Их связали веревкой, из-за чего я мог делать только короткие шаги. И делал их куда больше, чем мои стражи. Это меня пугало.

Как часто пугается взрослый человек? В общем-то редко, считаные разы. Ведь по-настоящему нас пугают очень немногие вещи. Мы знаем, что почти все разрешается само собой, что на мелочи не стоит обращать внимание. Сущий подарок — перерасти вечные детские страхи, научиться видеть перспективу происходящего. Одно плохо — избавление от страхов несет с собой болезненное осознание того, чего на самом деле стоит страшиться.

Утраты близких и любимых.

Утраты собственного здоровья или жизни.

И, в редких случаях, боли или муки.

Пока я то шел сам, то меня тащили по заброшенной промзоне, я знал, что умру. Вот это в кошмарах, кстати, очень интересно. Почти всегда нам известно, как все кончится. Потому что на уровне подсознания мы догадываемся, почему нам это снится. Знаем, какие конкретные события и опыт вызывают у нас те или иные реакции, и отчасти именно эти события и питают страх. Память имеет почти безграничную власть над нашими мыслями.

Кошмары начали мучить меня сразу после того, как мне вернули Беллу. После нашей поездки в Техас. Во сне я одновременно пытался и сопротивляться, и проснуться. И ни единого разу не преуспел. Кошмар продолжался, а я ничего не мог поделать. Безмолвные люди в черном двигались неумолимо, как морской прилив и отлив. Я жевал кляп, пытался издать хоть какой-то звук. Не получалось. Никто не желал сказать, куда меня ведут. Никто не желал сказать, что я сделал.

В конце концов я все-таки понял. Начал узнавать обстановку. Понял, что за машины вокруг и что они некогда делали с нашей землей. Я бывал здесь раньше. И никогда не собирался сюда возвращаться. Я начал кричать и упираться. Но мужчины волокли меня дальше. Я висел на их руках, мои стопы и икры скребли по земле. Джинсы порвались, мне стало больно.

Все это время я пытался кричать. Даже когда мы стояли у вырытой заранее ямы. Хотел попросить прощения, рассказать, что все было ужасным несчастным случаем. Но не мог издать ни единого членораздельного звука. И вот тогда разрыдался. Хрипло, горячо, мучительно. Дрожал всем телом, молил о пощаде. Никто не слушал. Меня столкнули в яму. Она была глубокая, метра два, не меньше. Я упал на живот, почувствовал, как что-то сломалось. Ребро? Или два ребра? Левое легкое горело, я невольно попробовал перевернуться.

А они тем временем взялись за лопаты и начали сыпать на меня землю и песок. Методично, в полной тишине хоронили меня заживо. Ни на миг не останавливались. Ни когда я стал на колени, ни когда поднялся на ноги. Руки у меня были связаны за спиной, и я знал, что выбраться не смогу. Просто стоял и безмолвно кричал, меж тем как страх завладевал остатками рассудка. Я встречал смерть стоя. Когда земля дошла до подбородка, глаза уже заволокло искристым туманом.

Просыпался я, только когда земля накрывала меня с головой.

* * *

— Что тебе снится, Мартин?

Мы завтракали, и Люси пыталась поймать мой взгляд над столом. Много ночей подряд она видела, как я обливаюсь потом. Я не ответил, и она продолжила:

— Такое впечатление, что сон все время один и тот же. Так?

— Я не помню. Что тут странного, если после всего, что нам довелось пережить, мне снится черт-те что?

После всего, что нам довелось пережить. Ложь, но Люси не могла этого знать. У моих снов был единственный источник — Техас. Об этом я молчал.

Я отпил кофе и обжегся:

— Ч-черт.

Люси все смотрела на меня.

— Ты мечешься в постели, — тихо сказала она. — Кричишь.

Я отставил кружку с кофе.

— Вот как. И что же я кричу?

Спросил я главным образом потому, что она ждала от меня каких-то слов.

– “Я знаю, где он”. Ты кричишь: “Я знаю, где он”. Но ты ведь не знаешь?

На миг время замерло.

— Мартин, ты ведь не знаешь? Не знаешь, где Мио?

Я опомнился, покачал головой:

— Конечно, не знаю.

Завтрак закончился в молчании. Я думал о том, что секреты — полная чепуха. Можно похоронить их как угодно глубоко; рано или поздно они все равно вылезут на поверхность. Особенно если по доброй воле возвращаешься на место преступления.

Люси думала, я кричал, что знаю, где Мио. Но только я один знал, о чем на самом деле говорил. О ком говорил.

“Я знаю, где он”.

Ну да, это я знал. Но тот, о ком я говорил, не имел к Мио ни малейшего касательства.

Или имел?

2

Живые и мертвые. До чего же острая грань их разделяет. Болезненная, пугающая. Когда навалились кошмары, я уже вконец выбился из сил. Еще бы — меня безвинно подозревали в двух убийствах, я совершил безумное блиц-путешествие в Техас, потом лишился дочки, но вскоре ее вернули. У меня не было отчетливого ощущения, насколько безотлагательно задание разыскать Мио. Сказать по правде, меня это и не волновало. На первых порах. По Библии, Господь сотворил землю за шесть дней. В день седьмой Он отдыхал. Мы поступили наоборот. Шесть дней мы с Люси отдыхали. А потом взялись за работу. В воскресенье.

— С чего начнешь? — спросила Люси.

Хороший вопрос.

— Попробую снабдить его лицом. И наведаюсь на то место, где он исчез, в детский сад.

Я понятия не имел, как выглядит Мио. Высокий он для своих лет или, наоборот, маленький? Толстый или худой? Длинноволосый или с короткой стрижкой? Меня раздражало, что я так долго оставлял без внимания отсутствие фотографий. А ведь ни разу и нигде мне не попадалось фото мальчика. Ни в материалах предварительного расследования, ни в газетах, ни в интернете. Раньше у меня были хорошие контакты с полицией, я мог легко получить ответ на вопрос, куда, черт возьми, подевались все фотографии Мио (если они вообще существовали). Но теперь эти контакты — дело прошлое. Да и незачем возбуждать любопытство полиции, их ведь наверняка заинтересует, для чего мне понадобилась фотография Мио.

Но у кого, если не считать полиции, могла быть фотография Мио? У него есть бабушка. И тетя. Жанетта и Марион. Я решил связаться с обеими. Ни та, ни другая не перезвонила. Шли часы. Ну и хрен с ними. Будто у меня нет других важных дел, которыми надо заняться. Например, съездить туда, где последний раз видели Мио.

Машина с ревом рванула с места. Мой распрекрасный “порше-911”. Пахнущий кожей, точь-в-точь как когда был совсем новый. В остальном новизны поубавилось. Шикарные автомобили не дружат с маленькими детьми. Белла старалась, как могла, но ее следы все равно обнаруживались повсюду. Хотя главная проблема вряд ли в Белле. Просто после всего случившегося сидеть за рулем этой машины было не очень приятно. По возвращении из Техаса я попросил парней Бориса — ну, того мафиозного босса — хорошенько осмотреть автомобиль, и они нашли так называемый жучок, следящее устройство, которое полиция установила в машине, чтобы держать под контролем мои передвижения. Не мешало устроить моим противникам веселую жизнь, и Борисовы парни переставили жучок на какой-то доставочный фургон. Мои новые маршруты наверняка заставят многих полицейских поломать голову.

Уже перевалило за полдень, и первым делом я забрал Беллу. А потом поехал на юг. Белла провела день у бабушки, у моей мамы Марианны, и явно повеселела, когда поняла, что домой мы поедем не сразу. Взгляд ее горел энтузиазмом. Порой ее короткая память ужасно меня пугала. Как она могла веселиться? Всего неделя прошла после смерти ее деда и бабушки в пожаре и после ее похищения. Ей бы, наверно, следовало быть вне себя от… ну, не знаю… от горя, страха, тревоги? Похищению я не придавал большого значения. Она находилась у похитителя меньше сорока восьми часов и, вероятно, большей частью спала, накачанная успокоительным. Об этом она, естественно, ничегошеньки не помнила. Но деда и бабушку помнила и временами спрашивала о них. Так что должна бы о них горевать. И тосковать. Вот как думал я, взрослый человек.

Белла смотрела на все по-другому. Я объяснил ей, что бабушка с дедом уехали и никогда не вернутся. Но Белле всего-навсего четыре года. Она не понимает, что такое “никогда”. Не понимает, что некоторые вещи и состояния бесконечны.

“Они умерли, — сказал я. — Как и твои мама и папа”.

Белла кивнула, очень деловито и без сантиментов. Она знает, что ее родители погибли в авиакатастрофе, когда она была совсем маленькая. Знает, что я не настоящий ее папа, а брат ее мамы. Но это не означает, что она понимает смысл моих слов. Она не понимает, что, если б моя сестра и зять остались живы, у нее была бы, вероятно, совершенно другая жизнь. Жизнь с любящими родителями, которые всегда рядом, обожают устраивать барбекю, проводить лето в домике на Эланде, кататься на лыжах зимой, а на выходные брать напрокат фильмы. Обыкновенные люди с обыкновенной жизнью и заботами. Они бы приглашали на обед другие семьи с детьми и наверняка подарили ей братишек и сестренок.

Я припарковал машину в нескольких кварталах от того места, куда мы направлялись.

— Тут мы выйдем, — сказал я и помог Белле выбраться из машины.

Пока мы шли по тротуару, я держал ее за руку. Она вправду похожа на свою маму. Раньше я не задумывался об этом, но так оно и есть. Чисто внешне Белла — копия своей матери.

— Куда мы идем? — спросила она.

— Пройдемся мимо одного детского садика, — ответил я.

Мимо детского садика Мио. Мимо “Тролльгордена”. Но об этом я умолчал.

Вообще-то я мог бы съездить сюда до того, как забрал Беллу, а не после. Но решил взять ее с собой. Так лучше. Многие не доверяют одиноким мужчинам, шныряющим под вечер возле детского сада. Особенно если они выглядят, как я. Темнокожие и высокие. В Швеции цвет кожи что угодно перевесит. Не имеет ни малейшего значения, что на мне дорогущая рубашка и ботинки ручной работы из Милана. При виде меня любой швед первым делом думает не об успехе, а о проблемах.

На игровой площадке детского сада резвились детишки, но их было немного. Пожалуй, игровых площадок тут поблизости вообще раз, два и обчелся. Так что здешняя пригождалась и в воскресный день. Солнце по-прежнему стояло довольно высоко. Еще можно порадоваться лету. Во всяком случае, если у тебя есть время. У меня его не было.

Белла с интересом смотрела на детей.

— Мы с ними поиграем? — спросила она и шагнула в их сторону.

Я машинально сжал ее ручку.

— Нет. Мы просто пройдем мимо.

Если Белла не понимала, что означает гибель родителей, то уж точно не могла понять, какой смысл прогуливаться мимо веселой детской площадки и не заходить туда. Не участвовать в играх.

— Почему? — спросила она.

Голос у нее изменился. Из радостного стал недовольным и обиженным. Как в апреле резкие скачки от солнца к снегу.

— Потому что дети на площадке нам незнакомы.

Я был доволен своим ответом. Белла как будто бы тоже, потому что замолчала.

Когда мы подошли к калитке детского сада, я чуть замедлил шаг. Не настолько, чтобы остановиться, но достаточно, чтобы внимательно присмотреться. Фотографировать нельзя. Если мне нужны фотографии, придется заехать попозже еще раз.

Вот здесь он исчез, думал я.

Но как, черт побери?

Дети не исчезают. Их теряют взрослые, которые плохо за ними присматривают. Я прочел полицейские протоколы, связанные с исчезновением Мио. Воспитатели детского сада рассказывали о самом обычном дне. Утром приемные родители привели Мио в садик. Мальчик хлюпал носом и казался усталым, но после обеда повеселел. Ровно в два всех детишек одели и вывели гулять. Часом позже им дали полдник, прямо на воздухе, хотя стояла осень и день выдался холодный, но солнечный, погожий и дети так хорошо играли. Как сказала одна из воспитательниц, все было тихо-спокойно.

Возможно, в том-то все и дело. Что было тихо-спокойно. Вероятно, поэтому персонал расслабился. Настолько, что никто не заметил, как один из малышей исчез. Всполошились, только когда за ним пришла приемная мама. К тому времени солнце уже село, и никто знать не знал, что случилось.

Я обвел взглядом двор. Его окружала стальная ограда высотой не меньше семидесяти сантиметров. Вдобавок перед нею тянулась живая изгородь, правда не сплошная. Взрослый, который хотел перешагнуть через ограду, легко мог это сделать, не вламываясь в кусты. Но четырехлетний ребенок? Вряд ли.

Я искал слабые места — дырку в ограде, участок, где ограда вообще отсутствует. Ничего такого не видно. В тот последний раз, когда покинул детский сад, Мио наверняка вышел через калитку. Или кто-то взрослый перенес его через ограду.

Белла шла нога за ногу. Сандалии шаркали по асфальту, ведь ноги она толком не поднимала. Еще несколько минут — и она задаст мне жару. Это у нее уж точно не от мамы. Сестра не умела перечить, не умела настоять на своем. Невмоготу мне было видеть, как она покорно склоняется перед окружающими людьми. Перед начальником, перед мужем, перед коллегами. Передо мной.

— Я хочу домой, — сказала Белла.

— Сейчас поедем, — сказал я.

Один из мальчишек на площадке заметил меня. Наморщив лоб, подозрительно уставился на нас с Беллой во все глаза.

Мне действовало на нервы, что за мной наблюдают, пусть даже наблюдатель — маленький ребенок. Я покрепче взял Беллу за руку и сказал:

— Все, едем домой, приготовим спагетти с мясным соусом.

Мы повернули обратно, к машине. Я помог Белле пристегнуть ремень и сел за руль. Круто развернул “порше” и в последний раз миновал детский сад. Белла смотрела на ребятишек, игравших возле качелей, но не говорила ни слова. Она вообще болтает не так уж много. Знает, что от этого толку мало, что таким манером она своего не добьется.

“Тролльгорден” расположен во Флемингсберге[1]. Я выехал на Худдингевеген и взял курс на север, к центру.

— Кушать хочу, — сказала Белла, когда мы нырнули в Южный туннель.

Я бросил взгляд на часы. Нет, она не проголодалась. Просто заскучала.

— Скоро приедем, — ответил я.

Лето, воскресный день. Автомобилей на улицах почти нет. Пульс королевской столицы изрядно замедлился.

Но, как говорится, ягодки были еще впереди. Случилось это у перехода перед “Галереей”, торговым центром на Хамнгатан. По встречной полосе ехал грузовик. У перехода ждала старая дама. Я нажал на педаль тормоза.

Безрезультатно.

Еще раз нажал на тормоз, скорее с удивлением, чем с испугом. Педаль заклинило. Дама уже шагнула на зебру.

— Ах ты черт.

Отчаянно сигналя, я давил на окаянную педаль. И думал:

Вот здесь я второй раз убью человека?

3

Обошлось. Старая дама в испуге отпрянула назад, и я промчался мимо. И страшно неприятная мысль, которую только что в отчаянии сформулировал мой мозг, исчезла. Будто сама поняла, как ей не рады.

Я инстинктивно изо всех сил топнул по тормозу. Чуть ли не встал. И тут под педалью словно что-то лопнуло, и машина затормозила так резко, что сработали подушки безопасности.

Белла закричала. Я слышал, как позади взвизгнули по асфальту покрышки нескольких автомобилей. У меня перехватило дыхание (так часто бывает, когда срабатывает подушка безопасности) — вот сейчас кто-нибудь в нас врежется. Но нет.

В полном смятении я открыл дверцу и кое-как выбрался наружу. Обежал вокруг машины, вытащил Беллу.

— Все хорошо, — сказал я, утирая ей слезы. — Все… в порядке.

Вокруг собралась толпа, глазела на замершие машины. Старая дама сидела на тротуаре, в шоке, но невредимая.

— Пошли, — сказал я и взял Беллу за руку.

Вернулся к “порше”, к водительской дверце. Сел на корточки, осмотрел пол. Чем это пахнет? Я нагнулся ниже. И поначалу ничего не понял. Но запах — очень знакомый. Белла крепко вцепилась в меня, когда я сунул голову в машину. И вот тут я сообразил, в чем было дело.

Апельсин. Белла собиралась взять его к бабушке, а в машине уронила. Что он мог закатиться не куда-нибудь, но под педаль тормоза, ни ей, ни мне даже в голову не пришло. Вот и всё. На этот раз.

Люси смеялась до слез (до чего же приятно было снова видеть ее чудесную улыбку!), когда мы вернулись домой и я рассказал, что случилось. Самому мне было не до смеха.

— Кажется, я возненавижу “порше”, когда все кончится, — сказал я.

– “Порше”?

— Я ни секунды не сомневался, Люси, что кто-то поработал с тормозами. Ни секунды.

Люси погладила меня по щеке.

— Я уже начала готовить обед.

— Пахнет хорошо.

Про себя я подумал: чем мы занимаемся, черт побери? Не станем же играть в семью?

С тех пор как Беллу вернули, Люси ночевала у меня. И я не ставил это под вопрос, повода не было. Я и Белла — мы оба нуждались в ней, вот и все. Однако прошло уже несколько дней. Вполне достаточно, чтобы я начал паниковать. Белла — единственная, кто жил вместе со мной, взрослым, в одной квартире. Думаю, для меня так лучше всего. Я не создан существовать, постоянно сталкиваясь нос к носу с другими. Ведь даже в разгар нашего романа мы с Люси не жили вместе. В основном это моя вина или, может, заслуга. Меня страшат будни, как других пугают войны или экологические катастрофы. Мне необходимо иметь возможность отстраниться, перевести дух, перезарядить батарейки. В одиночестве или в обществе другой женщины. Просто чтобы держать будни на расстоянии.

Когда я не стал съезжаться с Люси, большинство окружающих говорили, что у меня не все в порядке с головой. Называли инфантильным. Страсть-то не вечна. Рано или поздно влюбленность переходит в любовь. От рутины и будней не убежишь. С этим надо примириться. И начинать любить.

Я рассеянно помешивал приготовленный Люси мясной соус. Да, я был и есть другого поля ягода. Не люблю будни.

— Ну как? — спросила Люси. — Вы что-нибудь видели?

Воспоминания брызнули, точно пули из автомата. Ребятишки. Асфальт. Дома. Игровая площадка. Мальчик, который не сводил с меня глаз.

Я подробно рассказал обо всем.

— Когда Мио исчез, дети играли на территории детсада. И у меня возникает вопрос, как это могло произойти. Ведь ребенок вроде Мио не может перелезть через такую высокую ограду. И калитку ему тоже не открыть.

— Это мы уже вычислили, — сказала Люси. — Ну, что он не мог сбежать сам. Неизвестно только одно: кто его забрал.

— Верно, — кивнул я. — Но, черт возьми, участок-то полностью открытый. Не какой-нибудь большой зеленый сад с множеством укромных уголков, где можно спрятаться. Мио увели прямо на глазах у воспитательниц. Или с заднего двора. Но в таком случае кто-то должен был остановить мальчика, когда он пошел туда. Там нет игровой площадки.

Я отошел от плиты, стал накрывать на стол. Люси положила спагетти в кипящую воду. Я стал не только сожителем. Но еще и частным детективом. Который шнырял по безлюдным летом детским садам и подсчитывал длину их ограды.

— Когда Мио исчез, было темно, — сказал я. — Стоял ноябрь, а время близилось к четырем.

— Двор и игровая площадка наверняка были освещены, — возразила Люси. — Да и на улице в этот час наверняка горели фонари.

— Само собой, — сказал я. — Но это не означает, что не было тени и темных углов.

Люси полила спагетти маслом.

— Никто из воспитательниц не помнит, чтобы они видели, как он ушел, — сказал я. — Или что его забрал кто-то из приемных родителей. Ведь ребенка не забирают молчком. Люди здороваются с персоналом, спрашивают, как прошел день.

Неужели все это говорю я сам? Я же вообще не собирался заводить детей. А теперь вот стою у себя на кухне и рассказываю Люси, как забирают детей из садика. Будто ей это неизвестно.

Люси крикнула, что еда на столе. Белла прибежала с двумя куклами под мышкой.

— За столом не больше одной куклы, — напомнил я.

Она, не раздумывая, бросила короткостриженую куклу на пол. Вторую посадила на детский стул, стоявший у стола подле ее места.

— Что будешь делать с машиной? — спросила Люси.

Я скривился и взглянул на часы.

— Поем и отгоню в сервис. Засохший апельсин жутко воняет.

Это было последнее, чем я занимался в тот первый рабочий день. Отогнал “порше” в мастерскую, которая работала и по воскресеньям, и оставил там. Домой поехал в прокатной машине. Даже не догадываясь, что сделал поистине блестящий ход.

4

Понедельник

Телефон зазвонил сразу после полуночи. Открыв глаза, я первым делом подумал, что даже не успел погрузиться в сны. Люси проснулась секундой позже меня. Поскольку чисто формально меня по-прежнему подозревали в двойном убийстве, мы предполагали, что мой мобильник поставлен на прослушку. Поэтому телефонов у меня было несколько. И звонил сейчас самый старый. Единственный, какой я имел до начала этой запутанной истории. Именно тот, который, как я считал, прослушивала полиция.

— Ответь же, — сказала Люси.

Она стала очень нервозна. Да и я тоже.

Несколько раз я ткнул не туда, куда надо, прежде чем утихомирил трезвон:

— Мартин.

Голос у меня был хриплый, сонный.

— Я знаю, что́ вы ищете.

Я молчал. Говорила женщина. Голос был незнакомый, я понятия не имел, кто это.

— Простите?

— Я… мне надо с вами встретиться. Хочу кое-что рассказать. Про Мио.

Пульс зачастил, громко, быстро.

— Кто вы? — спросил я.

Затягивать разговор никак нельзя. Чтобы не всполошить полицию. Ни в коем случае. Так я обещал Люциферу.

— По телефону не скажу. Мы можем встретиться?

— Что? Прямо сейчас?

— Если можно.

В моей усталой голове гремел по меньшей мере десяток предупреждающих сигналов. Откуда она знает, кто я? В газетах про меня — пока что — не писали. Если вдуматься, об этой истории вообще писали на удивление мало. Я видел несколько коротких заметок о двух наездах в центре Стокгольма, но никто их друг с другом не связывал. Не видел я и чтобы писали о подозреваемом, которого допрашивала полиция. Но почему? С каких пор полицейская информация не утекает как сквозь сито? Как, черт побери, два убийства, связанные с делом Сары Техас, умудрились остаться без внимания ежедневной прессы?

Голос в мобильнике заговорил снова:

— Ну так как? Мы можем встретиться прямо сейчас?

Я разозлился:

— Только если вы скажете, кто вы и с какой стати решили, что я захочу с вами встретиться посреди ночи.

Люси смотрела на меня большими глазами. Я погладил ее по голому плечу. Нужны веские причины, чтобы выгнать меня из постели.

Тут женщина сказала:

— О вас мне рассказал Бобби.

Я оцепенел.

— Не верю.

— Незадолго до смерти. Мы встречались. Он сказал, что вы зайдете в детский сад поговорить со мной и со всеми остальными. И выяснить, что случилось с Мио. Он дал мне ваш телефон.

У меня совершенно пересохло во рту. Полиции не вредно услышать ее слова.

— Значит, вы работаете в том детском саду, куда ходил Мио?

— Да.

— Этого мало, я хотел бы услышать больше. Объясните, почему нам надо встретиться.

— Потому что мне кое-что известно. Но по телефону я говорить не хочу. Могу только сказать, что кое-что видела тем вечером. Когда Мио исчез. — Последние слова она прошептала.

— Вы кое-что видели? — тихо повторил я.

— Да, — сказала она. — Так вы приедете?

Каждая благоразумная частица моего мозга протестовала. Нет, я ни за что не выйду один в ночь. Нет, я не стану доверять безымянной женщине, которая мне позвонила. Но любопытство было слишком велико. В этом смысле я ничуть не изменился. Искатель приключений ищет их всю жизнь.

— Вы должны назвать свое имя, — сказал я.

Она помедлила. Но потом все же ответила:

— Сюзанна. Меня зовут Сюзанна. Вы приедете?

Я вздохнул, стараясь не смотреть на Люси.

— Приеду. А теперь давайте ваш номер телефона, я перезвоню вам с другого мобильника.

* * *

Вероятно, у Сюзанны были свои причины бояться полиции, потому что дать мне свой телефон она отказалась. Кончилось тем, что я назвал ей новый номер, по которому она могла позвонить. Пока что я считал его надежным, но уже через день-другой придется вывести его из игры, ведь, если полиция в самом деле прослушивала меня, она его обнаружит. Решаясь прослушивать чьи-то телефонные разговоры, полиция фактически прослушивает один или несколько номеров. Если затем выясняется, что объект пользуется еще несколькими номерами, они вынуждены идти к прокурору за разрешением на прослушку и этих номеров. Вся процедура занимает от нескольких часов до нескольких дней.

Было бы явным преувеличением утверждать, что Люси благословила мою вылазку, когда я сообщил ей, что́ намерен делать.

— Черт побери, ты совсем с ума сошел, — громко воскликнула она, пока я одевался.

— Тсс, Беллу разбудишь.

— Это же несерьезно, — сказала она. — Тебе нельзя ехать одному. Неужели непонятно?

Как раз очень даже понятно. Но из тех, кто мог бы помочь, мне вспомнился только мафиозный босс Борис. А его я не хотел беспокоить понапрасну. После всего, что случилось, когда он охранял Беллу. Чем меньше мы контактируем, тем меньше вероятность, что полиция прознает о нашем знакомстве.

Вот и над этим впору посмеяться. Над моей боязнью полиции. Раньше я никогда ее не боялся, но теперь видел в ней этакого непостижимого противника, способного разрушить всю мою жизнь.

— Я буду вот по этому адресу. — Я протянул Люси листок, на котором черкнул все, что нужно. — Если через час я не дам о себе знать, звони в полицию. Будем надеяться, что они поступят разумно.

Люси покачала головой. Она сидела на кровати, подтянув колени к подбородку. Рыжие локоны рассыпались по плечам. На ней были только трусики и тонкая рубашка. Эротичная часть моего мозга — честно говоря, раньше эта его часть преобладала — тотчас проснулась. Чего бы я не отдал, лишь бы остаться дома и заняться с Люси любовью.

— Скоро вернусь, — сказал я и вышел из спальни, сунув в карман ключи от машины.

С женщиной, которая назвалась Сюзанной, я встречусь у станции метро “Гулльмарсплан”, возле бара “Синий солдат”. Заведение сомнительное, с весьма странным графиком работы. Машина заурчала, как только я повернул ключ зажигания. И вот тогда адреналин хлынул в кровь не на шутку. Да, Бобби отлично поработал, в этом ему не откажешь. Он вытянул куда больше нитей, чем я думал. Жаль, что его нет в живых и он не может вместе со мной собрать плоды своего упорного труда. Ведь у меня теперь другой заказчик. И я собирался осуществить самый страшный кошмар его сестры. Соединить Мио с его биологическим отцом. Правда, можно взглянуть на все и по-другому. Я хотел спасти жизнь своей дочери. И свою собственную. Отчасти это меня оправдывает. Даже перед Бобби.

Машина катила по бурлящему энергией Стокгольму. Люблю города, которые никогда не спят. Стокгольм до некоторой степени тоже из таких. Люди там всегда в движении. По крайней мере, в центре. Но стоит выехать за пределы старых застав, веселью конец. Улицы темнее, люди попадаются реже.

Однако самым безлюдным местом в эту ночь оказалось именно то, где была назначена встреча с таинственной Сюзанной. “Синий солдат” стоял на замке. Большое объявление на двери сообщало, что бар уже две недели закрыт по причине банкротства. Насчет открытия ни слова.

Я немного постоял на тротуаре, подождал. Издалека долетал шум мчащихся по шоссе автомобилей, и всё, полная тишина. Чуть южнее белела громада “Глобен-Арены”[2]. Я взглянул на часы. Дам Сюзанне еще пять минут и поеду домой.

Секундная стрелка двигалась по циферблату, словно копье. Десятью минутами позже я все еще стоял на площади. Охваченный тревогой, какой прежде не ведал. Я что-то упустил. Что-то очень важное. Поеживаясь, я нерешительно направился к машине.

Беги, черт возьми, шептал в голове призрачный голос.

Потом другой:

Уже слишком поздно.

Я ускорил шаг. Словно вдруг узнал, что через три секунды “Синий солдат” взлетит на воздух. Врубил мотор и рванул прочь. Одна рука лежала на руле, другая застегивала ремень безопасности. Потом я позвонил Люси, спросил:

— Все в порядке?

— Да, а как у тебя?

В ее голосе сквозила тревога.

— Еду домой, — коротко сказал я и закончил разговор.

Поскольку Сюзанна не сообщила мне свой телефон, разыскать ее я не мог. А вот она могла позвонить мне, если задержалась и не успевала вовремя добраться до места встречи. Но она не позвонила. Причин тому может быть только две.

Или возникли препятствия такого свойства, что она не только опаздывала, но и не имела возможности предупредить меня об этом.

Или же она вообще не собиралась приходить.

Результат все равно один и тот же. Потому что ощущение, что я угодил в новую ловушку, в обоих случаях было одинаково сильным.

5

После инцидента с апельсином у меня забрезжила надежда, что кошмары изменятся, но увы. Опять меня хоронили заживо. Опять я проснулся в поту, запутавшись в простыне. Скорей бы уж взошло солнце и начался новый день.

— Ты плохо спишь, — встревоженно сказала Люси.

— А, не волнуйся, все хорошо, — отозвался я.

Но мозг был уже как в дурмане, глаза щипало. Эти кошмары — не что иное, как дурной знак. Я точно знал, откуда они берутся, точно знал, почему они начали преследовать меня после поездки в Техас. Однако никак не мог от них избавиться. Больше всего мне хотелось свернуться калачиком и молить, чтобы меня оставили в покое. Но вымолить покой можно только у людей. Грехи прошлого неумолимы.

Бессонница действует на человека донельзя разрушительно. Сам я делаюсь в первую очередь чувствительным и тупоумным. Ужасная комбинация для человека, живущего под смертельной угрозой. Ночная вылазка не давала мне покоя. Уверенность, что я угодил в ловушку или каким-то иным образом устроил себе неприятности, чертовски действовала на нервы.

— Наверно, кто-то сыграл с тобой дурную шутку, — сказала Люси, когда мы готовили завтрак.

Кашу для Беллы, йогурт со свежими ягодами для Люси и кофе с бутербродом для меня. Я говорю: к черту диеты. Хорошенького понемножку — лозунг никчемный, но в отношении еды он, безусловно, справедлив. Не ешь слишком много сладкого, не пей слишком много газировки, следи, чтоб было достаточно клетчатки и белков. И поменьше тревожься. Жизнь — штука хрупкая. Как знать, может, в следующий раз мафия будет охотиться за тобой.

— Да нет, конечно, — иронически заметил я. — По чистой случайности некая особа позвонила среди ночи и сказала, что может кое-что сообщить об исчезновении Мио. Пошутила.

Люси закатила глаза.

— Я не это имела в виду. Думаю, скорей всего, можно вполне логично объяснить, почему она так и не пришла.

— И не позвонила!

Люси пожала плечами.

— Дай ей немного времени. Она наверняка объявится снова.

Белла пришла на кухню в пижамке. Посадила куклу на детский стульчик, и мы приготовились начать новый день. С тех пор как угодили в эту адскую заваруху, мы с Люси следовали четкой стратегии. Изо всех сил старались поддерживать будничную рутину. Ради Беллы, ну и чтобы со стороны было не очень заметно, что наша жизнь пошла прахом. Ведь меня подозревают в убийствах. Полиции нужно подтверждение, что я не просто хожу на свободе и жду, когда меня арестуют. Я невиновен и должен вести себя как невиновный. Ходить на работу, отвозить и забирать Беллу из детского сада, нарезать сотни кругов в колесе, которое зовется буднями.

— Чем сегодня займешься? — спросила Люси.

— У меня есть поименный список всех, кто работал в том детском саду, когда исчез Мио. Надо их проверить.

— Так ведь их уже проверяли, — с сомнением сказала Люси. — Полиция беседовала со всеми сотрудниками и…

— Спасибо, я читал протоколы допросов. Я сказал, что проверю их, но не имел в виду, что буду снова опрашивать.

Люси нахмурила брови:

— А что тогда?

— Выясню, чем они занимаются сейчас. Работают ли в том же детском саду. И живы ли вообще. Есть ли среди них некая Сюзанна.

Белла ритмично колотила ложкой по каше. Молоко и варенье брызгали на стол. Такого она не делала с двухлетнего возраста.

— Прекрати, — резко сказал я.

Она прекратила, но и есть не стала. После пожара и похищения девчушка ела ужасно плохо. Поэтому я так быстро рассердился. Из боязни, что она умрет голодной смертью.

Люси погладила меня по плечу.

— Белла, может, поешь немножко? — сказала она.

Ее голос был куда мягче моего.

Белла помотала головой:

— Невкусно.

Я глянул на ее тарелку.

— Варенье не то?

Она не ответила.

— Иди ко мне, — сказала Люси. — Залезай на коленки, может, вместе у нас дело пойдет лучше, а? Ну как?

Белла слезла со своего стула, тихонько прошмыгнула вокруг стола. Взобралась к Люси на колени, уткнулась лицом ей в грудь. Тревога шипами впилась в мою душу. Я же понятия не имел, что она пережила в те часы, когда находилась во власти похитителей. Врачи в больнице не нашли никаких признаков побоев или иного насилия. Но обнаружили в ее крови следы снотворного. Судя по всему, она вообще не помнила, как ее забрали из домика деда и бабушки в шхерах.

Полиция и медики предполагали, что во сне ей вкололи снотворное, а затем вынесли из дома еще до поджога. Когда я спросил Беллу, что она помнит, она сказала, что заснула, когда бабушка читала сказку, а проснулась, когда я лег рядом с нею. Но была тогда уже не в летнем домике деда и бабушки, а в моем гостиничном номере в “Гранд-отеле”. Никто из нас не знал, как она там очутилась.

— Сегодня без детского сада, — сказала Белла.

Малышовый язык без подлежащих и сказуемых. Когда мы слышали его последний раз? Интуиция подсказывала мне, что надо постепенно вернуть ее к обычному дневному распорядку, важной частью которого был детский сад. Но, пожалуй, не сейчас, когда она так устала, а вдобавок ничего не поела.

— Позвоню Сигне, — сказал я.

Няня Сигне принадлежала к быстро редеющему кругу людей, которым я по-прежнему доверял. Во многом оттого, что я очень от нее зависел.

— А я позвоню в сад, — сказала Люси.

Она кормила Беллу, как младенца, и одновременно звонила по телефону. Одна ложка, две, три. Потом Белла отвернулась. Люси заманила ее глоточком сока. И добавила еще одну ложку каши.

Ложку за маму, ложку за папу, твердил голос в моей голове.

Через полчаса приехала Сигне. А мы с Люси отправились в контору. Люси — работать, я — искать чужого ребенка. В машину мы сели в половине девятого. И через двадцать минут были в конторе на Кунгсхольмене. Люси закрылась в своем кабинете. Я сел за стол и достал полицейские материалы по исчезновению Мио. Ночью, когда раздался звонок, я был сонный и усталый. Женщина назвалась Сюзанной. Но есть ли в списках сотрудников “Тролльгордена” это имя?

Ответ я получил очень скоро. Нет. Никакой Сюзанны там не было. Ясное дело. Она назвала вымышленное имя. Я старался внушить себе, что это вполне понятно. И все-таки найти ее необходимо. Ведь эта женщина утверждала, что работала в “Тролльгордене”. А кроме того, мой номер телефона она получила от Бобби, незадолго до его гибели.

Зачем выманивать меня среди ночи из дома?

Терпеть не могу сидеть с уймой вопросов и почти полным отсутствием ответов. Снова и снова меня охватывало ощущение, что я не могу остановить “порше” у перехода. Ведь на самом деле могла случиться беда. Я мог убить человека.

Опять.

Кулаками я потер лоб. С силой. В голове билась одна-единственная мысль:

Я не убийца. Я не убийца.

Люси постучала в дверь, вошла.

— Мне надо отлучиться. Встреча. После пообедаем вместе?

Люси и я. Я и Люси. Мало-помалу я начал испытывать что-то вроде клаустрофобии. У меня был обширный круг знакомых, с которыми я старался поддерживать контакт. Не мог же он, черт побери, вдруг исчезнуть. Или в летние месяцы такое случалось? Народ уезжал из города, а те, кто оставался, чувствовали себя более одинокими, чем отшельники.

— Конечно, — сказал я. — Как вернешься, пойдем обедать.

Она кивнула и повернулась к выходу. А я вдруг подумал, что ей наверняка так же одиноко, как и мне.

— Кстати, — сказал я.

— Да?

Я вздохнул. Наверно, все же есть предел тому, что, как мне кажется, можно требовать от Люси. Но слова слетели с языка сами собой:

— Если полиция по какой-то причине спросит, где я был сегодня ночью…

— Я скажу, что ты не покидал квартиру, — сказала Люси. — Что-нибудь еще?

Я покачал головой. Ложное алиби, вот и все. Будто для адвоката это совершенно в порядке вещей.

Люси ушла. А я сидел и думал: какие же мы стали. И решил, что настало время заняться чем-нибудь совсем другим.

6

Свидетели есть всегда. Всегда. Даже если кого-нибудь убивают, грабят или насилуют в полной уединенности, свидетелем по меньшей мере является преступник (и жертва, если выживет). Вот таких людей необходимо найти, если хочешь что-нибудь узнать о случившемся. Людей, которые что-то видели, что-то слышали.

Сам я искал двух свидетелей. Во-первых, того, кто видел, как Мио увели из “Тролльгордена”. Полиция утверждала, что никто не заметил ничего необычного. Мальчик был, а потом исчез. Как это случилось, никто, по всей видимости, представления не имел. Я в такие истории не верю. Мио исчез со двора, кишащего детьми. Белла чуть ли не за километр видит, чем я занимаюсь и чем не занимаюсь. А вдобавок все комментирует. Стоит мне при ней кашлянуть, чихнуть или — крайне редко — испортить воздух. Короче говоря, невероятно, чтобы Мио мог исчезнуть с хотя и весьма темного, но тем не менее полного ребятни двора совершенно незаметно для сверстников. Или для воспитательниц. Хоть кто-то должен был заметить.

Но я искал и другого свидетеля. Чтобы разрешить одну загадку. И речь в этой загадке о том, кто старается подставить меня под убийства, которых я не совершал. Если я рискую пожизненно угодить за решетку, то совершенно неважно, найду ли я Мио. Кто-то сообщил, что видел, как “порше”, похожий на мой, несколько недель назад задавил молодую женщину. Дженни погибла в нескольких кварталах от своей гостиницы. А немногим позже под колесами погиб и Бобби. Свидетелей этого убийства не нашлось. Но полиция сочла, что это не проблема. Ведь они быстро связали Бобби со мной, и тем самым все для них было ясно: именно мой “порше” за одну ночь убил двоих людей. И за рулем сидел именно я.

Что до свидетеля, видевшего, как “порше” сбил Дженни Вудс, то здесь дело обстояло проще, чем в случае с исчезновением Мио. Имя свидетеля было известно. Проблема лишь в том, что предварительное расследование засекретили. Иными словами, человеку постороннему вроде меня выяснить имя свидетеля очень трудно. Но “трудно” редко когда означает “невыполнимо”. Придется попросить о помощи посредника.

Я давно оценил важность сетевой работы. Редко отказываюсь от приглашений на тусовки, и в принципе не было случая, чтобы меня не пригласили. Я стал человеком, знакомству с которым люди рады, а это серьезный фактор успеха. Именно поэтому ко мне обращаются мафиозные боссы вроде Бориса, именно поэтому я знаю таких людей, как Мадлен Россандер.

В университете Мадлен Россандер училась на одном курсе со мной. Ум у нее невероятно острый. К тому же с ее энергией она способна при желании вдохновить целую армию. Так или иначе, у нас с Мадлен есть кое-что общее (помимо того, что мы одинаково увлечены своей карьерой и все хотят с нами познакомиться): мы оба когда-то служили в полиции. Я — потому, что думал таким образом сблизиться с отцом. Почему Мадлен пошла работать в полицию, я не знаю. Знаю только, что она, как и я, считала это большой ошибкой. Не годилась она для компании синих мундиров. Слишком много хотела, слишком много думала, слишком многих критиковала. И все это меньше чем за два года. После чего она послала полицию к чертовой матери и стала юристом.

Штука в том, что, разом послав столь многих к чертовой матери, надо удостовериться, что те, кто в это число не вошел, вполне понимают свою исключительность. Люди любят чувствовать себя избранными. Мадлен прекрасно отдавала себе в этом отчет и превосходно разыгрывала собственные карты. Поэтому друзей в полиции у нее мало, однако они делают все, чтобы при необходимости ей помочь.

Она ответила уже после второго сигнала.

— Это Мартин Беннер, — сказал я. — Найдется минутка поговорить?

— Конечно. Как жизнь? Давненько о тебе не слыхала.

Я уловил в ее голосе нотку беспокойства, что меня насторожило. Как ни старайся, очень трудно сохранять лицо, быть таким, как всегда. Может, не она одна удивляется, куда я подевался?

— В последнее время столько всего навалилось, — коротко ответил я.

— Надеюсь, ничего серьезного? — спросила Мадлен.

— Да нет, конечно, просто ужасно много обычных дел.

Или нет.

Я пытался оправдать серийную убийцу.

И меня самого подозревают в двух убийствах.

Мою дочку похитил мафиозный босс по прозвищу Люцифер.

Ее деда и бабушку убили.

А теперь я ищу пропавшего ребенка.

До сих пор я ни с кем, кроме Люси, Бориса и Фредрика, не делился своими проблемами. Теперь так не получится. Если я хочу, чтобы Мадлен мне помогла, нужно мало-мальски вразумительно объяснить, в чем мне требуется помощь.

Я закашлялся, слова комом стояли в горле.

— Честно говоря, дела обстоят не особенно блестяще, — сказал я. — Как насчет пообедать вместе?

— Конечно, — ответила Мадлен. Голос у нее изменился. — Давай в конце следующей недели? У меня…

— Сегодня, Мадлен, — сказал я. — Сегодня.

* * *

У меня скромные потребности и друзей сравнительно мало. Вернее, очень мало. Круг знакомых — внушительный и невероятно разветвленный, но постоянно меняется и никакими более-менее прочными узами не скреплен. Все заменимы, и, откровенно говоря, я, пожалуй, весьма часто общаюсь с людьми, не вызывающими у меня большого восторга. Но Мадлен составляет исключение. Ее можно назвать во всех отношениях важным другом. Единственная моя проблема — взамен она получает от меня маловато.

Эсэмэской я предупредил Люси, что наш обед отменяется. Потом сел в машину и поехал в “БХ”, “Бар художников”, на встречу с Мадлен. Она уже сидела за одним из дальних столиков и просияла, увидев меня.

— Сгораю от любопытства, — сказала она.

Я быстро чмокнул ее в щеку. И на меня пахнуло ароматом ее духов. Незнакомые.

— Хорошо пахнешь, — сказал я.

Она рассмеялась:

– “Шанель”. Какой-то новый вариант.

— Какой-то? — Я приподнял бровь. — Ты не сама покупала?

— Ну да. — Она улыбнулась, но тотчас же лицо разгладилось, стало серьезным. — Так что же случилось, Мартин?

Мне очень хотелось ознакомить ее с нецензурированной версией моей нынешней жизни, но — нельзя. Надо соблюдать осторожность и не совершать лишних ошибок. И я сообщил лишь самое необходимое.

— У меня есть причины думать, что кто-то старается засадить меня в тюрьму за то, чего я не совершал. За два убийства. И полиция ведет расследование не самым блестящим образом. Отнюдь.

Мадлен поднесла к губам стакан с водой. И, так и не отпив ни глотка, снова поставила на стол.

— Тебя подозревают в двойном убийстве?

— Да, — сказал я.

И мысленно добавил: теперь уже меньше, после того как Люцифер сжег деда и бабушку моей дочери.

— Что я могу для тебя сделать?

— Есть свидетель. Одну из жертв якобы сбила машина, похожая на мою. И некто заявил, что видел, как это случилось. Мне бы хотелось, чтобы ты связалась со своими друзьями в полиции и выяснила для меня его имя.

Пока я говорил, мы смотрели друг другу в глаза. Я просил отнюдь не о мелкой услуге. Впервые в жизни я увидел, как Мадлен онемела. В иных обстоятельствах это было бы очень даже забавно. А сейчас только грустно.

— Не знаю, что и сказать.

— Скажи “да”. — Я почувствовал, как щеки обдало жаром.

— Само собой, — кивнула она. — Само собой. Но… Ты сказал, что двоих людей насмерть задавили на твоей машине.

— Нет. На машине, которая похожа на мою.

Мадлен поднесла руку к щеке, отвела прядку волос.

— Но ты был знаком с жертвами?

— Да.

Она помолчала. Как и я, Мадлен не верила в случайности.

— У меня алиби на ночь убийства. Я был вместе с Беллой в больнице.

— Вот как, — облегченно вздохнула Мадлен. И опять посерьезнела: — А как Белла?

— Ничего, — сказал я. — Она упала и сломала руку, но сейчас все уже хорошо.

Хорошо, да не очень. Рука по-прежнему в гипсе. И на лбу шрам. Я старался на него не смотреть.

Официантка наконец обратила на нас внимание, подошла, приняла заказ. Я не успел заглянуть в меню, но Мадлен заказала нам два салата с цыпленком.

— Не понимаю, откуда взялись проблемы с полицией, если у тебя есть алиби?

Оборотная сторона общения с талантливыми людьми — они делают выводы, которые не терпят дневного света.

— А-а. Ты же знаешь, дознаватели иной раз жутко тупые. Цепляются за несущественные детали.

Мадлен строго посмотрела на меня:

— Какие несущественные детали?

Я устало развел руками.

— Я выходил из здания больницы подышать. В три часа ночи. Охранник обнаружил меня и сообщил полицейским, что я находился в больнице не всю ночь.

Я скривился, ожидая реакции Мадлен. К моему удивлению, она едва не рассмеялась.

— Ну кто еще, кроме тебя, мог угодить в такие неприятности?! — воскликнула она. — Никто. Но рассказывай все остальное. С чего началась эта история? У тебя что, возникли проблемы с клиентом, и теперь он подставляет тебя под убийства? Что произошло на самом деле?

Вопросы вполне логичные. Очень даже логичные. Но у меня не было ответов, какими я мог бы с ней поделиться. Так я ей и сказал.

— Оно и к лучшему, если я не буду знать слишком много.

Я готов был расцеловать ее прямо в губы. Но не стал, только сказал:

— Спасибо. Спасибо.

Она отпила глоток воды. Я смотрел на ее длинные тонкие пальцы, державшие стакан. Нового кольца нет. Мужчина, подаривший ей духи, руководствовался принципом: тише едешь — дальше будешь.

— Как твои дети? — спросил я.

— Спасибо, хорошо. Они наконец-то примирились с тем, что мы с их отцом развелись. Думаю, они довольны жизнью.

— А бывший муж?

— Он явно доволен куда меньше.

— Лузер фигов, — сказал я.

— Вот именно.

Потом мы сидели в молчаливом согласии, пока не принесли заказ. Мадлен так энергично взялась за нож и вилку, будто намеревалась убить содержимое тарелки. Развелась она еще несколько лет назад. Для нее это была единственная возможность заставить мужа оплачивать половину домашних расходов.

— Тебе нужно только имя свидетеля? — спросила она.

Я осторожно отрезал кусочек цыпленка.

— Хорошо бы получить еще и фотографию, — сказал я. — Я перерыл все материалы предварительного расследования, полученные от полиции, но ничего не нашел.

Мадлен не поняла.

— Фото свидетеля?

— Нет, пропавшего мальчика, о котором ты наверняка слышала. Его зовут Мио.

7

Не зная имени свидетеля, который утверждал, что Дженни сбил “порше”, я не мог продвинуться дальше. А потому бодро вернулся к поискам Мио. Мы с Мадлен попрощались, договорившись вскоре созвониться. С улыбкой душевно обнялись. Но когда она отвернулась и пошла прочь, я знал: что-то переменилось. Мадлен была (и остается) надежным другом, она сделает все возможное, чтобы мне помочь. Но если говорить серьезно: насколько спокойно можно общаться с человеком, подозреваемым в двойном убийстве?

Мадлен считала, что у нее вряд ли возникнут сложности как с выяснением имени свидетеля, так и с фотографией Мио. Но я сомневался.

— Фотография мальчика у полиции наверняка есть, — сказала она. — Иначе как они могли его искать?

Я тоже думал об этом. Но совершенно точно знал одно: в материалах, которые я просматривал сам, не было ни одной фотографии. Мальчик Мио походил на призрак. Я чувствовал поблизости его духовное присутствие, но подступиться к нему не мог. И это действовало на нервы. Точнее, приводило в уныние. Я ведь не из тех, кто верит в сказки, а уж тем более в привидения. И оттого, что по-прежнему не знал, как он выглядит, я все больше падал духом.

Жанетта Роос, бабушка Мио, не желала иметь со мной дела. Его тетя Марион, правда, в конце концов ответила на сообщения, которые я оставил на ее автоответчике. Известила эсэсмэской, что фотографии племянника у нее нет. Понятно. Ей было плевать на сестру, так с какой стати она станет хранить фотографии ее сына?

У меня самого на письменном столе только две личные фотографии. На обеих Белла. Однако при жизни сестры и ее мужа их не было. Я покраснел, сообразив, что, исчезни Белла, когда сестра была жива, и спроси кто-нибудь, есть ли у меня фото девочки, я бы ответил “нет”. Когда сестра погибла, Белла была младенцем. И меня не интересовала. Мы с сестрой иногда виделись, обедали вместе или выпивали. Дело тут не в сестре, а в ее муже. Если б не он, мы бы встречались намного чаще. Но фотографий Беллы я бы все равно не хранил. Так что в этом смысле я ничуть не лучше Марион.

Мне вспомнился брат Сары. Бобби. Он по-настоящему любил ее и хотел оправдать. Стало быть, по логике, у него должны быть фотографии племянника. Хотя бы в телефоне. Хорошо бы получить этот телефон в руки, но как? Да, я определенно начал падать духом. На момент смерти Бобби базировался в Швейцарии. Работал там и жил, вместе со своей девушкой. Может, удастся связаться с ней, попросить, чтобы она разыскала среди вещей Бобби старые семейные фотографии. Но для этого мне нужно знать ее имя и как с ней связаться. А я не знаю ни того, ни другого.

Я подвинул к себе телефон и снова позвонил Марион Телль. На сей раз она сняла трубку.

— Мне казалось, я вполне ясно сообщила, что у меня нет фотографий, — сказала она.

— У вас нет, но, может быть, у девушки Бобби, — сказал я. — Как мне ее найти?

— Ой, понятия не имею. Но возможно, она вернется домой, раз Бобби нет в живых.

— Домой? Так она не швейцарка?

— Нет, не швейцарка. Они вместе уехали. Он устроился там на грузовик, она — в парикмахерскую.

Трудно представить себе более странный переезд. Чисто статистически случай уникальный. Никто не уезжает в Швейцарию, чтобы шоферить на грузовике или работать парикмахером. Никто. И все же они именно так и сделали.

— Почему? — спросил я. — Во имя всего святого, почему они уехали?

— Бобби утверждал, что заработает там больше денег. Вдобавок весь этот хаос вокруг Сары. По-моему, ему было плохо.

Я вертел ручку, лежавшую на письменном столе. Семья Сары не знала, что меня подозревают в убийстве Бобби (хотя Сарина мать все равно считала, что я виноват). Так что в этом смысле нет ничего странного, что Марион разговаривала со мной совершенно спокойно. Но она вдобавок меньше чем за год потеряла брата и сестру. Единственных своих брата и сестру. Каковы бы ни были их взаимоотношения, их смерть не могла оставить ее равнодушной.

— Что вы имеете в виду под “всем этим хаосом” вокруг Сары? — спросил я. — Я думал, она неплохо справлялась, когда стала матерью.

Марион вздохнула.

— Пожалуй, да, справлялась. Но что-то в ее жизни все-таки было не в порядке. Если спросить маму, то выходит, что Бобби уехал после смерти Сары, но только она путает. Бобби уехал раньше. Я держалась в стороне, не хотела влезать в это дерьмо. Думала, все это связано с ее давними дружками. С этим хулиганьем.

Что-то в ее жизни было не в порядке. Н-да, можно и так сказать. Я прикусил губу, чтобы не выложить то, что узнал. Что Сара умудрилась завести ребенка от самого Дьявола и что он не давал ей покоя с той минуты, как она сбежала с еще не рожденным ребенком.

— Я хочу связаться с девушкой Бобби, — сказал я. — Как ее зовут и где ее найти?

— Ее зовут Малин, — ответила Марион. — Где ее найти, я не знаю. И не имею ни малейшего желания вам помогать.

Я пропустил ее комментарии мимо ушей.

— Вы не встречаетесь?

Вопрос глупый, но достаточно уместный.

— Нет. Хотя думаю, завтра мы увидимся.

Я удивился.

— Так скоро? Будьте добры, передайте ей, что я…

— Нет и еще раз нет. Ничего я передавать не буду. Завтра похороны Бобби. И знаете что, по-моему, вам надо прийти.

— Э-э… — начал я.

— Да-да, приходите, — сказала Марион. — Похоже, вы были Бобби куда ближе, чем я сама. Приходите на похороны, вы же как бы член семьи.

Ее голос сочился сарказмом, я поежился.

Какого черта я попрусь на похороны Бобби?

* * *

Моя бабушка говорила когда-то, что, пока человеку не сравняется шестьдесят, он бывает максимум на пяти похоронах, а вот после шестидесяти им уже и счету нет. Мою бабушку хорошим человеком не назовешь. Поэтому, когда она умерла, я в церковь не пошел. И моя мама Марианна не пошла, и сестра тоже. Что нам было там делать? Радоваться, что старушенция умерла?

Я все-таки решил пойти на похороны Бобби, а до того мне уже довелось побывать на трех похоронах. На похоронах одного приятеля, моего зятя и сестры. Последние были самыми тяжкими. Кто-то слыхал, как сестра говорила, что, если она умрет, на панихиде все должны быть в светлом. И я надел свой лучший летний костюм с голубой рубашкой. На гробе стояла большая фотография сестры. Контраст между нами не мог быть разительнее. На фото волосы у нее были светлые, почти белые. Красивый загар. На коленях у нее сидела малютка Белла, такая же светленькая, как ее мама. А в первом ряду церковных скамей сидел я. Ее чернокожий единоутробный брат. Которого почти никто не знал, потому что мы с сестрой предпочитали встречаться наедине или не встречаться вовсе.

Летний день тогда выдался на редкость погожий, детский хор пел так, что, казалось, крыша вот-вот воспарит в горнюю высь. Зятя хоронили отдельно. В дождь. Моя мама плакала навзрыд, когда хоронила свою единственную дочь. Люси тоже. А я сидел, смотрел на белый гроб и пытался понять, как такой молодой человек мог в одночасье исчезнуть. До сих пор не могу понять. Или принять. Ужасно, что жизнь конечна.

— Ты с ума сошел? — сказала Люси, когда я вечером сообщил о своих планах. — Неужели непонятно, что как раз тебе не место на этих похоронах.

— Коль скоро полиция думает, что именно я его задавил, ты это имеешь в виду?

— Н-ну да.

— Люси, никто про эти нелепости не знает. Слава богу.

— А вдруг там будет полиция?

— Полиция? Черт побери, с какого перепугу они заявятся на похороны Бобби?

Она пожала плечами.

— Может, чтобы посмотреть, не придет ли туда убийца?

— Но, Люси…

Я невольно рассмеялся. Хотя лучше бы закричал. Еще один вечер дома с Люси. Теперь их число — для меня — достигло головокружительных размеров.

Я снова стал серьезным:

— Так они поступают только в кино.

Ужинали мы более-менее в молчании. Более-менее, потому что Белла на своем конце стола изображала человека-оркестр. Она на удивление хорошо поела, и мы с Люси едва сдержались, чтобы не возликовать вслух в ее присутствии.

— Как насчет персонала детского сада? — спросила Люси, когда мы собирали грязную посуду. — Ты собирался их проверить.

Я признался, что руки не дошли. И рассказал про Мадлен Россандер. Люси внимательно слушала.

— Вот это правильно. На нее можно положиться, и она полезна.

Мадлен и Люси совершенно не похожи. И связано это со зрелостью. Мне всегда кажется, будто Мадлен старше нас с Люси, хоть это и не так. На самом деле мы ровесники. Но не в пример мне и Люси, в ней есть глубина и прочная основа.

Я проверил телефон, лежавший в левом кармане. Никаких пропущенных звонков от Мадлен. Как и от загадочной Сюзанны. В другом кармане лежал второй мобильник. Старый. Я пользовался им в те времена, когда моя жизнь еще не превратилась во взрослую версию “море волнуется”.

Я составил тарелки в посудомоечную машину. Люси ополоснула кастрюли. Белла поила куклу водой. И тут старый телефон зазвонил. Мы с Люси вздрогнули. Я достал его из кармана. На дисплее высветился знакомый номер.

— Привет, Мартин, как жизнь?

Голос Дидрика Стиля дышал здравым смыслом и благоразумием. И все же я встревожился, услышав его. Контакты с комиссаром Стилем могли означать только проблемы или иные скверные новости.

— Спасибо, хорошо.

— Отлично, очень рад. Слушай, можешь подъехать к нам завтра?

У меня сжалось сердце. До сих пор визиты в полицейское управление не вносили в мою жизнь ничего позитивного. И на завтра у меня совсем другие планы. Я собирался на похороны.

— В чем меня подозревают?

— В еще одном убийстве.

Тут я в самом деле вытянулся по стойке “смирно”.

— Прости?

Но Дидрик не слушал.

— Так мы увидимся завтра? В десять утра?

— Да ни хрена, — сказал я. — Какого черта? Так же нельзя. Звонить сюда и…

И что? Загнать меня в угол. Выбить из равновесия. Вызвать панику. Я силой заставил себя думать рационально. Будь у них неопровержимые улики, Дидрик никогда бы не стал звонить. Он хотел напугать, вынудить меня сказать или сделать какую-нибудь глупость. Ну уж нет, так легко он своего не добьется.

— Кто убит? — спросил я.

— Об этом поговорим завтра.

— Нет. Сейчас.

— Завтра утром, в десять, — сказал Дидрик. — Постарайся не опаздывать.

Я пытался — с бешеной скоростью — вычислить, кто мог быть на очереди. Кто еще знал слишком много? Кто еще должен был умереть?

Одно имя стучало в голове: Элиас Кром. Тот, что приходил ко мне в контору и выдавал себя за Бобби. Тот, что втянул меня в эту жуткую передрягу.

— Элиас Кром, да?

Я сказал это имя так быстро, что оно вылетело, прежде чем Дидрик успел положить трубку. Я слышал в телефоне его дыхание. Это ему с рук не сойдет. Звонить человеку, подозреваемому в убийстве.

— Завтра увидимся, — сказал он.

И отключился.

8

Вторник

Сразу после часу ночи опять раздался звонок. Как и вчера. Разница лишь в том, что на сей раз я не спал. Лежал на спине без сна, глядя в потолок. Я начал до смерти бояться кошмаров, которые меня преследовали. До смерти бояться, потому что мне было все труднее держать на расстоянии их источник. Самую грязную тайну. Настолько грязную, что даже Люси о ней не знала. Если бы мы не ездили в Техас. Тогда бы воспоминания не вырвались наружу так, как сейчас.

А сверх того, понятно, еще и проблема с воспрянувшей полицейской энергией. Все это не могло не действовать мне на нервы. Люси спала рядом. Беспокойно ворочалась. Когда на ночном столике завибрировал телефон, она мгновенно села в постели. Как солдат, уснувший в разгар боя и внезапно разбуженный.

Скажу честно, я раза два глянул на мобильник и только потом взял его в руки и ответил:

— Да?

На другом конце линии молчали. То есть ничего не говорили. Но я отчетливо слышал дыхание. И еще до того, как услышал голос, догадался, что звонит та же самая женщина, что и минувшей ночью. Сюзанна.

— Говорите, что вам надо, или я вешаю трубку.

Я сам себя не узнавал. Стал беспредельщиком. Плевать хотел на вежливость. И на терпение.

— Мне очень жаль, что я вчера не пришла.

Мне тоже. Вдобавок я почувствовал облегчение. Потому что беспокоился, не случилось ли с ней что. И если да, то не по моей ли вине.

— Что стряслось?

— Возникли препятствия.

— Это я и так понимаю, вопрос был не об этом.

— Я не рискнула. Ясно? Струсила. Побоялась встретиться с вами. Извините.

Вроде бы не плачет. Ну и хорошо. Не уважаю людей, которые плачут, когда просят прощения.

— Кого вы так боитесь?

Вообще-то я не собирался продолжать дискуссию по телефону. Хотя она звонила на полученный от меня новый номер, есть серьезный риск, что и этот номер уже спалился.

Она подумала о том же.

— А стоит ли говорить об этом по телефону? — спросила она.

Чертовски хороший вопрос. Я точно знал лишь одно: я совершенно измучен, чтобы отправиться в ночную вылазку.

В телефоне что-то скрипнуло, уронила она его, что ли?

— Мне известно только то, что я видела, — сказала она. — Больше ничего.

— Когда Мио исчез?

— Да.

Я прикидывал, как лучше всего действовать дальше. Слежки за мной почти наверняка нет. В том смысле, что никто не сидит ночами прямо напротив моего дома в машине, не ест сосиски и салат с креветками. Но если полиция прослушивает разговор, проблема та же, что и накануне. Им понадобится не слишком много времени, чтобы явиться на то место, где мы с Сюзанной назначим встречу. После недолгих размышлений я решил “спалить” еще один телефон, но от встречи отказаться.

— Я дам вам другой номер, перезвоните по нему, — сказал я.

Когда я отложил мобильник и достал другой, Люси тронула меня за плечо.

— Что происходит, Мартин?

— Думаю, ей есть что рассказать.

Люси испытующе посмотрела на меня:

— Ладно. — Она вылезла из постели. — Хочу пить. Тебе принести водички?

— Да, спасибо.

Она вышла из спальни. Невыносимо видеть, как исчезает из виду ее спина. Меня охватил нелепый и вместе с тем панический страх, что я вижу ее в последний раз. Я вдруг понял, что это веская причина нашего теперешнего сожительства. Ведь я хотя бы знаю: она жива.

Зазвонил третий телефон. Мы регулярно покупали все новые и новые. Если мне придется оставить адвокатскую практику, я наверняка получу место телефониста.

— На сей раз я хочу, чтобы вы все рассказали по телефону, — коротко сказал я в трубку. — Никаких встреч, сперва мне надо знать, какая у вас информация.

— Я понимаю, вы мне не доверяете, но…

— Я сейчас вообще никому не доверяю. Ничего личного, просто таковы обстоятельства.

Она молчала. Вроде как сникла. Так или иначе, не говорила ни слова. Лишь немного погодя сказала:

— Не знаю, с чего начать.

Зато я знал:

— Начните с Бобби. Как вы вступили с ним контакт?

— Он пришел в “Тролльгорден”. Злой и взбудораженный. Сперва несколько раз приезжала полиция, а через некоторое время он. Многие сотрудницы испугались. Сказали, что, если он не уйдет, вызовут полицию.

Она чуточку оживилась.

— Он вам угрожал?

— Не прямо. Во всяком случае, мне так казалось. Я тогда работала в садике временно, почасовиком, ну, то есть при необходимости они меня вызывали. И я как раз работала те несколько недель, когда Мио оказался у приемных родителей, а потом исчез. Когда в садик явился Бобби, я не работала. Пришла получить справку. Может, потому и истолковала ситуацию иначе.

— В каком смысле иначе?

Вернулась Люси со стаканом воды в руках. Она пролила воду на рубашку, которая местами стала прозрачной. Раньше я бы тотчас завелся, но сейчас меня это не тронуло. Может быть, это и называют — повзрослеть?

— Ну, остальные вроде как перепугались. А мне стало его жаль. Взгляд такой печальный, вовсе не дикий, не свирепый. Когда его прогнали, он сел в машину и заплакал. Я увидела его, когда через некоторое время вышла на улицу. Я… я больше не могла молчать. Дала ему свой телефон. Он позвонил уже через час-другой.

Я потер глаза, чтобы хорошенько прояснить мысли.

— Почему Бобби приехал в садик? И когда это было?

— В конце минувшей весны. Он словно долго-долго думал о покойной сестре и пришел к выводу, что не может просто так забыть о случившемся с нею. Кто-то наверняка что-то видел, сказал он. Не верится ему, что ребенок может исчезнуть так, как исчез Мио. Вот он и хочет выяснить, почему персонал лгал полиции.

Мысли Бобби походили на мои собственные. Всегда хоть кто-нибудь что-то видел. Всегда.

— Они правда лгали полиции?

— Нет, — тихо сказала она. — Но полиция говорила не со всеми.

Я выпрямился.

— Как вы сказали?

— Это правда. Например, они не говорили со мной. Ведь, когда пропал Мио, я, согласно расписанию, уже ушла домой, но на самом деле по окончании смены меня попросили задержаться в другой группе. А эти часы записаны отдельно. Думаю, полиция этого не заметила.

— Значит, когда Мио исчез, вы находились во дворе?

Женщина, которая назвалась Сюзанной, откашлялась.

— Нет. Я была в здании, с одним из ребятишек. Он был простужен и температурил, и мне пришлось ждать, когда за ним придет мама. Он на полу играл в “Лего”. А я стояла у окна, мечтая поскорее уйти домой.

Я почувствовал, как сердце застучало быстрее.

— Вы стояли у окна? Что же вы видели?

— Задний двор садика. Там нет игровой площадки, только парковка и грузовая площадка. Дети туда пройти не могут, со стороны игровой площадки установлена ограда.

Сердце заколотилось еще быстрее.

— Что вы видели? — повторил я.

Голос у меня охрип.

— Они появились вдруг, как бы ниоткуда. Я видела их со спины, но точно знаю, это был Мио. Я узнала его по курточке и по шапке. Но в первую очередь по желтым резиновым сапожкам. Он шел рядом с высокой женщиной, которая держала его за руку.

— Шел сам? Она не несла его на руках?

— Нет, а с какой стати? Он ее знал.

Я больше не мог усидеть в постели, встал.

— Кто она?

— Ее зовут Ракель, она изредка подрабатывала в “Тролльгордене” той осенью, когда пропал Мио.

Я старался осмыслить услышанное.

— И вы никому об этом не сказали? — Я почувствовал прилив ярости.

— Меня никто не спрашивал, — почти выкрикнула она, защищаясь.

Я спросил о другом:

— В котором часу он пропал?

— В половине четвертого. Полиция приехала в четыре. А я как раз ушла.

Я глубоко вздохнул.

— Господи боже мой, почему же вы не подняли тревогу, когда его уводили?

— Так я же не поняла, что это похищение! В ту пору все вокруг Мио было очень странно. А Ракель и раньше у нас работала. Я верила, что у нее есть какие-то уважительные причины забрать Мио.

Вера делает с людьми поистине диковинные вещи. Например, они становятся явно неразумны.

— Ладно, но вы ведь наверняка слышали сообщения по телевизору и по радио? — сказал я. — Мио объявили в розыск по всей стране.

Сюзанна ответила так тихо, что я едва расслышал:

— Я боялась сказать, что́ видела.

— Почему?

— По той же причине, по которой с трудом рискнула позвонить вам. Я боюсь, что для меня это плохо кончится.

— Вам угрожали?

— Нет. Но… Все это сложно.

— Так не пойдет, — сказал я.

Тут Сюзанна не выдержала. Ударилась в слезы, черт побери.

— Она видела, как я совершила большую глупость, — прошептала она.

— Кто?

— Ракель.

— Значит, вы боялись, она сообщит про вашу глупость, если вы расскажете, что видели, как она увела Мио?

— Да.

Я вздохнул.

— Вы меня чертовски заинтриговали. Выкладывайте, что ж такого ужасного вы натворили, раз не посмели сказать, что видели похищение маленького мальчика.

— Я совершила кражу. Одна из воспитательниц переезжала, и ей разрешили на время оставить кой-какие ящики в пустой конторе. Я случайно видела, как она копается в одном из ящиков. И там в деревянной шкатулке лежали замечательные украшения. Не могу рассказать, почему так поступила. Но вечером я вернулась и стащила шкатулку. А Ракель меня видела.

За окном пролетела какая-то птица, совсем близко. Терпеть не могу птиц, с самого детства. Окно было открыто, и я знаком попросил Люси закрыть его.

— Что Ракель делала в садике после работы? — спросил я.

— Не знаю. Знаю только, что она видела, как я стащила шкатулку. И на следующий день заявила мне: “Я видела, что ты совершила кражу. Помни об этом”.

— Прямо так и сказала?

— Да.

Я подумал вслух:

— Она не сказала, что сообщит другим, что вы воровка? Ведь, как я понимаю, когда кража обнаружилась, поднялся большой шум.

— Да, конечно. Я боялась ходить на работу.

Почему же Ракель не сообщила ни полиции, ни коллегам, что стала свидетелем кражи? Вывод напрашивался сам собой. По какой-то причине она не хотела говорить, что тоже находилась тогда в садике. Или не хотела привлекать внимание к своей персоне.

— Я не знала, что делать, — сказала Сюзанна. — Но… мне правда были очень нужны деньги. И я продала все украшения. В общем, за хорошую цену. Решила свои проблемы.

Решила одни проблемы и создала новые, подытожил я. Вдобавок ее поступки вызывали вопросы. Очень много вопросов, а времени у меня, как я чувствовал, маловато.

— К сожалению, мне по-прежнему трудно понять ваше поведение, — сказал я. — Ракель еще чем-то напугала вас, чтобы заставить молчать?

Сюзанна помедлила с ответом.

— Как раз перед тем, как пройти с Мио через калитку парковки, она остановилась под уличным фонарем. Потом обернулась, будто знала, что я стою там и гляжу на нее. Она посмотрела прямо на меня, подняла руку и приложила палец к губам. Клянусь! Если бы взгляд мог убить, я бы умерла на месте. Мне стало так страшно, что я бросилась прочь от окна. И не сказала никому ни слова. Потому что поняла: если пикну, попаду в скверный переплет.

На секунду-другую я задумался. В ее рассказе были логические пробелы, придется нам еще побеседовать, и не раз.

— Несмотря на все страхи, вы явно по-прежнему там работаете, — сказал я. — И несмотря на кражу. Черт, неужели вам ничуточки не стыдно?

— Детскому саду был предписан режим строгой экономии. Я, понятно, думала, что мне не придется больше там работать, что они откажутся от почасовиков. А они, наоборот, предложили продлить договор. Я не могла не согласиться.

Слова слетали с ее губ так легко. Не могла не согласиться. Не могла сказать “нет”. Так уж вышло. Не помню, когда я последний раз сталкивался с настолько безответственным человеком.

— Вы никому словом не обмолвились. Пока в детский сад не явился Бобби. И тут вы вдруг надумали с ним поговорить.

— Только познакомившись с ним, я поняла, что натворила. И больше не могла жить по-прежнему. Как я ни боялась, мне было необходимо кому-нибудь рассказать. И я рассказала ему. После этого мы поддерживали контакт. Он говорил, что ходил в полицию, но они ему не поверили. Мне надо пойти самой. А я опять струсила. В следующий раз, когда я разговаривала с Бобби, он назвал ваше имя. Сказал, что вы со мной свяжетесь. Но этого не случилось. В конце концов я позвонила Бобби. Ответил какой-то мужчина, полицейский. От него я узнала, что Бобби нет в живых. И положила трубку.

Я вздохнул.

— Полиция вас еще не навестила? Они ведь могут в случае чего отследить ваш телефон.

— Вряд ли. Я звонила по мобильнику с незарегистрированной симкой. Как и сейчас.

Настал мой черед помедлить.

— Сюзанна, как мне быть с вашей историей? — сказал я немного погодя. — Своего настоящего имени вы не назвали. И контактов с полицией не хотите.

— Но вы же найдете способ использовать мой рассказ!

— Ладно, говорите, как вас зовут, черт побери. Я же знаю, что не Сюзанна.

— Нет, не скажу.

— А Ракель? Ее-то фамилию вы можете мне назвать.

— Миннхаген, — ответила Сюзанна. — Ракель Миннхаген.

Я записал.

— Я вам позвоню, — сказал я. — Давайте ваш номер.

Она отказалась:

— Не воображайте, что вы решаете, как мне быть. Тут решаю только я сама.

9

— Ну, кого же я угробил на сей раз?

На встрече с Дидриком Стилем и его коллегой юмор был не к месту, но, увы, у меня уже не осталось сил думать о тактике. Правда, я с радостью отметил, что коллега Дидрика удивился. Он не ожидал, что мне известно, по какому поводу меня снова вызвали в полицию.

Люси, как обычно, сидела не шевелясь, с непроницаемым видом. Дидрик пропустил мой выпад мимо ушей.

— Где ты был позапрошлой ночью? — спросил он.

— А что?

— Отвечай на вопрос.

— Дома.

— Всю ночь?

Нет, я был в городе, гонялся за таинственной женщиной, которая назвалась Сюзанной.

— Да.

— Кто может это подтвердить?

— Люси.

Дидрик со вздохом откинулся на спинку кресла.

— Наверно, вы и сами понимаете, что вам надо уточнить роли в своем маленьком спектакле, а? Люси не может быть твоим юридическим представителем и одновременно обеспечивать тебе алиби, Мартин.

— Вот как?

Дидрик устало махнул рукой, примерно как я, когда с Беллой совершенно нет сладу. Но он не напугал меня. Напротив, я получил подтверждение, что за мной нет круглосуточной слежки. В противном случае он бы не стал спрашивать, где я был ночью.

— Может, все-таки перейдете к делу, — сказала Люси. — У нас нет времени попусту здесь рассиживаться, работы хватает.

— Могу себе представить, — вставил коллега Дидрика.

Его звали Стаффан. Скажи он, что его фамилия Скотник, я бы не удивился. Жаль, подумал я, что полицейские, которые стараются выглядеть импозантно, зачастую терпят неудачу. Все дело в том, что они не понимают таких слов, как “импозантный”.

— Давайте сосредоточимся, — решительно произнес Дидрик, и я невольно спросил себя, с кем же он разговаривает: со мной или со своим коллегой. — Мартин, мы снова заберем твою машину. Она на улице?

Он что, шутит?

— Ты же не всерьез. Кого задавили на сей раз?

На мой вопрос Дидрик не ответил, только повторил:

– “Порше” на улице?

— Нет. Мы пришли пешком.

Это решение мы приняли более-менее спонтанно. Пройтись от конторы, вместо того чтобы ехать на машине.

— Вы имеете предъявить нам конкретное подозрение, или мы можем идти? — сказала Люси.

Вот молодец, одобрительно подумал я, насмехается над тугодумами-полицейскими, но одновременно я ужасно боялся, что уйду из управления, так и не узнав, что произошло. Или кто убит.

— Новый наезд со смертельным исходом, — сказал Дидрик. — И свидетель утверждает, что совершил его мужчина, сидевший за рулем “порше-911”. В данных обстоятельствах вполне естественно, что мы сразу подумали о Мартине.

Уму непостижимо, как мы вообще когда-то могли быть приятелями. Мне становилось все больше не по себе и хотелось поскорее убраться отсюда.

Дидрик смотрел на меня, слегка приподняв брови:

— Элиас Кром.

Я напрягся, стараясь не подать виду. Вполне успешно.

— Вы с ним знакомы? — спросил у меня Стаффан.

Не сей раз он пытался изобразить лукавство. Весьма неудачно.

— Нет, — сказал я.

— Нет? — переспросил Дидрик. — Ты в самом деле уверен?

— Конечно, — сказал я. — Я незнаком с Элиасом. Однако встречался с ним. Это он приходил ко мне под видом Бобби.

Дидрик серьезно посмотрел на меня:

— Значит, именно Элиас Кром изначально втянул тебя в историю с Сарой Техас?

— Да.

— По-моему, ты говорил, это был Бобби.

Я вздохнул. Тяжко и глубоко.

— Я так думал. А потом понял, что так быть не могло. Я ведь уже рассказывал.

— Верно, — кивнул Дидрик. — Только вот ты забыл упомянуть про Элиаса. Почему?

Потому что Люцифер потребовал, чтобы теперь в полицию ничего не просачивалось, — таков был правильный ответ. Но этого я, конечно, не сказал.

Только пожал плечами.

— По-моему, вас вообще не особенно интересует, что я имею сказать.

— Так ведь вы ничего и не сообщаете, — ввернул Стаффан.

Я не ответил.

Сперва Дженни. Потом Бобби. А теперь вот Элиас. Все, кто снабжал меня информацией, погибли, один за другим. Как такое возможно? Кто так следил за мной, что сумел (или сумела) выйти на Элиаса? Я же знать его не знал, пока Борис не дал мне его контактный телефон и адрес. Звонить я не стал, отправился прямиком к нему домой. В принципе я был уверен, что хвоста за мной тогда не было. Но только в принципе. Люциферов подельник знал, что в ту ночь я останавливался в “Гранд-отеле”. Откуда он это узнал, мне вычислить не удалось. Напрашивался вывод: неужели убийство Элиаса заказал Люцифер?

Нет, не верю. Очень уж топорно.

— Мартин?

Люси положила руку мне на плечо.

— Мы закончили, — сказал я и встал.

— Похоже, ты спокоен, несмотря на такое известие. — Дидрик тоже встал.

Он как бы сухо подвел итог.

— А что именно я узнал? Что убит человек, с которым я пару раз встречался. Что свидетель видел, как его сбила машина, похожая на мою. Чертовски неприятно. Но на сей раз все очень просто.

— То есть?

Я не мог понять, радуется Дидрик или тревожится.

— Потому что на сей раз, Дидрик, ты задаешь не те вопросы.

Он скрестил руки на груди, ожидая продолжения.

— Ты спросил, где я был позапрошлой ночью. Но забыл спросить, где был “порше”.

Говорят, у людей отвисает челюсть. Как ни смешно, но так оно и есть. Вопрос лишь в том, почему она отвисла у Дидрика. Он что же, был совершенно уверен в моей вине? В таком случае почему не взял меня под стражу?

— Рассказывай, — коротко бросил он.

— Машина в сервисе, — сказал я. — Белла уронила на пол апельсин. Он закатился под педаль тормоза. И когда я стал тормозить, все там перепачкал. Два дня назад я отогнал “порше” в сервис, чтобы его почистили, и пока не знаю, когда получу машину обратно. Честно говоря, мне не к спеху. Ночью она стоит под замком — в помещении мастерской. Позвони и проверь. У меня не было возможности забрать ее на момент убийства. Да и вообще, если хочешь знать.

Я не мог не насладиться триумфом. Наконец-то хоть какая-то удача.

— Можете позвонить, когда захотите подробно поговорить о Мартиновом “порше” и его причастности к убийствам, — сказала Люси. — Поскольку теперь совершенно очевидно, что, как мы и говорили с самого начала, кто-то другой пытается подставить Мартина под все эти преступления.

Дидрик опустил глаза, уставился в свой блокнот.

— Возможно, мы действительно придем к выводу, что Мартинов автомобиль не имеет касательства к последнему убийству, — сказал он.

— Еще бы, — сказала Люси.

Дидрик резко сглотнул и не ответил. Нервы у него тоже были на пределе. Меня это порадовало.

— Ваш преступник начинает небрежничать, — сказал я. — Первые убийства, то бишь двойное убийство, были осуществлены по четкому плану. А вот позавчерашней ночью нет. Он или она, вероятно, думали, что достаточно угнать первый попавшийся “порше”.

Я говорил чертовски самоуверенно, но, по правде, был смертельно напуган. Ведь существовал крохотный риск, что последнее убийство действительно совершено на моем “порше”. Что убийца каким-то образом выкрал его из сервиса. Вопрос в том, что́ это будет означать касательно уверенности полиции в моей вине.

— Как я уже сказала, звоните, — обронила Люси.

Мы вышли из кабинета. Дидрик проводил нас до главного входа.

— Вот еще что, — сказал он, когда мы подошли к двери-вертушке.

Я кивнул.

— Тебе знаком некий Борис Миканович?

Не знаю, откуда во мне взялся такой самоконтроль, но, к собственному удивлению, я и бровью не повел. Как реагировала Люси, я заметить не успел.

— Нет, — сказал я. — А что?

Дидрик покачал головой.

— Забудь, так, пришло в голову.

У меня есть альтернатива. Можно на этом закончить и уйти. А можно остаться и потолковать. Я выбрал второе. Поскольку хотел выяснить, почему Дидрик спросил про мафиозного босса, с которым я в последнее время так сблизился.

— Ну, довольно вопросов, которыми ты сыплешь несколько спонтанно, — сказал я. — Кто этот Борис и почему ты о нем упомянул?

Дидрик вроде как колебался, но недолго.

— Его имя всплыло в расследовании убийства деда и бабушки Беллы, — сказал он.

Мне показалось, что вот сейчас меня хватит инфаркт. Пальцы и руки онемели, грудь так сдавило, словно на нее уселся слон.

— А кто он? — спросила Люси.

Хорошо, она тоже в игре. И действует хладнокровнее меня.

— Мафиозный босс, — ответил Дидрик. — Из крупных.

— И ты думаешь, я с ним знаком? Невысокого же ты мнения обо мне.

Дидрик наклонил голову набок.

— Я не уверен, что ты заслуживаешь высокого мнения, Мартин.

Это уж чересчур, с меня хватит.

— Спасибо. — Я шагнул к вертящейся двери.

— И тебе спасибо, — сказал Дидрик.

— Привет Ребекке.

Не знаю, почему я так сказал. Может, хотел напомнить, что когда-то мы были знакомы. Я не видел жену Дидрика несколько лет. А Дидрик не из тех, кто любит распространяться о своей семье. Хотя нет, когда они с Ребеккой усыновили своего единственного ребенка, он рассказывал так много и так подробно, что я едва не уснул.

Дидрик не ответил, и я бросил взгляд через плечо. Он замер как громом пораженный.

Я остановился, судорожно копаясь в памяти. Они разошлись? Или хуже того — она умерла?

— В чем дело? Я не хотел быть бестактным.

Тут Дидрик вроде как снова ожил.

— Ничего страшного, — сказал он. — Я передам.

Он отвернулся, собираясь уходить. А потом словно бы вспомнил, что забыл о чем-то спросить или рассказать.

— Кстати, — сказал он. — Элиас Кром.

— Да?

— Он не умер.

Мы с Люси сперва переглянулись, потом уставились на Дидрика.

— Но ты же…

— Нет. Это ты так сказал. Я спросил про Элиаса не потому, что его сбила машина, а потому, что вчера по телефону ты назвал его имя.

Мысли в голове мчались как ракеты.

— Так кто же в таком случае убит? — спросила Люси.

Лицо Дидрика приняло какое-то странное выражение.

— Фредрик Уландер. Журналист. По всей видимости, он работал над чем-то секретным.

Клянусь, я словно оказался в свободном падении. Фредрик Уландер мертв. Если не считать Люси и Бориса, единственный человек, которому я доверил всю свою историю.

— Ты что-то побледнел, — сказал Дидрик. — Откуда ты его знаешь?

Тут врать было незачем:

— Мы когда-то учились на одном курсе.

— Не знал, что ты учился на журналистике.

— А я и не учился. Это он учился на юридическом. Но только два семестра.

Дидрик кивнул.

— Не знаешь, случайно, какими секретами он занимался?

— Нет, — ответил я, коротко и решительно.

— Ладно, — сказал Дидрик. — Тогда будем разбираться сами.

Он круто повернулся, пошел прочь. И больше не возвращался.

Часть II

“Я убил человека”

РАСШИФРОВКА ИНТЕРВЬЮ С МАРТИНОМ БЕННЕРОМ (М. Б.)

ИНТЕРВЬЮЕР: КАРЕН ВИКИНГ (К. В.), независимая журналистка

Стокгольм

К. В.: До тех пор вы понятия не имели, что Фредрик погиб?

М. Б.: Да. Мы ведь решили не поддерживать постоянных контактов. Причем как раз для его безопасности. Выходит, этого оказалось недостаточно. Он погиб всего через неделю после наших встреч.

К. В.: Наверно, вы очень испугались.

М. Б.: Да, но больше горевал. Совесть меня заела.

К. В.: Но вы же не могли знать, что́ произойдет.

М. Б.: Да, хотя после всего остального мог бы и догадаться. Или по крайней мере адекватно оценить риски.

К. В.: Ваши кошмары…

М. Б.: До них мы еще дойдем.

К. В.: И… вы говорили… ну, что убили кого-то.

М. Б.: Я этого не говорил.

К. В.: Вы сказали, что если б задавили даму на зебре, то снова убили бы человека.

М. Б.: До этого мы тоже еще дойдем.

(Молчание.)

К. В.: Значит, Элиас Кром был жив-здоров. Уже кое-что.

М. Б.: Да, хотя, сказать по правде, он был для меня куда менее важен, чем Фредрик. Вернее… их даже сравнивать невозможно. Фредрик знал, черт побери, каждую подробность моей истории. Как никто другой. Помимо Люси и Бориса, конечно. Но никто из них не знал про мои беседы с Фредриком.

К. В.: Серьезно? Как раз этого я не понимаю. Откуда же тогда убийца мог знать, что вы все рассказали Фредрику?

М. Б.: У меня были соображения на сей счет, и они подтвердились. Но до этого места в моей истории мы пока не добрались.

К. В.: Похоже, вам пришлось выяснять чертовски много. Чтобы найти Мио, и человека, который подставлял вас под убийства, и убийцу Фредрика.

М. Б.: Мне было ясно, что два последних пункта взаимосвязаны. Тут просматривалась система. Дженни и Бобби погибли, потому что давали мне информацию. И я предположил, что Фредрик погиб по той же причине. Он слишком много знал и мог проговориться. Особенно если бы со мной что-то случилось.

К. В.: Так ведь не случилось…

М. Б.: Случилось, причем много всего. И очень быстро.

К. В.: Невероятно быстро, я бы сказала. Но мы поступим так, как вы задумали. Всему свой черед. Что случилось после того, как вы ушли из полицейского управления?

М. Б.: Я выпил коктейль. А потом отправился на похороны.

10

Я начал считать себя опасным человеком. От которого другим надо держаться подальше. Мы с Люси покинули полицейское управление рука об руку. Метафоры ничего не стоят, но как раз тогда вполне можно было сказать, что проблемы собирались у нас над головой, как грозовые тучи. Фредрик Уландер погиб. Это никак не укладывалось у меня в голове.

— Мне нужно выпить, — сказал я.

— Сейчас? Ведь еще и одиннадцати нет.

— Стало быть, сегодня будет ранний обед. Обед и выпивка.

Мы сели в такси и поехали в “Риш”. Я предпочитаю Эстермальм, хотя на удивление часто попадаю и в другие районы города, например на Кунгсхольмен или в Васастан. Когда мы выбирали место для конторы, Люси склонялась к Эстермальму. А я нет. Я хотел — и хочу — держать работу на расстоянии. Не хочу, чтобы она была прямо за углом. Кунгсхольмен казался особенно удачным вариантом. Близко от полицейского управления, вдобавок остров. Вообще острова — хорошие места. Особенно отчетливо это осознаешь, когда их покидаешь. Переходишь через мост — и все передряги остаются позади.

Такси, на котором мы ехали в “Риш”, миновало мост Кунгсбру. Люси смотрела на воду.

— Кто он такой? — спросила она.

— Ты о ком?

— О погибшем. Ты назвал его однокурсником.

“Ты назвал его…” В ее голосе сквозило сомнение, и это вызвало досаду.

— Он и был моим однокурсником. Но ушел с факультета, стал журналистом.

— Почему я никогда о нем не слышала?

— Потому что я с ним не общался.

— Какие-то контакты у вас, наверно, все-таки были, раз его сбила машина, явно такая же, как у тебя?

В зеркале заднего вида я заметил, как водитель вздрогнул.

— Поговорим об этом позднее, — сказал я.

Люси не ответила.

Возле “Риша” такси остановилось, я расплатился с водителем. А Люси тем временем прошла в ресторан. Официантка проводила нас к столику у окна.

— Что будете пить?

— Бокал белого, — сказала Люси.

— Джин с тоником, — сказал я.

Официантка исчезла.

Люси перевела взгляд на меня. Он был не дружелюбный, а угольно-черный. Пропади все пропадом!

— После всего, что мы вместе пережили, — сказала она, — у тебя по-прежнему… по-прежнему… есть от меня секреты.

Если б ты знала, подумал я.

Кошмары снова всплыли на поверхность. Как и раньше, я старался их заглушить. Они не имели значения, просто наш визит в Техас снова их разбудил. Пока мы находились там, этих проблем не было. Я думал лишь о собственном выживании, о загадке, которую представляла собой Сара Техас. И успешно держал прошлое под контролем, за исключением воспоминаний об отце. О его предательстве, нашем расставании и его смерти. Теперь же я чувствовал, что теряю контроль. Прошлое, лживое дышало мне в затылок. Рано или поздно придется столкнуться с ним лицом к лицу.

Я глубоко вздохнул, мечтая поскорее выпить.

— Есть вполне естественное объяснение тому, что ты не знала про Фредрика Уландера, — начал я.

И рассказал все начистоту. Что после всего происшедшего хотел оставить письменное свидетельство на случай моей смерти или исчезновения. Хотел сохранить задокументированную историю на случай, если не смогу сам продолжить работу.

Люси слушала, глядя в пустоту.

— Слишком много людей погибло, — хрипло сказал я. — Не спрашивай, что я чувствую сейчас, когда и Фредрика тоже не стало. Не знаю, но все это ужасно.

Принесли напитки. Люси потягивала свое вино, я — джин с тоником.

— Жалеешь, что не заказала что-нибудь покрепче?

— Жалеть бессмысленно, — сказала Люси.

Возможно, на самом деле ее реплика относилась ко мне, трудно сказать. Алкоголь проник в кровь, на время мне полегчало.

— Кто об этом знал? — спросила Люси.

— Никто.

— Вряд ли, ведь он умер.

— В том-то и ужас. Я даже тебе не говорил про Фредрика.

Люси отпила еще глоток вина.

— Значит, он сам проболтался.

Я тоже так подумал. Особенно когда Дидрик сказал, что он работал над чем-то “секретным”. Может, Фредрику хотелось получить подтверждение моей заковыристой истории?

— К кому он мог обратиться? — спросила Люси.

— Да к кому угодно. Я назвал ему все имена.

Люси скрестила ноги.

— К кому угодно. К кому угодно из тех, с кем говорил ты сам. Тебе понятно, что́ это означает?

Конечно. Это означает, что убил его один из тех, с кем я встречался в последние недели. В Швеции или в Техасе. Кошмарный сценарий.

— Надо выяснить, что он делал после наших встреч, — сказал я.

Как бы подытоживая.

— Много чего надо выяснить, — сказала Люси.

Опять-таки подытоживая.

Чуть больше недели назад она вконец выбилась из сил. Теперь батарейки перезаряжены, однако усталость по-прежнему совсем близко к поверхности.

Тут зазвонил мой телефон. Мадлен.

— У меня есть имя, о котором ты просил.

— Отлично!

Мой возглас заставил окружающих посетителей обернуться. Я взял себя в руки.

— Но фото Мио добыть не удалось.

Невольно я ощутил разочарование. Но преобладало не оно. Я снова подумал: как такое возможно? Как полиция могла искать по всей стране ребенка, не имея его фотографии?

— Мы можем увидеться? — спросила Мадлен.

Я быстро взглянул на часы.

— Я как раз обедаю. А потом еду на похороны.

— На похороны? — переспросила Мадлен. — Кто умер?

— Слишком многие. В пять тебе удобно?

Страх возник невесть откуда. Машинально я начал озираться по сторонам. Люси перехватила мой блуждающий взгляд и нахмурилась. Я оставил ее без внимания. За мной наблюдают? Можно быть уверенным, что телефон не прослушивают? Или из-за меня жизнь Мадлен тоже в опасности?

* * *

От одной смерти к другой. В американских фильмах на похоронах всегда полно народу. В действительности зачастую бывает иначе. Мы, люди, не настолько популярны, как воображаем. И в самом деле — сколько народу, как нам кажется, должно бы прийти на наши похороны? Все давние секс-партнерши? Забытые и брошенные. Растоптанные. Или все дальние родственники, которых даже не знаешь по именам, а потому совершенно ими не интересуешься? В тот миг, когда вышел из машины неподалеку от церкви, где должна была состояться панихида, я решил подготовить список людей, которые будут присутствовать на моих похоронах. Если в ближайшем будущем мне суждено умереть, пусть в церкви соберутся те, кем я дорожу.

У меня не было ни малейшего желания привлекать к себе излишнее внимание. Поэтому я заранее решил не заходить в церковь, если народу придет очень мало. Либо провожающих будет очень много и я смогу затеряться среди них, либо нет. Н-да, тут не затеряешься. Я издалека узнал Жанетту Роос. Она на дух меня не выносит и, если заметит, наверняка поднимет жуткий хай.

Я спрятался за большим толстым деревом. Они выбрали церковь подальше от центра, в Накке. Что связывало их с этим местом, я не знал, но был благодарен, что и церковь, и кладбище, и парковка утопали в зелени. Мне не хотелось без нужды попадаться на глаза, а спрятаться здесь было несложно.

Марион, сестра Бобби, подошла к церкви с другой стороны. Кивнула матери и прошла мимо. Я пытался напомнить себе, в какой обстановке она росла. Какая грубость ее окружала. Но безуспешно. Не знаю, сколько раз в месяц я не принимаю протянутую руку мамы. Она просит всеобъемлющих отношений между матерью и сыном, а я говорю “нет”. Но только всеобъемлющим отношениям. Я согласен на их половину.

Жанетта была сломлена. Я прекрасно видел даже из своего смехотворного укрытия. Она стояла рядом с молодой женщиной, которая время от времени поглаживала ее по спине. Священник пока не появился. И вообще народу мало. Группа молодых парней, четыре-пять человек, стояла чуть поодаль. Один из них покосился в мою сторону. Элиас Кром.

Сердце застучало быстрее, я отступил подальше. Прятаться за деревьями вообще-то не для меня. Когда я снова выглянул, все уже вошли в церковь. Кроме Элиаса. Он стоял у притвора, курил. Рука у него дрожала. Потом он затоптал окурок и направился ко мне.

По-настоящему серьезные игроки знают, когда нужно сдаться. Я именно таков. Понял, что выдал себя. А потому вышел из-за дерева и стал ждать Элиаса.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

Загнанные люди выдыхаются быстро. Элиас выглядел так, будто несколько лет кряду бежал сломя голову.

— На панихиду пришел, но, похоже, идея была плохая.

— Народу чертовски мало, — сказал Элиас. — Вам лучше там не появляться.

Я кивнул.

— Что за женщина стояла рядом с Жанеттой? — спросил я.

— Малин. Подруга Бобби.

— Мне необходимо с ней поговорить. Можете это устроить?

От удивления он вытаращил глаза:

— Я оказал вам достаточно услуг.

— Мне? Вы, случайно, не путаете меня с Бобби? Ведь это он, а не я упросил вас под видом его самого пробраться ко мне в контору.

— Я не пробирался.

— Да какая разница. Мне необходимо поговорить с девушкой Бобби. Я дам вам номер телефона, сможете передать ей?

Он помотал головой и попятился. Дрожа всем телом.

Я шагнул вперед, схватил его за плечо:

— Что стряслось? Почему вы так нервничаете?

Элиас несколько раз сглотнул, прежде чем ответить. Взгляд метался по церковному двору, не поймаешь.

— Кто-то следит за мной. Не то чтобы постоянно, но почти. Не успею перевести дух, а этот гад опять тут как тут. Не знаю, что ему нужно, не знаю, кто он. Но думаю, все это для меня плохо кончится. Как для Бобби и для Дженни.

Тщательно подбирая слова, я тихо сказал:

— Я понимаю, вы мне не доверяете. Но все равно прошу вас об этом одолжении. Иначе конца не будет. Можете мне поверить.

— Вам вернули дочку?

Его слова ударили точно пощечина, хотя он явно ничего такого в виду не имел.

— Да, с ней все в порядке… Но… ее вернули только на время. Понимаете? Я должен решить еще кой-какие вопросы. Например, выяснить, кто убил Бобби.

Элиас провел руками по волосам. Волосы были сальные, а ногти с черной каемкой.

— Не хочу я в это впутываться. Извините, но так уж получилось. Сегодня я пришел сюда только ради Бобби, а теперь пора и о себе подумать.

— Так ведь я о том и говорю! — воскликнул я, громче, чем рассчитывал. — В одиночку вам с этим не справиться.

– “С этим”? С каким таким “этим”? Ничего не понимаю, я просто хочу жить, как раньше!

Повысь он голос еще немного, наверняка бы разбудил покойников от вечного сна. Я и сам начал обшаривать взглядом кладбище и окрестности. Ни души кругом. Но едва ли можно поручиться, что никого из нас не преследуют.

— Помогите мне поговорить с девушкой Бобби, — сказал я. — Помогите, и больше я вас не побеспокою. Согласны?

Он потер лицо, несколько раз моргнул.

— Ладно. О’кей.

Он сунул руки в карманы брюк.

— А теперь идите в церковь, — сказал я. — Не то они начнут вас искать.

— Сейчас пойду. А почему вам так важно поговорить с девушкой Бобби?

Мне совершенно не хотелось распространяться об этом, и я ответил коротко:

— По-моему, Бобби сумел добыть кой-какую информацию об исчезновении своего племянника. И, возможно, что-то оставил. Например, фотографию Мио.

Элиас опять моргнул. Наверно, веки воспалились.

— Фотографию Мио? Разве у вас ее нет?

— Нет.

Элиас вытащил одну руку из кармана. Поскреб уголок глаза.

— Вообще-то он похож на вас.

— На меня?

Я удивленно приподнял брови.

Элиас задумчиво кивнул.

— Очень похож. Те же цвета.

Новый порыв ветра зашелестел в листве деревьев. Я молча провожал Элиаса взглядом, пока он не скрылся в церкви. Неожиданно выяснился факт, о котором я раньше не подозревал.

11

Зло звалось Люцифером и проживало в Техасе. Я поклялся подручному Люцифера ни при каких обстоятельствах не разыскивать информацию о главаре мафии. Иначе Белле конец, да и Люси, наверно, тоже. Хотя то, что я узнал про цвет кожи, вряд ли можно считать результатом сознательных розысков. Кожа у него такая же, как у меня. Темная. Или черная. Это уж кто как привык выражаться. Вопрос в одном: что можно сделать с этим обрывком информации?

Люси удивилась, когда я рассказал ей, что́ узнал.

— Не знаю, почему это важно, — сказала она, — но мне кажется, что вправду так оно и есть.

Я согласился. Отсутствие данных о личности Люцифера раздражало меня сильнее, чем я думал. Этот человек похищал мою дочку. Убил ее деда и бабушку. Угрожал моей жизни, а сейчас использовал меня как дополнительный ресурс в Стокгольме. Рано или поздно я уступлю желанию выяснить, кто он такой, и сделаю все, чтобы он навсегда исчез из моей жизни.

Люси испытующе посмотрела на меня:

— Даже не думай, Мартин. Даже не думай.

Она знала, что требует невозможного. Но, с другой стороны, это требование — единственно правильное.

Люси заговорила о другом:

— Как прошла панихида?

— Понятия не имею, я не был в церкви.

— Разумно.

Мы сидели в ее кабинете. Она — за письменным столом, я — ссутулясь на посетительском стуле, как подросток. В начале лета наша контора напоминала этакий молодежный клуб. Мы планировали поехать в Ниццу, и Люси изучала солнцезащитные кремы — который лучше. До чего же далеким казалось это время. Люси перебирала бумаги на столе. Странно, она выглядела старше, вернее, суровее, чем всего несколько недель назад. Да и я сам тоже. Мы перестали смеяться. Хуже просто быть не может.

— Надо бы как-нибудь развлечься, — услышал я собственный голос.

Люси оторвалась от бумаг, перевела взгляд на меня.

— Сперва нам надо вернуть себе собственные жизни.

“А если не выйдет?” — едва не спросил я. Что, черт побери, тогда?

— Пойду повидаюсь с Мадлен, — сказал я.

Тоже перемена. Раньше я никогда не говорил Люси, с кем встречаюсь и когда.

— Я могу что-нибудь сделать, пока тебя нет? — спросила Люси.

Я остановился в задумчивости.

— Женщину, которая звонила мне две ночи подряд, зовут Сюзанна, и, по ее словам, Мио увела из детского сада некая Ракель Миннхаген. Тут стоит копнуть. Проверь хорошенько персонал садика, я не успел. Точно не знаю, что именно надо искать, поэтому смотри в оба.

Люси записала и кивнула. Сам я, глядя на нее, изнывал от тревоги. Мы шли одновременно по нескольким следам, и всюду я чувствовал, что недотягиваю. Ужасное ощущение. Будь у меня начальник, он бы гаркнул мне прямо в лицо: “Не все сразу, Беннер. Держи свое окаянное расследование под контролем!”

Начальства у меня не было, как не было и возможности держать расследование под контролем.

— В детском саду нас знают? — спросила Люси.

— Нет, — ответил я. — Откуда?

— Я просто хотела уточнить. Еще что-нибудь?

— Паспортные фотографии. Не забудь добыть паспортные фотографии тех, кто работал в “Тролльгордене”, когда Мио исчез. Нам надо знать, как они выглядят.

Я не успел договорить, а мы с Люси уже подумали об одном и том же.

— Ах ты черт, — прошептала Люси.

Мы оба проморгали. Кое-что очень серьезное.

— Мио, — сказал я. — Проверь, был ли у него загранпаспорт.

* * *

Возле бара, где мы с Мадлен назначили встречу, толпились по меньшей мере человек десять курильщиков. Место встречи выбрала она, а не я. Какая-то боковая улочка, о которой я в жизни не слыхал, поблизости от Гулльмарсплан. Кстати, неподалеку от бара “Синий солдат”, где назначала встречу Сюзанна. Таксист добирался туда по навигатору.

— Ценю соображения безопасности, но это, пожалуй, все-таки чересчур, а? — сказал я, когда мы сели за столик в углу.

Я старался не прикасаться к стенам. Они были такие грязные, что я бы наверняка перепачкался.

— Иной раз не мешает перестараться, — сказала Мадлен.

Она выложила на стол коричневый конверт. Официант принял у нас заказ. Я продолжил свою обеденную тему. Заказал джин с тоником. Мадлен — крепкое пиво. Официант ушел.

— Как все прошло? — спросил я.

В сущности, она уже сказала как, но у меня не было сил на пустые разговоры. Я и без того толок воду в Марианской впадине. Занятие тяжкое и утомительное.

— И хорошо, и плохо.

Она разгладила конверт. Пристально глядя на нее, я с испугом отметил, что она нервничает. Непривычное зрелище.

— Ты знаешь, я рада помочь тебе, Мартин. Но не в чем угодно. И не любой ценой. У меня дети. Я не могу рисковать их безопасностью ради тебя.

— Так об этом я никогда и не просил. — Голос дрогнул, и продолжил я уже совсем тихо: — Черт, да что случилось-то?

Мадлен коротко тряхнула головой:

— Ничего. Просто у меня возникло ощущение, что с этой историей что-то не так.

Принесли напитки. Мадлен большими глотками пила пиво. Мой джин с тоником оказался противным на вкус.

— Обычно я без проблем получаю информацию от полиции, — сказала Мадлен. — На сей раз было иначе. Казалось, предварительное следствие сплошь утыкано большущими красными флажками. Мне пришлось пускаться в дурацкие объяснения, которых во всех других случаях не требовалось.

— Но ты добыла информацию?

— Только половину, как и сказала по телефону. У меня есть имя свидетеля, который видел, как задавили Дженни Вудс. Но нет фотографии Мио.

Мимо нашего столика прошла какая-то женщина. И я вдруг вообразил, будто она мимоходом замедлила шаг. Мы с Мадлен молчали, пока она не исчезла.

— Ну разве не странно, черт побери? — сказал я. — Что нет ни одной фотографии этого ребенка?

— Я не говорю, что фотографий нет, — возразила Мадлен. — Я говорю, что тот, с кем я имела дело, не смог их найти.

— Ты что же, думаешь, кто-то их спрятал? Кто-то в полиции?

Она пожала плечами:

— Я не знаю, что думать. Знаю только, что ты совершенно прав: невероятно, чтобы полиция не имела фотографий мальчика. Это едва ли не первое, о чем они просят в случае пропажи.

Я думал о том, что́ успел узнать. Что Мио похож на меня. Это говорило мне все и ничего.

— А кто свидетель? — спросил я.

Не знаю, почему я считал это важным.

— Женщина по имени Диана Симонссон. Помнишь ее?

— Нет, а должен?

Мадлен подвинула ко мне коричневый конверт:

— Открой.

Я послушно открыл конверт, достал пачку бумаг. Сверху лежала черно-белая фотография молодой блондинки.

— Ну? Узнаёшь?

Я покачал головой. Совершенно незнакомая женщина.

Глянул на бумаги. По всей видимости, судебный приговор. В недоумении я прочитал первую страницу. Речь шла об изнасиловании. При чем оно тут? Изнасилование — жуткая мерзость, хуже некуда. И я редко берусь защищать такого рода подозреваемых. Поскольку чертовски трудно оправдать то, что они совершили. И поскольку у меня никогда нет уверенности, что они этого не совершали. Но бывали исключения. Одно из них лежало передо мной.

Мое собственное имя пылало, словно написанное огнем. Я защищал подозреваемого. А Диана Симонссон была истицей или, проще говоря, жертвой.

Я мгновенно вспомнил все как наяву. Когда вынесли приговор, она закатила истерику. В тот же день явилась в контору и устроила жуткий скандал. Кричала, что я прислужник дьявола и что она никогда не простит мне то, что я сделал. Я сказал, что, если она немедленно не покинет контору, я вызову полицию. А еще сказал, что понимаю, как она разочарована, но вымещать разочарование на мне совершенно неуместно. Решение выносит суд. И у всех есть право на защиту. Даже у подозреваемых в преступлениях сексуального характера. Из конторы она ушла в полном изнеможении. Я подождал, пока за ней закроется дверь. Потом позвонил в полицию и сообщил о ее действиях. И сейчас сказал себе за это спасибо.

— Ты смеешься? Главный свидетель полиции, утверждающий, что Дженни Вудс задавил “порше-911”, — женщина, которая ненавидит меня за то, что я сумел оправдать мужчину, который, по ее словам, ее изнасиловал?

— Примерно так, — сказала Мадлен. — Я удивлялась, почему ты не за решеткой. Полагаю, теперь мы знаем почему.

Но я думал иначе.

— Как велика вероятность, что именно она была именно там и именно тогда?

— Очевидно, достаточно велика, — сказала Мадлен.

— Да ничего подобного! — Я отодвинул приговор. — Та же больная голова, что спланировала убийства Бобби и Дженни, заранее обеспечила себе так называемого свидетеля на одно из убийств.

— Ты не веришь, что она была там?

— Нисколько.

— Кто-то упросил ее лжесвидетельствовать?

— Да. Иначе почему она указала только марку автомобиля? Наверняка ведь могла бы узнать и меня.

— Значит, лжесвидетель. Мартин, как часто такое бывает на самом деле?

— Какая разница. Главное, это происходит именно сейчас.

Мадлен отпила еще глоток пива. Пока мы сидели в баре, уровень шума постоянно возрастал. Кто-то принялся метать дартс. Острые стрелки вонзались в мишень на стене. Рядом пахну́ло потом из-под мышек, я невольно поморщился.

— Зачем понадобился свидетель? — спросила Мадлен. — Разве не было технических доказательств?

— Нет, — ответил я. — Ничто не связывало меня и автомобиль с местами преступлений. Хотя… на капоте “порше” была, а может, и есть вмятина, которую я не могу объяснить. Не знаю только, что́ она доказывает.

— Значит, по-твоему, водитель останавливал машину, выходил и осматривал своих жертв? — сказала Мадлен. — А потом вызвонил свидетеля, чтобы усилить доказательную базу?

— Возможно. Но, пожалуй, свидетель все же с самого начала входил в его расчеты. Если бы удалось более-менее убедительно показать, что первую жертву сбил мой автомобиль, то связать его со второй жертвой не составило бы труда.

В мишень вонзилось еще несколько дартс. Мадлен смотрела на мужчин, которые их бросали.

— Кто еще, кроме Люси, имеет доступ к твоему “порше”? — спросила она.

Я открыл рот и снова закрыл.

— Люси? Извини, ты что, думаешь, тут замешана Люси? — При мысли об этом сердце у меня замерло. — Кроме того, я бы не сказал, что она “имеет доступ” к моей машине. Доступ имею только я один. У Люси нет собственных ключей от “порше” и никогда не будет.

Мадлен избегала смотреть мне в глаза.

— Это наверняка был кто-то, кто мог взять твою машину, Мартин. А доступа к ней не имел никто, кроме тебя. И Люси, потому что она очень близкий тебе человек. Она ведь вполне могла взять ключи в тот вечер, когда ты находился в больнице?

Я покачал головой.

— Ты так говоришь, будто само собой разумеется, что в ту ночь воспользовались именно моим “порше”. Но, как мы установили, доказательств этому нет. Никаких.

— Это как посмотреть, — сказала Мадлен. — Ты отметаешь свидетеля. А вот я все же сомневаюсь. Я проверила реестр автомобилей. Угадай, сколько “порше” такой модели и цвета в Стокгольме? Три. Полиция говорила с владельцами и исключила из расследования как их самих, так и их автомобили. Я сама видела кой-какие предварительные материалы. Сумела получить выдержки заодно с другими документами. Дверь твоего гаража не повреждена, взлома не было. Машину тоже не вскрывали. Ты не хуже меня знаешь, что невозможно сесть в машину и тем более завести ее без ключа, не оставив следов. И если машина была твоя, Мартин, придется признать, что преступление совершил кто-то из твоего ближайшего окружения.

Я продолжал протестовать:

— Если Бобби и Дженни вообще сбил “порше”. Черт его знает, сколько свидетелю заплатили за вранье.

На лице Мадлен я читал сомнение. Как описать все масштабы безумия, с которым я столкнулся за последние недели и которое заставило меня поверить, что невозможное возможно? В нормальной ситуации я бы согласился с Мадлен и сказал, что, само собой, Бобби и Дженни сбил “порше”. Да, совершенно верно, в запертый “порше” просто так не влезешь и мотор не заведешь. Но ситуация была настолько далека от нормальной, что разъяснить ее непосвященному совершенно невозможно. Все было не таким, каким казалось.

— Я бесконечно благодарен тебе за помощь, — сказал я.

От нечистой совести кровь сгустилась, замедлила движение. Выйдя из полицейского управления, я упорно отгонял одно имя. Фредрик Уландер. Погибший журналист. Это тоже мой грех? Вполне логично.

— Надеюсь, у меня не будет повода пожалеть, — сказала Мадлен.

С тем же успехом она могла влепить мне пощечину. Если с Мадлен что-нибудь случится, если она идет навстречу той же судьбе, что и Фредрик Уландер, мне как человеку конец.

— Я тоже очень надеюсь, — сказал я.

А встретившись с нею взглядом, понял, что подразумевали мы совершенно разные вещи.

— Мадлен, то, о чем они говорят, не моих рук дело. Я не убивал этих людей.

Поверить не могу, что мне пришлось произнести эту фразу. Неудивительно, что Мадлен винила во всем случившемся Люси. Альтернативный вариант — винить меня.

Мадлен резко сглотнула.

— Именно ты всегда твердил мне, что правда обычно лежит на поверхности, — тихо сказала она.

— Знаю. Но на сей раз этот принцип не действует. Клянусь, ты должна мне поверить.

Она легонько кивнула:

— Я попробую. Попробую.

12

Беспокойство зачастую ведет к опрометчивости. Так и со мной. Расставшись с Мадлен, я не хотел возвращаться в контору. Поздно уже, все равно скоро домой. Но и туда, как я понял, мне идти не хотелось.

— Береги себя, — сказала Мадлен, быстро обняла меня и пошла прочь.

Я хотел окликнуть ее, сказать, что мне, наверно, опять понадобится ее помощь. Но знал, это неправильно. Как выяснилось, другим людям опасно находиться рядом со мной. А Мадлен — одна из немногих, к кому я питал уважение и симпатию. И незачем без крайней необходимости втягивать ее в эту жуткую историю.

Вопрос в том, чем заняться, если я не пойду ни в контору, ни домой. Белла и Люси ждут меня. Верный новой привычке, я выудил из кармана мобильник и послал Люси эсэмэску:

“Буду поздно. Есть одно дело. М.”

А потом поискал другой телефонный номер. Номер Вероники, женщины, с которой познакомился в “Пресс-клубе”. Наши встречи казались такими далекими, словно произошли в другом столетии. Да и встречались мы всего два раза. После у меня не было времени повидаться, оттого что все полетело в тартарары. Немного удивляло, что и Вероника не давала о себе знать. Мне казалось, она из тех женщин, у кого проблемы со знакомствами, где секс не означает любовь. Но отсутствие звонков свидетельствовало об обратном.

С тех пор как мы с Люси сели в самолет и отправились в Техас, у меня даже мысли о других женщинах не возникало. Но сейчас было иначе. Нетерпение зудело во всем теле. Я всегда черпал энергию в сексе. Со многими женщинами. И одиночкой называю себя именно потому, что не хочу ни съезжаться с кем-то, ни жениться. Когда стресс и усталость становятся слишком велики, мне просто необходимо выпустить пар.

Вероника прекрасно подходит для этой цели. Мы уже встречались, и я знаю, что она хороша в постели. С ней не требуется утомительных прелюдий. Единственное, что меня сдерживает, — само наше знакомство. Я встретил ее, когда пил пиво с Дидриком Стилем. Я тогда собирался добыть у него информацию, но не очень-то преуспел. Зато в попытке “съема” оказался удачливее. Вероника сидела в обществе жутко занудного кавалера и охотно откликнулась на знаки внимания с моей стороны.

Я подавил вздох и прижал телефон к уху. В трубке послышались гудки. Неважно, что я умудрился познакомиться с Вероникой как раз во время последней дружеской встречи с Дидриком. Вероника — совсем другой разговор, глава из другой книги. А я был сексуально озабочен и измучен тревогой. Мне был необходим секс (не с Люси), причем срочно.

После двух сигналов отозвался голос. Резкий такой, скрипучий, принадлежащий автоответчику телефонной компании:

— Абонент с таким номером не зарегистрирован. Будьте добры, проверьте правильность набора.

Я тупо смотрел на телефон. Что тут проверять — номер был зафиксирован в мобильнике. В недоумении я позвонил еще раз. С тем же успехом.

В нормальных обстоятельствах я бы пожал плечами и продолжил по списку, поскольку сексуальных партнерш у меня хоть отбавляй. На сей раз нормальные обстоятельства блистали отсутствием. Я перестал верить в случайности. Возможно, существовало вполне естественное объяснение тому, что Вероника сменила номер телефона. Естественное и неопасное. А возможно, правда совсем другая. Естественная, но напрямую угрожающая жизни.

Нельзя не признать: я стал параноиком. Но делать новые ошибки и неверно оценивать ситуацию недопустимо. Мне необходимо знать, на кого можно положиться и кого надо списать со счетов. Поэтому я подозвал такси и поехал к Веронике. Адрес я помнил. Дважды побывал в ее квартире в Сёдермальме. К себе домой я привожу женщин редко. Проснувшись среди ночи, Белла не должна застать меня с незнакомой — для нее — голой женщиной в спальне. Или на кухонном столе. Или у стены.

Один из моих мобильников запищал. Скоро придется завести сумку. Телефоны в брючных карманах выпирали по меньшей мере некрасиво.

С удивлением я обнаружил, что сообщение пришло от Элиаса. Он поговорил с подружкой Бобби. Она охотно со мной встретится.

“Можно ей приехать к вам в контору завтра утром?” — значилось в эсэмэске.

Я подтвердил, что меня это устраивает, и поблагодарил его за помощь. Он не ответил.

Такси остановилось у подъезда Вероники. Я вдруг сообразил, что не помню ее фамилию. Бернтссон? Бертильссон? Ну и черт с ней, я точно знал, что на домофоне надо нажать на третью кнопку сверху. Звонки шли один за другим. Никто не отзывался.

Пульс частил, и я глубоко вздохнул, стараясь успокоиться. Причин для паники нет. Вероника наверняка на работе. Но страх отказывался внимать доводам разума. Червем ворочался у меня внутри. Я вообще знал, чем она занимается? Есть какое-нибудь другое место, где можно ее найти?

Только так я обрету уверенность. Только так сумею успокоиться.

Черт с ним, с сексом. Люси все равно лучше всех, кого я знаю, незачем искать других, чтобы расслабиться.

Я попробовал вызвонить одного из соседей Вероники. Безуспешно. Попробовал другую кнопку. И услышал в динамике голос пожилой женщины:

— Да?

Чтобы произвести солидное и внушительное впечатление, мне врать незачем. Вполне достаточно сказать, чем я занимаюсь, и все остальное происходит само собой. Так и сейчас. Только я постарался сказать о себе как можно меньше.

— Прошу прощения, что побеспокоил, — сказал я. — Меня зовут Мартин, я адвокат. По важному делу я разыскиваю вашу соседку Веронику.

Тишина.

— Веронику? — переспросила женщина.

— Да.

— Здесь нет никакой Вероники.

Черт. Чтоб тебя!

Я помедлил, но всего лишь секунду:

— Можно войти?

— Конечно, — ответил голос. — Входите и позвоните ко мне. На двери табличка: Свенссон.

Послышался сигнал, и дверь открылась.

* * *

В доме был лифт, но я предпочел подняться по лестнице. Идея принадлежала Люси: хорошая тренировка для ягодиц и бедер никогда не вредит. На третьем этаже на одной из дверей действительно значилось “Свенссон”. А та дверь, в которую входили мы с Вероникой, наоборот, была без таблички. Последний раз тоже? Я не помнил.

Едва я коснулся звонка, как дверь Свенссонов распахнулась. Пожилая женщина с лукавой улыбкой пригласила меня в квартиру. Инстинктивно она вызвала у меня симпатию. Старая — наверняка за восемьдесят, — но необычайно живая. Очень важно отличать физический возраст от ментального. Иные тридцатилетние ведут себя так, будто им семьдесят, а иные девяностолетние умом не хуже сорокапятилетних.

— Харриет, — представилась женщина, пожимая мне руку.

— Мартин, — сказал я. — Извините за неожиданное вторжение. Как я уже говорил, я ищу вашу соседку, Веронику. — Я показал на соседнюю дверь.

Харриет вышла на площадку и удивленно посмотрела туда, куда показывал мой палец.

— Там нет жильца по имени Вероника, — сказала она.

— Несколько недель назад она там жила.

Харриет решительно покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Это не так.

Надо сохранить самообладание. Паника — штука скверная.

— О’кей, — сказал я. — О’кей. Сформулирую иначе: несколько недель назад я был именно в этой квартире. В обществе женщины, которая называла себя Вероникой. Высокая блондинка, красивая. У нее были ключи от этой квартиры, и ничто не указывало, что она там впервые. Может, вы ее видели в доме?

Я попытался вспомнить, как выглядела квартира. Маленькая двушка — спальня и гостиная. Белые стены, ванная комната выложена светлой плиткой. На кухне шкафчики из “ИКЕА”. Нейтральная мебель, от которой веяло безвременьем. Зеленые растения и мягкая постель. Картины на стенах, но фотографий немного. Я лихорадочно напрягал память. И чем больше размышлял, тем больше уверялся: я не видел ни одной фотографии. Единственные предметы в квартире, какие можно бы назвать приватными, это одежда, брошенная на диван и на кровать. Я и холодильник открывал. Смотрел, не пусто ли там.

Харриет нарушила ход моих мыслей:

— Да. Кажется, я видела женщину, о которой вы говорите. Очаровательное существо. Но она появлялась в доме всего несколько раз. Как и другие, кто пользуется этой квартирой.

— Другие? — вырвалось у меня. Глупый вопрос.

Харриет кивнула:

— Наш дом — жилищный кооператив, а я вхожу в правление. Все квартиры находятся в собственности членов кооператива. Кроме как раз вот этой, которая является общей гостевой квартирой. Так что ваша подруга, по всей видимости, знакома с кем-то из здешних жильцов, и он разместил ее здесь как гостью. Среди членов кооператива нет никого по имени Вероника.

Я кивнул, пульс у меня участился. Было бы просто замечательно, если бы все получило логическое объяснение. Я ведь и сам солгал Веронике, что живу в вилле, где недавно затопило подвал, а потому нам лучше встретиться у нее. В том, что она тоже солгала, ничего странного нет. Ну, солгала и солгала. Возможно, эта квартира действительно была ее домом в те дни, когда мы с ней встречались. Она вовсе не обязана сообщать мне, где живет на самом деле.

— Вы можете обойти жильцов, — сказала Харриет с усмешкой, — и выяснить, кто ее знакомые.

Это, конечно, ни к чему. Но я прошелся по лестнице и проверил все фамилии на дверях. Ни одной знакомой. Уехал я оттуда с прежним ощущением, что попался на обман.

13

Когда я вернулся домой, в квартире пахло чесноком. Примчалась Белла, с разбегу бросилась мне на шею. Загипсованная рука сильно ударила меня по затылку. Силы в ее маленьких ножках наверняка хватит, чтобы в свое время завоевать на Олимпийских играх золото по гимнастике, надо только записать ее в гимнастическую секцию.

— Папа, сегодня мы лепили фигурки. Пойдем посмотришь!

Она выпустила мою шею и упала на пол. Быстренько поднялась на ноги и потянула меня за руку.

До похищения она всегда называла меня Мартином. А теперь все время называла папой. Малая часть меня считала, что это неправильно. По той же причине, что и всегда. У нее уже есть папа. Покойный, конечно, но все равно настоящий папа.

Люси на кухне чистила креветки. Увидев меня, она просияла, но сникла, когда разглядела задумчивое лицо.

— Что случилось?

— Позже поговорим, — сказал я.

Я пока не решил, стоит ли рассказывать Люси, что произошло. Но, с другой стороны, мне больше не с кем поделиться своей тревогой.

Беллины человечки рядком выстроились на кухонном столе. Три маленькие фигурки из коричневой глины, похожие на Горлума.

— Замечательные! — сказал я.

На первых порах хлам, который Белла притаскивала домой из детского сада, сводил меня с ума, однако со временем я научился ценить его. Все эти рисунки, камешки и пластилиновые поделки доказывали, что в течение дня она чем-то занималась. И я это одобрял.

Рубашка липла к спине. Воздух был влажный и душный. В небе собирались темные тучи.

— Гроза будет, — сказала Люси.

— Дождик, — добавила Белла.

— И наверняка гром и молния, — докончил я.

Белла так резко побледнела, что я даже не успел заметить переход.

— Не надо молний, — прошептала она. — Не надо молний.

Крупные слезы покатились по ее щекам. Она до смерти боялась грозы. Мне кажется, это связано с авиакатастрофой, унесшей жизни ее родителей. Той ночью была ужасная гроза. Но Белла вряд ли об этом знала. Ее не было в самолете.

— Ладно, — сказал я. — Без молний.

Будто я мог хоть чуточку распоряжаться погодой.

Я осторожно подхватил девочку на руки. Она снова обняла меня за шею, да так крепко, что я едва дышал.

— Было ужас сколько молний, — прошептала она. — Ужас сколько.

Я погладил ее по спине.

— Когда, лапонька?

Она дышала мне в ухо.

— Когда я спала у дедушки и бабушки. Они сказали, это не опасно. А я очень испугалась.

Я оцепенел. До сих пор Белла ни словечка не говорила о том, что произошло до или во время похищения. Мы думали, она ничего не помнит, из-за снотворного, которым ее накачали. И вдруг она рассказывает о молниях и громе. Что еще она может помнить?

Краем глаза я видел, что Люси неотрывно глядит на нас. Мысленно я молился, чтоб Белла не почувствовала, до какой степени мы разволновались из-за ее рассказа. Ведь иначе она опять замкнется.

— Не помнишь? Ты не говорила еще с кем-нибудь, кроме дедушки и бабушки? — спросил я.

Белла не ответила. Мы сели за стол, но есть она отказывалась. Глаз не сводила с большого окна на террасу, с темного грозового неба. Когда вдали зарокотал гром и по стеклу застучали первые дождевые капли, я решительно встал:

— Пойдем, Белла. Почитаем сказку.

Мы сели на ее кровать. Я закрыл окно и опустил штору. В комнате стало темно, и я достал карманный фонарик. Белла обрадовалась и крепко держала его, пока я читал. Через две книжки она, несмотря на грозу, уснула, спокойно прижавшись к моей груди.

Я погладил ее по головке и попытался выстроить из ее отрывочных слов что-то вразумительное. Была гроза. Дед с бабушкой сказали, что это неопасно. Вот и все. Как я ни старался.

* * *

— Гостевая квартира?

Люси, как и я, задумалась, когда я рассказал о поездке на квартиру экс-партнерши.

Я решительно кивнул. После нескольких часов размышлений я был совершенно уверен: с Вероникой что-то не так.

Мы сидели под навесом террасы, смотрели на молнии, которые поминутно распарывали небо.

— Почему… то есть как это тебе пришло в голову? Почему ты поехал к ней домой?

Моя жизнь подчинена определенным правилам. Во-первых, я никогда не лгу в ответ на прямые вопросы. Особенно когда их задает Люси и особенно когда они касаются моей сексуальной жизни. Но на сей раз я не был уверен, стоит ли придерживаться правды. Вряд ли. Лучше соврать.

— Сам не могу объяснить, — сказал я. — Пожалуй, по наитию… хотел проверить всех, с кем встречался в последние недели.

— Всех?

— Ну, ты понимаешь, о чем я.

Люси отвела глаза.

— Может, это все же чистая случайность? — помолчав, сказала она. — Может, она пошла с тобой по той простой причине, что ты здорово ее завел. Может, она была в городе на курсах или приехала кого-то проведать и получила разрешение воспользоваться этой квартирой. Кто знает, может, она вообще живет в другой части Швеции.

— Я тоже об этом думал, — сказал я. — Но тогда необходимо понять, почему номер ее телефона остался без абонента.

— А как ее фамилия?

— Не помню. Или не знаю.

— Черт побери, Мартин.

— А что? Ты всех своих сексуальных партнеров знаешь по фамилии?

— Да, — серьезно ответила Люси.

— В самом деле?

— Да. И, честно говоря, думаю, так обстоит с большинством людей. Человек знает, с кем у него секс. Иначе никакого секса не будет.

Я не знал, что сказать, и потому промолчал. Я был принципиально не согласен, но дискуссия подождет.

— Она говорила, где работает? — спросила Люси.

Опять вопрос, на который у меня нет ответа.

— Сказала, что занимается аудитом.

— Туфта.

Я невольно расхохотался:

— Да, по-моему, тоже.

Люси вздохнула:

— А с чего, собственно, мы взяли, будто она врала? Может, она и правда аудитор? Может, квартиру ей действительно устроил приятель, живущий в том доме. Есть сотни причин, по которым человеку требуется временное жилье. Например, ремонт ванной или что-то в этом роде.

— А как ты тогда объяснишь насчет телефона?

Люси молчала.

Ветер переменился, и дождь чуть ли не издевательски принялся загонять нас ближе к стене. В конце концов мы очутились вплотную к окну.

— Кстати, как там с персоналом детского сада? — спросил я. — Удалось добыть паспортные фото?

— Имена и прочие данные у меня в сумке. Фотографии получу завтра. Но что это за проверка? По-моему, едва ли от информации, которую я добыла, будет много толку.

У меня не было сил просмотреть собранные Люси данные. Подожду до завтра, когда будут и фотографии. И без того есть над чем подумать.

— Номер телефона, — сказал я. — Если выяснится, почему она его сменила, я примирюсь и со всем остальным.

Люси подтянула ноги в кресло.

— Кто знал, что в тот вечер ты будешь в “Пресс-клубе”? Ведь ты с ней там познакомился?

Я энергично кивнул. Люси задала очень уместный вопрос. Если мы с Вероникой встретились не случайно, она наверняка знала, что я буду именно там.

— Только ты и Дидрик.

Сперва Люси ничего не сказала. Потом повторила:

— Только я и Дидрик.

От удушливой тревоги у меня свело под ложечкой. В голове зазвенел вопрос, который за обедом задала Мадлен:

Кто, кроме Люси, имеет доступ к твоему “порше”?

Я невольно поежился. Ясно, что там замешана не моя машина. Ясно, что Люси непричастна к случившемуся.

— В чем дело? — спросила она.

— Да так, ни в чем.

Возникли новые мысли. Быстро устремились к новым целям, далеким от Люси.

— Дидрик, — сказал я тихо.

Люси вздрогнула.

— Но ведь он не может быть замешан в то, что, как нам кажется, происходит?

Я покачал головой.

— Нет. Я правда так не думаю. Ведь тогда бы Дидрик и его коллеги следили за мной еще до того, как погибли Бобби и Дженни. Нет, быть не может. Полиция не работает таким манером. Honey-traps бывают только в кино.

— Honey-traps?

— Медовые ловушки. Красивые женщины, которые завлекают мужчин и спят с ними, чтобы добыть информацию.

Люси плотнее запахнула кофту.

— Понятно, — сказала она.

— Люси, не надо. Мы же…

— Знаю. Знаю.

Конечно, она знает. Люси не дурочка, она знала, зачем мне опять понадобилась Вероника. Гроза громыхала, молнии одна за другой безжалостно били в случайные точки на земле.

— Он смеялся надо мной, — тихо сказал я.

— Кто?

— Дидрик.

— Когда?

— Когда я ее подцепил. Смеялся. Вот черт. Но прежде всего, по-моему, завидовал.

У Дидрика много талантов, но хороший ли он актер? Тут я не уверен. Уже сама мысль, что он устроил мне медовую ловушку, просто смехотворна. С другой стороны, если так, он не единственный, кто изрядно удивлял меня в последние недели. Оборотная сторона многочисленных шапочных знакомств — остаешься один и в сомнениях.

— А как она вела себя в разговоре? — спросила Люси. — Задавала массу вопросов?

Я покачал головой. Люси прибила бы меня, если б знала, какие картины вертелись у меня в мозгу, когда я думал о Веронике. Разгоряченные тела, пот, слишком большие груди. Ее, не мои.

— Не помню.

— Тогда для чего она с тобой встречалась? — спросила она. — Что ей было нужно от тебя, если не информация?

Я зажмурил глаза. Что такого было у меня при себе в тот вечер в “Пресс-клубе”? Что́ она хотела получить и не могла добыть другим способом?

Я снова открыл глаза.

— Не знаю. Пока не знаю. Но поверь, скоро мы все поймем.

14

Среда

Я ошибался. Прошло слишком много времени, пока я понял, что Веронике было нужно от меня. А когда понял, было уже поздно.

Но наутро, отправившись в контору, я ничего об этом не знал. Очередная скверная ночь, очередной недосып. Очередное утро с обеспокоенными взглядами Люси и раздражающими комментариями по поводу того, как я выгляжу. Раздражающими, потому что я не мог сказать, отчего сплю так плохо. Думал, что обойдусь ложью. Но опять-таки ошибался. Большие признания ждали впереди, а я даже не догадывался.

Божества погоды старались мощными аккордами аккомпанировать происходящей сейчас драме. Сперва, до того как все началось, стояло непривычно жаркое лето. Потом ко мне в контору явился Бобби, и тогда зарядили дожди. Я не говорю, что между этими событиями существует безупречная причинная взаимосвязь, но временна́я взаимосвязь бесспорно прослеживалась. Скверная погода не отступала. До того дня, когда в контору пришла подружка Бобби, Малин. В тот день вернулось солнце.

Она позвонила в дверь ровно в десять. Люси сидела у себя, разговаривала по телефону с клиентом. Сам я пил кофе. Ночь была долгая и бессонная. В голове вертелись мысли, которыми я не мог поделиться ни с одним живым человеком. Кошмары, до сих пор терзавшие меня по ночам, разгулялись вовсю и теперь преследовали меня и при свете дня.

Ненавистное ощущение — эта двойная беззащитность. Мне хватало проблем в реальной жизни — прошлое надо держать на расстоянии. Я уже совсем не верил, что встретил Веронику случайно. Стало быть, кто-то устроил так, чтобы она оказалась в “Пресс-клубе” именно в тот вечер. А знали, что я буду там, только двое — Люси и Дидрик.

Конечно, если Дидрик не рассказал кому-нибудь еще, что мы там встречаемся. Кому-нибудь вроде Стаффана. Мне действовало на нервы, что я так часто попадал в ситуации, когда требовалась именно помощь Дидрика, но получить ее не мог. Это нам не на пользу. Особенно если путаница обстоятельств, в которую я втянут, коренится в полиции. Но как такое возможно? Неужели в королевском министерстве правопорядка есть люди, замешанные во всем том, что свалилось на меня и мою семью?

В общем, Малин, подруга Бобби, пришла к десяти. И оказалась совершенно не такой, как я себе представлял. Что ж, это не редкость. Я был и есть человек с предрассудками. Подобно всем нам. Мы запоминаем и сортируем людей, встреченных в разных обстоятельствах. Предрассудки отражают и наши ожидания. И в случае с Малин ожидания не оправдались. Ведь мои предрассудки сложились после встречи с парнем, который назвался Бобби, но на самом деле был Элиасом. С Бобби я не встречался никогда, не мог знать, какой он и какая у него девушка.

Малин — девушка прямая, принципиальная. Я машинально почувствовал к ней уважение, почти как в свое время к моей подруге Мадлен Россандер. Некоторые люди просто требуют его. Иначе к ним не подступишься.

— Рада, что вы решили встретиться со мной, — сказала Малин, когда мы поздоровались.

Говорила она на норрландском[3] диалекте, и голос вполне этому соответствовал — спокойный и сдержанный.

— Я тоже очень рад, что вы пришли, — сказал я.

И слегка замялся. Мне много надо было сказать, о многом спросить. Вдобавок меня тяготила нечистая совесть. И как раз это противоречило всякой логике. Ведь не я отыскал Бобби, а он меня. Он перевернул мою жизнь, а не наоборот. И все же в глубине души меня не оставляло ощущение, что я очень ему навредил.

В итоге мои сумбурные размышления закончились фразой:

— Мне так жаль, что Бобби погиб. Если я могу что-то сделать, скажите.

Малин склонила голову набок. Взгляд усталый, в последнее время она явно много плакала. Меня захлестнула неожиданная зависть. Сколько раз в моей жизни мне стоило бы заплакать, но я не плакал.

— Бобби возлагал на вас большие надежды, — сказала она.

Более точный удар она нанести не могла. Я не знал, что ответить.

— Он говорил о вас задолго до того, как пришел к вам.

Тут мне пришлось возразить:

— Он ко мне не приходил, Малин. Послал Элиаса.

— Бобби привык, что его не принимают всерьез. Потому так и вышло.

— Знаю. Но почему он выбрал Элиаса? Элиас едва ли относится к числу людей, вызывающих доверие.

— Для самого Бобби как раз наоборот. К тому же Элиас очень сочувствовал Саре, хотите верьте, хотите нет. А Эд, на которого, естественно, сначала пал выбор, отказался.

Я молча кивнул. Эд, неприятный экс-бойфренд Сары, не захотел помочь Бобби вступить со мной в контакт. Но передал это поручение Элиасу. Благородно.

— Насколько я понимаю, Бобби провел кой-какие собственные разыскания по поводу случившегося с Сарой и ее сыном. И выяснил куда больше, чем Элиас мне рассказал.

Малин несколько раз моргнула.

— Когда Сара беременная вернулась из Штатов, она была совершенно не в себе. Мы думали, с рождением ребенка станет лучше, но паранойя у нее только усиливалась. Сердце разрывалось смотреть.

— Значит, вы с Бобби уже тогда были вместе? — Я не сумел скрыть удивление.

Опять предрассудок — что Бобби не умел поддерживать продолжительные отношения.

— Мы сошлись, когда нам было семнадцать, — сказала Малин. — Он и я против всего мира. У него — никого, кроме меня, а у меня — никого, кроме него. Наверняка звучит высокопарно, а?

Ее вопрос застал меня врасплох.

— Да нет. Вовсе нет.

— Вовсе нет? Много ли тинейджеров рассчитывают только друг на друга?

Откуда мне знать. Я знал только, что сам принадлежал к числу таких вот одиноких. Что отца рядом не было, а мама злоупотребляла алкоголем и потому не могла как следует заботиться о нас с сестрой.

— Сара когда-нибудь рассказывала вам и Бобби, чем занималась в Штатах? — спросил я.

Малин посмотрела мне прямо в глаза.

— Не знаю, что вы имеете в виду под “чем она занималась в Штатах”, мы только поняли, что там у нее возникли огромные проблемы с бойфрендом. С отцом ее ребенка.

Я неловко кивнул.

— У нее на шее была татуировка, — сказал я. — Лотос. Сара рассказывала, откуда она взялась?

Малин пожала плечами.

— Она сказала, что сделала ее по пьяному капризу и потом пожалела.

Пьяный каприз. Тоже способ именовать метку, предназначенную сигнализировать определенным лицам, кому ты принадлежишь. “Лотос” — ласкательное прозвище, которое Сара получила от Люцифера. Его выжгли у нее на шее как вечное напоминание, что она никогда не станет свободной.

— Понятно, — сказал я.

— Думаете, она лгала? Татуировка означала что-то другое?

Я развел руками, как плохой врач, который хочет создать видимость, что, несмотря ни на что, пациент прав.

— Да нет, — сказал я.

Малин теребила браслет часов. Я заметил, что стрелки не двигаются и время показывают неправильно.

— Я знаю, что Бобби через Элиаса просил вас оправдать Сару, — сказала она. — Как далеко вы продвинулись?

Весьма далеко. Я добрался до суровой и грязной правды: Сара была не серийной убийцей, а проституткой, которую использовали.

— Не так далеко, как хотелось бы.

— Но после смерти Бобби вы прекратили работу?

Я хлопнул ладонями по столу, наклонился вперед.

— Да. Прекратил.

— Они говорят, Бобби убили. Вы, наверно, испугались.

— Еще как.

— Бобби тоже испугался. Потому и не сказал никому, что едет в Стокгольм.

Вот опять. Сигнал, предупреждающий, что я снова готов упустить что-то существенное.

— Кто-то наверняка знал, — сказал я. — Иначе он бы не погиб.

— Он, конечно, говорил Элиасу. Но не матери. И никому другому из своих приятелей.

— Кроме Эда, я полагаю?

— Нет, даже ему не говорил. Эд связал Бобби с Элиасом. А после уже не участвовал в происходящем. Держится в сторонке, всегда обтяпывает уйму собственных делишек.

Я снова воочию увидел перед собой Элиаса. Как он трясся от нервозности. Воспоминание вызвало такой страх, что подо мной буквально разверзлась пропасть. Я едва не вцепился в стол, чтобы не рухнуть туда.

— Элиас умеет держать язык за зубами? — спросил я.

— Да, безусловно. Он производит несколько грубоватое впечатление, но мы с Бобби ему доверяли.

Хотя он сидел в тюрьме, хотел сказать я. Хотя в юности — причем совсем недавней — обожал избивать людей в городе и за это загремел за решетку. Так что грубоватый — весьма мягкая характеристика.

— Малин, кто-то наверняка знал, — сказал я. — Наверняка. Подумайте хорошенько. Что было, когда Бобби приехал в Стокгольм? Он постоянно прятался в какой-то квартире или с кем-то встречался? Он рассказывал об этом?

У меня зазвонил мобильник. Громко, пронзительно.

— Извините, — сказал я и отключил сигнал.

Открыл верхний ящик стола и бросил туда телефон.

— Нет, он почти не рассказывал, чем занимался после смерти Сары, — тихо сказала Малин. — Но я понимала, что он не прекратил разыскания. Потратил бог знает сколько дней отпуска, мотаясь в Стокгольм. Я думала, он все сообщит вам, особенно то, что выяснил в садике Мио.

Волоски у меня на шее встали дыбом.

— А что он там узнал?

— Он пообщался с одной из воспитательниц. Она утверждала, что видела, как увели Мио.

Волоски снова улеглись. Это я уже знал. Почему же Бобби не сообщил мне все, что успел выяснить, ни через Элиаса, ни раскрыв свой обман и встретившись со мной лично? Непонятно.

— Вы же сказали, Мио вас не интересует, — тихо сказала Малин, словно прочитав мои мысли. — Бобби так боялся, что вы не поймете, какую важную роль он играет во всем этом.

— Почему же он не рассказал все, что знает? — спросил я.

— Хотел сперва убедиться, что вы работаете, — сказала Малин. — А вдруг бы вы его надули. Тогда бы он понапрасну выдал вам слишком много информации.

Такое объяснение я не готов был принять, но промолчал.

— Значит, он встречался с Сюзанной. А с кем еще?

— С Сюзанной?

— Если это та же женщина из детского сада Мио, с которой контактировал я, то она так себя называет.

Малин покачала головой.

— Я не знаю, как ее зовут.

Тут я вспомнил, что еще не просмотрел материалы о сотрудниках детского сада, собранные Люси.

— Так или иначе, он встречался с одной из воспитательниц, — сказала Малин. — Она утверждала, что знает, кто увел Мио. Некая Ракель, по-моему.

Голос у Малин сорвался, а я затаил дыхание.

— Он ее нашел? — спросил я. — Виделся с ней?

Малин несколько раз сглотнула.

— Нет. Он погиб и не успел выяснить, как ее найти.

Трудно не пожалеть Бобби. Он хотел так много и не сумел ничего добиться. Кто-то задавил его. На моей машине. Или на похожем “порше”. Об этом Малин не знала, и пусть так и останется.

— Вам что-то от меня нужно, — сказала Малин. — Потому я и пришла.

Я приготовился закончить разговор.

— Мне нужна фотография Мио, если у вас она есть.

— Значит, Элиас не врал. Он так и сказал: вам нужна фотография. Зачем? Вы ведь больше не работаете над делом Сары.

— Верно. Это слишком опасно. Но Бобби очень хотел выяснить, что случилось с Мио. Думаю, все-таки не помешает осторожно покопаться в этом деле.

Беззастенчивая ложь. Она горела на языке. Бобби нет в живых. С какой стати мне беспокоиться о том, чего он хотел и чего не хотел?

Малин открыла сумочку и достала маленькую фотографию.

— Ее сделали в садике за несколько недель до его исчезновения, — сказала она, положив фото передо мной.

Хоть и знал, что́ увижу, я все равно удивился. Цветом Мио совсем не походил на мать.

— Можно подумать, он приемный ребенок, правда? — сказала Малин.

Она не имела в виду ничего плохого, просто констатировала факт. Сам я не мог оторвать взгляд от фотографии. Призрачный мальчик Мио наконец-то обрел лицо. Он был куда меньше, чем я думал. Серьезными, широко раскрытыми глазами смотрел прямо в объектив. Вполне аккуратный. Клетчатая рубашка, вышитый жилет, чуть великоватый.

— Какой симпатичный, — сказал я. — Можно я оставлю снимок себе?

— Конечно. У меня их несколько.

Малин закрыла сумочку и встала. Я тоже встал.

— Знаете, Бобби возмущало, что Мио отдали в приемную семью. Опека сочла, что Бобби недостаточно взрослый и не сумеет позаботиться о ребенке, а меня они вообще в расчет не принимали. Бобби больше нет, но я есть. Если Мио жив… я хочу, чтобы у меня был шанс дать ему дом.

Вот тут я мог бы заплакать, но не стал.

— Я не волшебник. Однако постараюсь что-нибудь сделать.

Малин протянула руку, я пожал ее.

— Сара тоже очень на вас надеялась, — сказала она. — Словно вправду считала волшебником.

— Сара?

Малин выпустила мою руку.

— Да.

— В смысле Бобби? Ведь именно он, или Элиас, пришел сюда и попросил о помощи. Услышав по радио интервью со мной.

Малин рассмеялась. Тепло и искренне.

— Может, он так сказал, но это неправда. Ваше имя ему назвала Сара.

Солнце заглянуло в окно, яркие лучи заплясали по столу.

— Когда же? Сара полгода с лишним была мертва, когда Элиас пришел сюда.

Я отчаянно рылся в памяти. Я когда-нибудь встречал Сару? Нет, вряд ли.

Малин легонько улыбнулась.

— Вы спрашивали, что́ Сара рассказывала о своей жизни в Штатах. Помимо бойфренда, был еще кто-то, хотя, может, это одно лицо. Сара называла его Дьявол. Но мы услышали о нем, только когда за нее взялась полиция.

Я затаил дыхание, ожидая продолжения.

— Бобби очень хотел помочь Саре, только она не соглашалась, — сказала Малин. — Передала через своего адвоката, что это плохая идея. Бобби настаивал, но она отказывалась иметь с ним дело. Поскольку она сидела в СИЗО под строгим арестом, мы не могли повидаться с ней, а от ее адвоката толку не было. После того как ее посадили, Бобби мог заняться лишь тем, что узнал от нее до ареста. Она понимала, что ей грозит опасность, пыталась что-то сделать. Но обратилась за помощью не к тому человеку. И однажды сказала Бобби, что жалеет, что не обратилась к вам. Что именно вы могли бы подобраться к Дьяволу.

Я мог бы подобраться к Дьяволу.

— Почему она думала, что я бы мог? — В голосе у меня звучало большее напряжение, чем мне хотелось, а волосы на шее опять встали дыбом.

— Потому что вы знакомы.

— Простите?

— Ну, Сара иногда говорила странные вещи. Я имею в виду Дьявола. Его ведь вообще не существует. Адвокат говорил, нам надо забыть то, что она говорила, это, мол, сущая бессмыслица. По его словам, важно, что она призналась во всех убийствах. Но Бобби судил иначе. Совершенно иначе. Обо всем. Бобби думал, что надо попытаться, и обратился к вам. Сары ведь уже не было в живых, что плохого могло случиться, если он свяжется с вами?

Все могло полететь в тартарары. Ведь Дьявол существовал, просто Малин об этом не знала.

Я снова чувствовал себя так, будто земля под ногами разверзлась. Зияющая пропасть, бесконечно глубокая. В окружении Сары хватало плохих людей, но хуже всего был человек, носивший имя самого дьявола.

Дьявол — персона в высшей степени своеобразная. Дьявол — это Люцифер.

И теперь из могилы слышался голос Сары:

Вы знакомы.

Да ни в жизнь. Быть такого не может.

— Не понимаю, — сказал я. — В каких обстоятельствах тот, кого зовут Дьяволом, сказал, что знаком со мной? И как мы могли встречаться?

— Не знаю. Вы что же, принимаете это всерьез?

Более чем все прочее, что я слышал за последние недели.

— Какими же качествами, по мнению Сары, я отличался? — Голос у меня звучал как чужой.

Малин явно замялась.

— Она говорила, что человек, которого Дьявол так ненавидит, наверняка единственный, кто сильнее его, — тихо сказала она.

В конторе словно бы начался шторм. Мне казалось, бумаги вот-вот вспорхнут со стола и разлетятся по всему полу.

Он знал меня и ненавидел.

Я не понимал, о чем толкует Малин.

Недоразумение, думал я. Все это недоразумение.

Но в глубине души знал, что это не так.

— Но почему же она не обратилась ко мне? Почему не попросила в защитники меня? Я бы охотно ей помог.

Малин опустила глаза.

— Вряд ли вы могли бы помочь ей как адвокат. Пожалуй, она думала… о другом. Но так или иначе, это другое не позволило ей завязать с вами контакт. Она не рискнула вам довериться, опасалась, что вы не примете ее сторону.

Очень сомневаясь, вправду ли я хочу получить ответ, я спросил:

— Что другое, Малин? Почему Сара думала, что не может мне довериться?

Малин молчала. Теребила замок сумочки, неуверенная, стоит ли отвечать на мой вопрос.

— Она говорила, вы убили человека, — в конце концов прошептала она. — Тот, кого она звала Дьяволом, говорил, что вы единственный адвокат в Стокгольме, который безнаказанно совершил убийство.

15

Этой мысли быть не должно. Ну, что меня не случайно втянули в историю Сары Техас и ее сына. Что я должен сыграть свою особую роль, сознательно ли, нет ли. И что эта роль каким-то дьявольским образом связана с самой грязной моей тайной. Окаянные кошмары. Как меня хоронили заживо. Они совпадали с тем, что я узнал от Малин. То есть не совпадали, а скорее перекидывали мост меж тогда и теперь. Мост, который безумно меня пугал.

Когда Малин ушла, я чувствовал такую усталость, что мог бы уснуть. Но не уснул. Долго сидел за письменным столом. Воспоминания о том случае, когда я отнял жизнь у другого человека, пожаром пылали в мозгу. Нас было трое. Жара. И темно. Чертовски темно.

Я привел мысли в порядок и принял решение.

Потом встал и пошел к Люси.

— Надо поговорить, — сказал я.

Люси тихо сидела в своем конторском кресле, когда я рассказывал, что услышал. Самый конец я обошел молчанием. Потому что знал: он изменит все и навсегда.

— Детка, он знал, кто я, задолго до того, как меня втянули в эту историю.

Давненько я не называл ее деткой. Жизнь стала настолько серьезной, что уменьшительно-ласкательные прозвища казались неуместными.

Люси провела руками по волосам.

— Нельзя нам сейчас терять нить, Мартин, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду?

— Пожалуй, я согласна с Сариным адвокатом. Мы не можем считать правдой все, что Сара когда-либо говорила. И если, подчеркиваю, если, она действительно имела в виду Люцифера и ты действительно знаешь его, мы все равно не можем называть понятные вещи непонятными. Ты же был полицейским. Работал в Техасе. С тех пор минуло почти два десятка лет, но ты мог столкнуться с ним в обстоятельствах, незначительных для тебя, но очень важных для него. Если дело вообще обстоит таким образом.

Я расстегнул верхние пуговицы на рубашке, чувствуя, как по спине и по груди течет пот. Наша с Люси поездка в Техас открыла двери безумию, которое я изо всех сил старался забыть. Прошлое настигло меня. Столкновение с происходящим сейчас было прямо-таки фееричным.

Люси заметила, что я изменился в лице.

— Мартин, что случилось?

Я повернул голову, посмотрел в окно. Стокгольм купался в солнечных лучах. В такие дни столица красива, как никогда. Голубое небо, голубая вода, голубая кровь в королевском дворце.

“Голубой цвет — для других людей”, — говорила моя мама, когда я был ребенком.

И надевала на меня зеленую рубашку с заплатками на локтях.

Я глубоко вздохнул. Мне предстояло облечь в слова то, о чем я до сих пор никогда не говорил. Каковы будут последствия, предсказать невозможно.

— Когда я жил в Техасе, кое-что случилось. Я никогда об этом не рассказывал. Никому. А Малин вот только что об этом упомянула.

На лице Люси отразилось необычное удивление. Оказывается, есть еще одна граница моего доверия к ней.

Я убил человека.

Иначе не скажешь.

Я, Мартин Беннер, убил человека. По ошибке.

“Эту проблему мы похороним, Беннер”, — сказал в тот вечер мой шеф.

Именно так мы и сделали.

Невыносимо вспоминать минуты после выстрела. Я стоял под дождем и, дрожа от шока, звонил шефу. Он сказал: “Стой там, где стоишь”.

Два часа спустя мы были далеко от Хьюстона на заброшенном нефтепромысле. До сих пор помню тяжелую руку шефа на моем плече.

Эту проблему мы похороним, Беннер.

Как легко это было в тот раз. Сделать случившееся не случившимся. Знали о происшедшем очень немногие, тайну хранили те же немногие. Корпоративная солидарность в полиции велика, как нигде.

— Я убил человека. По ошибке.

Сказал я.

Обращаясь к Люси.

И увидел, что ее представление обо мне безвозвратно изменилось.

Ведь есть вещи, которых мы не рассчитываем когда-либо услышать. Люси определенно никак не думала услышать от меня, что я убил человека. Она побелела как мел, слушая историю, которую, как мне казалось, я навсегда похоронил в песке.

— Было темно. Глубокая ночь. Я служил полицейским, работал меньше года. Мы с напарником сидели в машине, разговаривали. По рации объявили тревогу. В нескольких кварталах от нас засекли известного наркодилера. А мы жаждали приключений. Я мгновенно откликнулся, сообщил по рации: “Берем его на себя”. Ну, вот мы и взяли. Ударили по газам, синяя мигалка и прочий цирк. Крайне непрофессионально. Парня мы увидели метрах в ста, не меньше. Он бежал по тротуару, до смерти перепуганный. Шел дождь, парень поскользнулся и упал. Мы нагнали его секунды за три и выскочили из машины. Он уже успел подняться и со всех ног бросился в тупик, сплошь состоявший из запертых автомастерских. Во всех окнах темно. Ни мой напарник, ни я не захватили фонариков. Бежали следом, на ходу выкрикивая: “Стой! Стой, черт побери!” В конце концов он остановился. А когда обернулся, рука у него была во внутреннем кармане куртки.

Люси облизала губы.

— И ты его застрелил?

— Напарник дал предупредительный выстрел в воздух. Мы приказали ему показать руки, поднять их вверх. Немедленно. Но он даже не подумал. Засмеялся, продолжая рыться в кармане. А когда наконец вытащил руку… Дождь хлестал мне прямо в глаза. Я ничего толком не видел, но был уверен, что в руке у него что-то есть. Это впечатление и его смех решили все. Я выстрелил. Целился в ногу, а попал в живот. Через несколько минут он умер.

Люси молчала. Казалось, она хотела спросить, не сошел ли я с ума, но тотчас одумалась. Я тем временем продолжал рассказ. О том, что сказал мой шеф и что мы сделали с убитым. И как я уехал из Техаса, а мой напарник вскоре погиб.

— Не знаю, что сказать, — проговорила Люси. — Правда не знаю.

Я несколько раз глубоко вздохнул. Потом сказал:

— Это не было убийством.

— О’кей.

— Что “о’кей”? Это не было убийством.

— О’кей.

— Люси…

— Мне надо пройтись. Извини, но все это… Я не знаю, что сказать.

Люси встала.

— Нет, ты сказала. Несколько раз.

— Ты вообще слышишь, как все это звучит? Понимаешь, что́ вот только что рассказал?

Наверно, нет. Ведь я только что облек в слова то, о чем никогда вслух не говорил. Вообще-то в моей жизни бывали долгие периоды, когда я забывал о случившемся. По крайней мере, не думал об этом. Не думал, что однажды стоял с лопатой в руках и рыл могилу человеку, которого застрелил. Даже в Техасе не думал. Мне с лихвой хватало размышлений о Саре Техас. О собственном будущем. И об отце.

— Как, черт возьми, твой шеф додумался спрятать тело? Почему бы не пойти обычным путем и не заявить о самообороне? Ты же считал, что он вооружен. Такое обычно сходит с рук. Тем более в Техасе.

— Оружия не было, — сказал я. — Мы обыскали его и ничего не нашли. Ни оружия, ни наркоты, ничего. Зато нашли бумажник и удостоверение личности. Я застрелил не того парня. Мы пробили его по базам данных, полиция ничего на него не имела. Во всяком случае, ничего серьезного. Он состоял в шайке молодых хулиганов, которых полиция держала под наблюдением.

Люси подняла с полу свою сумочку, повесила на плечо. Она и правда собралась уйти.

— Значит, просто неблагополучный юнец?

— Да.

— Какого возраста?

— Семнадцатилетний.

Люси вздрогнула, будто я ударил ее по лицу.

— Господи… — прошептала она.

Я не выдержал:

— Люси, не преувеличивай. Я…

— Не преувеличивать? Не преувеличивать? Мартин, ты застрелил ребенка! И закопал его на нефтепромысле!

Она расплакалась и большими шагами направилась к двери. Я схватил ее за плечо, попытался остановить. Она вырвалась.

— Не трогай меня, мне надо побыть одной.

— Я и сам был немногим старше!

Единственное мое оправдание. Единственное, что позволяло мне спокойно спать по ночам. Что я был так молод и никак нельзя было допускать, чтобы я угодил в такую ситуацию.

Люси остановилась немного поодаль.

— Это я понимаю, — сказала она. — Но почему ты мне раньше не рассказывал? Даже после всего случившегося за эти несколько недель.

— Да я и в самых буйных фантазиях не мог себе представить, что этот инцидент имеет касательство к Саре Техас.

Я повысил голос и почувствовал себя лучше. Ведь в том, что я говорил Люси, не было ни слова лжи. Я просто предпочел не рассказывать всей правды, почему тогда ушел из техасской полиции. И — положа руку на сердце — совершенно не подозревал, что та окаянная ночь могла иметь касательство к трагической судьбе Сары.

Я покачал головой, дрожа всем телом.

— Не понимаю, — сказал я. — Не понимаю, какие выводы должен сделать из всего услышанного. Люцифер знает меня, даже ненавидит. Из-за того, что произошло в Техасе? Или по другой причине?

Люси молча смахнула слезы.

Я хватался за гнилые соломинки. Они сломаются, едва я за них потяну. Но тем не менее попытался:

— Может, это недоразумение. Ведь, говоря о Дьяволе, Сара необязательно имела в виду Люцифера.

Люси покачала головой и вышла из комнаты. Я прошел за ней, к двери.

— Когда ты вернешься?

Степень самообладания, которая потребовалась, чтобы физически не задержать ее в комнате, была мне в новинку.

— Когда все обдумаю и обрету ясность, — ответила она. — Придется тебе подождать, Мартин.

Часть III

“Они умирают”

РАСШИФРОВКА ИНТЕРВЬЮ С МАРТИНОМ БЕННЕРОМ (М. Б.)

ИНТЕРВЬЮЕР: КАРЕН ВИКИНГ (К. В.), независимая журналистка

Стокгольм

К. В.: Вы застрелили семнадцатилетнего мальчишку?

М. Б.: Да. И оправдывает меня только одно: я был очень молод. Нельзя было допускать, чтобы я угодил в такую ситуацию. Этого оправдания мне лично достаточно. Как его воспринимают другие, уже не моя забота.

(Молчание.)

К. В.: Все-таки я не понимаю. Вы позвонили своему шефу и сказали, что застрелили парня. И что он тогда в точности сказал?

М. Б.: Велел ждать там, пока он не приедет.

К. В.: А разве не надо было вызвать скорую?

М. Б.: Парень уже умер.

К. В.: Но вы просто закопали его. Его родственники…

М. Б.: Знаю. Знаю. В полицейском округе, где я служил, время тогда было сумбурное. В разных обстоятельствах нескольким моим коллегам предъявили обвинение в превышении полномочий. Гориллы из отдела внутренних расследований здорово устали от этих историй. Шеф до смерти боялся, что мой смертельный выстрел станет последней каплей, переполнит чашу. Понимал, что этот вечер означает для него конец карьеры. Если меня осудят за убийство или что-то в этом роде, часть ответственности падет на него. Его вышвырнут с работы, без пенсии. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Американцы беспощадны по части наказаний.

К. В.: У вас никогда не возникало мысли, что вы совершили крайне безнравственный поступок?

М. Б.: Конечно, черт побери, такая мысль возникала. Много, много раз.

К. В.: Вы обсуждали это? С вашим напарником?

М. Б.: После той ночи мы больше вместе не работали. Он попросил о переводе в другой округ, и мы потеряли контакт. Позднее он был убит при исполнении.

К. В.: Вы тогда уже вернулись в Швецию?

М. Б.: Да. Оставил случившееся позади. В ту пору мою жизнь определяли совершенно исключительные обстоятельства. Я словно выбрался из кошмара. Оставил все в Штатах — смертельный выстрел, разочарование в родном отце — и вернулся домой новым человеком. Примерно так.

К. В.: Да, ваш отец. Позднее вы не контактировали?

М. Б.: Несколько лет спустя я снова съездил в Штаты, навестил его. Но он по-прежнему не желал принять меня в свою жизнь.

К. В.: Я плохо помню, как все было, хотя читала что-то в заметках Фредрика. Ваши родители познакомились в США?

М. Б.: Нет, в Швеции, но перебрались в Штаты, чтобы я родился там и получил американское гражданство. Через несколько лет они намеревались переехать в Швецию. Марианна, моя мама, уехала первой, со мной и с вещами. А папа так и не приехал. Он нас бросил.

К. В.: Бросил — тяжкое слово.

М. Б.: Найдите слово получше, если можете.

К. В.: Простите, я не имела в виду ничего такого.

(Молчание.)

К. В.: Извините… тот смертельный выстрел в Техасе.

М. Б.: Да?

К. В.: В записях Фредрика про Лотос-блюз о нем нет ни слова.

М. Б.: Знаю. У меня не было повода упоминать о нем Фредрику. Даже в голову не могло прийти, что это важно. Вдобавок…

К. И.: Что вдобавок?

М. Б.: Вдобавок я вообще вспомнил про этот инцидент, только когда был с Люси в Техасе. Я думал о совершенно других вещах. Например, об отце. Но про это я Фредрику не говорил. Поэтому в “Лотос-блюзе” нет об этом ни слова.

(Молчание.)

К. В.: Так каким был следующий шаг? Что вы предприняли дальше?

М. Б.: Занялся фотографиями персонала, которые добыла Люси. И, конечно, продолжал ждать, как и раньше.

К. В.: Ждать?

М. Б.: Что умрет еще несколько человек.

К. В.: И они умерли?

М. Б.: Да. Господи, да.

16

Большие пьесы всегда разыгрываются в несколько актов. Между актами бывают антракты, и зрители имеют возможность размять ноги и купить прохладительный напиток. Чтобы выдержать новое напряжение. Сам я такой передышки не получал. Жизнь мчалась вперед, и я вместе с нею. Мне казалось, переводить дух не стоит. Судьба, или что уж это было, распорядилась иначе.

Фотографии лежали в коричневом конверте на столе у Люси. Я забрал конверт к себе в кабинет, положил рядом с другими материалами, которые она раскопала, но не вскрыл. Сил не хватило. Мне требовалась возможность прийти в себя, прежде чем на меня свалятся новые неожиданности. Черта лысого я знал, что ждет впереди.

Не говоря уже о том, что осталось позади. Десятилетия искусной работы по вытеснению, лишь бы отодвинуть подальше от себя самое страшное, что я совершил и в чем участвовал. Неужели именно Люциферу суждено все это разворошить? Никого другого не нашлось?

Невозможно, чтобы я его знал.

Быть такого не может.

Зазвонил один из моих мобильников. Номер этого телефона был только у одного человека. У Бориса. Мафиозного босса, который обещал защитить Беллу и потерял ее.

— Да, — сказал я в трубку.

— Это я. Можешь говорить?

Голос его звучал хрипло и напряженно.

— Конечно. Я как раз собирался связаться с тобой, — ответил я.

Борис явно находился на улице. Вроде как шел навстречу ветру. Как и я, только фигурально.

— Разговор не телефонный. Надо встретиться.

— Когда?

— Давай прямо сейчас.

Я теребил конверт, принесенный от Люси. Новые неожиданности, новые скверные новости надвигались на меня. Это я отчетливо чуял.

— Конечно. Где встретимся?

— Там же, где последний раз.

На миг я смешался. О чем он? Потом сообразил, что он наверняка имеет в виду то место на Шеппсхольмене, где мы встречались тем вечером, когда мне позвонил подручный Люцифера и я заключил с ним соглашение. Тем вечером, когда вернули Беллу.

— Буду через полчаса, — сказал я.

— Хорошо.

Мы с Люси недолго думая решили ездить в контору на велосипедах. Велосипед в Стокгольме очень удобное средство передвижения. Я быстро доберусь до Бориса.

И вот, когда я возился с замком, мимо прошла она. Сперва я не узнал ее, лицо скрывали огромные темные очки. Потом память ожила, набрала четкости. Это была жена Дидрика Стиля. Она медленно подняла очки наверх, и наши взгляды встретились.

— Здравствуй, Ребекка, — сказал я.

Она отреагировала не сразу, я успел спросить себя, рассказывал ли ей Дидрик, в чем меня подозревают. Сначала она застыла, потом побледнела как мел. И наконец щеки ее ярко вспыхнули. О да, она все знала. Иначе бы так не смутилась.

— О, Мартин, здравствуй.

Казалось, она старается улыбнуться, но тщетно. Улыбка замерла на полдороге, в уголках губ, обернулась неловкой гримасой. Вдобавок она явно не знала, то ли ей остановиться и поболтать, то ли идти дальше. Она решила остановиться. На минуточку.

Ее поведение раздражало меня. Замок открылся, я вытащил велосипед из стойки.

— У тебя все в порядке? — спросила она.

Опять та же гримаса. Вдобавок голос срывается.

— Спасибо, все прекрасно. Просто замечательно.

Я улыбнулся самой что ни на есть широкой улыбкой, чувствуя, как напряглись щеки.

— Ну и хорошо, — сказала она. — Ну и хорошо.

Она снова опустила очки, словно занавес. Шоу закончилось. Сейчас она уйдет.

Мне вспомнилось, как смешался Дидрик, когда я при нашей последней встрече передал привет Ребекке. Я внимательно смотрел на нее. Что-то не так. Она не просто в шоке от встречи с бывшим приятелем мужа (или как меня там назвать), которого подозревают в нескольких убийствах.

— А ты-то как? — спросил я.

— У меня тоже все хорошо, — ответила она.

— Ты в отпуске или просто гуляешь с утречка?

Не знаю, почему я задал такой дурацкий вопрос. Откровенная попытка выведать, какие у нее планы. Но она вовсе не обязана посвящать меня в свои дела.

— Не знаю, можно ли назвать это отпуском, — сказала она. — Просто выдалось несколько свободных дней, и я решила съездить сюда.

— Съездить сюда? Куда именно?

— В Стокгольм. Я сейчас живу в Дании. В… за городом.

Значит, они с Дидриком разъехались. Интересно, с каких пор. Когда мы встречались в “Пресс-клубе”, они с Ребеккой были вместе. Хотя Дидрик вовсе не обязательно говорил правду. Не настолько мы близкие друзья. Перед встречей в “Пресс-клубе” целый год не виделись. С какой стати ему информировать меня о том, что он ушел от жены? Или она ушла от него, мне без разницы.

Ребекка коротко кивнула:

— Мне пора. Береги себя.

— Ты тоже, — сказал я. — Жаль, что у вас с Дидриком так все вышло.

На миг она опять смешалась, потом быстро улыбнулась и пошла прочь. Смятение, мелькнувшее на ее лице и тотчас исчезнувшее, передалось мне. Я что-то не так понял? Они не разошлись? Нет, скорей всего разошлись, ведь Дидрик-то вряд ли живет в Дании.

Я покатил в сторону Санкт-Эриксгатан. Мысли продолжали свой бег. Пожалуй, развод Дидрика — деталь небезынтересная. Возможно, я узнал даже весьма важную подробность. Хотя не уверен. Это действовало на нервы. Причем ужасно.

* * *

Сперва я не увидел его и потому призадумался. Мы ведь последний раз встречались на Шеппсхольмене? Я поставил велосипед на стоянку и прошелся по заброшенному заднему двору. Окликнуть не решился. Достал мобильник, по которому мог звонить только Борис. Пропущенных звонков нет.

За спиной в нескольких метрах от меня скрипнул гравий. Я резко обернулся — прямо передо мной стоял Борис. Заметив, как он выглядит, я невольно вздрогнул. Совершенно замотанный. Чертовски усталый.

В конце концов меня успокоило, что это впечатление чисто внешнее, говорившее, что в последние дни или недели ему здорово досталось. Взгляд же ни на йоту не утратил прежней остроты. Наоборот, стал холодным и жестким.

— Ты не очень-то осторожен, Мартин, — сказал он.

Голос чуть более хриплый, чем обычно.

Я огляделся по сторонам. Ни души кругом.

Борис покачал головой:

— Не в этом смысле. Хвоста за тобой нет. Я имею в виду, ты прохаживаешься тут с хозяйским видом. Средь бела дня.

Он показал пальцем мне через плечо, на задний фасад ресторана, над которым нависала уродливая крыша. Там мы стояли прошлый раз.

— Я же не видел тебя, — сказал я, оправдываясь, как маленький ребенок.

Борис опять покачал головой:

— Пошли.

Мы устроились под свесом крыши.

— Когда я был в полиции, Дидрик Стиль назвал твое имя.

— Вот как, назвал, значит.

— Оно всплыло в расследовании убийства деда и бабушки Беллы.

Из внутреннего кармана кожаной куртки Борис достал свернутый лист бумаги. Я бы никогда не напялил в погожий летний день такую кожаную куртку, но ведь мне вовсе незачем выглядеть так круто, как Борис.

— С какой стати ты был в полиции? — спросил он.

Невесть почему я устыдился, хотя говорил с Борисом.

— Они думают, я совершил еще одно убийство.

Борис рассмеялся:

— Ты превзошел сам себя, что ни день, то сюрприз.

Смех сменился кашлем.

— Тебе пора завязывать с курением, — сказал я.

— Поздно, — сказал Борис. — И для этого, и еще много для чего.

Он выпрямился, протянул мне бумагу, которую достал из кармана.

— Я знал, что тебя вызывали в полицию и норовят обвинить в новом убийстве, — сказал он. — И что они нацелились на меня, тоже знал. А потому хочу на время залечь на дно. Уехать из страны и подождать, пока все утихнет.

Я похолодел от какого-то неизъяснимого страха. Борис — одна из моих спасительных опор. Что со мной будет, если он уедет из страны?

— Не робей, Беннер. Ты и без меня прекрасно справляешься.

Я хотел запротестовать. Сказать что-нибудь про Люцифера, про человека, которого застрелил. Но промолчал. Борис не обязан заниматься всеми моими проблемами. На то они и мои.

— Не развернешь?

Неловкими, негнущимися пальцами я развернул бумагу. И увидел черно-белую, не вполне четкую фотографию женщины. Недоуменно посмотрел на Бориса.

— Узнаешь ее? — спросил он.

Да, я ее узнал. Более чем. Снимок сделан, должно быть, несколько лет назад, но я сразу узнал изображенную на нем женщину. Это была Вероника, с которой я уехал тогда из “Пресс-клуба”.

— Конечно, она мне знакома. А почему ты показываешь мне это фото?

— Она состояла в той же стокгольмской шайке, что и Сара Техас. Фото я получил вчера. Мой информатор упустил ее и не включил ее данные и фото в первый материал.

Когда я вернулся из Техаса, Борис оказал мне неоценимую услугу. Через свои контакты в полиции добыл имена и фотографии тех, с кем Сара Техас общалась до отъезда в Штаты. Развлеченья ради эта шайка избивала прохожих в городе. Так я вышел на Элиаса.

Новость, что женщина, с которой я из ресторана отправился к ней домой, знала Сару Техас, поразила меня.

— Мне казалось, она старше Сары, — сказал я, просто чтобы не молчать.

— Так и есть, — ответил Борис. — Ей недавно тридцать исполнилось.

— Как ее зовут?

— А ты не знаешь?

Он усмехнулся. Очевидно, без труда сообразил, откуда я знаю эту женщину.

— Она назвалась Вероникой.

— Но зовут ее Ракель.

На мгновение сердце у меня замерло.

— Ракель? — прошептал я.

— Раньше Ракель Свенссон. Сейчас Ракель Миннхаген.

17

Прощание с Борисом не отличалось эмоциональностью. Я был в шоке, мысли путались. Ему очень хотелось остаться в Швеции и помочь мне, что в нынешних обстоятельствах было трудно. Если не сказать невозможно. Кто слил полиции его имя, я не знал, но каким-то образом оно всплыло в расследовании убийства деда и бабушки Беллы. Как назло.

— Постарайся не сидеть со всем этим в одиночку, — сказал на прощание Борис.

Будто я сам выбирал одиночество.

— Конечно, — ответил я.

Я вернулся домой, взял напрокат машину. Потом двинул прямиком к женщине, которая назвалась Вероникой, а на самом деле оказалась Ракель Миннхаген. Как и та, что якобы увела Мио из детского сада и вдобавок знала его маму Сару. Почему раньше никто о ней не упоминал? Ни Элиас, ни Дженни, ни полиция. Ни Малин. Вероятно, все дело в том, что, сменив фамилию, она обеспечила себе прикрытие. Да и Бобби не успел ее вычислить. Если бы они встретились до его гибели, он бы наверняка ее узнал.

Информатор Бориса прекрасно поработал. Собрал все данные, необходимые, чтобы отыскать Ракель. Она жила в Сольне[4], в маленьком таунхаусе. Сейчас дом пуст, установил я, добравшись до места. Когда я позвонил в дверь, никто не открыл. Ряд таунхаусов казался бесконечно длинным. К счастью, Ракель занимала угловой дом. Я обогнул его, вышел к заднему фасаду. Участки разделяли на удивление высокие живые изгороди. Полная тишина, я не слышал поблизости ни звука, ни шороха. Как ребенок, прижался лицом к стеклянной задней двери. За нею была кухня. Пустая.

Я прошелся мимо всех окон заднего фасада. Кроме последнего, все относились к кухне. В последнее я увидел что-то вроде гостевой комнаты. Узкая застланная кровать, письменный столик. Прямо как тюремная камера. Голые стены, никаких личных вещей — ни одежды, ни обуви. Нахмурясь, я вернулся к кухонным окнам. Кухня тоже совершенно безликая. Я уже дважды сверился с реестром недвижимости. Таунхаус действительно принадлежал Ракель. Возможно, она постоянно проживала по другому адресу, не по тому, где была зарегистрирована.

Мне казалось, я действую вполне разумно. Целенаправленно и сосредоточенно. Однако, по правде говоря, я был в безумной панике, выбитый из колеи тем, что узнал в этот день. Я задумался. Дом на охранной сигнализации? Или можно незаметно разбить окно? От одной мысли у меня мороз пробежал по коже. Если я разобью окно, если действительно вломлюсь в дом, то перейду границу, которую до сих пор не преступал. Де-факто нарушу закон и уже не смогу оправдаться. Ссылки на стресс не помогут, никаких оправданий не будет. Если сяду в тюрьму, то надолго.

Поэтому я колебался. Только что миновал полдень. В небе сияло солнце. Полный идиотизм — вламываться в дом в такое время. Впрочем, до некоторой степени и безопасно. Взлом средь бела дня настолько беспардонная наглость, что его считают невероятным. Разобью окно — вот и весь шум, дальше можно работать тихо-спокойно. Все таунхаусы будто вымерли. Обитатели не то на службе, не то в отпуске — какая разница. Здесь и сейчас я один.

Но сама мысль о взломе так поразила меня, что ноги стали как ватные. Я защищал достаточно многих преступников, чтобы не совершать ошибок, из-за которых загремишь в тюрьму. В голове ворочались мысли столь же мерзкие, как насекомые-паразиты. Если я однажды безнаказанно застрелил человека, то стоит ли садиться за решетку из-за какого-то взлома?

Я вернулся к машине и поехал прочь. В конце концов есть взломщики-профессионалы. Которым вовсе не обязательно грозит тюрьма. Когда я достал из брючного кармана мобильник, он показался мне прохладным. Борис ответил после второго сигнала:

— Да?

— Ты еще в стране? — спросил я.

— Линяю через час.

— Найдется время оказать мне последнюю услугу?

* * *

Заказ взлома — совершенно новый опыт. Даже, по иронии, весьма избавительный. Можно сосредоточиться на других вещах. Например, попробовать навести порядок в отношениях с Люси.

Но прежде всего надо перекусить. Я так проголодался, что мог бы съесть целую лошадь или корову, смотря что подвернется, а потому заехал в “Макдональдс”, заказал гамбургер и молочный коктейль. Ел, сидя в машине.

Оба водительских окна были открыты, машину я припарковал в теньке. Увидев меня сейчас, Люси подняла бы крик. “Макдональдс” для нее — худший вариант перекуса. В отличие от меня. Подобный снобизм ни к чему. Слава богу, ее возражения касаются только качества еды и не имеют идеологической подоплеки. Никогда я не понимал горлопанов, для которых “Макдональдс” — ярчайший символ тлетворного влияния капитализма на весь мир.

“Я езжу только в такие места, где нет такой эксплуатации”, — обычно заявляют эти леваки.

Под “где нет такой эксплуатации” они подразумевают места, где, к примеру, не обосновался “Макдональдс”. Зачастую это означает, что страна в распаде, а население угнетенное и нищее, но такие “мелочи” претенциозные туристы предпочитают не замечать.

Я позвонил Люси. Она не ответила. Тотчас проснулась тревога. Что мне делать, если по возвращении домой окажется, что она собрала вещи и уехала? Я даже гамбургер проглотить не мог, только с жадностью выпил молочный коктейль. Потом позвонил еще раз. По-прежнему безрезультатно.

А она вообще должна мне отвечать? Сложный вопрос, но не задать его нельзя. Нет, я все же не думал, что Люси хоть в чем-то передо мной в долгу. Она и так уже терпела до невозможности долго. Ведь я установил, что с Вероникой что-то не так, только оттого, что хотел снова с ней переспать. Люси об этом знала, но не сказала ни слова. Мы обходили молчанием все свои сложности, так было всегда. И если честно — что в этом дурного? Жевать мочалку про неопределенные отношения — все равно что талдычить про дурное воздействие “Макдональдса” на матушку-землю. Совершенно бесполезная дискуссия. И затевать ее ни к чему.

Зазвонил один из мобильников.

— Это я, — послышался высокий голос.

Марианна, моя мама.

— Привет, — сказал я.

— Как там Белла?

— Отлично.

Соус стекал с гамбургера. Бумага раскисла, и густая жижа пачкала мне пальцы.

— Черт, — буркнул я, пытаясь салфетками уберечь сиденье от пятен.

— Что ж это такое? — сказала мама. — Ты еще и бранишься, когда я звоню?

Я оцепенел.

— Да я на гамбургер. Ты тут совершенно ни при чем.

Марианна вздохнула.

— Я всегда радовалась, что ты унаследовал от отца так мало дурных качеств. Но теперь замечаю, что ты стал таким же посредственным лгуном, как и он.

Я скомкал салфетку, швырнул на пол.

— Ты звонишь по делу? — спросил я.

Неподходящий день для ссоры. Я слишком устал, чтобы заниматься чепухой, слишком устал, чтобы снова мучиться укорами совести.

— Я просто хотела узнать, когда похороны.

— Похороны?

Покойников становится чересчур много, как и похорон. Бобби Телль уже упокоился в земле. Когда хоронят Фредрика Уландера, я не знал, да у меня и нет причин выяснять. Но Марианна не знакома ни с Фредриком, ни с Бобби. Она думала о ком-то другом.

У меня перехватило горло, когда я сообразил, кого она имеет в виду.

— Дед и бабушка Беллы. Их похоронят недели через две.

— Так поздно?

— Наверно, в церкви очередь.

Я не мог точно вспомнить, что говорила тетушка Беллы. Разговоров по телефону было много, коротких и плаксивых. Я воспринимал их как наказание за свой странный грех. Если бы не я, дед и бабушка Беллы остались бы живы. Так-то вот.

— Нельзя мне повидать Беллу? — спросила Марианна. — Я уже соскучилась.

Я вылез из машины, швырнул остатки еды и обертку в мусорный бак. Сейчас мне совершенно не хотелось встречаться с Марианной.

— Может, на следующей неделе, — сказал я. — Сейчас никак не получится.

Я услышал, как она всхлипнула.

— В один прекрасный день нам все же придется поговорить начистоту, Мартин.

Зачем? — хотел спросить я. Невозможно “поговорить начистоту” о нехватке родительского внимания, о долгих годах предательства. Так уж вышло, и ничего хорошего тут нет.

— Конечно, — сказал я.

— Если серьезно, то я…

Все, с меня хватит.

— Если серьезно, то у меня нет на это времени. Перестань вешать на меня свою жизнь. Ладно?

Разговор закончился. Мысленно я молил о том, чтобы Белла никогда не разговаривала со мной вот так.

Я не проехал и километра, как снова зазвонил мобильник.

Смерть, она не желала от меня отвязаться.

18

Ребенком я обычно прятался за кухонной дверью и слушал разговоры Марианны и ее подруг, когда они пили вино и болтали о всякой ерунде. Сплошь и рядом о своих мужьях. Марианна всегда говорила громче всех и, безусловно, задавала тон. Ей удалось то, что не удалось другим, — она познакомилась с американцем, ухала к черту на рога, в Штаты, чтобы родить от него ребенка, а потом вернулась в Швецию как мать-одиночка.

“С тем же успехом он мог умереть, — твердила она. — Поймите, мы никогда не перезваниваемся. Никогда”.

Я не понимал, о чем она говорит, по той простой причине, что еще не познакомился со смертью. Я знал, что люди не живут вечно, однако совершенно не догадывался, что это значит на практике.

Только когда я пошел в первый класс, понятие “смерть” наполнилось содержанием. Незадолго до Рождества утонул мой дружок Оливер. Мы были в бассейне, где нас учили плавать, и никто не обратил внимания, как Оливер прыгнул в воду в глубокой части бассейна. Выплыть он не сумел.

Никто ничего не замечал, пока одна маленькая девчушка не сказала:

“Оливер плывет”.

В самом деле. Его безвольное тело, точно пробка, плавало на поверхности.

Тренерша по плаванию бросилась в воду.

“Осторожно! — крикнула моя учительница. — Осторожно!”

Она имела в виду, что нам надо отойти от края бассейна. Там положили Оливера, когда вытащили из воды. Никогда не забуду, как они пытались вернуть его к жизни. Губы у него посинели, лицо побелело. И учительница, и тренерша плакали. Мы, дети, молчали. Стояли и смотрели. Оливер ушел и не вернется. И я вдруг понял, что́ делает смерть. Хватает людей прямо у тебя перед носом.

Когда я повзрослел, у меня составилось о смерти более сложное представление. Особенно после того, как я убил человека. Тогда я осознал необратимость смерти. И какую боль причиняет невозможность переговоров. Тут не как в кино. Смерть не играет в шахматы. Она такая же, как все, — просто делает свое дело.

— Он пропал, — сказала звонившая. — Элиас пропал. Я не знаю, куда он подевался.

Его подружка. Мы виделись один-единственный раз, но, по-видимому, этого оказалось вполне достаточно. Она вспомнила меня и связала с судьбой, навстречу которой ушел ее бойфренд.

Еще когда увидел Элиаса возле церкви, я понял, что у него возникли проблемы. И он это подтвердил. Ему было страшно, он чувствовал, что его преследуют. Мне тогда хотелось списать все за счет безосновательной паранойи.

Но дело обстояло иначе. Я понимал это уже на похоронах Бобби, но предпочел оставить без внимания. Мне хватало своих тревог, да и чем я мог помочь.

— Он пропал вчера вечером, — сквозь слезы сообщила девушка. — Поехал на работу, но там так и не появился. Они позвонили, спросили, где он. Поздно ночью я заявила в полицию о его исчезновении. Но не знаю, ищут ли его.

Наверняка ищут, подумал я. Полиция прекрасно знала, что Элиас контактировал со мной. Я сам ловко скормил им эту информацию. Сейчас я снова с облегчением отметил, что мой “порше” никак не может быть замешан в убийстве. Он в сервисе. Оттуда звонили, хотели, чтобы я его забрал, но я отговорился, сказал, что зайду “на днях”. Даже не подумаю забирать его, пока не удостоверюсь, что это безопасно.

Разговаривая с подругой Элиаса, я избегал слова “убийство”. И вообще избегал домыслов насчет того, что могло случиться. Но у меня не было сомнений. Элиас убит. Вопрос лишь в том, когда обнаружится его труп.

— Лучше всего вам ждать, пусть полиция спокойно работает, — сказал я. — Дайте им всю информацию, о какой они попросят. Постарайтесь вспомнить, не случалось ли в последние дни чего-нибудь необычного. Не упоминал ли Элиас о каком-нибудь конфликте или о человеке, который его обижает.

— В последние дни? Вы шутите? Он уж которую неделю такой чудной. Не спит по ночам, ничего не ест. Даже пиво пить перестал.

Судя по всему, последнее казалось ей особенно странным. Ее рассказ подтвердил мое впечатление — Элиас определенно был сам не свой.

— А когда приходил домой, непременно запирал входную дверь на оба замка. И шторы задергивал. А мне велел обязательно проверять, не следит ли кто за мной, когда я ухожу из дома. Прямо как больной!

Она всхлипнула в трубку.

— Он говорил, кого боится? — спросил я.

— Он и сам не знал. Во всяком случае, отвечал так. Хотя… он говорил, что это из-за Сары. Из-за Сары Телль.

Я молча кивнул сам себе.

— Вы знали Сару?

— Мы все ее знали, — сказала подруга Элиаса. — Несколько лет в одной шайке тусовались. Пока она не укатила в Штаты. А как вернулась, родила ребенка. При этом многое меняется.

У меня возникла одна мысль, и я рискнул:

— Вы знаете некую Ракель Миннхаген? Или Свенссон?

Пульс участился, когда я произнес это имя.

— Ракель? Конечно, только это было давно. Она постарше нас.

Я постарался не выказывать излишней заинтересованности.

— Не знаете, что с ней сталось? Чем она сейчас занимается?

— Понятия не имею. Мы потеряли связь с тех пор, как она исчезла.

— Исчезла?

— Ушла. Ну, из нашей компашки.

Из компашки. Из шайки хулиганья. Многие из них угодили за решетку, но не Сара. И, похоже, не Ракель.

— А куда она подевалась? — спросил я, прекрасно сознавая, что моя настойчивость подозрительна. — Люди редко исчезают как дым.

— Понятное дело, — сказала подружка Элиаса. — Она вроде как скрылась. Мы… кое-кто из наших попал в передрягу. В неприятности с полицией. Ракель успела скрыться. И с тех пор не объявлялась.

— Извините за наглость, но я спрошу: у вас тоже были неприятности с полицией?

Она шмыгнула носом, потом сказала:

— Нет. Я в это дерьмо не ввязывалась.

— В отличие от Элиаса.

— Но он исправился. Правда исправился.

Весь автомобиль пропах гамбургером. Тысячи картин вихрем кружились у меня в голове. Наверняка была причина тому, что, в отличие от Бобби, Дженни и остальных погибших, Элиас пока не найден. Если преступнику уже не так легко создать впечатление, что виновник именно я, то он, вероятно, скорее всего, постарается уничтожить свои следы.

Или Элиас не выдержал и просто сбежал? Не справился с огромным стрессом. Но куда он направился?

— У вас есть летний домик или что-нибудь в этом роде? — спросил я. — У вас или у ваших родителей?

— Нет-нет, нам такое не по карману. Вы же понимаете.

Пожалуй, но спросить никогда не мешает.

— А родственник какой-нибудь есть или приятель, у которого он может спрятаться? Раз уж он думал, что его преследуют.

— Насколько я помню, нет.

Я пал духом. Наивно полагать, что Элиас скрывается добровольно. Он ведь не одну неделю чуял слежку, так что его определенно нет в живых.

Но как такое возможно?

Черт возьми, я был совершенно уверен, что тем вечером, когда явился домой к Элиасу и потом говорил с ним в кафе, хвоста за мной не было. Кто, кроме меня, мог вычислить, какую роль он играет в случившемся?

— Когда именно Элиас начал говорить, что чует слежку? — спросил я.

— Через несколько дней после того, как узнал, что Бобби погиб.

— А как он узнал? О смерти Бобби?

— Бобби не пришел в бар, где они уговорились встретиться. И мобильник его перестал отвечать. Тогда Элиас позвонил его матери. Она слыхала, что сын в городе, и как раз узнала от полиции, что его насмерть сбила машина.

— И Элиас решил, что Бобби убили? Он не думал, что это мог быть несчастный случай?

— А с какой стати ему так думать? Мамаша Бобби сказала, что это убийство. Или полиция так сказала. Ну, вроде как судя по его травмам.

Травмы. Нанесенные автомобилем. Который кто-то мог забрать из моего запертого гаража той ночью, когда я находился в больнице с Беллой. Запретные мысли вернулись. Если машина вправду была моя, кто мог вывести ее из гаража, не оставив нигде следов?

Кто-то с ключами.

Люси.

Невозможно.

— Я должна узнать, что с ним случилось, — сказала подружка Элиаса и опять заплакала. — Как мне его найти?

Желание вполне понятное. Но, увы, я ничем не мог ей помочь.

— Не знаю, — сказал я. — Мне очень жаль, но я не знаю.

Я не сказал, что, как мне кажется, Элиаса нет в живых. А за окнами машины мир мчался мимо, будто ничего не случилось.

И тут подружка Элиаса сказала нечто совершенно неожиданное:

— Он звонил в полицию.

— Что?

— Он звонил в полицию, сказал, что за ним, похоже, следят. После смерти Бобби. Но, понятно, не хотел говорить полиции почему, так что, думаю, они не приняли его всерьез.

Рубашка натянулась на моей груди.

— Вы уверены, что он не выложил им все?

— Уверена. Полиция попросила перезвонить, когда он будет готов рассказать всю историю. Должно быть, догадались, что он кое-что утаил.

— Не знаете, с кем он разговаривал?

— Нет. Знаю только, что он просил соединить его с кем-нибудь, кто расследовал дело Сары Техас.

Я рассвирепел. Чем, черт побери, занималась полиция? Бобби мертв, Дженни тоже. А когда появился третий и попросил о помощи, они пальцем не пошевелили. Несмотря на явную связь с Сарой. Многовато странностей, чтобы списывать их на случайность.

В розыскном деле не было фотографий Мио.

А когда Элиас позвонил и попросил о помощи, он ее не получил.

— Вы должны выяснить, с кем разговаривал Элиас. Слышите? Это важно.

— Я попробую. Я…

— Позвоните в полицию. Прямо сейчас. А потом перезвоните мне.

19

Когда я вернулся домой, квартира была пуста. Сигне еще не забрала Беллу из садика, а где была Люси, я вообще понятия не имел. По телефону она не отвечала. С облегчением я обнаружил, что ее вещи пока на месте. Все выглядело как утром, когда мы уходили из дома. И тем не менее все изменилось. Все мое грязное белье вывалилось из гардероба и теперь валялось перед взрослым человеком, которого я любил больше всего на свете. Как, черт побери, нам с Люси идти дальше?

— Детка?

Не знаю, почему я позвал ее, ведь было совершенно ясно, что в квартире ее нет. В свое оправдание могу лишь сказать, что действовал отнюдь не благоразумным образом. У меня началась паранойя, точь-в-точь как у Элиаса. И неверные шаги грозили катастрофическими последствиями. Для меня и для самых моих близких и любимых.

Я тщательно взвесил все свои поступки. И в целом одобрил их. Единственным новым участником, которого я вовлек в эту мерзкую историю, была Мадлен. Но я постарался дать ей минимум информации. Для защиты, единственной защиты, какую мог предложить. Я вздрогнул, осознав, что этого наверняка недостаточно. Недостаточно, если тут замешаны люди из полиции. Новая, пугающая мысль, возникшая в ходе разговора с девушкой Элиаса. Я не знал, кто именно дает информацию Мадлен. И от кого получает информацию Борис. Если здесь замешана полиция, то велика вероятность, что Борис или Мадлен ошиблись с информатором. В полной растерянности я подошел к мойке, налил стакан воды. Надо бы чего-нибудь покрепче, но не сейчас. Не сейчас и не здесь.

Я вышел на террасу. Синее небо, горячее солнце, ласковый ветерок. Вид на много миль окрест, но мне было все равно. С тем же успехом я мог бы глазеть на свалку. Мозг лихорадочно работал, пытаясь сложить воедино тысячи осколков. Не получалось. Хреновый день.

Зазвонил мобильник. Снова подружка Элиаса.

— Я сделала, как вы сказали. Позвонила в полицию и попросила соединить меня с тем сотрудником, с которым говорил Элиас. Сперва они упирались, но потом уступили. Соединили с неким Стаффаном Эрикссоном.

Стаффан Эрикссон. Дуболом, сотрудник Дидрика. Тот, что не умел выглядеть импозантно. Я вдруг сообразил, что знаю эту фамилию по предварительному расследованию дела Сары Техас. Она же встречалась в некоторых документах?

Я вернулся в квартиру. Коробки с материалами предварительного расследования стояли в библиотеке. Я поблагодарил подружку Элиаса за звонок и взял с нее слово, что она сообщит, как только что-нибудь узнает про Элиаса.

Стаффан Эрикссон. Я накинулся на коробки, как дикий зверь, и почти сразу наткнулся на него. Он был одним из тех, кто допрашивал Сару Техас. Я снова сложил бумаги в коробку. Я что, теряю хватку? Гоняюсь за призраками, ввиду отсутствия живых людей, настоящих зацепок?

Кто-то вставил ключ во входную дверь. Я тотчас вскочил, прошел в переднюю. Дверь открылась — Люси. Увидев меня, она вскрикнула от удивления:

— Ты дома?

— Прости, если напугал.

Мне хотелось спросить, почему так важно, чтобы меня не было дома, но потом я подумал, что она ничего такого не говорила. И безнадежно констатировал, что дошел до ручки.

Люси бросила ключи на столик в передней, скинула туфли и прошла на кухню.

Я пошел следом.

— Где ты была?

— Я же сказала, мне надо было побыть одной.

Она открыла холодильник, достала колу. И стала пить прямо из банки.

— Детка, то, что я тебе рассказал…

— Что ты застрелил парня и похоронил его в песке?

— Это не убийство.

— Конечно, нет, ты просто случайно его застрелил.

Я глубоко вздохнул.

— Так или иначе, очень жаль, но я никогда не чувствовал, что могу рассказать тебе эту историю.

Каждое слово звучало именно так, как я хотел. Речь шла в первую очередь о том, что я чувствовал, а не о том, что фактически было возможно. Конечно, я мог рассказать Люси, дальше нее это ни в коем случае не пошло бы. Но я не хотел. Не хотел, чтобы кто-нибудь — и прежде всего Люси — знал обо мне такое. Вот и похоронил эту мерзкую историю в глубинах памяти. И смог похоронить именно потому, что это не убийство. Сколько раз я прокручивал в голове ту сцену — вывод всегда был одинаков: я не мог поступить иначе. Тогда и там не мог. Сегодня — пожалуй, но не тогда.

Люси отставила колу, словно ждала продолжения.

— Мне было так страшно, — прошептал я. — Безгранично страшно. Тогда-то я понял, что работа в полиции совершенно не для меня. Мне там не место. Как в ту пору, так и сейчас.

Люси опустила взгляд, не желала смотреть мне в глаза.

— Тебя не было дома той ночью, — тихо сказала она, — когда погибли Бобби и Дженни. И после того как ты рассказал, что случилось в Техасе… мне требуются доказательства. Я должна точно знать, что ты не делал того, в чем тебя подозревает полиция. Что ты не задавил насмерть ни Бобби, ни Дженни, ни бог весть кого еще. Ты же понимаешь, если вдуматься, перспективы у тебя далеко не радужные. Кто еще мог взять твою машину и выехать из гаража, не повредив ни автомобиль, ни гаражную ячейку?

Ох уж эти умники, задающие умные вопросы. Сперва Мадлен, теперь вот Люси.

— Ты, — сказал я. — Ты могла.

Люси кивнула и подняла голову.

— Так я и думала. Ведь у меня есть запасные ключи от твоей квартиры. А в квартире лежат запасные ключи от “порше”.

Я кашлянул, опасаясь, что Люси сделает какое-нибудь ужасное признание.

— Но… это не я, Мартин. — Голос у нее был совершенно безнадежный.

— И не я, — сказал я.

Она глубоко вздохнула:

— Я очень хочу тебе верить, ты знаешь.

Я не верил своим ушам. Что она, черт побери, сказала?

— Люси, но… Ты должна меня выслушать. Я не убивал никого из этих людей. Это же ясно. В смысле, с какой стати, какой у меня мотив?

Люси прислонилась к мойке.

— Я много думала об этом. Если ты убийца, то что тобою движет?

Время замерло, и я вместе с ним.

— Я… меня ведь не было в конторе в тот день, когда под видом Бобби приходил Элиас, — сказала Люси. — Я подумала, что ты, возможно, начал лгать уже тогда. Что на самом деле Люцифер уже тогда сделал тебя заложником, но ты не смел ничего рассказать. И что твой интерес к Саре Техас и исчезновению Мио — просто попытка создать себе крепкое алиби.

Я потерял дар речи.

— По-твоему, я все время лгал?

— Не потому, что хотел, а потому, что был вынужден. И чтобы защитить меня.

— Похищение Беллы. Оно-то как сюда вписывается?

— Ты как одержимый пытался найти Люцифера. Наверно, хотел установить его личность и таким образом избавиться от его угроз. В Техасе мы подобрались к нему слишком близко. Тогда они забрали Беллу и заставили тебя отступить.

Она придумала отнюдь не глупую историю. Я покачал головой.

— Детка, послушай меня. Внимательно. Я…

— Мое имя Люси. И я чертовски долго слушала тебя, Мартин. Давай расскажи еще разок, как ты отправился домой к женщине, с которой познакомился в “Пресс-клубе” и переспал. Как ее звали? Вероника?

Вот, значит, как выглядит дорога в ад? Окаймлена пошлой ложью и доморощенными теориями насчет того, как все обстоит на самом деле. Я попробовал кое-что новое. Правду.

— Я поехал к ней домой, потому что пытался позвонить, а ее телефон не действовал. А позвонил просто потому, что хотел с ней переспать. Еще раз.

Невольно я сделал паузу, ретировался к ближайшему кухонному стулу и сел. Он был жесткий и неудобный. Люси слушала, глаза ее пылали.

— В свое время мы говорили об этом. Каков я и как живу. И, конечно, можем поговорить еще раз. Только мне чертовски трудно представить себе, что от этого будет толк.

Огонь в глазах Люси погас, сменился чем-то другим. Куда более пугающим. Отчаянием и печалью.

— Потому что ты такой, какой есть, да? — сказала она.

— Вроде того.

Одинокая слезинка сбежала по ее щеке.

— Какая же я дура, что влезла во все это, — прошептала она.

Мне стало стыдно. Как никогда в жизни. Не столько за то, что я сделал, сколько за то, каким я был. И в общем-то хотел быть.

Я медленно встал.

— То, как мы живем сейчас. В смысле, вместе, как настоящая пара. Мы ведь и раньше пробовали. Жить вместе, как пара… И не больно-то преуспели. Семейная жизнь вроде как не для нас. И…

— Мартин, сейчас мы живем вместе не потому, что играем в семью, мы просто пытаемся пережить адскую свистопляску, в которой непонятно как очутились!

— Прости. Прости, прости, прости! Ты все для меня делала, а я сущая свинья. Я…

Она вскинула руку.

— Никаких лживых обещаний, Мартин. Никаких. Ладно?

Я кивнул:

— Ладно. Я не стану обещать ничего, что не могу исполнить. Но хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Больше, чем кого-либо другого. Нет никого, кто…

Она опять перебила:

— Скажи, что это не ты убил Бобби, Дженни и всех остальных.

Наконец можно что-то сказать:

— Клянусь, я непричастен к их гибели.

Казалось, она испытала легкое облегчение. Мне бы тоже не помешало. Выводы Мадлен засели в мозгу, хотя я в них не верил.

— Ты ведь наверняка тоже непричастна?

Тихо и смущенно:

— Абсолютно.

Потом мы просто стояли, глядя друг на друга. Долго. Слишком долго. В конце концов я осторожно шагнул к ней. Люси не протестовала, когда я обнял ее.

— Когда все это будет позади, — сказала она, — я думаю, нам стоит попробовать что-нибудь новое. Вернее, мне стоит. Потому что я не двигаюсь вперед, я как бы застряла здесь вместе с тобой. А это чертовски вредно.

Я прижимал ее к себе.

Если она покинет меня, я умру.

— Но ты останешься, пока мы не распутаем этот клубок? — сказал я, уткнувшись лицом в ее волосы.

— Да. Только не ради тебя, а ради Беллы. И ради себя самой. Угрозы Люцифера относятся и ко мне. Расставшись с тобой прямо сейчас, я ничего не выиграю.

Больно слышать такое. Поделом мне. Но она заслуживала лучшего.

Люси поспешно обняла меня и отошла в сторону. Я не стал ее удерживать.

— Мы так и не знаем, что ей было нужно, Веронике, — сказала Люси.

— Наверно, она все-таки просто охотилась за информацией.

Теперь, стало быть, разговор пойдет о кошмаре, в котором мы живем.

— Она пыталась что-то выведать? У тебя не было такого впечатления?

Нет, не припомню. С другой стороны, хороший информатор как раз к этому и стремится. Чтобы его объект ничего не заметил.

— После твоего ухода кое-что произошло, — сказал я.

— Что же?

Я набрал побольше воздуху и медленно выдохнул.

— Звонила подружка Элиаса Крома. Он пропал. Исчез.

Люси открыла рот, хотела что-то сказать, но я продолжал:

— Еще я узнал, что на самом деле Веронику зовут Ракель. Это она забрала Мио из садика. Понимаешь? Ракель, которая увела Мио, и женщина, которую я встретил в “Пресс-клубе”, — одно и то же лицо.

У Люси отвисла челюсть. Но меня было не остановить:

— И я попросил Бориса об услуге. Заказал взлом в доме Ракель.

Люси закрыла рот.

— Ты со мной, детка? Остаешься, как только что сказала?

Вид у нее был вконец измученный. Всего несколько часов назад она узнала, что ее лучший друг когда-то застрелил человека и похоронил его в пустыне.

— Ни на пядь не отступлю, — сказала она.

20

Настал вечер. Люси сидела в постели, читала полицейские материалы по исчезновению Мио. Я уже все проштудировал, но не стал говорить, что она занята ненужным делом. Пусть лучше продолжает, а не стоит на месте. У меня были другие планы. Во-первых, пережить ночь с ее кошмарами, которые после сегодняшних событий наверняка станут еще страшнее. Во-вторых, мне предстоял трудный телефонный разговор. Я незаметно сунул в карман мобильник и вышел на террасу. Люси пришла следом.

— Почему ты здесь?

— Собирался позвонить.

— Тайком?

Я колебался ровно одну секунду.

— Хотел позвонить своему давнему шефу в Хьюстон. Потому что мне невыносимо думать, что случившееся тогда как-то связано с теперешними событиями. Боюсь, мы придаем слишком большое значение тому, что говорила подруга Бобби. Возможно, дело в чем-то другом. Ну, не знаю.

На лице у Люси было написано: “Ты сам-то в это веришь?”, но она промолчала. Ведь надежда никогда не гаснет, и никто из нас не желал, чтобы история, в которой мы жили сейчас, стала еще ужаснее.

— Ты уже посмотрел, что́ я нарыла о сотрудниках “Тролльгордена”? — спросила она.

Я устыдился. После звонка Бориса я напрочь об этом забыл.

— Извини. Не успел.

Слово “извини” теперь что-то слишком часто встречалось в наших отношениях. Фильм “История любви”[5] научил нас, что истинная любовь лишает именно это слово всякого смысла. Нет ничего, что надо прощать, и ничего, о чем надо просить прощения. Утопия, настолько далекая от реальности, что следовало бы запретить всякое упоминание о ней.

— Ладно. — Люси подняла глаза на меня. — Хочешь остаться один?

— Да.

Она вернулась в квартиру, закрыла за собой дверь террасы. Сквозь стекло я провожал ее взглядом, пока она не исчезла в спальне. Потом достал телефон и позвонил своему хьюстонскому шефу, а ведь никогда не думал, что мне понадобится снова с ним связаться.

* * *

У меня на часах было полдесятого. А в Хьюстоне — всего полтретьего, день. Я попробовал разыскать давнего шефа в полицейском участке, где он работал двадцать лет назад. Голос у телефониста на коммутаторе был веселый и приятный, что весьма способствует доверию сограждан. Хорошо, когда люди чувствуют, что сотрудники правопорядка на их стороне, а не против них.

Я назвался вымышленным именем и сообщил о своем деле:

— Мне бы хотелось поговорить с комиссаром Джошем Тейлором. Если он у вас работает.

— По какому вопросу?

— По поводу похорон Пастора Парсона.

— Простите?

Я повторил фразу еще раз. Телефонист попросил меня назвать номер моего телефона и сказал, что мне перезвонят. Кто-нибудь, необязательно Джош Тейлор. Судя по голосу, он верил в то, что говорил. По всей видимости, людям, разыскивавшим через коммутатор того или иного сотрудника полиции, обычно перезванивал совсем другой человек. Но мой звонок обычным не был, и Джош Тейлор наверняка это поймет, получив мое сообщение.

Похоронив парня, которого я застрелил, мы дали ему условное имя на случай, если понадобится еще раз обсудить случившееся. Назвали покойного Пастором. Парсон — название фирмы, которая раньше добывала нефть там, где мы похоронили тело. А слово “похороны” в таком контексте совершенно понятно.

Я сел и стал ждать звонка от Тейлора. С тех пор как я в первый раз уехал из Техаса, мы не контактировали. Повода не было. Вот почему я вообще сомневался, служит ли он сейчас в полиции. Судя по реакции телефониста, он по-прежнему служил, но какое положение занимал в системе, пока что оставалось загадкой.

Я встал, хотел сходить на кухню за стаканом воды. И тут мобильник зазвонил. Уже? Я смотрел на него как завороженный, будто никак не мог понять, отчего он звонит. Сигнал звучал за сигналом, а я был не в силах протянуть руку и отключить его. Ну что́ я скажу, если в самом деле звонит мой бывший шеф Джош Тейлор? Он служил в полиции, коррумпированной Люциферовой группировкой. В худшем случае Люцифер вообще его начальник. Как знать, может, Тейлор сам продался боссу мафии?

Но любопытство одержало верх. Хриплым голосом я ответил:

— Да?

Я не видел, кто звонит, и потому ответил по-шведски. Голос в трубке положил конец моим сомнениям:

— Беннер?

Это был он. Человек, который однажды пришел мне на выручку, когда я более всего нуждался в помощи и, черт побери, менее всего ее заслуживал.

— Давно мы не говорили, — сказал я.

Он помолчал, потом сказал:

— Не уверен, что рад тебя слышать.

— Поверь, я звонить не хотел.

Терраса вдруг показалась мне космическим кораблем, изолированным от всего остального мира.

— Можешь говорить? — спросил я.

— Да. Но недолго.

— Вообще-то у меня только один вопрос. Сколько людей знает про похороны Пастора Парсона?

Он тяжело дышал в трубку.

— Щекотливый вопрос. Могу ответить только за себя. Я никому ни слова не говорил.

Рука, в которой я сжимал мобильник, взмокла от пота.

— И все-таки, похоже, о случившемся знает кто-то еще.

— Выкладывай, — сказал он.

21

Не имело значения, состоит Джош Тейлор в Люциферовой группировке или нет, — я начал рассказ. Впервые с тех пор, как встречался с журналистом Фредриком Уландером, рассказывал постороннему, в какую передрягу угодил. Джош сказал, у него мало времени. Но я говорил уже двадцать минут, а он по-прежнему внимательно слушал. Так бывает, когда людей объединяет общее тяжкое преступление. Дело не в дружбе и даже не в симпатии, слушаешь ради себя самого. Ради спасения собственной шкуры.

— Они умирают, — сказал я. — Один за другим. Бобби, Дженни, Фредрик. Наверно, и Элиас тоже.

— Чтобы Люцифер избежал разоблачения? — сказал Тейлор. — Не думаю.

Я резко покачал головой. Я тоже не думал, что они погибали ради Люцифера. Нет-нет, и определенно не по той причине, какую, как я думал, представлял себе Джош Тейлор. Тейлор ушел из уголовного розыска и теперь энергично боролся с экономическими преступлениями. Но это не меняло очевидного факта, что он, подобно всем техасцам, слышал разговоры о Люцифере и следил за усердными попытками своих коллег положить конец его деятельности.

— Мы взяли Люцифера, — сказал Тейлор. — Осудили, правда, за не слишком серьезное деяние, однако же личность его была установлена.

Я снова покачал головой. Вот в чем он ошибался и должен об этом узнать.

— Нет, — сказал я. — Люцифера вы не взяли. Но на это можно наплевать. Потому что здесь речь не о Люцифере. Не в первую очередь о нем. Речь идет о Мио.

— Кто это сказал? Ты или Люцифер?

— Я, — ответил я и уже тише добавил: — И Люцифер.

Джош Тейлор тихонько рассмеялся в трубку. Смех был мрачный, без намека на веселье.

— Черт побери, Мартин. Ты же умный парень. Понимаешь ведь, что ни одному слову Люцифера верить нельзя? Если ты в самом деле имел контакт именно с ним. Извини, но как раз в этом я сомневаюсь. — Джош помолчал. — Как бы то ни было, преследователь у тебя невероятно ловкий. Убить Дженни и Бобби в данных обстоятельствах, по-моему, труда не составляло, но как эта твоя немезида отыскала остальных, кого ты назвал, — Фредрика и второго, вероятно тоже погибшего, Элиаса?

— У меня нет однозначного ответа на этот вопрос, — сказал я. — После смерти Бобби Элиас жил в постоянном страхе. А Фредрик Уландер… У меня есть определенные подозрения, что он поверил не всему в моем рассказе и попытался добыть подтверждения.

— И эти его попытки открыли кому не надо, что он слишком много знал?

— Примерно так. Это всего лишь подозрение. Полной уверенности у меня нет. Но все произошло слишком быстро. В смысле, очень уж скоро он умер.

Джош Тейлор хмыкнул в трубку. Я прямо воочию видел его перед собой. Манера двигаться у взрослых людей с годами не меняется. Я представил себе, как он сидит, положив ногу на ногу, в коротковатых брюках. Представил себе руку, то и дело поглаживающую бороду. Если он ее не сбрил. Растительность, не в пример языку тела, меняется.

— Меня беспокоит кое-что еще, — сказал я.

— Да неужели?

— Многие нити, которые я прослеживаю, ведут в полицию.

— Я тоже думал об этом, пока слушал твой рассказ. На мой взгляд, весьма вероятно, что твой противник Люцифер замешан во всем куда больше, чем тебе кажется, и что он — бог весть каким образом — сумел завести союзников в шведской полиции.

— По словам подруги Сары Техас, у Люцифера есть в Швеции контакты. Частные.

— К подобным утверждениям я бы отнесся с осторожностью.

Я молчал. Мне недоставало полицейского опыта Джоша Тейлора, я чувствовал себя ничтожным, слушая его предостережения и укоры.

— Ты говоришь, Люцифер не тот, кого мы осудили, когда устроили облаву на его людей. Ты хотя бы догадываешься, кто он может быть?

На этот вопрос мне отвечать не хотелось. Этот кусочек информации я вообще предпочел исключить из своего рассказа. Ну, что, по некоторым сведениям, Люцифером может быть хьюстонский шериф, Эстебан Стиллер. Правда, когда я получил фотографию малыша Мио, тут возникло резкое возражение: мальчик-то темнокожий. Мать — белая. Стало быть, отец наверняка темнокожий. А отец — Люцифер. Но Эстебан Стиллер — белый.

— Нет, — сказал я. — У меня нет никакой информации.

Джош Тейлор откашлялся.

— Может, я начинаю страдать слабоумием, но почему ты звонишь именно мне и рассказываешь эту историю?

— Я просто не успел объяснить. Мы сразу заговорили о другом. Помнишь, я сказал, что, по словам Бобби, он пришел ко мне потому, что слышал по радио, как я говорил о Саре Техас?

— И что?

— Его подруга утверждает, что это неправда. Он пришел ко мне потому, что я, мол, могу подобраться к самому Дьяволу. Сара говорила, что мы с Люцифером знакомы.

* * *

О эти молчания, не тягостные, а просто избавительные. Они случаются так редко. Но когда я говорил с Джошем Тейлором, их было много. У меня возникло ощущение, что они не только избавительны, но и конструктивны. Пожалуй, даже плодотворны.

— Она сказала, что ты можешь напугать самого Дьявола? — спросил Джош.

— Нет, не прямо. Она сказала…

— …что ты можешь к нему подобраться. Потому что он тебя ненавидит. И он называл тебя убийцей. Это я слышал. И все же боишься ты. Так боишься, что звонишь мне. То, что сказала подруга Бобби, говорит о том, что перевес за тобой, а не за Люцифером. Что ты думаешь, Беннер? Что тебя втянули в это дерьмо из-за похорон Пастора Парсона?

Малая часть моего “я” негодовала, что мы продолжаем говорить “похороны Пастора Парсона”. У покойного было имя. И он заслуживал, чтобы его называли по имени, а не иначе. Но это непозволительно. Ведь нас могли подслушивать. И, назвав его имя, мы сами могли оказаться по уши в дерьме.

— Я не уверен, — сказал я. — Ни в чем. Может, у меня просто паранойя. Но когда девушка Бобби сказала об этом… Проснулись разные мысли. Чертовски мрачные. Я больше не верю в случайности.

На улице засигналили автомобили. Несколько раз кряду. Стокгольмская ночь не желала угомониться. Ну и хорошо, мне нравится.

— Ты же сам говорил, что несчастный случай произошел без свидетелей, — сказал Джош. — И я точно знаю, что в похоронах участвовали только мы трое.

Несчастный случай. Я никогда не мог назвать так свое злодеяние.

— Ни ты, ни я никогда и никому не рассказывали о случившемся.

— Совершенно верно, — сказал Джош.

— Тогда остается выяснить, не проболтался ли Тони.

— Что весьма затруднительно, поскольку его нет в живых.

Тони был моим напарником. Мы вместе патрулировали той ночью, когда я выстрелил. Как я и говорил Люси, позднее он погиб.

— Я так и не успел познакомиться с ним поближе, — сказал я. — Но, по-моему, он был хороший человек и хороший полицейский. Не трепло и не стукач.

— Мне тоже так казалось.

Тони был потрясен не меньше нас с Джошем. Лицо его походило на суровую маску, когда он стоял с лопатой на заброшенном нефтяном промысле и помогал хоронить кошмарную, грязную тайну. Как выглядел я сам, не знаю. Наверно, от меня разило страхом или убожеством. Потому что чувствовал я себя именно так.

— Впрочем, — сказал Джош, — определенные формы разговоров, пожалуй, не попадают в категорию доносов. Хотя косвенно ведут к тому же результату.

— Не понимаю.

— Ты в самом деле — положа руку на сердце — никому-никому не рассказывал о случившемся, Мартин?

Я выпрямился.

— Положа руку на сердце, Джош. До сегодняшнего утра, кроме меня, никто не знал о происшествиях той ночи.

— До сегодняшнего утра?

— Сегодня утром я обо всем рассказал Люси.

— То есть ты молчал двадцать лет. Круто. Не все такие крутые, как ты.

Новые звуки уличного движения отвлекли меня. На сей раз они раздражали. Невообразимая какофония автомобильных сигналов и свистков. Наверняка футбольные фанаты или вроде того.

— Что ты хочешь сказать? Ты сам кому-нибудь рассказывал?

— Жене.

Ответил он так быстро, что буквально ошеломил меня. Будто поделиться с любимой женщиной — самое естественное на свете. Возможно, так и есть. Возможно, со мной не все в порядке.

— Вот как. А кому она потом рассказала?

— Никому.

— Да неужели? Ты рассказал ей, потому что был в шоке. Стало быть, она, тоже в шоке, в свою очередь не могла не рассказать кому-то еще. Кстати, ты, по-моему, говорил, что не рассказывал никому.

— Я рассказал ей об этом с глазу на глаз. Мы могли поддержать друг друга. Поверь, она ни с кем не делилась.

Я поморгал, глядя в темно-синее небо.

— У Тони жены не было, — сказал я. — Если ты думал, что рассказ мог именно так распространиться дальше.

— Да, жены у него не было. Но было трое братьев.

— Трое братьев, — повторил я. — И они узнали о случившемся?

— Я предполагаю, но, если, по-твоему, кто-то, кроме нас троих, узнал о похоронах Пастора Парсона, то утечку надо искать в этом направлении. Хотя ты вряд ли что-то найдешь. По крайней мере, один из братьев тоже служит в полиции, здесь, в Хьюстоне. Если он узнал про похороны Пастора Парсона, то наверняка смекнул, что надо молчать.

Еще один хьюстонский полицейский. Еще одна возможная ниточка к Люциферу.

— Как его имя?

— Брата?

— Да.

— Зачем тебе эта информация?

— Вдруг я его знаю.

— Ты шутишь? Ты уже два десятка лет живешь за пределами Штатов.

— Может, он одновременно со мной служил в полиции.

— Нет, он начал позже. Вдобавок работал не только в Хьюстоне. Сперва в Далласе, насколько мне известно.

— Назови его имя, — сказал я. — Возможно, он имел отношение к Саре.

— Ты уже рассказал мне всю историю. В том числе назвал имена. Поверь, если бы ты упомянул брата Тони, я бы назвал тебе его имя. Но сейчас не скажу, потому что тебе оно без надобности.

Я был не согласен. Совершенно не согласен. Вдобавок Джош ошибался и знал это. Я назвал ему отнюдь не все имена, с какими столкнулся вокруг Сары Техас. И в первую очередь не назвал полицейских, коллег Джоша, с которыми контактировал.

— А остальные братья, — спросил я. — Они тоже полицейские?

— Нет. Откровенно говоря, я понятия не имею, кто они. Кажется, один — владелец кафе. А про второго я вообще ничего не знаю. Если я правильно понял то немногое, что рассказывал Тони, у него были плохие отношения с семьей.

— И все-таки ты намекнул, что Тони, возможно, доверился ему? Что-то не похоже на правду.

— Я неловко выразился. Братьев у Тони, конечно, было трое, но только с двумя он был по-настоящему близок. Третий каким-то образом их предал. Брат Тони упомянул об этом, когда мы встречались после смерти Тони. Сказал, что третий брат предал семью и что предательства страшнее просто не бывает. Например, он не явился на похороны.

— А как брат-полицейский воспринял смерть Тони?

— Как удар. Тяжелый удар.

Я попробовал собраться с мыслями. Нелегкая задача. Очень нелегкая.

— Брат, предавший семью. Он мог что-то узнать, прежде чем они стали врагами?

— Какая разница, Мартин? Брось ты это.

Как объяснить озарения, которые приходят неожиданно и которым надо просто следовать? Как объяснить то, что находится за пределами рационального?

— Скажи, как его зовут.

— Увы, не могу. Я не знаю его имени.

— Ну а имя другого? Полицейского.

— Минуту назад ты уже задавал этот вопрос. Ответ — нет, нет и еще раз нет. А теперь извини, я вынужден закончить разговор. Надо идти на совещание.

Я рухнул в кресло.

— Огромное спасибо, что нашел время поговорить.

— Не за что, мы, полицейские, всегда заодно. Вот и все. Но больше не звони. Я не хочу влезать в эту историю.

Короткие фразы, в них сквозил укор. Я ведь ушел из полиции, бросил коллег. Хотя такое предательство, наверно, отступало в тень перед принципом “однажды полицейский — всегда полицейский”.

Я кивнул сам себе.

— Спасибо, — сказал я.

И хотел уже закончить разговор, когда снова услышал голос Джоша:

— Все-таки интересно, что ты вообще не допускаешь мысли о возможном свидетеле.

Я оцепенел.

— Свидетеле чего?

— Твоего греха. Несчастного случая.

Я покачал головой.

— Это мы уже обсуждали. Свидетелей не было. Кроме нас, в тупике той ночью не было ни души.

— Откуда ты знаешь? Я не говорю, что свидетель был. Но мог быть.

В горле у меня пересохло.

— Не пойму я, куда ты клонишь. Минуло два десятка лет. Если бы свидетели нашлись, мы бы знали.

— Знали?

Я резко сглотнул, потом повторил:

— Спасибо. Спасибо за помощь.

Разговор закончился. Я сидел на террасе. Люси не появлялась. Вечер выдался прохладный, и в других обстоятельствах я бы сходил за Люси и за бутылкой вина. Но не сейчас. Сейчас я сделал кое-что другое.

Стоило попытаться. Один раз, но не больше.

Я еще раз позвонил на хьюстонский полицейский коммутатор. Снова представился вымышленным именем и изложил свое дело:

— Я — знакомый полицейского, которого застрелили при исполнении несколько лет назад. Его звали Тони Бейкер. Скоро годовщина его смерти, и я бы хотел послать цветы его семье. Насколько я понял, его брат служит в полиции. Можно узнать его имя, чтобы цветы наверняка доставили по нужному адресу?

22

Его звали Винсент Бейкер, и служил он в полицейском участке в одном из больших районов Хьюстона. Помнится, кроме Тони, раньше я ни о ком по фамилии Бейкер не слыхал. Мои размышления прервал стук по стеклянной двери террасы. Там стояла Люси, пыталась привлечь мое внимание. Я энергично взмахнул рукой, недвусмысленно показывая: я хочу, чтобы она была рядом.

— Ты не собираешься в дом?

Она вышла на террасу босиком. У Люси, безусловно, самые красивые ножки, какие я видел у женщин.

— Очень скоро, — сказал я.

— Узнал что-нибудь важное?

Я правдиво ответил:

— Пожалуй.

Свидетели. Да не могло быть никаких свидетелей, черт побери. Мы обыскали все закоулки в тупике. Ни души там не было. Вот и все.

Люси поежилась от прохлады летней ночи.

— Когда все кончится, уеду отсюда далеко-далеко, — сказала она.

— Меня с собой возьмешь?

Она не ответила.

Снова телефонный звонок. Другой сигнал, другой телефон. Борисов.

— Детка, я должен ответить.

Она осталась, пока я отвечал.

— Мартин.

— Это я.

— Ты не уехал?

— При чем тут это? Позвонить можно откуда угодно.

— Какой ты умный.

Борис устало вздохнул. Он считал, что я раскис, ну и ладно. Нельзя же все время быть на высоте.

— Ты просил меня об услуге, последний раз, когда мы разговаривали, — сказал он.

Услуга. Взлом, который я не мог осуществить сам.

Я хмыкнул.

— Сколько времени тебе надо, чтобы добраться до “Тайсонс-бара”? Это в Сольне.

Я колебался. Как-то неловко ехать в ту часть города, где находилось место преступления.

— Минут двадцать, — ответил я. — А что?

— Там тебя ждет Мария.

— Мария?

— Она выполнила твой заказ. И хочет сообщить, что́ нашла.

Меня бросило в холодный пот. Почему-то я воображал, что получу информацию каким-нибудь другим путем.

— Значит, она что-то нашла?

— Узнаем, когда ты увидишь, что она нашла, и скажешь, полезно это или нет. Но в общем… да, она считает, что кое-что обнаружила.

Я встал.

— Alright, максимум через полчаса буду там.

— Ты сказал, через двадцать минут.

— Максимум через полчаса.

— Мария нетерпелива. Он не станет ждать ни секунды дольше.

— Я поспешу. Спасибо за помощь.

— Не стоит благодарности.

Борис отключился.

— Что теперь? — спросила Люси.

Придет ли когда-нибудь время на отдых и размышления? На расслабленность и лень? На все то, что я любил в прежней жизни?

— Мне надо отлучиться по делу, — сказал я. — Похоже, они нашли что-то в доме Ракель.

* * *

Доверие создается постепенно. Иногда процесс ускоряется — в весьма специфических обстоятельствах. Группа людей, застрявших в одном лифте, например, поневоле довольно скоро начнет доверять друг другу, если окажется, что застряли они надолго.

Мы с Борисом вроде как тоже застряли в лифте. Где лично я застрял по собственной воле. Ведь в свое время у меня был выбор. Я мог отказать ему, когда он пришел ко мне в контору, но я принял его. А когда понял, какая помощь ему нужна, мог выставить его. Но позволил остаться. Так между нами возникли узы, которые я впоследствии не сумел разорвать. Узы, сравнимые с определенным капиталом доверия. И когда Борис послал меня в какой-то сомнительный бар в Сольне, я просто сел в машину и поехал туда. Брум-брум — никаких сложностей.

— Береги себя, — сказала Люси.

Я жутко устал от этой фразы. Ведь что бы я ни делал, я постоянно рисковал угодить в передрягу.

Машина мягко катила по городу. Я слушал музыку, слишком громкую. Сперва Брюса Спрингстина, потом Игги Попа. Музыка — это бальзам, необходимый всякой душе, чтобы оставаться в форме. Я пытаюсь научить Беллу таким премудростям. Музыка очень важна, как и книги. Все, что, подобно музыке и книгам, переносит человека в альтернативную реальность, идет только на пользу.

Я припарковался в нескольких кварталах от бара, где должен был встретиться с приятельницей Бориса, Марией. Я не знал, как она выглядит, но думал, что это не имеет значения — она наверняка сама меня узнает.

Как выяснилось, предположил я правильно. Едва я вошел в бар, как одновременно произошли два события. Во-первых, молодая женщина, сидевшая в углу зала, слегка взмахнула рукой. А во-вторых, бармен крикнул мне:

— Я уже принял последний заказ. Через полчаса мы закрываемся.

— Спасибо за предупреждение, — сказал я.

Человек, который не хочет, чтобы его запомнили, не должен выделяться. Его одежда не должна бросаться в глаза, он не должен пить слишком много или слишком мало, не должен говорить слишком громко. В сольнском баре все пошло не так. Один я был в рубашке. И ухоженным выглядел один я. Но ничего уже не поделаешь, раз я открыл дверь и шагнул в помещение.

Когда я подошел, женщина встала, протянула руку:

— Мария.

— Мартин, — представился я.

Мы сели.

— Вы явно чем-то важны для Бориса, иначе, думаю, вас бы сейчас не было в живых, — сказала она.

Деловито, будто говорила о погоде.

— Вот как?

— Такие хреновые заказы, как нынче вечером, либо выполняют сами, либо не выполняют вообще, вот что я вам скажу.

О чем она говорит?

— Полагаю, вы знали, что я найду, когда попаду внутрь, — продолжала она.

Я покачал головой:

— В том-то и штука. Я не знал, что найдется в том доме. Потому и хотел, чтобы кто-то проник туда и все осмотрел. Я хотел знать, есть ли там следы присутствия детей.

— Следы присутствия детей, — повторила она, вскинув голову.

Волосы у нее были длинные, собранные в хвост. Лицо без косметики. Ресницы светлые, чуть ли не прозрачные. Нос в веснушках. Глаза светлые, как льдинки. Точно завороженный, я искал объяснение, почему именно она стала членом Борисовой организации. Она не походила ни на кого из тех, кого я видел с ним рядом. В ней не было ничего от их грубости, от их закалки. Правда, мое знакомство с Борисовой сетью было весьма ограниченно.

— Ладно, с этого и начнем, — сказала она. — Со следов детей.

Она достала из сумочки мобильник. Внимательно глядя на дисплей, нажала несколько кнопок.

— Вот. — Она протянула мне мобильник. — Один из двух детских следов.

Я взглянул на дисплей. Фотография упаковки с лекарством. Стесолид — ректальный раствор для лечения, например, разных форм судорог.

— А при чем тут дети? — спросил я.

— Увеличьте фото, — коротко бросила она.

Я увеличил. Снимок уже не умещался целиком на маленьком дисплее. Я водил пальцем туда-сюда, скользил взглядом по фотографии. И наконец увидел. Прочитал про себя:

Дозировка:

детям с весом 5–12 кг (от ок. 3 мес. до 2 лет): 5 мг;

детям с весом более 12 кг (примерно от 2 лет и старше): 10 мг;

взрослым: 10 мг.

Предпоследняя строчка была подчеркнута.

— Ребенок, о котором идет речь, страдал эпилепсией или иной спазматической болезнью? — спросила Мария.

— Понятия не имею, — ответил я.

Но постараюсь выяснить, и как можно скорее. Мио пропал, когда ему было четыре года. Вряд ли речь шла об эпилепсии, возможно, судороги у него случались от высокой температуры. У Беллы такое было однажды, в двухлетнем возрасте. Я думал, она умрет прямо у меня на глазах. Воспоминание о тогдашней панике заставило меня отложить мобильник.

— На упаковке не было имени?

— Увы, нет. Его оторвали.

— А фамилии врача, который выписал рецепт?

— Она была на том же оторванном клочке. В упаковке оставалось только две ампулы. Она лежала в шкафчике в ванной.

— А что еще вы нашли? — спросил я, стараясь скрыть нетерпение в голосе. — Вы говорили, что следов два.

Она снова взяла в руки телефон.

— Вот.

Еще один снимок.

Пара желтых резиновых сапожек.

Я сразу вспомнил слова Сюзанны, воспитательницы из детского сада. В окно она видела, как Мио уводили. Двор был освещен плохо. Но при свете фонарей она узнала его желтые резиновые сапожки.

Пульс у меня участился. Впервые я вышел за пределы шатких теорий и сомнительных свидетельских показаний. Передо мной — конкретное доказательство, подтверждавшее то, что я слышал от свидетельницы, которая даже не назвала своего настоящего имени.

— Размер? — спросил я.

— Двадцать шестой. Я нашла их в дальнем углу гардероба.

На размер больше, чем у Беллы.

— А как вообще выглядел дом? На ваш взгляд, там кто-то живет?

Мария кивнула.

— Да. В корзине грязное белье, под мойкой ведро с мусором. Без запаха, значит, стоит там недавно.

Тем не менее в полдень, когда я там побывал, дом пустовал. Как и недавно, когда туда наведалась взломщица.

— В доме была и мужская, и женская одежда?

— Вся одежда, какую я видела, была дамских размеров. А в шкафу — несколько пар туфель на высоком каблуке.

— Детской одежды не было?

— Нет. Если не считать резиновых сапожек.

Я незаметно глянул на часы. Не стоит засиживаться слишком долго.

— Вы даже не представляете себе, как вы мне помогли, — сказал я. — Непременно сообщу Борису, и вы получите хорошее вознаграждение. Я…

— Мы еще не закончили. — Она говорила тихо, но отчетливо. — Помните, что я сказала, когда вы пришли?

Разумеется, я помнил, хотя предпочел бы забыть.

— Вы сказали что-то о хреновом заказе.

И что меня бы не было в живых, но об этом я умолчал.

— Кто-нибудь знал, что вы собираетесь вломиться в этот дом? — спросила Мария. — Отвечайте честно.

На секунду я подумал, не вооружена ли она, но обе ее руки лежали на столе. Ногти коротко подстрижены и не накрашены.

— Никто не знал, — сказал я. — Кроме Бориса.

Даже Люси не знала, подумал я.

— Проникнуть в дом, не нанеся определенного ущерба, было невозможно, — сказала Мария. — Поэтому я решила совершить весьма топорный взлом. Повреждения довольно серьезные, я хотела, чтобы все выглядело по-любительски.

— О’кей, — сказал я, просто чтобы не молчать.

Сам бы я до такого нипочем не додумался. Глупо, конечно, с моей стороны. Чего уж лучше, если взлом выглядит как дело рук наркомана.

— По естественным причинам я, напротив, не хотела оставлять следы, которые могут меня выдать, — продолжала Мария. — И это, скорее всего, вызовет у полиции подозрения. Ну, что человек, совершивший топорный взлом, постарался не оставить отпечатков пальцев, волос или еще какой-нибудь чепухи.

Она пожала плечами, и я молча кивнул, показывая, что слежу за ее мыслью.

— Вот такие дела, — сказала она. — Я сделала все, что могла, и в целом все прошло благополучно. Если бы не чертовски неприятный сюрприз, который ждал в гостиной.

Я инстинктивно заерзал на стуле.

— О’кей?

Она наклонилась вперед. Клянусь, я мог пересчитать все веснушки у нее на носу.

— Не о’кей, Мартин. Совсем не о’кей.

Я развел руками, неуместно широко.

— Да скажите же, что пошло не так, черт возьми!

Мария последний раз взяла в руки мобильник. И поднесла его чуть не вплотную к моему лицу.

— Знаете его?

Я машинально отпрянул, подальше от мобильника. Потому что на дисплее было бледное лицо Элиаса Крома. Прямо поперек шеи тянулся длинный надрез, красный, широко разверстый прямо на камеру.

Элиас был мертв.

Я вдруг почувствовал себя необычайно одиноким.

И в голове родилась новая мысль: если все, с кем я встречался и сотрудничал, умерли оттого, что слишком много знали, то почему я сам до сих пор жив?

Чего еще я пока не понял?

Часть IV

“Не волос”

РАСШИФРОВКА ИНТЕРВЬЮ С МАРТИНОМ БЕННЕРОМ (М. Б.)

ИНТЕРВЬЮЕР: КАРЕН ВИКИНГ (К. В.), независимая журналистка

Стокгольм

К. В.: Еще один покойник.

М. Б.: Да.

К. В.: Боже милостивый. Сколько же их?

М. Б.: Смотря как считать.

К. В.: Мертвый Элиас в доме Ракель. Какие выводы вы сделали?

М. Б.: По сути, я не знал, какие выводы можно или нужно сделать, кроме совершенно очевидного: Ракель — ключ ко всему происходящему. Я совершенно растерялся. Элиас когда-то знал Ракель. Может, пришел к ней, надеясь на защиту, а угодил прямо в лапы палача? Я не знал.

(Молчание.)

К. В.: Ваш разговор с давним техасским шефом.

М. Б.: Да?

К. В.: Он что-то вам дал? Что вы предприняли дальше?

М. Б.: Разом случилось черт-те сколько всего. Пришлось разбираться по очереди.

К. В.: И что вы поставили на первое место?

М. Б.: Я снова и снова слышал, что все дело в Мио. Что, стоит мне его отыскать, и жизнь наладится. Однако я все больше в этом сомневался. Для кого, собственно, наладится? Вряд ли для Мио. Где бы он ни находился.

К. В.: У Ракель?

М. Б.: Возможно, но где же в таком случае? Я считал совершенно неправдоподобным, что за всем происходящим стоит она одна. После обыска в ее доме я убедился, что Мио где-то в другом месте.

К. В.: С Ракель?

М. Б.: Да с кем угодно из замешанных в эту историю.

(Молчание.)

К. В.: Тогда вернемся к Элиасу, которому перерезали горло.

М. Б.: Чрезвычайно интересный вопрос.

К. В.: Почему?

М. Б.: Потому что он исчез.

К. В.: Исчез? Да ведь уже исчез.

М. Б.: Представьте себе. Снова исчез.

23

Четверг

— Что будем делать? — спросила Люси, когда я рассказал про Элиаса.

— Ничего.

— В полицию не будем звонить?

— А что мы скажем? Что нанятый мною взломщик обнаружил труп?

Она замолчала. Потом мы выпили вина и легли в постель.

— Что он делал дома у Ракель? — спросила Люси, когда мы погасили свет.

— Не знаю.

— Они ведь знали друг друга.

— Хм. Знали. Правда, очень давно.

— Думаешь, она его убила?

— Я мог бы крикнуть “Разумеется!”, но нутром чую, это не так.

— Понимаю. Неприятно сознавать, что спал со смертельно опасной особой.

Этим вечером я оставил последнее слово за Люси. Она заслужила. Я расслабился и уснул поистине как Спящая Красавица. Почему — объяснить не могу. Наверно, попросту от усталости. Или от шока. Или от облегчения, которое испытывал оттого, что наконец рассказал — Люси, — что случилось в Техасе. Одному Богу (и, возможно, Дьяволу) известно, как мне хотелось покопаться в тех сведениях, что сообщила девушка Бобби. Но — нельзя. Ведь я поставлю под удар жизнь Беллы и Люси, а вероятно, и свою собственную. К тому же существовала другая реальность, требовавшая моего безраздельного внимания. Та, где люди, с которыми я встречался, появлялись в пустых домах с перерезанным горлом.

Спал я так крепко, что даже не слышал, как Белла проснулась среди ночи и расплакалась. Люси утром мне рассказала.

— Но она быстро успокоилась. И опять уснула.

Как бы я справился со всем тогда, без Люси? Я думал о том, что́ осознал, когда мы ездили в Техас: Люси хочет детей. В моей жизни тогда не было места для этой мысли. Я был целиком и полностью занят сохранением жизни своего унаследованного ребенка.

За завтраком я просмотрел онлайн, что пишут в газетах. Ни слова о том, что в Сольне нашли труп мужчины с перерезанным горлом. Люси читала, заглядывая мне через плечо.

— Наверно, она еще не приходила домой и не нашла его, — шепнула она мне в ухо.

Будто само собой разумеется, что Ракель непричастна к убийству.

Мы искоса глянули на Беллу. Она кормила куклу кашей и нас не слышала.

Я покачал головой.

Хватит нам препираться. Ясно ведь, Элиас не случайно находился именно у нее. Мысль чертовски неприятная, но тем не менее чистая правда.

Люси отвезла Беллу в детский сад. Я на велосипеде поехал в контору. Еще раз сосредоточенно проштудировал онлайн все газеты. По-прежнему ни словечка. Тревога во мне усиливалась. Труп обнаружат — это лишь вопрос времени. И полиция немедля начнет искать подозреваемых в убийстве.

Пойми, ты спал с убийцей, шептал в голове призрачный голос.

Повесят ли это убийство на меня — вот в чем вопрос. Снова.

В растерянности я позвонил подруге Элиаса:

— Как прошла ночь? Элиас не объявился?

Прискорбные, но необходимые вопросы.

— Нет. От него ни словечка, — ответила девушка. — Я с ума схожу от тревоги.

Я тоже, но не потому, что Элиас пропал, а потому, что я знаю о его смерти.

Я пытался понять, как вышло, что Мария нашла Элиаса на виду, в совершенно пустом доме. Кто его там оставил? Трупы прячут, а не выставляют на обозрение в гостиной. Больше всего мне хотелось поехать в Сольну и еще раз осмотреть дом. Но я понимал: это невозможно. Я успел засветиться в том квартале, и это уже плохо. Снова поехать туда и шнырять по саду — все равно что явиться в полицию и признаться в убийстве. Я нипочем не оправдаюсь, когда Элиаса найдут.

Если он по-прежнему в доме.

Я не выдержал. В отчаянии позвонил Борису, хотел попросить, чтобы он послал в Сольну Марию или еще кого-нибудь. Он не ответил. Я нетерпеливо барабанил пальцами по блестящей поверхности письменного стола. Похоже, впрямь схожу с ума.

Тут я вспомнил про материалы, которые Люси собрала о персонале детского сада. Достал из сумки конверт. Я захватил его с собой, когда уходил из конторы. Дрожащими пальцами вскрыл, достал бумаги. Люси поработала на славу. На основе полицейских материалов сумела идентифицировать весь персонал и установила, кто и где теперь находится. Из района никто не переехал, но некоторые уволились из детского сада и работали сейчас в других местах. Я внимательно изучил фотографии. Фото Мио не было. Вероятно, Сара сознательно не стала оформлять сыну загранпаспорт. Чтобы мальчика не вывезли из страны.

Я пытался определить, кто здесь загадочная Сюзанна, но безуспешно. Она могла быть любой из женщин, безмолвно смотревших на меня с фотоснимков.

Единственное знакомое лицо — Ракель Миннхаген.

— Вероника, — тихо сказал я. — Какого черта ты от меня хотела?

Как я уже упомянул, Люси проверила данные переписи населения по всем сотрудникам. В том числе и по Ракель Миннхаген. То, что в настоящее время Ракель зарегистрирована в Сольне, мне уже известно. А вот в прошлом году она была зарегистрирована в Орста-Хавсбаде[6], и это весьма любопытно. Я наморщил лоб. С одной стороны, потому, что она была там зарегистрирована меньше трех месяцев, в конце лета и осенью. А с другой — потому, что Орста-Хавсбад состоит главным образом из дачных домиков без водопровода и канализации. Тот, где она проживала, располагался на Аркитектвеген. Морщина у меня на лбу углубилась. А ведь точно: я бывал в Орсте на какой-то вечеринке. Лет десять назад или сто — не помню.

Я позвонил Люси.

— Ты была со мной на вечеринке в Орста-Хавсбаде? — спросил я.

Люси могла бы удивиться, почему я звоню с таким странным вопросом. Но она не удивилась. Мы уже не реагировали на странные вопросы и поступки друг друга.

— Не припомню, — сказала она. — Хотя да. Не там ли твой суперкрутой давний однокурсник угощал раками? И всем гостям сулили ночлег, а кончилось тем, что мы с тобой спали в гамаке?

— Точно, — сказал я.

Вечеринка была ужасная. Из всех моих суперкрутых однокурсников нет никого круче парня, которого имела в виду Люси. Герман Нильсон. Спесивый малый, который позднее стал чертовски успешным юристом по недвижимости. Такие, оказывается, тоже нужны.

Немного погодя Люси приехала в контору. Как и я, первым делом просмотрела газетные сообщения.

— По-прежнему ни слова.

— Да, — сухо сказал я.

Я с ужасом думал, что будет, когда Элиаса найдут. Страшно представить себе, что это означает для меня.

Ракель Миннхаген. Неужели за всем случившимся вправду стоит она? И только ли она одна? Все-таки в допущении, что она действовала в одиночку, нет логики. Надо проверить еще кое-что. Я установил, кто забрал Мио. Нашел ее дом. Но Мио там не было. Только мертвый Элиас.

Адрес в Орста-Хавсбаде — начну с него, больше у меня ничего нет. Я пытался понять, почему ухватился за эту ниточку. Только потому, что девять лет назад (мы вычислили, когда было дело) побывал там на вечеринке. Недолго думая, я связался с кадастром и запросил, кому принадлежит недвижимость, где была зарегистрирована Ракель Миннхаген. В ответ тамошний сотрудник пробормотал какую-то незнакомую фамилию и добавил:

— Он приобрел эту недвижимость в декабре.

— Можете посмотреть, кому она принадлежала ранее?

— Конечно. Прежний владелец — Герман Нильсон.

* * *

Я долго молча сидел за письменным столом. Как понимать, что Ракель Миннхаген была зарегистрирована, а возможно, и проживала, по адресу, принадлежавшему моему давнему сокурснику? Сокурснику, которого я никогда не считал близким другом и несколько лет вообще не видал. Меня охватило тягостное ощущение, что ответ прямо у меня под носом. Просто я его не вижу. Что-то упускаю. Что-то важное.

Снова зазвонил телефон. Номер незнакомый, и сначала я не хотел отвечать. Но затем подумал, что сегодня меня вряд ли ждут новые сюрпризы.

— Мартин Беннер, — сказал я.

— Это Йокке из автосервиса. Я только хотел спросить, когда вы собираетесь приехать за своей машиной.

Я кашлянул, постарался говорить смиренно и вместе с тем авторитарно:

— Хорошо, что вы позвонили. Видите ли, я тут немного зашиваюсь с делами. Может “порше” побыть у вас, ну, скажем, до следующего понедельника?

Я видеть не хотел эту машину. Не хотел, чтобы она была рядом.

— Нет.

— Нет?

— Нет, нельзя. Это идет вразрез с нашей политикой. Автомобили, с которыми мы закончили работу, нужно забирать. Проблема страховки.

— Понятно, — сказал я. — Разумеется, я возмещу расходы, коль скоро вы их понесете. Только пусть…

— Вы не понимаете. Я ничем не могу помочь. Можете приехать сегодня во второй половине дня?

Вот ведь какая штука — очень-очень редко насмарку идет что-то одно. Зачастую дело обстоит как в этаком зловещем домино. Если упала одна костяшка, падают все. Главное, чтобы они стояли достаточно близко.

— Что ж, это я запомню, — сказал я как можно более недружелюбно. — От такого предприятия, как ваше, я ожидал большего.

— А мы — от такого клиента, как вы, — отпарировал Йокке. — Здесь была полиция.

Я оцепенел.

— Они забрали автомобиль?

— Что? Нет, иначе я бы сразу сказал. Но визит был крайне неприятный. В присутствии других клиентов, которым все это очень не понравилось. В общем, чем раньше вы заберете свой “порше”, тем лучше.

24

Йокке настоял на своем. Я сразу же поехал в сервис. Ярко светило солнце, автомобиль блестел лаком. В обычных обстоятельствах я бы при виде его невольно заулыбался. Но не на сей раз. “Порше” вызвал у меня исключительно неприятные ощущения.

— Вмятину на капоте я тоже выправил, — сказал Йокке.

— Отлично.

Вмятина на капоте. О которой я понятия не имел, откуда она взялась.

— Что вы о ней скажете? В смысле, о вмятине.

— Сложный вопрос, — отозвался Йокке. — Полиция тоже про это спрашивала. Думаю, у них есть свои специалисты, но они хотели узнать и мое мнение.

— Они хотели знать, не появилась ли вмятина в связи с наездом на человека?

— Не они, а он. Приходил только один полицейский. А спрашивал действительно об этом.

Только один полицейский. Не несколько.

— Как его звали?

— Дидрик, кажись.

Понятно.

— И что вы ему сказали насчет вмятины?

— Что я не уверен. Но больше всего похоже, будто кто подпрыгнул и плюхнулся задницей на капот. Типа того.

— Крепкая задница. — Я постарался непринужденно рассмеяться.

Йокке хмыкнул.

— Еще какая крепкая. Ну а гнилым апельсином больше не воняет. В смысле, в машине.

Никогда я не вел машину с такой осторожностью, как когда выехал из мастерской. Двинул прямо домой и поставил “порше” в гараж. Я не собирался им пользоваться. И на всякий случай не стал выключать джипиэс. Чтобы, если кто спросит, не осталось сомнений касательно передвижений машины.

Когда я вернулся в контору, Люси не было, ушла по делам. Мне не давало покоя, что Дидрик ездил в сервис сам. Логичнее было бы послать кого-нибудь из подчиненных. Вдобавок меня тревожило, что несимпатичный Герман Нильсон предоставлял свой дом Ракель Миннхаген. Наверняка в этой неразберихе есть какой-то общий знаменатель. Только вот я никак его не найду.

Я снова перелистал детсадовские материалы Люси. Если Герман Нильсон замешан в заговоре против меня, звонить ему будет чертовски глупо. Да, чертовски глупо. Тем не менее позвонить необходимо. После некоторых колебаний я позвонил Мадлен Россандер. Поняв, кто звонит, она ответила довольно холодно.

— Только один короткий вопрос, — сказал я. — Ты помнишь Германа Нильсона?

— Конечно. Мы работали в одной конторе, всего несколько месяцев назад.

Эврика.

— Отлично. Если я хочу встретиться с ним, но так, чтобы встреча выглядела как чистая случайность… где мне его найти?

Мадлен перевела дух:

— Зачем тебе это?

Я подавил вздох. Понял, конечно, почему она спрашивает. Не хочет толкать своих знакомых и друзей в горящий костер. Даже если они не вызывают у нее симпатии.

— Мне надо выяснить у него кое-что.

Голос у меня звучал куда тише обычного.

— Не по душе мне это, Мартин. Что тебе надо выяснить?

Когда я перебирал бумаги на столе, пальцы у меня были совершенно сухие.

— В прошлом году он некоторое время сдавал свой летний домик одной женщине. Во всяком случае, она была зарегистрирована по этому адресу. Я хочу выяснить, откуда он ее знает.

— И ты собирался вот так прямо спросить об этом, якобы случайно столкнувшись с ним в городе?

В ее голосе сквозило столько оттенков сомнения, что у меня вспыхнули щеки.

— Охотно признаю, что удачные идеи у меня иссякли, — сказал я.

Я услышал, как она тихонько рассмеялась. Приятный смех. Как-то раз я пытался свести ее с одним своим приятелем. “Что в ней самое лучшее?” — спросил он. “Она ужасно смешливая”, — ответил я.

У меня самого никогда даже мысли не возникало приударить за Мадлен. Слишком она хороша для меня. Или слишком умна.

— Эта женщина, — сказала Мадлен. — Имя у нее есть?

Я помедлил.

— Предпочту не сообщать его прямо сейчас.

— Ладно. Но ты все-таки держи Германа на расстоянии. Он человек ненадежный, как с мужчинами, так и с женщинами.

— А подробнее?

— Да все просто. Он спит со всеми женщинами, которые случаются поблизости от него, а друзей-мужчин у него по пальцам перечтешь, потому что он склонен только всех использовать. Я здорово удивилась, когда однажды он не пошел на совещание, чтобы съездить в детский сад за своим крестником. И не куда-нибудь, а во Флемингсберг. Кто, черт побери, выбирает такого, как Герман, в крестные отцы?

Крестник в детском саду. Во Флемингсберге.

Я усиленно старался обуздать волнение.

— Как это? У Германа Нильсона — крестник в детском саду во Флемингсберге? Мне казалось, его кореша — сплошь богачи вроде его самого.

Богачи во Флемингсберге не живут. Людям с доходами такого же уровня, как у Нильсона, там не место.

— Увы, на этот вопрос у меня нет ответа, — сказала Мадлен.

— Может быть, помнишь фамилию родителей крестника?

— Нет, но если это важно, могу выяснить.

Важно? Настолько важно, чтобы Мадлен снова копалась в этой чертовой каше? Мне позарез надо соединить все обрывки информации, разбросанные вокруг меня.

— Будь добра, — сказал я.

— Я перезвоню, — сказала Мадлен.

— Наверно, и я тоже. Если мне в самом деле понадобится Герман Нильсон.

* * *

Когда Мадлен положила трубку, в конторе повисла тишина. Я снова принялся просматривать газетные заголовки. Об убитом Элиасе ни слова. Мне стало не по себе. Где труп? И где, черт побери, Мио? Он ведь тоже был в доме Ракель, а потом исчез и оттуда.

Только бы Мио был жив. Мысль, что он тоже мог умереть, привела меня в отчаяние. Я не знал Мио и видел в нем просто средство, и только. Либо я найду его и все будет хорошо, либо не найду и тогда мне впору застрелиться. Нестерпимые обстоятельства. Нестерпимо, что от меня ожидали полного равнодушия к маленькому человеку.

Тревога зудела во всем теле. Мне хотелось так много сделать, но я не знал как.

Хотелось поговорить с родственниками журналиста Фредрика Уландера, но я не смел. Наши встречи с ним и разговоры были тайной. И пусть так и остается. Раньше ради нас обоих, теперь ради меня одного.

Еще мне хотелось побольше разведать о том человеке, который мог знать о моем грехе, погребенном в Техасе, но я понятия не имел, у кого спросить.

В телефоне у меня была краткая запись насчет стесолида. Чем страдал Мио — эпилепсией или судорогами от температуры? На этот вопрос могли бы ответить его бабушка или тетка. А после его исчезновения полиции не мешало бы удвоить розыскные усилия. Мне вспомнилось, что тогда в “Пресс-клубе” Дидрик сказал: в полиции, мол, совершенно уверены, что, прежде чем покончить с собой, Сара убила своего сына Мио. Неужели эта уверенность была настолько сильна, что препятствовала нормальной поисковой работе? Выходит, так. Это подтверждали и материалы полицейского расследования. Там даже фотография мальчика отсутствовала.

Такого просто не может быть.

Нужно поговорить еще с кем-нибудь из полицейских. Кто-то наверняка был недоволен ходом расследования, имел иные соображения. Но полиция для меня под запретом, там я ничего не добьюсь. И мне на ум пришла Сюзанна. Та, что звонила среди ночи и хотела остаться анонимом. Я не знал ни как ее зовут, ни как она выглядит. Знал только, что она по-прежнему работает в “Тролльгордене”, и этого достаточно. Я решительно встал и пошел к прокатной машине. Немного погодя я уже катил в детский сад Мио.

25

— Ты кто и что тебе нужно?

Если б детям моложе десяти разрешили работать, они стали бы отличными полицейскими. Девчушка практически перекрыла дверной проем, уперев руки в косяки.

— Хочу повидать одну воспитательницу.

— Какую?

— Сюзанну.

— Ха! Тут такой нету!

Она круто повернулась и через раздевалку убежала в игровую комнату.

— Тут дяденька пришел! Ему нужна какая-то Сюзанна!

Я поспешил следом. В спешке забыл снять ботинки. Широко и дружелюбно улыбнулся испуганной воспитательнице, которая смотрела на меня с другого конца комнаты. Детей было немного, меньше десятка. Одни рисовали за столом подле воспитательницы. Другие играли в автогонки. Ну, и еще девочка, встретившая меня в дверях.

— У нас нет сотрудницы по имени Сюзанна, — сказала воспитательница.

— Но, может быть, все-таки проверите? — сказал я, по-прежнему с улыбкой. — Я совершенно уверен. Кто-нибудь здесь знает ее.

Воспитательница легонько покачала головой. Я сделал еще несколько шагов и услыхал какой-то звук справа от себя. Вошла пожилая женщина, а за ней по пятам — еще один ребенок.

— Этот мужчина ищет некую Сюзанну, — сообщила молодая воспитательница.

— У нас нет сотрудниц с таким именем, — сказала пожилая.

— Может быть, в другой группе?

— Сейчас лето, у нас всего одна группа, — сказала пожилая. — И Сюзанны у нас нет.

— Тогда, пожалуй, пойду спрошу сам.

— Незачем. Я…

Тут я перебил:

— Извините. Это чрезвычайно важно. Либо кто-нибудь из вас сходит в другую группу и спросит, есть ли там Сюзанна или, может, кто-то знает ее, либо я пойду сам. Я адвокат и ищу Сюзанну по чрезвычайно деликатному делу.

Пожилая воспитательница решилась:

— Понимаю. Пойду спрошу. Но сразу могу сказать, вы ошиблись.

Дети смотрели ей вслед, а она исчезла в коротком коридоре, из которого и появилась. Никто больше не рисовал и не играл, царила полная тишина.

— Кто это — Сюзанна? — шепнул один мальчик другому.

— Никто, — тоже шепотом ответил тот.

Молодая воспитательница осторожно улыбнулась мне, потом отошла к детям, игравшим в машинки. Сам я стоял, будто свалился с неба прямо на пол. Возможно, я пожалею об этой вылазке, хотя вряд ли. Педагоги выглядели вполне спокойно, и мои объяснения не вызвали у них подозрений. Если, конечно, пожилая воспитательница не звонит в эту минуту в полицию. Вот это мне ни к чему.

Она вернулась уже через минуту-другую. Я готов был вопить от радости. Удивленное выражение ее лица уже сказало мне все, что я хотел знать.

— Извините. Вы были правы. Одна из воспитательниц второй группы знает Сюзанну, о которой вы спрашиваете. Она ждет вас во дворе.

* * *

Она стояла в тени под деревом. На лице читалась смесь подозрительности и злости. Я остановился в нескольких метрах. Чувствуя облегчение во всем теле. Я узнал ее по паспортной фотографии, добытой Люси. Короткие волосы, причесанные на косой пробор, на правой щеке родимое пятно.

— Сюзанна? — сказал я.

Я знал, что ее зовут не так, но не помнил, какое имя стояло под фотографией.

— Черт побери, что вы здесь делаете?

Злость погасла, уступила место тому, что таилось под нею. Чистейшему страху.

— Сожалею, что явился таким вот образом, но вы же не захотели сообщить мне свой телефон. И имя.

Она резко тряхнула головой.

— Я очень ясно сказала почему. Не понимаю, что мешает вам отнестись к этому с уважением.

Мне что же, надо устыдиться? Ну уж нет. По большому счету она сама виновата, что очутилась в такой ситуации. А вдобавок очень даже в ответе и за случившееся с Мио. Чем больше я размышлял, тем труднее мне было понять ее решение не сообщать в полицию.

— Да плевать мне на то, что вам непонятно. Не пора ли сказать, как вас зовут? Или мне спросить у ваших коллег? А заодно рассказать им о краденых украшениях?

Она потупила взгляд, тяжело привалилась к стволу дерева. Со стороны мы, наверно, выглядели как влюбленная парочка, готовая порвать отношения. Она так устала, что с трудом держится на ногах, а я так взбудоражен, что не могу устоять на месте.

— Надя, — сказала она. — Меня зовут Надя Карлссон.

Это имя значилось в списке Люси, но отсутствовало в полицейском расследовании, как и говорила Сюзанна, то бишь Надя.

— У меня есть еще несколько вопросов насчет Мио.

— Вряд ли я смогу вам помочь. Я не так уж часто с ним работала.

— Но, может быть, вы знаете, он, случайно, не страдает эпилепсией?

Она тотчас подняла глаза:

— Да. Страдал. Или страдает. Если он жив.

Конечно, жив.

— Заболевание было для него серьезной проблемой? Приступы случались часто?

— Нет, слава богу. Здесь, в садике, всего один раз, по-моему.

Я молча кивнул сам себе. Меня занимал вопрос, почему тот, кто забрал Мио из дома Ракель, оставил лекарство. Стесолид в аптеке просто так не купишь. Нужен рецепт, а чтобы получить рецепт, надо связаться с врачом. Но это нежелательно, когда ребенок у тебя краденый. Страх заставил меня глубоко вздохнуть. Ведь не может быть, что лекарство мы нашли, так как Мио нет в живых? Мертвые дети эпилепсией не страдают.

Я тряхнул головой, чтобы держать мысли в узде.

— Вам знакомо имя Герман Нильсон?

— Нет.

Я достал телефон и нашел в Гугле фото Германа. На сайте его работодателя.

— Вы уверены?

Она посмотрела на дисплей.

— Так вот это кто!

Черт побери.

— Надо же. Оказывается, вы его знаете. Откуда?

— Он бывал здесь, несколько раз приезжал за своим крестником. Жутко заносчивый. Весь персонал только о нем и судачил. Самодовольный красавчик. Ведь было ясно как божий день: он хотел показать, что в самом деле не из таких, кто живет во Флемингсберге.

Печально слышать. Я тоже производил такое впечатление? Надеюсь, что нет, но я понял, что над этим надо поработать.

— У него была интрижка с Ракель?

Надя удивилась:

— Нет, вряд ли. Он бы никогда не заинтересовался никем, кто тут работает. Да и мы им тоже, кстати сказать.

— Кому он был крестным?

— Кажется, мальчика звали Себбе.

— Себбе? Себастиан, значит. Фамилия?

— Понятия не имею. Я в его группе не работала.

Себбе. Себастиан. То же гложущее ощущение, что и с адресом в Орста-Хавсбаде. Я знал кого-то по имени Себастиан. Ребенка. Одного из друзей Беллы? В голове мелькнул рыжеволосый мальчуган из ее детского садика. Ненужное воспоминание, ведь этот Себастиан никогда не ступал ногой в детский сад Мио.

— У него, кстати, тоже были… проблемы, — сказала Сюзанна.

Я насторожился.

— У Себастиана?

— Он пробыл здесь недолго. Ходили разные разговоры о том, почему его родители сменили детский сад, почему он очутился у нас во Флемингсберге. Он всегда был такой усталый, и у него всегда все болело. Особенно голова. И синяки мы тоже замечали. Думаю, прежний детский сад заявил на родителей. Его били, мы все так считали.

Когда в мозгу нет красной линии, указывающей курс, все становится одинаково важным. Или одинаково неважным. Имело ли значение только что услышанное? Вряд ли. Тем не менее я сказал:

— А ваш садик? Как насчет заявления? Вы ведь наверняка тоже реагировали.

— Да, конечно. Но я в этом не участвовала. К тому же в начале минувшей осени семья переехала. Себбе тогда был вправду плох.

— Странно, — сказал я.

— А что тут странного? Им же наверняка было до смерти стыдно.

— Куда они уехали?

— За границу, не знаю, куда именно. Все произошло ужасно быстро. Мы не получили почти никакой информации о переезде. Наверно, им хотелось скрыться от шведских властей и продолжать издевательства над ребенком.

У меня сосало под ложечкой, пока она рассказывала. Из-за Беллы я стал здорово впечатлительным и не терплю людей, которые бьют своих детишек. Не то чтобы я раньше одобрял подобное, просто неприятные чувства усилились. И еще как.

Надя выпрямилась.

— Мне пора. Остальные, наверно, удивляются, где я запропастилась.

— Как с вами связаться? Если не хотите видеть меня здесь снова и снова, предлагаю дать мне номер телефона.

Она скривилась.

— Это что же, шантаж?

— Отнюдь. Но если хотите удостовериться, можете спросить в полиции, когда пойдете сообщать, кто забрал Мио.

Она побелела как полотно и прошептала:

— Никогда в жизни.

Я решил больше не нажимать. Погибло достаточно много людей. Эта мысль пришла и ушла, но я начал озираться по сторонам. Если за мной был хвост, я только что подписал Наде смертный приговор. Что опять-таки заставило меня задуматься, почему она еще жива. Элиаса нашли мертвым у Ракель. А Надю не тронули. Надолго ли, вот в чем вопрос. Если Ракель убийца, то своих жертв она выбирает непоследовательно.

Это не она, подумал я. За ней стоит кто-то другой, он-то и решает. И тогда все кончается кровью и смертью.

— Дайте мне номер телефона, и я больше не появлюсь, — сказал я.

Она быстро продиктовала номер и пошла в дом.

Я колебался, но не дольше секунды, потом окликнул:

— Послушайте!

Она обернулась.

— У вас есть за городом друзья или родственники, у которых вы могли бы погостить несколько дней?

Она по-прежнему была бледна.

— Я могу взять больничный. И съездить к бабушке.

Я кивнул.

— Съездите.

— Надолго?

Что я мог сказать?

— Минимум на неделю.

Она вошла в дом, а я вернулся к машине. На шоссе пусто, ни одного автомобиля. Ну и хорошо, легче выяснить, следят ли за мной.

Едва я захлопнул дверцу машины, как позвонила Люси.

— Мартин, ты должен отогнать “порше” обратно в мастерскую.

— Почему?

— Он по-прежнему жутко воняет. Правда, по-другому. Я спускалась в гараж забрать кое-что из бардачка и…

— Ты никуда на нем не ездила? — чуть не выкрикнул я.

— Нет, я же сказала. Только забрала из бардачка одну вещь. Так или иначе, машина воняет, как скунс. Отгони ее обратно.

— Попозже. Сперва заберу Беллу из садика.

— Так рано?

— Хм, пожалуй, привезу ее в контору. Или заеду с ней в кафе-мороженое.

— Думаю, вам лучше махнуть в кафе-мороженое. До встречи.

Возвращаясь в город, я размышлял о том, что сказала Люси. Я же сам пригнал “порше” из сервиса. Тогда там ничем не воняло. Или все-таки?

Голос Люси отдавался в мозгу.

Там по-прежнему жутко воняет. Правда, по-другому…

У меня пересохло во рту. Руки отчаянно стиснули руль.

По-другому… Вонять, конечно, могло чем угодно. Но не в моей машине. Не в моем гараже. Не в этот день, не на этой неделе.

Я позвонил Люси:

— Через пятнадцать минут встречаемся в гараже.

— Зачем…

— Просто делай, как я говорю.

— Что стряслось?

Я сглотнул и, очень тщательно подбирая слова, сказал:

— Думаю, мы нашли Элиаса.

26

Многие запахи похожи один на другой, поэтому их особо не различишь. Трупный запах не таков. Он отличается от других. Люси никогда не чуяла смрад мертвого человеческого тела. Потому и не сумела его определить. Зато я сумел.

Как только вошел в гараж, я сразу понял, что догадался правильно. Смрад заполнял все тесное помещение. Десять парковочных мест, вот и весь гараж.

— Фу, — поморщилась Люси. — Воняет еще хуже прежнего.

Она медленно пошла за мной, когда я направился к своей машине. Теперь я точно знал, что никогда больше в нее не сяду. Она как бы жила собственной жизнью. С людьми, которые не желали мне добра.

Я остановился у капота. Йокке из мастерской до блеска надраил машину, прежде чем вернул мне. С тех пор я прикасался только к водительской дверце. Коль скоро тот, кто приволок труп, не особо осторожничал, его или ее отпечатки пальцев остались на лаке. Глупо оставлять еще и мои. Насчет того, что Люси прикасалась к машине, по-моему, можно не беспокоиться. Ее ни в каких преступлениях не подозревали. Я поднялся в квартиру, надел перчатки и лишь после этого взялся за багажник. Он открывался с переднего сиденья.

— Люси, помоги мне открыть багажник.

Не говоря ни слова, она прошла мимо меня, открыла водительскую дверцу. Как только она нажала на кнопку, крышка щелкнула и приподнялась. На нас волной хлынула вонь.

— Черт! — Я попятился.

Люси выскочила из машины, отошла подальше.

— Мартин, надо звонить в полицию.

— Позвоним, но сперва посмотрим, кто там.

Неужели это моя жизнь? Как я мог перейти от чопорной адвокатской жизни с вкраплениями заботы о маленьком ребенке к ситуации, когда стою в гараже и обнаруживаю в собственном автомобиле труп?

Я снова подошел к “порше” и рывком распахнул багажник. Там лежал Элиас с перерезанным горлом. Несмотря на смрад, я не мог оторвать от него взгляд. Он выглядел чертовски жалким. Одиноким и перепуганным.

Я с грустью захлопнул багажник.

— Вот теперь можно звонить в полицию.

* * *

Они явились уже через десять минут. Сперва патрульная машина, потом Дидрик и один из его коллег. Стаффан, с которым разговаривал Элиас, когда звонил в полицию и просил о помощи. Он и бровью не повел, увидев в моей машине мертвого Элиаса.

Я рассказал им всю историю прямо здесь, в зловонном гараже. Снова сообщил про инцидент с апельсином, из-за которого машина попала в сервис. Рассказал, как забрал машину и поехал прямиком домой.

— Будьте добры, прихватите с собой джипиэс, — сказал я.

— Мы заберем весь автомобиль, — мрачно ответил Дидрик.

— Да, пожалуйста, — сказал я, стараясь не выказывать великодушия. — Мне эта мерзость ни к чему.

— Вон как вы заговорили, — заметил Стаффан.

Ох и наглец.

— Поедете с нами в участок, — добавил он.

— Зачем? — спросил я.

— Надо снять с тебя свидетельские показания, — ответил Дидрик. — Разве это не само собой разумеется?

— Пожалуй, — сказал я, точно подросток.

— Пожалуй, — повторил Дидрик. — Alright, продолжим разговор, когда будем на месте. Пока можешь подумать, как убедить нас, что это не ты положил труп в багажник.

— Очень просто. У меня алиби.

— На когда?

— Труп явно подложили в багажник здесь, в гараже. А я не заходил сюда с тех пор, как поставил “порше”, пригнав его из мастерской.

— Даже если вы сможете подтвердить свои слова, что это доказывает? — вставил Стаффан. — Может, труп уже был у вас в гараже, а вы только ждали момента, когда пригоните машину из сервиса.

— Да уж, — сказал я. — Вам не кажется, что в таком случае кто-нибудь другой поднял бы тревогу из-за трупного смрада в гараже? Здесь же постоянно ходят люди.

Вот в эту самую минуту я ее и углядел. На стене за спиной у Дидрика и его коллеги. Камеру слежения, установленную так, что заметить ее было непросто. Я заставил себя отвести взгляд в сторону.

— Как я уже сказал, об этом мы поговорим в участке, — сказал Дидрик.

Он пошел к выходу, сделав мне знак следовать за ним.

— Мы с Люси поедем на своей машине, — сказал я. — На прокатной.

— Можете и с нами поехать. — В голосе Дидрика звучал скорее приказ, чем приглашение.

Но я вызывающе бросил:

— Тогда арестуй меня. Потому что я хочу приехать сам.

— Вон как, — вмешался Стаффан. — Что ж, в таком случае мы…

Дидрик перебил его:

— Увидимся в участке.

Коллега изумленно уставился на него, когда он вышел вон. Потом сообразил, что и ему не мешает пошевелить ногами. Я услышал, как он повысил голос еще прежде, чем они вышли из гаража:

— Какого черта? Почему мы не берем его под стражу?

Наверно, потому, что я ни единого разу не отказался сотрудничать с полицией. Или потому, что в гараж их вызвал я сам. Я не знал, да и не думал об этом. Знал я только одно: я не доверяю Стаффану, да, пожалуй, и Дидрику тоже. Потому-то и не стал говорить им про камеру слежения. Видеозапись полностью снимет с меня подозрения, и мне необходимо позаботиться, чтобы она никуда не подевалась. Чтобы камера случайно не оказалась сломанной. Полицейские технари мигом ее найдут, а значит, я должен действовать быстро. Я прямо-таки со всех ног ринулся вон из гаража. Вместе с Люси.

— Куда мы? — спросила она, когда я вызвал лифт. — Нам же надо в участок, как мы обещали.

— Успеем. Сперва забежим кое к кому.

* * *

В каждом жилищном кооперативе есть такой человек. Нередко он председательствует в правлении. Сердитый дядька, который с незапамятных времен живет в одной и той же квартире и считает себя хозяином дома, а остальных — квартиросъемщиками. В нашем кооперативе это Вольфганг. Он живет здесь уже больше двадцати пяти лет, с тех самых пор, как овдовел.

Когда мы вышли из лифта на этаже, где обитал Вольфганг, Люси выглядела как воплощенный вопросительный знак.

— В гараже есть камера слежения, — сказал я. — Ты не заметила?

Она покачала головой.

Я нажал на звонок возле двери Вольфганга. Лестничную клетку огласил пронзительный звон. Я не отрывал палец от звонка, пока не услышал, что дверь отпирают.

— Какого черта? Пожар, что ли?

Седые волосы Вольфганга торчали во все стороны, глаза были как никогда злющие. Злющие, но и усталые. Потом взгляд немного смягчился. Вольфганг симпатизировал мне с тех пор, как я стал на его сторону при голосовании и остановил продажу наших необорудованных чердаков.

— Тысяча извинений за внезапное вторжение, — сказал я. — Но мне срочно нужна ваша помощь.

Вольфганг почесал подбородок. Он явно не брился уже несколько дней.

— А в чем дело?

— Можно войти?

Он послушно посторонился, пропуская нас через порог. Я закрыл дверь. Раньше мы с Люси никогда не бывали у Вольфганга дома. Я ожидал увидеть этакий разбойничий вертеп, полный старых газет и провонявший кухонным чадом. Но, оказывается, ошибался. Насколько я мог видеть из передней, квартира была чистая, светлая и аккуратно прибранная.

— Я обнаружил в гараже камеру слежения, — сказал я.

— Верно, — кивнул Вольфганг. — Я установил ее после неприятностей с вашей машиной. Не думайте, я все сделал официально. Камера совершенно законная.

Я постарался сделать вид, что весьма уважаю его юридическую компетентность.

— Прекрасно, — сказал я. — Нельзя ли нам получить копию сегодняшней записи?

Вольфганг покосился на меня:

— Зачем?

Я глубоко вздохнул. Меньше чем через час к нему явится полиция. А там лишь вопрос времени, когда о случившемся пронюхают журналисты. Но он должен знать.

— Кто-то подбросил труп в багажник моей машины, и мне очень хочется выяснить, кто это был.

Вольфганг вытаращил глаза, не в силах вымолвить ни слова.

Потом открыл дверь стенного шкафа в передней. На полке стоял компьютер.

— Вот, — устало сказал он. — Здесь все записи.

27

Когда мы ехали из квартиры в участок полицейского управления на Кунгсхольмене, на небе не было ни облачка. Машину вела Люси, а я просматривал записи видеокамеры. Вольфганг сохранил их ни много ни мало на трех компакт-дисках. Так что они определенно не пропадут, как он выразился. Кроме того, он обещал ни слова не говорить полиции о копиях, если его не спросят напрямую.

Высокой четкостью записи не отличались, и поначалу это меня встревожило. Просмотреть их дома у Вольфганга не было времени, я только сказал ему, какое конкретно время меня интересует. С тех пор как я поставил машину в гараж, прошло часа три, не больше. Я нетерпеливо промотал дрожащие кадры вперед. Вот один из соседей выехал из гаража, другой заехал в гараж, потом долго ничего не происходило. Пока дверь гаража снова не открылась и внутрь не заехал незнакомый автомобиль.

— Ах ты черт, — прошептал я, наклонившись поближе к экрану.

“Тойота” незнакомой мне модели. Она остановилась посреди гаража, меж двумя рядами парковочных ячеек. Двое людей выскочили из машины, бросились к ее багажнику. Все происходило очень быстро, и мне казалось, что, если моргну, я наверняка что-нибудь пропущу. Меньше чем за минуту они открыли свой багажник, подхватили безвольное тело и запихали его в мой “порше”. Я изумился, когда они открыли мой багажник. Просто открыли, и все.

— Как такое возможно? — громко спросил я себя.

Прежде чем они закрыли крышку, я увидел, как тот, что повыше ростом, что-то проделал возле багажника “порше”, на уровне замка. Потом они захлопнули багажник, сели в свою “тойоту” и уехали.

Я тряхнул головой и перемотал запись назад.

— Ты кого-нибудь узнаешь? — нетерпеливо спросила Люси.

Увы, нет. Зато я почти не сомневался, что это были мужчина и женщина. Женщина с короткой стрижкой, у мужчины волосы немного длиннее. Люси затормозила на красный и глянула на экран компьютера.

— Парики, — сказала она.

— Что?

— Они в париках. Разве ты не видишь, у него парик сбился набок.

В самом деле, но я не заметил. Зато — к своему огромному облегчению — заметил другое: несмотря на относительно плохое качество записи, было хорошо видно, что мужчина не темнокожий, как я. Несмотря на дурацкий парик и большие очки, было видно, что он такой же белый, как Люси.

— На меня он не похож, — сказал я.

— Да, это уж точно.

Я искоса глянул на Люси, потом на женщину на экране. Кой-какое сходство есть. У меня свело под ложечкой. Я смотрю не потому, что всерьез думаю, будто здесь замешана Люси, твердил я себе. Просто хочу удостовериться, что все это совершил кто-то другой.

— Она похожа на меня? — спросила Люси.

Голос у нее сорвался. Позади засигналил автомобиль. Светофор переключился на зеленый. Люси резко отпустила сцепление, и мотор заглох.

— Что за хренотень!

Он запустила мотор и нажала на газ.

Когда они перетаскивали Элиаса в мою машину, женщина держала Элиаса за ноги. При этом она случайно посмотрела прямо в видеокамеру. Я остановил кадр, увеличил его. Нет, на Люси она совсем не похожа. Прежде всего, она гораздо сильнее. Люси не смогла бы нести труп такого размера, как Элиас.

— Спокойно, — сказал я и погладил ее по плечу. — Тебя на записи нет. Это кто угодно подтвердит.

Я внимательно всмотрелся в лицо женщины. Если б прибавить хоть немного резкости. Если б не дурацкий парик с длиннущей челкой.

— Это Ракель? — спросила Люси.

— Не могу разглядеть, — ответил я.

Невероятно досадно. Женщина могла быть кем угодно. В лучшем случае я бы назвал портрет на экране довольно приличным фотороботом. Я снова включил воспроизведение, и люди на экране ожили. Когда женщина садилась в машину, я увидел ее со спины. И — узнал.

— Это она, — сказал я. — Ракель.

— Как ты разглядел? — спросила Люси.

Вообще-то мне не хотелось отвечать на этот вопрос. Я просто узнал ее зад и походку. Печально, но такой уж я есть. Картинка дергалась, но я был все равно совершенно уверен. Женщина на записи шла в точности так, как Ракель. Этот факт и то, что труп Элиаса изначально находился в доме Ракель, сказали мне все, что требовалось. На записи была она, и никто другой. Неизвестно только, кто этот мужчина. И что их связывает.

* * *

— Ну вот, мы снова здесь, — сказал Дидрик.

— Что верно, то верно, — кивнул я.

— Последний раз, когда мы спрашивали про убийство журналиста Фредрика Уландера, выяснилось, что ваша машина всю ночь стояла в сервисе, — сказал Стаффан. — И очень хорошо, ведь мы могли сразу исключить вас из расследования.

Уже его гнусавый голос действовал мне на нервы. На столе перед нами виднелись брызги какой-то непонятной жидкости. Вероятно, кофе или чая. Не крови.

— Вы слушаете? — резко бросил Дидриков коллега.

Я посмотрел на него.

— Конечно. Вы говорите такие интересные вещи, трудно не увлечься.

Люси хихикнула, но быстро подавила смешок. Вообще-то было совсем не до веселья.

— Когда погибли дед и бабушка Беллы, мы, честно говоря, призадумались, — сказал Дидрик. — Возможно, ты и в самом деле стал жертвой заговора. У нас были сложности с чисто технической привязкой тебя и твоего автомобиля к прежним преступлениям. Но теперь, когда в твоем “порше” обнаруживается труп, все видится в ином свете, как по-твоему?

Я склонил голову набок.

— Но ведь был свидетель.

На лице Дидрика проступило напряжение и тотчас ушло, мне даже показалось, что я ошибся.

— Какой свидетель? — резко спросил он.

— Свидетель убийства Дженни. Разве она или он не могли компенсировать отсутствие технических доказательств?

Дидрик долго смотрел на меня. Я криво усмехнулся. Если он не понял раньше, то теперь сообразил. Что мне известно, какой хреновый у них свидетель. Но он не рискнет спросить, откуда у меня эта информация.

— Давайте потолкуем конкретно о данном убийстве, — сказал коллега Дидрика.

— Вот именно, — подхватил Дидрик. — Мы допускаем, что, когда ты уехал из мастерской, трупа в багажнике не было. Мы также проверили твой джипиэс, и согласно этому прибору, ты, как и сказал, поехал прямо домой. Но, как мы упомянули ранее, это мало что говорит. И теперь мы хотим знать, чем ты занимался после того, как поставил “порше” в гараж.

Негнущимися пальцами я барабанил по столу. Мне ничуть не хотелось продавать Надю из детского сада Мио. Я вообще не собирался рассказывать, чем занимался. Но поддразнить всегда можно.

— Ездил посмотреть новый садик для Беллы.

— Ах, как мило. И где же он находится? — поинтересовался Дидрик.

Он улыбался, но во взгляде читалась настороженность.

— Во Флемингсберге. Называется “Тролльгорден”.

Улыбка погасла.

— Черта с два ты ездил туда насчет места для Беллы.

— Представь себе, ездил. Приятель посоветовал, сказал, что садик очень хороший. Съезди, мол, туда, поговори с персоналом. Они наверняка меня запомнили.

Дидрик отхлебнул кофе, который стоял перед ним. Нам с Люси кофе не предложили.

— Мартин, чем ты занимаешься? — сказал он.

— Пытаюсь снова наладить будничную жизнь.

Это было самое правдивое из всего, что я говорил Дидрику за последние недели.

Дидрик медленно покачал головой.

— После всего случившегося, — сказал он. — Ты продолжаешь. Кой черт тебя подгоняет?

На это я ему не ответил. Проклятие Люцифера нависало над моей семьей как дамоклов меч. Я поклялся ничего не говорить полиции и держал слово. А что меня вызвали на допрос, за это я вряд ли в ответе.

— По-моему, есть очень простое решение проблемы с трупом в багажнике, — сказала Люси, когда на время наступило молчание.

Дидрик вскинул брови:

— Вот как?

Люси нерешительно взглянула на меня:

— Разве нет?

Я согласно кивнул.

— Разумеется. Дело в том, что в гараже есть камера слежения. Но вы, наверно, уже знаете?

Пришел черед Дидрика кивнуть.

— Да, — сказал он. — Коллеги обнаружили ее всего через несколько минут после того, как мы расстались. Позвонили, когда мы сидели в машине, и сообщили хорошую новость.

Я пожал плечами:

— Ну так вот.

— Что “ну так вот”?

— Поскольку я не клал труп в свою машину, то полагаю, записи камеры подтвердят, что это сделал кто-то другой.

Снова тишина.

— Конечно, могло бы быть и так, — сказал Дидрик. — Только…

У его коллеги зазвонил мобильник, и он вышел из комнаты. Я смотрел на Дидрика, кровь шумела в ушах.

— Что “только”?

— Только запись никудышная. Вернее, не запись. Камера дефектная.

В детстве я играл в шахматы. И смею утверждать, что, если бы продолжил, добился бы успехов. Я хороший стратег и легко предвижу, какой ход будет лучше всего. Но вот на сей раз я колебался. Мы с Люси знали, что камера работала превосходно. У Люси в сумочке лежал диск с копией записи. Остальные копии мы спрятали в других местах. Дидрик явно играл по-крупному, раз сознательно солгал, что камера неисправна.

Когда вернусь, непременно поговорю с председателем Вольфгангом. Надо выяснить, кто приходил к нему в квартиру и спрашивал про камеру. Если приходил вообще. Ведь с тем же успехом кто-то мог украдкой, когда никто не видел, сломать камеру прямо на месте. А потом сказать остальным, что она все время была неисправна.

Левая рука Люси потянулась к сумочке. Я быстро схватил ее за плечо, правда, чуть слишком энергично. Она удивленно посмотрела на меня. Я предпочел не встречаться с ней взглядом. Главное, чтобы она не доставала запись. Пока рано.

— Ты, кажется, хочешь сообщить что-то важное, — сказал Дидрик.

Впервые в его голосе сквозила неуверенность.

— Да нет, — ответил я. — Просто удивился, что камера неисправна.

— Жаль, глупо, конечно. Кстати, тебе известно, кто отвечает за наблюдение?

Он сказал это как бы невзначай, но я понял, что вопрос важный. А еще важнее то, что́ я понял по его вопросу. Они не вышли на Вольфганга.

От страха я похолодел. Покойников уже слишком много. Я не знал, кому доверять, не знал, кому суждено жить, а кому — умереть. Но знал, что спасу Вольфганга, если будет время и возможность.

Я так поспешно вскочил, что опрокинул свой стул.

— Если у вас все, я, пожалуй, пойду.

Мы с Дидриком словно бы мерялись силами. Если он меня задержит, Люси достанет запись из гаража. В остальном мой план сводился сейчас лишь к одному: уйти отсюда.

Лицо у Дидрика было мрачное и замкнутое.

— Увидимся, — сказал он.

— Конечно.

Люси тоже встала и вместе со мной вышла из комнаты.

— Что теперь? — спросила она, когда мы стояли на улице.

— Едем домой спасать жизнь Вольфгангу.

28

Так мы и сделали. И, поднимаясь по лестнице, увидели двух полицейских, которые разговаривали с соседом, живущим на три этажа ниже Вольфганга.

— Камера в гараже? — услышали мы голос соседа. — Нет, первый раз слышу. Спросите у кого-нибудь из правления.

Время начинало поджимать. Мы с Люси старались не привлекать к себе внимания, не бежали вверх по лестнице, пришлось силком себя сдерживать, ведь дело не терпело отлагательства. Мы остановились у двери Вольфганга, но, как раз когда Люси хотела нажать на звонок, я придумал кое-что получше.

— Черт, надо просто позвонить ему по телефону, — сказал я как можно тише.

Полицейские на лестнице слышали нас так же хорошо, как мы их. Они бы заинтересовались, почему мы звоним к своим соседям в такой спешке.

Мы бегом рванули в мою квартиру. Слава богу, Вольфганг ответил после первого же гудка.

— Я плохо вас слышу, — сказал он. — Я в магазине, продукты покупаю.

Я облегченно вздохнул.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я. — Насчет камеры в гараже. По-моему, из-за нее могут возникнуть большие проблемы. Вам надо уехать на несколько дней. Можете?

Второй раз за день я просил человека уехать из города и спрятаться. Я был вестником смерти. Вольфганг, понятно, запротестовал. Сперва сказал, что поехать ему некуда. Потом сказал, что поехать есть куда, но он не хочет.

В конце концов он послушался. Обещал не возвращаться в квартиру. Мы договорились встретиться через два часа на выезде из города, на автостоянке у Королевского Поворота. Я доставлю ему сумку с одеждой и всем прочим, что может понадобиться.

— Надеюсь, мне не полиции надо бояться? — спросил он.

Что я мог ответить?

— Надеюсь, что нет. К сожалению, здесь у меня тоже нет уверенности.

Я не успел сделать никаких выводов. Замешана ли здесь полиция? Если да, на каком уровне — куплены ли отдельные полицейские в качестве информаторов или есть и такие, что замешаны в более серьезных вещах?

— Боже милостивый, — пробормотал Вольфганг.

Он был старый человек. Я надеялся, что не напугал его до смерти.

— Лекарства нужны? — спросил я.

— Они у меня всегда с собой, — ответил Вольфганг.

Старое поколение. Пережившее холодную войну и страшный Карибский кризис. У них подвал набит консервами и всегда при себе паспорт и лекарства.

— Отлично, — сказал я.

Мы с Люси прикинули, что у Вольфганга примерно тот же размер, что и у меня. Сообща сложили в сумку самое необходимое. Я здорово колебался, запихивая туда несколько пар трусов. У двоих мужчин может быть одинаковый размер, но не обязательно одинаковый вкус. Я не видал белье Вольфганга, но в этом все равно был совершенно уверен.

— Зубная щетка, — сказала Люси.

— Куплю по дороге.

— Если за тобой будет хвост, они обалдеют, что ты куда-то отправился и покупаешь туалетные принадлежности. Подумают, что ты решил смыться.

— Не обалдеют, — сказал я. — Я стряхну их по дороге. В противном случае плюну на встречу с Вольфгангом.

Я здорово наловчился стряхивать возможные хвосты. Если так пойдет и дальше, впору снова стать полицейским. Эту мысль я отмел. Не хочу даже вспоминать свою службу. Не хочу вспоминать тот выстрел, того парня, которого застрелил. И уж точно не хочу вспоминать жару и лопату в своей руке, когда копал могилу другому человеку.

Мы это похороним, Беннер.

Кошмары временно оттеснила еще более мрачная реальность. Но Люцифер оставался. Человек, который, по-видимому, знал, кто я такой, задолго до того, как я о нем услышал. Человек, которого мне нельзя искать и с которым я, по словам Сары, знаком.

— Что с тобой? — спросила Люси, она почувствовала, что я оцепенел в своей задумчивости.

— Ничего, — сказал я. — Или слишком уж много. Как посмотреть.

На прощание она наградила меня легким поцелуем. Первым за много часов.

— Белла, наверно, скоро будет дома? — спросила она.

— Да.

Я глянул на телефон. Никаких пропущенных звонков от Сигне. Тревога в душе не унималась ни на миг. Если Белла опять пропадет, я сойду с ума.

Я не додумал эту мысль до конца — в замке скрипнул ключ. Белла и Сигне прямо-таки ввалились в квартиру, потому что Белла толкнула дверь, а Сигне не успела вынуть ключ. Облегчение. Его невозможно описать словами. На глаза навернулись слезы.

Детские объятия — и я направился к выходу. На велосипеде доеду до нового пункта проката автомобилей. Заплачу наличными, как какой-нибудь бандит.

— Кстати, — сказал я Люси, одной ногой уже на площадке. — Мы знаем кого-нибудь по имени Себастиан? Или Себбе?

Она склонила голову набок. Из кухни донесся звон посуды. Кто-то играл в мойке с краном. Потом голос Сигне:

— Белла, мой руки, ты же большая девочка.

Будто на ручонках Беллы полно бацилл, серьезно угрожающих ее здоровью.

— Нет, — сказала Люси. — Хотя да. Мы знаем Себастиана Берга. Из министерства финансов.

Я рассмеялся:

— Это точно не он. Я имел в виду ребенка.

Люси тоже засмеялась. Не моей шутке, она просто нуждалась в смехе.

— С этим будет похуже. Не помню, чтобы у Беллы был знакомый мальчик по имени Себастиан.

Тут в переднюю вышла Белла.

— Или есть? — спросила Люси, которая куда выше ценит логические способности Беллы, нежели мои. — Есть у тебя знакомый мальчик по имени Себастиан, или Себбе?

Личико Беллы посерьезнело.

— Нет, — сказала она. — По крайней мере, хорошего мальчика по имени Себбе я не знаю.

Мы с Люси подмигнули друг другу.

— Ладно, хорошего нет. А как насчет плохого? — спросил я.

— Себбе с собачкой, — сказала Белла.

Вот оно, я чуял. Себбе с собачкой. Поискал в памяти, но там был полный ералаш.

— Собачка настоящая? — спросила Люси.

— Ну, такая, чтобы хлопать, — сказала Белла.

Вот. Вот оно. Воспоминание всплыло, как тайна, которую утопили, а она освободилась от груза, державшего ее в глубине. Минувшим летом Белла вернулась домой с какого-то дня рождения ужасно возмущенная. Настолько возмущенная, что я волей-неволей позвонил маме именинника и спросил, что произошло. Кстати, мама была весьма храбрая. Без колебаний пустила в свой дом десяток трехлетних малышей, причем без родителей. Уму непостижимо. В дни рождения Беллы мы устраиваем ей пирушку в каком-нибудь кафе и в присутствии всех родителей.

— Все хлопали в ладоши, а собачка, услышав этот звук, двигалась, — сказал я.

Голова у меня шла кругом. Как она могла помнить? Один из мальчиков, как и Белла, приглашенный на день рождения, принес с собой игрушечную собачку, которая движениями реагировала на разные звуки. Белла — она любит собак, но знает, что мы собаку не заведем, — пришла от игрушечной собачки в полный восторг. И ужасно расстроилась, когда мальчик спрятал от нее игрушку. Она все время говорила об этой собачке. Каждый раз, когда мы проходили мимо магазина игрушек. Она вспомнила собачку, а не мальчика.

Мама, с которой я тогда говорил по телефону, насмешила меня до слез. Потому что мальчик явно сказал Белле, что, если она не оставит его собачку в покое, его папа заберет ее. А папа действительно был полицейским.

“Вы, вероятно, его знаете, — сказала мама. — Вы ведь адвокат и часто имеете дело с полицией”.

Она назвала имя, и я расхохотался еще громче.

— Быть не может, черт побери, — пробормотал я теперь себе под нос.

Тревожный взгляд Люси следил за мной.

— Ты не помнишь, кто был папа мальчика с собачкой? — спросил я.

Люси покачала головой.

— Знаю, ты говорил, но я не помню.

— Это был Дидрик, — сказал я. — Собачку принес с собой сынишка Дидрика.

Я вернулся в квартиру. Сумка Вольфганга оттягивала плечо.

Люси схватилась за голову.

— Погоди, — сказала она. — Что ты еще придумал? Что сын Дидрика Себбе — крестник Германа Нильсона? Что не кто-нибудь, а именно Дидрик водил сына в тот же детский сад, где был Мио? Совершенно невероятно. Он ведь живет не во Флемингсберге.

Мысли в моей голове двигались с неотвратимой силой, как товарный поезд на прямом участке. Я думал о синяках на теле ребенка, которые заметили в детском саду. Быть не может, чтобы Дидрик поднял руку на своего ребенка. Или может?

— Мы считаем, что Ракель знакома с Германом Нильсоном, — медленно проговорил я. — А он в свою очередь крестный ребенка по имени Себбе. Который посещал тот же детский сад. Ты, вероятно, не помнишь, но Дидрик и Герман Нильсон знакомы. Дидрик тоже был на той вечеринке в Орсте. Мне не показалось, что они близкие друзья, но я точно помню, что их жены тогда полночи трепались на кухне. Так что, вероятно, эти семьи связаны друг с другом.

Люси все еще сомневалась:

— Не знаю, что и сказать. Слишком притянуто за уши.

Тут я хватил кулаком по стене — Люси и Белла аж подпрыгнули.

— Притянуто за уши? Детка, прости, ты в своем уме? Вся эта история притянута за уши. Это ее основа. Но все должно — должно! — быть взаимосвязано. И на самом деле взаимосвязано. Я встретил Ракель в тот вечер, когда был вместе с Дидриком. А он — отец Себбе. Что еще тебе надо?

— Стало быть, ты тоже веришь, что Дидрик бьет сына? И поэтому Ребекка уехала в Данию?

Я покачал головой:

— Нет. Нет. Нет.

Но в целом я испытывал облегчение. Наконец хоть какой-то порядок в обрывках следов, по которым я шел.

Белла подошла к Люси, обняла ее за талию. Когда она успела так вырасти?

Люси погладила девочку по голове.

— Все наверняка можно распутать очень просто, — сказала она. — Завтра позвоним в детский сад. Или спросим у кого-нибудь, кто знает.

Герман Нильсон. Мне снова пришло на ум это имя. Он, как никто, знал все, что нам необходимо. Возможно, сам того не понимая, но это роли не играет.

— Завтра я навещу Нильсона, — сказал я.

— Мартин, ты чертовски рискуешь.

— Ну и пусть. Должно же все это когда-нибудь кончиться.

— Понятно. Но, может, Сюзанна рассказывала что-нибудь еще про мальчонку, которого зовут Себбе? Например, как фамилия его родителей?

— Она не знала их фамилии.

Люси вздохнула.

— Много нас таких, кто не знает, что должен бы знать, — сказала она. — Ты вот даже не знал, что Дидрик переехал в Данию.

Тут я опять чуть не рассмеялся.

— Мы с ним о таких вещах не говорим.

Почему я опять должен оправдываться?

Я подмигнул Белле.

— Себбе с собачкой. Ав-ав.

Люси улыбнулась, но Белла осталась серьезна.

— Он был противный, — прошептала она. — Мальчишка с собачкой был противный.

29

Кажется, этому дню не будет конца. Я отправился в путь, чтобы одарить Вольфганга толикой безопасности. Как и уговорились, встретились мы у Королевского Поворота, и я был довольно-таки уверен, что за мной нет хвоста.

— Ключи от вашей квартиры, — сказал я на прощание. — Можете дать их мне?

— На что они вам? — спросил Вольфганг.

— Хочу позаботиться о вашем компьютере.

Про себя я добавил: пока кто-нибудь другой им не занялся.

Кто-нибудь другой. Из полиции? Стаффан? Дидрик? Оба?

Вольфганг молча протянул мне ключи. За несколько часов со времени нашей последней встречи он словно постарел на годы. А как держится — выше похвал. Он тоже взял машину напрокат. На мой вопрос, куда он поедет, Вольфганг ответил, что в свой летний домик неподалеку от Стрёмстада[7]. Дальняя дорога для пожилого человека, да еще и поздно вечером. Вдобавок мне было не по душе, что он собирается в свой летний домик. Ведь именно туда возможные преследователи двинут первым делом. Я так ему и сказал.

— Куда же мне ехать? — заволновался Вольфганг.

Хороший вопрос, но хорошего ответа у меня не было.

— У вас нет родственника, к которому можно нагрянуть в гости? Или друга? Друг лучше, его труднее выследить.

Вольфганг задумался, правда, с растерянным видом. Но потом несколько воспрянул:

— Мой бывший зять. Вообще-то я не видел его больше пяти лет, но он постоянно шлет поздравительные открытки, на Рождество и на Пасху. Пишет, что будет рад, если я загляну к нему. Он живет в Евле[8].

— Отлично! — сказал я, хотя подозревал, что, присылая свои открытки, бывший зять имел в виду несколько иной визит. — Он будет рад повидаться.

Поздно вечером. Впервые за пять лет.

Вольфганг нерешительно кивнул:

— Ладно. Так и сделаю.

Он забрал привезенную мною сумку и сел в машину.

— Сожалею, что втянул вас в эту историю, — искренне сказал я.

— Так ведь я знать не знаю, во что втянут, — сказал Вольфганг.

В голосе сквозила изрядная ирония. Секунду спустя Вольфганг врубил мотор и поехал прочь. Я махнул ему рукой и тоже сел в машину. Обещал прокатчику вернуть ее в тот же вечер. Он работал круглосуточно, и я мог подъехать когда угодно.

Я выбился из сил. На обратном пути в город навалилась усталость. Но об отдыхе нечего и думать. Слишком много призраков и загадок не давали мне покоя. Вправду ли именно сын Дидрика, как и Мио, посещал “Тролльгорден” и почему Дидрик отдал сына в садик во Флемингсберге? Дидрик носил свою фамилию — Стиль — с гордым достоинством. И терпеть не мог пригороды, не населенные миллионерами. Свои капиталы унаследовал, а не нажил трудом. Почему он стал полицейским, я так и не понял.

Дома у Дидрика я никогда не бывал. Наши дети никогда вместе не играли (кроме того случая, когда оказались на одном дне рождения), Ребекка и Люси никаких отношений не поддерживали. Мы с Дидриком виделись по работе и изредка в частном порядке — за выпивкой. У нас всегда была четкая повестка дня. Мы говорили о работе. О карьере. О женщинах. О причинах неэффективности полиции. О том, где Дидрик покупал свои шикарные костюмы. Но никогда не говорили о детях и особо не касались жизни своих семей. Я никогда не видел его сына, а он — Беллу. Зато Дидрик заработал плюсовое очко, поскольку помнил, как ее зовут. Сам я не запоминаю имена чужих детей. Про сына Дидрика запомнил только, что он приемный, да и об этом не задумывался. Белла тоже приемный ребенок, хотя и по другим причинам.

Тем не менее я знал, где Дидрик живет. Или жил. Правда, он мог переехать после того, как разошелся с Ребеккой. Если они разошлись. Вообще-то похоже, что так, ведь она сказала, что перебралась в Данию.

От своей бабушки по матери Дидрик унаследовал дом на Юрсхольме[9]. Это я узнал не от него самого, а от его завистливых коллег, с которыми встречался по работе. Его молниеносная карьера в полиции многих настроила злопыхательски. Немало полицейских считали, как и я, что ему лучше бы выбрать другое занятие. Что полиция не для него. Хотя лично мне, в общем-то, без разницы. Я и сам плохо вписывался в унылую полицейскую структуру. Собственно, это и объединяло нас с Дидриком. Глядя друг на друга, мы знали, что одного поля ягоды.

Машина фактически катила сама собой, когда я миновал стокгольмский Сити, вовсе не собираясь ехать домой. Я знал адрес Дидрика, так как его сосед несколько лет назад был моим клиентом. Обвинение гласило, что по пьяной лавочке он избил на вечеринке одного из гостей. Об этой истории даже в газетах писали. Еще бы — два мультимиллионера встретились в суде как истец и ответчик на процессе об избиении, где речь шла больше об утрате престижа, чем о физических травмах. В итоге я добился оправдания своего клиента. Он был очень благодарен и пригласил меня к себе на пунш.

Уже сама мысль о том, чтобы сидеть на веранде и пить пунш, вызвала у меня сейчас приступ смеха. Правда, отнюдь не веселого. Скорее печального. Пунш и веранды (как и клиенты) относились к прежней жизни. В нынешней жизни я был занят лишь неловким расследованием и старался выжить.

Я медленно ехал мимо красивых вилл квартала, где проживал мой клиент. Его дом был последним на улице. Дидриков — предпоследним. На подъездной дорожке стояли два автомобиля. “Мерседесы”. Я притормозил, заглянул в сад. Какой-то мужчина подстригал газон. Он ничуть не походил на Дидрика. Вокруг него кругами, с громким лаем, носилась собака. У Дидрика была собака? Вряд ли. Из дома вышел подросток, подошел к мужчине с косилкой. Похожи друг на друга, почти наверняка отец и сын. Мужчина выключил косилку, взял какую-то вещицу, которую ему протянул парнишка. Телефон?

Я припарковался у тротуара. Мужчина и парнишка следили за мной взглядом, когда я вышел из машины и направился к ним. Мужчина что-то сказал в телефон и сунул его в карман брюк. Темно-зеленые брюки с множеством карманов. Егерские, как говорит Люси.

— Я могу чем-нибудь вам помочь? — спросил он, когда я подошел к каменной ограде, отделявший их сад от улицы.

Она была мне чуть выше колен, и радикальной части моего “я” очень хотелось перелезть через нее и спрыгнуть на траву.

— Я ищу Дидрика Стиля.

— Увы, он здесь больше не живет.

— Какая жалость. Вы не знаете, когда он переехал?

— Конечно, знаю. Ведь мы с женой купили у него дом. В прошлом году, в начале сентября.

Я тогда не контактировал с Дидриком. Как и он со мной.

— А куда они переехали, не знаете?

Мужчина прищурился. На нем была светло-бежевая рубашка, слишком теплая для вечернего солнца и для стрижки газона. Ручейки пота проступали на груди и под мышками.

— А вам что за дело? — спросил он.

Умник. Нельзя разговаривать с незнакомцами. Идиотизм: мы учим детей, что это правило перестанет действовать, когда они достигнут совершеннолетия. А оно действует с колыбели до могилы. По крайней мере, в том смысле, что надо быть осторожным. Как вот этот человек в егерских штанах.

Я прибег к испытанному приему. Постарался выглядеть чуть более расслабленным и даже изобразил подобие улыбки.

— Я адвокат. И ищу Дидрика по делу.

Мужчина опустил плечи.

— Вот как. Понимаю.

Он знаком велел сыну косить траву. Тот без слова подхватил газонокосилку и взялся за работу.

Мужчина откашлялся.

— Ну, если я понял правильно, семейство живет в Дании, — сказал он.

— Да?

— Так уж вышло. — Мужчина заметно погрустнел. — Не очень-то приятная история с этим переездом.

Я затаил дыхание, проглотив очередное “да?”, подождал.

— Хотя вы, наверно, знаете, что произошло? Почему они уехали?

Я покачал головой и честно сказал:

— Нет. Понятия не имею.

Мужчина наблюдал за сыном, который расхаживал с косилкой по лужайке.

— В таком случае не мне вам рассказывать, — обронил он.

— Это связано с заявлениями в полицию? — спросил я.

Мужчина перевел взгляд на меня. Глаза у него потемнели от злости.

— Если вы пришли сюда обсуждать это дерьмо, то лучше вам убраться подобру-поздорову.

Я смотрел на помпезную виллу, толком не зная, что ответить. Дидрик с Ребеккой наверняка получили в наследство миллионы крон. Мне вспомнилось, как выглядела Ребекка, когда мы с ней неожиданно столкнулись на улице. Бледная, усталая.

— Вообще-то я приехал сюда, только чтобы узнать, где обретается Дидрик, — сказал я. — Если вы не знаете, говорить не о чем.

Хорошо бы он смягчился, так как мне казалось, ему есть что рассказать. Что-то, что, возможно, объяснит, почему семейство Стиль уехало за границу. Ведь в истории об избиениях ребенка множество пробелов.

— Дидрик полицейский, — сказал мужчина. — С такой работы просто так не уйдешь. Так что его вы наверняка найдете здесь, в городе. По-моему, в Данию уехали только жена и сын. Дидрик бывает там только по выходным.

От порыва ветра листва фруктовых деревьев на участке зашелестела, заплясала. Скоро осень. Я поймал себя на мысли, что тоскую по времени года, которое обычно терпеть не могу.

— Странно, — сказал я.

— Мягко говоря.

— Вы правда не знаете, как связаться с Дидриком?

По дороге сюда я проверил данные переписи по Юрсхольму, но Дидрика не нашел. Либо он хитрил и был зарегистрирован в Дании, либо его данные засекречены, и таким манером до него не добраться. Неудивительно, информация по многим полицейским и прокурорам засекречена. Я и сам не раз подумывал сделать то же самое, но руки не дошли.

— Увы, нет, — сказал мужчина.

— Он не указал новый адрес в договоре о продаже? — осторожно спросил я.

Мужчина задумался.

— Может быть. Или, может быть, записал датский адрес. Я не помню. Но если подождете, могу посмотреть.

В этот миг мне казалось, что времени у меня сколько угодно. Не знаю, что тому причиной — зеленая прохлада садов, прекрасный летний вечер или просто тоска по прежней жизни, когда я пил пунш.

— Конечно, подожду, — ответил я.

Он ушел в дом, а я тем временем увидел, как открылась дверь виллы моего давнего клиента. На пороге появилась молодая женщина. Незнакомая. Вероятно, и этот дом тоже сменил владельцев.

Позвонила Люси:

— Почему ты так долго?

— Скоро буду. Просто пришлось кое-что проверить.

— О’кей.

Мы закончили разговор, из дома как раз вышел мужчина с бумагой в руке. Он старался идти быстрым шагом, но я заметил, что он прихрамывает. Наверно, проблемы с бедренным суставом. Но не слишком ли он молод? Я относился и отношусь к старению как-то по-детски. С ужасом думаю, что однажды не смогу заботиться о себе. Не справлюсь даже с личной гигиеной. Тогда я умру. С беспомощностью мне не совладать.

— Вот, — сказал он, не в силах скрыть удовлетворение. — В документах должен быть порядок. Так я всегда говорю жене.

Он протянул мне бумагу. Это была первая страница довольно длинного договора купли-продажи. Там значились имена и фамилии как покупателя, так и продавца.

— Его определенно можно найти в Сёдермальме, — сказал мужчина. — Ведь, по-моему, упомянутая улица расположена там?

Я не ответил, не сводя глаз с документа.

— Что-то не так? — встревоженно спросил мужчина.

О да.

В высшей степени не так.

Ведь новый адрес, который Дидрик Стиль указал в договоре, был тот самый, куда повела меня Ракель Миннхаген при нашей первой встрече в “Пресс-клубе”.

30

Примерно часом позже я был дома. Из машины позвонил Харриет, старой даме, с которой познакомился, когда искал Ракель (или Веронику, как я тогда ее называл) по тому адресу, где мы с ней встречались. Харриет сообщила, что среди членов жилищного кооператива Дидрик Стиль не значился. Зато человек с таким именем снимал у владельца одну из квартир. Давно ли, она не знала.

В точку. Хоть это и крайне неприятно.

Поднимаясь к себе, я заглянул к Вольфгангу, забрал с собой компьютер. Его как будто бы никто не трогал, но пока не включу, не узнаю. Я почти не сомневался, что в квартире уже кто-то побывал. Но тщательно прибрал за собой, ликвидировал все следы.

Кто-то вроде Дидрика?

Мы устроились на террасе, с бутылкой вина. Я рассказал, что выяснил, где живет Дидрик. Люси побледнела. Я не мог взять в толк, как Дидрик — именно Дидрик! — оказался причастен к дерьмовой истории, в которой погряз я. Может, Дидрик насмерть сбил двоих людей машиной, похожей на мою? И продолжал убивать? Перевез труп из дома в Сольне в багажник моей машины? Вместе с Ракель? Мысль одинаково смехотворная и ужасающая. А вместе с тем единственный логичный вывод.

Уличный шум заставил Люси насторожиться. Она, как и я, всегда начеку. Ведь неизвестно, что важно, а что нет. Шум утих, Люси расслабилась.

Я попробовал подвести итоги:

— Сегодня у меня в багажнике лежал труп. Тот, что вчера был в таунхаусе в Сольне. У женщины, с которой я спал и которая назвала мне фальшивое имя и фальшивый адрес. Она же забрала Мио. Я познакомился с нею тем вечером, когда встречался с Дидриком. Он зарегистрирован по адресу, куда она меня привезла, и потому мог обеспечить ей доступ в гостевую квартиру, которой мы воспользовались. Именно Дидрик возглавлял расследование по делу Сары Техас. И с его коллегой Стаффаном разговаривал Элиас, когда звонил в полицию и просил о помощи. Именно Дидрику я сам изначально полностью доверял. Значит, Дидрик и Ракель — сообщники. Они затеяли эту историю. Но я не могу понять — чего ради. И почему они стараются подставить именно меня.

Горло перехватило, я даже дышал с трудом. Мы с Дидриком не были друзьями в традиционном смысле слова, но все же я считал его союзником. Человеком, на которого могу положиться.

Люси отставила бокал с вином. Под глазами у нее залегли темные круги. Говорят, красоте все к лицу, но усталость, черт побери, никого не красит.

— Нам надо понять, что толкает его на безумные поступки. Если это он, — сказала она.

— Если это он? Детка, это действительно он. И Ракель. Будь здесь еще актеры, мы бы их уже вычислили.

Люси молчала. Задумалась.

— Переезд в Данию, — сказал я. — Хочу выяснить о нем побольше.

— А в нем непременно должно быть что-то странное? Может, Ребекка просто нашла новую работу?

Я прямо воочию увидел ее перед собой, как в ту минуту, когда мы столкнулись на тротуаре. Бледная, с запавшими глазами. А главное, испуганная. Я тогда предположил, что Дидрик дома наговорил обо мне черт-те чего, потому она и боится. Сейчас уверенности у меня поубавилось. Пожалуй, ее испуг был вызван другими причинами. Мало что способно настолько лишить людей уверенности, как мысль о том, что их самые мрачные тайны вот-вот откроются.

— Возможно, — сказал я.

Когда Люси снова потянулась за бокалом, рука ее дрожала.

— У нас с Дидриком нет общих знакомых. Тактично выяснить что-нибудь о переезде ты не сумеешь.

Я кашлянул.

— Я знаком с Германом Нильсоном.

Люси пролила вино на блузку и со стуком поставила бокал на стол.

— Ты с ним незнаком, — сказала она, подчеркивая каждый слог. — То есть не настолько знаком, чтобы навестить его и задать кучу вопросов про Дидрика.

— Да ладно тебе, мы же были у него на той вечеринке.

— Да, были и чувствовали себя совершенно не в своей тарелке. Он — крестный Дидрикова сына. Так что понятно, на чьей он стороне. Ты и двух вопросов задать не успеешь, а он позвонит Дидрику и поинтересуется, чем это ты занят. И если Дидрик хотя бы наполовину замешан в этой истории, ты рискуешь заработать огромные неприятности.

Будто я их уже не заработал. Будто я уже не по уши в дерьме.

— Я должен рискнуть, чтобы освободиться, — сказал я. — А Дидрику вообще-то не вредно узнать, что я навожу о нем справки. Может, он тогда начнет делать ошибки и попадется. Коль скоро он на самом деле замешан.

Я подумал о мужчине, которого мы видели на записи с Вольфганговой камеры слежения. Хорошо бы запись обработал кто-нибудь более умелый, чем я.

— Бесит, — сказала Люси, — Меня бесит, что мы так мало знаем и что вконец вымотались. Мы, черт побери, даже не понимаем, с какой целью эта Ракель тебя подцепила.

Тут она права, и этот вопрос здорово меня беспокоил. Уйма разрозненных нитей, о них так легко споткнуться. Когда угодно и где угодно.

Я зевнул, едва не вывихнув челюсти. Необходимо поспать.

— Пошли на боковую? — спросил я, вернее взмолился.

Люси кивнула.

— С удовольствием.

Мы пошли в спальню, легли. В одну постель, под одно одеяло. Но физически безразличные друг к другу, как брат с сестрой. Все изменится, когда теперешняя заваруха останется в прошлом. Я в лепешку расшибусь, чтобы вернуть себе прежнюю жизнь. И мы опять будем счастливы.

Уснуть я не мог. Люси спала, а я все лежал, слушая ее дыхание. Список моих тревог очень длинен. Но два пункта выделялись. Во-первых, вопрос о соучастии Дидрика. А во-вторых, почему Люциферов подельник не дает о себе знать. Не хочет проконтролировать ситуацию, услышать, как идут дела? Или он так зорко следит за мной, что звонить ему совершенно незачем?

При мысли об этом я поежился. И не мог не разбудить Люси:

— Вольфганговы видеозаписи. Они ведь у нас, да?

— Мартин, я проверяла перед сном. Все три на месте.

Немного успокоившись, я поглубже зарылся головой в подушку. В таком случае за то, что я засунул в багажник труп Элиаса, меня никак не засадят. Хоть что-то.

Кажется, я ненадолго уснул. Кошмары бурлили совсем рядом, но на поверхность не вырвались. Мелькали только фрагменты. Помнится, мне снилась лопата. Теплая земля и пятна крови на одежде. Но в целом спал я, можно сказать, совсем неплохо. Даже не подозревая, что́ готовит мне завтрашний день.

31

Пятница

Все началось со звонка Дидрика. Я не обрадовался, услышав по телефону его голос.

— Можешь зайти в участок и оставить образец ДНК?

Я замер. Образец ДНК?

— Зачем? — спросил я.

— Он нам нужен, чтобы исключить тебя из числа подозреваемых, — ответил Дидрик. — Проблем не будет. Ты же ничего не делал.

— По-твоему, в знак добровольного сотрудничества я должен явиться к вам и оставить на тампоне образец слюны?

— Примерно так.

Ни за что. За ночь мое доверие к полиции еще уменьшилось. Они могут сделать с этими образцами что угодно. При желании даже засадить меня за убийство Пальме[10].

— У тебя есть материал для сравнения? — спросил я. — Мне казалось, вам недостает технических доказательств.

— Не знаю, с чего ты взял, — сказал Дидрик. — Кроме того, я не намерен обсуждать с тобой мое расследование. Заедешь?

Я не колебался ни секунды:

— Нет, не заеду.

В голосе Дидрика сквозило удивление, как он ни старался его скрыть:

— О’кей, тебе известно, чем это чревато.

Мягкость в голосе исчезла, сменилась жесткостью, что меня раздражало. Он стрелял холостыми, и слишком уж наглеть в таком случае не стоит. Тем не менее я не мог не встревожиться. Он что же, всерьез намекнул, что пойдет к прокурору и настоит на насильственном изъятии образца ДНК?

— Нет, — сказал я с большей горячностью, чем хотел. — Мне это неизвестно. В каком из убийств у тебя есть ДНК преступника?

Он мог бы не отвечать на этот вопрос. Но, вероятно, понимал, что рано или поздно я все равно узнаю. Вдобавок он уже слил мне так много, что еще чуток роли не играет.

— В убийстве Фредрика Уландера.

Из всех имен, какие он мог назвать, ни одно не удивило бы меня больше. Фредрик Уландер. Журналист, которому я доверил все, а перед Дидриком отрицал, что имел с ним контакт.

— Фредрик? Но…

— Он мертв, и ты знал, кто он такой. Ты же сам прекрасно понимаешь, этого достаточно, чтобы нам понадобилось проверить твою причастность. Тем более что, по словам его родственников, перед смертью он встречался с каким-то необычайно таинственным человеком и узнал потрясающую историю.

Живешь словно под лезвием гильотины. Фредрик погиб в результате наезда. И наехал на него автомобиль, похожий на мой. Как раз тогда мой “порше” стоял в сервисе, благоухая апельсином. И вдруг, откуда ни возьмись, появились следы ДНК. Очень удобно.

— Странная история, а? — сказал я. — Сперва я его сбил. Потом вышел из машины и оставил на трупе малость ДНК. Вы нашли слюну? Или волос? А может, два волоса? Или мочу?

Мне показалось, Дидрик засмеялся, но, наверно, все же показалось.

— Нет, друг мой, не мочу. И не волос.

— Созвонимся, — сказал я и положил трубку.

У меня свело под ложечкой, страх полз по позвоночнику. Они бы не стали просить образец ДНК, если бы не имели материала для сравнения. Если тут ловушка, то можно не сомневаться, что мой преследователь очень постарался меня подставить. Но что он мог у меня взять, если не волос?

Не волос.

Не волос.

Эти два слова, как я понимал, решали сейчас все. Эти два слова могли прояснить то, что я день за днем пытался понять. Ответ был у меня перед носом. И все-таки я его не видел.

* * *

Хотя я дал себе слово оставить Мадлен Россандер в покое, выхода не было: пришлось снова просить ее об услуге. И она помогла, но с большой неохотой.

— Я завяз на месте. Мне необходимо повидать Германа Нильсона.

— Только потому, что просишь ты, Мартин, — ответила она. — И потому, что я по-прежнему воображаю, что ты человек порядочный.

Она сказала, что Германа Нильсона можно застать в ресторане “Оловянная кружка” в Васастане. Четыре из пяти дней недели он там обедал. Один или в компании. Ну а если против ожидания в “Кружке” его не будет, можно наведаться к нему в контору. Хотя там куда меньше возможностей соблюсти секретность и он наверняка будет занят. Откровенно говоря, на это я чихать хотел. Мне было уже не до китайских церемоний.

В час дня я вошел в “Оловянную кружку”. Герман сидел за двухместным столиком. В одиночестве. Поскольку ему уже принесли заказ и он приступил к еде, я решил, что он никого не ждет. Как можно более непринужденно я направился в его сторону. Герман поднял глаза и заметил меня, когда я был от него примерно в метре. Сперва он меня не узнал. Потом просиял. Нож и вилка упали на пол — так резво он вскочил на ноги.

— Ух ты, давненько не виделись! — Он пожал мне руку.

— Вот сюрприз так сюрприз, — сказал я. — Надумал пообедать в новом ресторане, и надо же — встретил тебя.

Герман лучился такой сердечностью, которая не оставляла никаких сомнений: его не предупреждали, что я человек страшный и опасный.

— Садись, садись, — сказал он, указывая на свободный стул. — Я рад компании!

Подошел официант, подал мне меню, а Герману — новый прибор. Я пробежал глазами меню. Аппетит пропал, мне было безразлично, что съесть. Сойдет что угодно, лишь бы зарядиться энергией. А заодно посидеть за Германовым столиком.

— Как жизнь? — спросил он.

Стандартный вопрос. И ответил я тоже стандартно. Что все замечательно, а лето чудесное. Был ли я в отпуске? Ну да, успел смотаться в Техас. Но в целом работа отнимает неожиданно много времени.

— А ты как? — спросил я.

— Блеск, — ответил он.

— Рад слышать, — сказал я. И продолжил: — А вот у Дидрика и его семьи, как говорят, дела обстоят не очень хорошо.

Сказано наугад. Я редко, что называется, стреляю с бедра, но на сей раз поступил именно так. По-ковбойски.

Герман встревожился:

— Опять плохо? А я-то думал, сейчас стало лучше.

Отлично, его реплика подтвердила, что там отнюдь не все в порядке, однако столь расплывчатый ответ меня не устраивал. Половинчатая информация ничего не стоит, как и ее отсутствие.

Принесли мой заказ. Я с удивлением уставился на тарелку с супом.

— Я его заказывал?

— Вы заказали бизнес-ланч. Передумали? — Официант несколько растерялся.

— Нет-нет, все хорошо.

Терпеть не могу суп. И кашу.

— А что именно ты слыхал про Дидрика? — спросил Герман.

Я ответил уклончиво:

— Да так, всякие сплетни. Ты же наверняка видишься с Дидриком гораздо чаще, чем я.

Герман не ответил. Толику сердечности как ветром сдуло.

— Почти нет, с тех пор как они переехали.

— Об этом я тоже слыхал. Говорят, они с Ребеккой разошлись.

Герман рассмеялся. На лице проступило облегчение.

— А-а, давние слухи, — сказал он. — Нет, это неправда. В прошлом году вся семья переехала в Данию, но Дидрик пока не хочет бросать службу в Стокгольме и ездит в Данию только на выходные. Думает ходатайствовать о переводе в полицию Мальмё, чтобы ездить через мост[11].

— Отрадно слышать, — сказал я. — Но почему они решили переехать?

Герман опять посерьезнел:

— А вот это весьма щекотливая история. Спроси лучше у Дидрика, если тебе интересно.

Я попытался отшутиться. Что ни говори, Герман человек довольно толстокожий.

— Да ладно! Он что, другую завел? Поэтому?

Герман поднял голову, нисколько не смягчившись от моей дурацкой шутки.

— Вовсе нет. Дидрик никогда бы так не поступил.

В отличие от мужчин вроде Германа и меня самого, подумал я.

Проглотил ложку супа. На вкус сущая бурда.

— О’кей. Не стану совать нос в чужие дела, — сказал я.

Герман еще больше посерьезнел:

— Как я уже говорил, на такие вопросы я отвечать не могу.

Ничего, кто-нибудь другой ответит. Потому что теперь мне и вовсе загорелось узнать, отчего Дидрик переехал в Данию.

Ладно, сделаю последнюю попытку:

— Понятно. Спасибо, что рассказал про Данию. А то я что-то занервничал, когда услышал разговоры про Флемингсберг. Думал, Дидрик перестал держать марку.

Я улыбнулся собственной шутке и проглотил еще ложку мерзкого супа.

— Да ты что! Дидрик переехал во Флемингсберг?

Эта идея развеселила Германа не меньше, чем меня.

— Один из знакомых утверждал, что его мальчики ходят в тот же садик, что и сынишка Дидрика. А садик расположен во Флемингсберге.

Герман подозвал официанта, попросил счет.

— Себбе действительно посещал садик во Флемингсберге, — сказал он. — Но не очень долго. Их прежний садик в начале минувшей весны закрылся. И по-моему, к счастью. Тогда нападки на Дидрика слегка поутихли. Anyway[12], Ребекка получила временную работу в муниципалитете Худдинге. И они решили, что будет удобно устроить мальчика в тамошний детский сад. На какой срок был рассчитан этот план, я не знаю. Ведь все так быстро поменялось… на Данию. И под конец Себбе подолгу был дома.

Нападки. Так он называл попытки встревоженного персонала детского сада выяснить, что происходит с ребенком?

— Почему он был дома?

Я слишком поторопился задать вопрос и снова увидел, как Герман замкнулся. Официант принес счет, он расплатился.

— Я же сказал, что не могу говорить об этом. Было… просто ужасно. Но сейчас намного лучше. Это все, что тебе надо знать.

С этими словами он распрощался. Я был недоволен. В истории с переездом Стилей в Данию стоит копнуть поглубже. Есть в ней что-то… пугающее. Я не остановлюсь, пока не найду ответа.

* * *

Мысли в моей голове кружились вихрем, словно взбудораженные штормом. Я приблизился к чему-то похожему на правду, это ясно. Но недостаточно. Именно сейчас, когда угроза взятия образца ДНК, подоплеки которой я не понимал, неуклонно подступала все ближе.

Короткий ответ Дидрика не давал мне покоя.

Не волос.

Не волос.

Остаются слюна, кровь и сперма. Но я не целовал Фредрика Уландера, не трахал и не пачкал его кровью. Если моя ДНК оказалась на теле Фредрика, значит, ее поместил туда кто-то другой. Может быть, когда выяснилось, что “порше” стоит в сервисе и через него меня к этому преступлению не привяжешь.

Но кто снабдил их слюной, кровью или спермой, если какая-то из этих жидкостей обнаружилась на трупе? Я машинально осмотрел свои руки, потом потер лицо. Никаких ранок. Я даже вспомнить не мог, когда последний раз порезался. Плевать я тоже почем зря не плевал, да и кто будет собирать слюни с тротуара?

Не волос.

Не кровь и не слюна.

Стало быть, сперма. Но ведь и ее достать не так-то просто. Если не проникнуть ко мне в квартиру и не искать пятна на простынях. Люси единственная, с кем у меня бывает незащищенный секс. Несмотря на все заверения девиц, что они принимают противозачаточные таблетки, я всегда использую презерватив.

Вот оно.

Вот долгожданный ответ.

Почему было так важно, чтобы я переспал с Ракель Миннхаген?

Внутри все перевернулось, когда я впервые нащупал вероятный ответ: чтобы получить мою ДНК.

32

За долгие годы было довольно много случаев — больше, нежели мне удобно признать, — когда я боялся, что Люси бросит меня по-настоящему. В смысле откажется работать со мной, откажется спать со мной. Такая ситуация возникла, когда я рассказал, что застрелил тинейджера, а потом похоронил его. И еще раз, когда я явился в ее кабинет у нас в конторе и сообщил, к какому пришел выводу:

— Я знаю, что́ было нужно Ракель. Не информация. Моя сперма. Понимаешь? Вот мерзость.

Я думал, она успела закалиться и не станет реагировать. Идиотизм, но я правда так думал.

Люси и бровью не повела. Просто сидела за своим письменным столом и смотрела на меня так, будто в этот миг до нее дошло, что на самом деле я марсианин.

Я заерзал на стуле. У Люси посетительские стулья очень маленькие. Невозможно отделаться от ощущения, что вот-вот соскользнешь.

— А как, Мартин? — спросила она.

— Что “как”?

— Как она добралась до твоей спермы? Ты ведь не носишь ее с собой в кармане.

Она откинулась на спинку кресла, не сводя с меня взгляда, который мог бы потопить авианосец. Издевается, что ли?

— Не пойму, в чем проблема, — сказал я. — Ты же знала, что я с ней переспал. Я…

— Когда?

— Тебе и это известно. В тот день, когда встречался с Дидриком в “Пресс-клубе”. И второй раз, через несколько дней.

— Довольно давно. По-твоему, она с тех пор хранила твою сперму в холодильнике?

— Н-ну да. Вообще-то не знаю. Главное, она имела к ней доступ.

Имела доступ. Крайне неудачная формулировка. Люси незамедлительно к ней прицепилась:

— В таком случае мы опять там же, где начали. Как, черт побери — извини за выражение, — она могла получить твою сперму, Мартин?

— Не пойму, о чем ты, — сердито сказал я. — Когда трахаюсь, у меня случается оргазм. Что тут такого чертовски удивительного?

— Ничего. Но неужели ты настолько глуп, что не пользуешься презервативом!

Люси редко кричит на меня, однако сейчас она кричала. Совершенно без причины, как мне казалось.

— Хорошего же ты мнения обо мне, — сказал я. — Ясное дело, я пользуюсь презервативом.

Сперва Люси была озадачена. Потом, кажется, едва не расхохоталась. Неизвестно, что хуже.

— Тебе четырнадцать лет или как? Господи, только не говори, что ты бросаешь презервативы на пол. Я потеряю к тебе всякое уважение.

Я порадовался, что она еще питала ко мне уважение, которое могла потерять, но в остальном ситуация выглядела весьма мрачно. Прежде чем ответить, я поневоле задумался. Спрашивать, куда я дел тогда презервативы, все равно что спрашивать, что́ я ел на завтрак в первую пятницу сентября того года, когда мне сравнялось десять. Презерватив можно швырнуть куда угодно. Как раз о таких мелочах я не думал. Согласен, иной раз я веду себя по-свински, но против гигиены грешу редко. Неужто я вправду оставил презерватив на виду, так что она могла его подобрать? Непохоже на меня.

— Она просила не спускать его в унитаз, — медленно проговорил я. — Я и сам знаю, что так нельзя, но порой все же случается. Первый раз я поспешил спустить все в унитаз, она и рта открыть не успела. А вот второй раз… Она сказала, что сама видела, как презервативы застряли в канализации и получился затор. И я бросил его в педальное ведерко на полу. Я ни о чем не думал… тогда.

Люси смотрела на меня как-то по-новому. В ее глазах читалось сочувствие, с каким смотрят на недоумков, совершающих безумные поступки.

— Не смотри так. — Я скрестил руки на груди.

— Я смотрю так, как ты заслуживаешь, — сказала Люси.

— Черт, дело плохо, — вздохнул я.

Люси пришла к такому же выводу. На нее навалилась усталость.

— Если все так плохо, как ты думаешь, — медленно проговорила она, — то как ты намерен выбираться из этого?

Я тоже задавал себе этот вопрос, и он до смерти меня пугал. Ведь с ДНК я точно сяду.

— Фредрик был голубой? — спросила Люси.

— Да.

— Но ты-то не голубой.

— Если улики доказывают, что я спал с ним прямо перед его смертью, то получится, что спал.

— А нельзя точно определить, что сперма была заморожена или охлаждена? Мы могли бы тогда запросить экспертизу.

Мне сдавило грудь.

— Люси, если они предъявят улику, я испекся. Верно? — сказал я, тихо, словно стараясь смягчить последствия того, что выдавил из себя.

Она молча теребила заусенец. Потом сказала:

— По-моему, мы добрались до конца пути. Тут ты не отвертишься. Тебе надо уйти в подполье, Мартин. Найди себе надежного адвоката и исчезни.

У меня голова пошла кругом. Я не из тех, кто скрывается. Слишком я ленив, слишком тяжел на подъем. К тому же я в ответе за Беллу. А это обязывает.

— У меня уже есть дельный и надежный адвокат, — сказал я.

Она покачала головой:

— Ты же знаешь, это не моя епархия.

Она была и права, и неправа. Мне совершенно не хотелось искать другого адвоката. Я вообще считал, что адвокат здесь совершенно не имеет значения. Эта штука — ДНК — революционизировала всю нашу юстицию. Она — доказательство неопровержимое, куда более весомое, чем, к примеру, жалкая свидетельница, утверждающая, что видела на месте преступления “порше”. И вот тут я подумал кое о чем, что до сих пор оставлял без внимания.

— Они наверняка подыскали вдобавок фальшивого свидетеля, — сказал я. — Я имею в виду убийство Фредрика. Ведь кто-то утверждал, будто видел, как его сбил “порше”.

— Боже милостивый, — сказала Люси. — Ты даже не представляешь себе, как я рада истории с апельсином.

Я позволил себе коротко усмехнуться. Но следом за инцидентом с апельсином возникли другие мысли, которые тотчас заставили меня снова помрачнеть.

— Белла, — сказал я.

— Я о ней позабочусь.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо.

Надо бы заплакать. Знаю, но я не мог. Тогда не мог.

— У нас есть один козырь, — сказал я. — Вольфгангова видеозапись.

— Верно. Когда придет время, я пошлю копию в полицию.

Ни мне, ни Люси больше говорить не хотелось. Мы просто сидели и ждали, когда остановится время или рухнет небо.

— Когда уедешь? — спросила Люси.

Будто у меня уже был план.

— В ближайшие часы, пожалуй, — сказал я.

— Куда отправишься?

На этот вопрос у меня был ответ:

— Возьму напрокат машину и нанесу кой-кому необходимый визит, прямо домой.

Люси смотрела на меня вопросительно:

— Кому?

— Дидрику. В Дании.

Итак, все решено. Впервые в жизни я пускаюсь в бега. От полиции и от безымянного недруга. Я считал, у меня есть некоторый запас времени. Час-другой. Но посреди разговора с Люси в дверь позвонили. В моем распоряжении были не часы.

Лишь считаные секунды.

Часть V

“Что случилось с Мио?”

РАСШИФРОВКА ИНТЕРВЬЮ С МАРТИНОМ БЕННЕРОМ (М. Б.)

ИНТЕРВЬЮЕР: КАРЕН ВИКИНГ (К. В.), независимая журналистка

Стокгольм

К. В.: Тарантино.

М. Б.: Простите?

К. В.: В этой истории столько путаницы, будто она заимствована из фильма Тарантино.

М. Б.: Хм. Или Вуди Аллена.

К. В.: По-вашему, это спальный фарс?

М. Б.: Фарс? Да нет, у Аллена такого нет. Скорее невротический хаос в отношениях.

К. В.: Но тогда Тарантино, пожалуй, больше…

М. Б.: Да черт с ним. Вы успеваете следить?

К. В.: За вашим рассказом? Конечно, успеваю. И теперь мне чертовски любопытно. Вы получили подтверждение, что они нашли вашу сперму?

М. Б.: До этого мы еще дойдем.

К. В.: Но если подытожить, то ваше положение выглядело далеко не блестяще?

М. Б.: Верно. Силки затягивались по мере того, как я приближался к истине. Она была у меня прямо перед носом. Но я и представить себе не мог, как она выглядит.

К. В.: Признаться, у меня есть свои догадки насчет того, чем все кончится.

М. Б.: У меня тоже были. И, можно сказать, я здорово удивился. Вы тоже удивитесь.

(Молчание.)

К. В.: Отвратительно, что и после смерти Фредрика они продолжали вредить ему. Перенесли на него вашу ДНК. Гнусность.

М. Б.: Думаю… или знаю… что к тому времени зачинщики полностью потеряли контроль над происходящим. Никто уже ничего не контролировал. Вот что самое скверное.

К. В.: Потеряли контроль?

М. Б.: По крайней мере, тот контроль, какой я себе представлял. И это просто мерзко. Невообразимо мерзко.

К. В.: И вы, стало быть, сбежали в Данию? И нашли, что искали?

М. Б.: Не знаю, как ответить на этот вопрос.

К. В.: Но хоть примерно можете сказать, что вы нашли?

(Молчание.)

М. Б.: Нечто весьма неожиданное.

33

Борис надоумил меня, что нужно иметь запасное логово.

“Вы же адвокат, черт побери, — сказал он в тот первый и единственный раз, когда приходил ко мне в контору. — Рано или поздно вы разочаруете какого-нибудь клиента. По-настоящему. И тогда вам надо будет смыться”.

Я не понял, о чем он толкует.

“По-вашему, мне придется сигануть в окно, типа того? Таких опасных клиентов у меня нет”.

Борис застонал.

“Сигануть в окно? Черт, вот это как раз незачем. Тем более что контора у вас на десятом этаже, да и вообще. И много ли вам известно о темных сторонах клиентов? Вам надо иметь укрытие на случай, если заявится какой-нибудь псих с топором, или с пистолетом, или еще с какой-нибудь фигней”.

При одной мысли об этом я расхохотался.

“Смейтесь, смейтесь, — сказал Борис. — Но вам необходимо запасное логово”.

Запасное логово. Укрытие, о котором в слезах мечтают маленькие дети. Тайное убежище за книжным шкафом. Или магический люк в потолке. Или, в нашем с Люси случае, тесное пространство за фальшивой стенкой в кладовке. Даже наш помощник Хельмер не знает о его существовании.

Мы воспользовались им один-единственный раз. Да-да. Занимались там сексом. Но это не в счет. Экстренных ситуаций в нашей конторе не возникало. Пока в тот день не раздался звонок в дверь.

— Я открою, — сказала Люси, когда раздался трезвон. — А ты пока спрячься.

— Брось, это еще зачем?

— А вдруг полиция?

Мы оба так не думали, но оказалось, и впрямь полиция. Люси не открывала, пока не услышала, что я спрятался за стенкой. Стоя там в потемках, я чувствовал себя весьма глупо. Знай Борис, как выглядит мое укрытие, он бы меня засмеял. Теснота и никакой мебели. Приспособлено для визитов, продолжающихся не больше нескольких минут. Полицейский визит продолжался дольше.

По голосам я посетителей не узнал. Их было двое — мужчина и женщина.

— К сожалению, его нет, — сказала Люси.

— Вам известно, где его можно найти?

— Увы, нет.

— Можете передать, что мы его ищем? У нас постановление прокурора об изъятии образца ДНК. Надеемся, что он зайдет в участок еще до вечера.

Люси обещала, что передаст. Я затаил дыхание, ожидая, что полицейские уйдут. Но они не ушли. Решили сперва осмотреться. Пока они обнюхивали нашу контору, я не смел пошевелиться. Один из них похвалил интерьер, и Люси сказала что-то о фирме, которая помогала нам с дизайном.

— Передайте Беннеру, что на сей раз дело серьезное, — сказали они на прощание.

— Разумеется.

Когда они удалились, Люси ушла к себе. Сам я оставался в укрытии. Минуты шли, одна за другой. Мы ожидали, что полицейские вернутся, но нет. В конце концов я рискнул выйти.

— Пожалуй, я поеду с тобой, — сказала Люси, когда я собирал вещи, которые хотел захватить из конторы.

— Плохая идея, детка, — возразил я. — Кто-то должен позаботиться о Белле.

— Успеешь повидать ее до отъезда?

— Нет, но это неважно. Я рассчитываю вернуться завтра или в воскресенье, а тогда спрячусь здесь, в Стокгольме. Возьму напрокат машину, которую им будет легко отследить, и двину через мост в Копенгаген. Закажу номер в гостинице. А потом брошу там машину и вернусь на поезде. Так я выиграю немного времени.

— Их так легко обмануть? — усомнилась Люси.

— Поверь, ситуация для нас станет легче, как только я отправлюсь в дорогу. Сегодня пятница. Если дело обстоит так, как мы думаем, Дидрик на выходные уедет к семье. Он выложит все, что знает. И выведет меня на Ракель, а тогда я выясню, что случилось с Мио.

Люси могла мало что возразить. Когда нет предложений получше, люди обычно молчат.

Тут позвонила Мадлен Россандер.

— Можешь говорить? — спросила она.

— Да, — сказал я.

— Только что звонил мой полицейский информатор, — сказала она. — Он узнал кое-что, что мне необходимо тебе рассказать.

Я сел в кресло за письменным столом. Хотел сказать, что не стоит ей рисковать, однако она уже слишком увязла. Мне необходимо отделить свою зону ответственности от ее. Она взрослый человек и согласилась на риск. Если она продолжает снабжать меня информацией, то, стало быть, знает, что делает.

— Он сказал, что заметил в предварительном расследовании по убийству Дженни одну странность, — сказала Мадлен.

— Ну-ну.

— Был еще один свидетель.

Волосы у меня на затылке стали дыбом.

— Кроме той бабенки, которая видела убийство Дженни? Той, которая злилась, что я защищал подозреваемого насильника?

— Да. — В голосе Мадлен звучала горячность. — Тоже молодая девица. Она была возле Дженни, когда приехали скорая и полиция.

Я с силой стиснул телефон, ожидая продолжения.

— Она сообщила, что Дженни сбил черный “вольво”.

– “Вольво”? Большая разница, черт побери, — “вольво” и “порше”. Как…

— Полиция допросила ее, но позднее, после появления второй свидетельницы, потеряла к ней интерес. У них записано, что она была пьяна, путалась в показаниях, а потому ненадежна.

Я тихонько качнул головой. Человек, который указал марку автомобиля, а не просто сказал “темная машина”, определенно соображал вполне четко.

— Черта с два она была пьяна, — сказал я. — У тебя есть имя и адрес? Если она до сих пор жива. Так жива… или?

Последний вопрос вырвался у меня нечаянно. Мадлен ответила так, будто ничего странного в нем нет.

— Да. Но после гибели Дженни она успела перебраться в Мальмё. Зовут ее Виола Бенсон. Я не удержалась и навела справки. Похоже, она временами работает за границей, в составе танцевальной труппы.

Мальмё. На пути в Копенгаген. Временами за границей… может, ее и дома нет. Но попытка не пытка.

Я тщательно записал адрес.

— Я начинаю изрядно за тебя опасаться, — сказала Мадлен.

— А я за тебя. Обещай больше не копать.

— С большим удовольствием. Но я выполнила и вторую твою просьбу. Узнала, кто крестник Германа.

— Сынишка Дидрика Стиля, — сказал я.

— Верно. Значит, ты уже сам выяснил?

— Да. Но спасибо за подтверждение.

— Не стоит благодарности. Я понимаю, тебе приходится думать очень о многом.

Я покосился на часы. Она даже не представляет себе, насколько права. Я не знал, сколько могу рассказать. Обычно говорят, что человек, располагающий большой информацией, имеет преимущество перед тем, кто знает меньше его. Но не в данном случае. Потому что информация касалась лично меня и заварухи, в которую я угодил. Тут лучше знать как можно меньше. Иначе умрешь.

— Ты, конечно, знаком с этим Дидриком? — спросила Мадлен.

— Да. — Я опять принялся собирать вещи, которые хотел взять с собой. — Мы знакомы.

В этот миг я толком не мог вспомнить, как мы с ним познакомились. Должно быть, в связи с каким-то делом, в котором оба участвовали, он — как полицейский, я — как адвокат. Но с каким делом? Я не помнил. Вообще ничего уже не помнил. В голове помещалось только то, что происходило здесь и сейчас, а в этой истории не играло роли, как мы с Дидриком стали приятелями.

— Надо сказать, мне повезло, я без труда раздобыла нужную информацию, — сказала Мадлен. — Оказалось, одна из моих подруг знакома с Германом Нильсоном куда лучше, чем я думала. У нее в мобильнике нашлись даже фотографии всех мальчишек.

— Всех? — повторил я.

— Ее сына и Германовых. Они явно часто играют вместе, вот родители и познакомились. Сын Дидрика обычно тоже играл с ними, но прошлой осенью они, судя по всему, уехали из города.

— В Данию перебрались, — машинально сообщил я.

— Вот как? Ты и это знаешь? Ужасная история. Бедные родители.

Что-то в ее словах заставило меня насторожиться. Люси уже сгорала от нетерпения в ожидании конца разговора.

— Бедные родители? Ты об обвинениях по их адресу?

Мадлен молчала. Потом неуверенно сказала:

— Нет. О каких еще обвинениях?

— Я слыхал, они переехали из-за обвинений в жестоком обращении с ребенком.

— Странно, об этом моя подруга словом не обмолвилась. Да я и не собиралась слишком вникать в эту часть истории. Она сказала только, что мальчик был очень болен и уехали они именно поэтому. Чтобы обеспечить ему более эффективное лечение, чем в Швеции.

Я оцепенел. Не потому ли Герман Нильсон не желал об этом говорить? Защищал тяжелобольного крестника, а вовсе не Дидрика, как думал я.

— Чем он болел? — спросил я.

— Не знаю. Не спросила, думала, это неважно.

Сам я уже перестал отделять важное от неважного. Словно пылесос, засасывал все на своем пути.

— Что за лечение можно обеспечить в Дании, но не в Швеции?

— Мартин, я же не могла предположить, что тебя заинтересует именно это. Понятия не имею ни о болезни, ни о лечении. Подруга упомянула о пересадке, но очень неуверенно.

— О пересадке? — переспросил я.

— Возможно, от одного из родителей мальчика, — сказала Мадлен.

— Вряд ли, — сказал я. — Себбе — приемный ребенок. В Швецию он попал младенцем, примерно тогда же, когда я удочерил Беллу.

— Думаешь, информация насчет болезни имеет важное значение? Я не уверена, что сумею выяснить подробнее, но могу…

— Нет, — отрезал я. — Ни в коем случае. Твои выяснения кончаются здесь и сейчас, Мадлен. Понятно?

Она помолчала, потом обронила:

— О’кей, понятно.

— Вот и хорошо.

Сердце у меня стучало как безумное.

Быть не может, чтобы болезнь в данных обстоятельствах имела значение.

Положив трубку, я в поисках поддержки взглянул на Люси.

Или все-таки?

— Не знаю, — сказала она. — Я уже ничего не знаю и не понимаю.

34

Мне нравится слово roadtrip[13]. По-шведски нет удачного соответствия, и очень жаль. “Путешествие по дорогам” звучит отнюдь не так захватывающе. Последний roadtrip я совершил по дорогам Техаса. В тот раз, когда приезжал в Штаты и хотел помириться с отцом. Кончилось тем, что я ударил его. Больше мы не виделись.

Сейчас мне предстояло совершить roadtrip из Стокгольма в Данию с остановкой в Мальмё. И в нынешних обстоятельствах это слово вообще не очень подходит. Скорее подойдет exodus[14]. В путь я отправился на очередном прокатном автомобиле. Мечтая, чтобы настал день, когда мне не придется все время менять машины и телефоны. День, когда все опять будет спокойно.

Полиция редко действует так быстро, как в кино. Пройдет минимум день, пока они сообразят, что я исчез. К тому времени я успею проехать по Эресуннскому мосту, и они легко поймут, куда я направляюсь. При условии, что отыщут автопрокатчика. Но я все равно невольно дергался всякий раз, когда замечал на шоссе полицейскую машину. До смерти боялся не доехать до цели, боялся, что меня остановят и я не сделаю того, что сделать необходимо.

Мне позарез надо добраться до Мальмё.

Позарез надо попасть в Данию.

От Стокгольма до Мальмё около шестисот километров. Не желая привлекать внимание, я не превышал скорость, соблюдал скоростной режим куда аккуратнее обычного. Час за часом катил по нашей длинной стране. Проезжал города, где никогда не бывал, не испытывая ни малейшего любопытства. Терпеть не могу мелкие городишки. Помню одно лето, когда я был ребенком. Марианна взяла напрокат автодом. И мы втроем — она, сестра и я — катались недели две от кемпинга к кемпингу. Эти дни запомнились мне как вполне счастливые. Потому что за рулем Марианна поневоле пила куда меньше, чем всегда. В остальном отпуск получился не слишком веселый. Но как раз тогда Марианна, поскольку была трезвой, держалась на высоте.

Поужинал я в придорожном кафе. Бог о бок с шоферами грузовиков сидел в тесноте за длинными столами, ел мясные биточки, вкусом напоминающие резину. Купил в соседнем ларьке пакетик лакричных конфет и снова сел в машину. Люси любит шоколад, а по мне, нет ничего вкуснее лакрицы. Белла тоже так считает. Может, оттого, что я люблю лакрицу, но мне по душе, что нас объединяют общие вкусы.

Я позвонил домой, проверил, все ли спокойно, и пожелал Белле доброй ночи. Люси запыхалась, когда подошла к телефону. В голосе ее звенел смех.

— Слышу, веселье бьет ключом?

— Мы балуемся, — сказала Люси. — Нам это необходимо.

Я бы и сам не прочь. Было слышно, как Белла, словно смерч, носится по квартире. Чудесный шум, ничего не скажешь.

— Я только хотел пожелать доброй ночи.

Люси дала телефон Белле, но той было недосуг болтать со мной. Давненько она так не веселилась.

Когда я отложил телефон, на сердце полегчало. Зная, что с Люси и Беллой все в порядке, я мог целиком сосредоточиться на предстоящем. Первая остановка в Мальмё. Потом вторая, в Дании. А потом домой. Буду прятаться, пока все не уляжется.

Но события развивались не совсем так, как я планировал. И удивляться, пожалуй, не стоило. В последние недели судьба вправду меня не баловала. Тем не менее у дверей новой свидетельницы я испытал горькое разочарование: никто не открыл. Потом я долго стоял внизу на тротуаре в надежде разглядеть движение в каком-нибудь окне. Может, она дома, но боится выйти? Боится открыть дверь, потому что не уверена, кому откроет — другу или недругу. А может, она просто за границей.

Так или иначе, полный облом.

Я думал о тех, кому посоветовал уехать из Стокгольма. О Сюзанне, которую на самом деле звали Надя. О Вольфганге. Они-то наверняка скрылись? Буду считать, что да, иначе свихнусь.

Пошел дождь. Почему-то я всегда представляю себе южную часть Швеции именно под дождем. Как и Гётеборг. Люси считает, что я преувеличиваю. Но, по-моему, я просто констатирую факт. Время близилось к половине девятого. Гостиницу я в Дании не заказывал. Остановился в заведении, расположенном возле шоссе между Копенгагеном и Роскилле. Очень удобно. Наутро я отправлюсь дальше, на полуостров Шелланнс-Одде, а оттуда морем в Эбельтофт, где живут Ребекка и Дидрик. Автомобиль будет при мне. До семейства Стиль я доберусь примерно к десяти утра. Я точно знал, что ищу, так что найти их не составит труда. Ребекка была зарегистрирована в Дании как владелица недвижимости, и я без проблем получил адрес от датских властей. Эбельтофт, деревушка в пятидесяти километрах от Орхуса, — странный выбор. Почему не Копенгаген? Дидрику было бы куда легче мотаться туда-сюда.

Сразу после полуночи я погасил свет. Закрыл глаза, лег на спину и ждал сна, в общем-то не надеясь, что он придет.

35

Суббота — воскресенье

Я ошибался. К собственному удивлению, заснул мгновенно. Но во сне вернулись кошмары. Страшнее прежнего. На сей раз меня, словно зверя, преследовали под дождем в каком-то темном квартале. С каждым шагом я все больше чувствовал усталость и страх. Знал, что мне не уйти. Знал, что меня застрелят.

Грянул выстрел, я закричал. Словом, на сей раз было не так, как когда я стрелял в реальности. Пуля настигла его, и он не сказал ни слова. Но я во сне закричал. Громко, пронзительно. И снова меня волокли по грязной промзоне. Снова закапывали живьем. И снова я проснулся в холодном поту, с криком, застрявшим в горле.

Никогда уже я не стану прежним, подумал я, сбросив одеяло и направляясь в ванную. Никогда, черт меня побери.

Ночами мне не давало покоя прошлое, а днем — настоящее. Когда через несколько часов зазвонил будильник, я лежал без сна, глядя в потолок. Машинальные движения, одно за другим. Я встал под душ. Открыл кран. Помылся, обсушился. Достал из несессера бритвенные принадлежности. Почистил зубы. Оделся, вышел из номера и расплатился у портье за ночлег.

— Вы довольны?

— Конечно. С удовольствием остановлюсь у вас снова.

Я никогда сюда не вернусь. Гостиница не из тех, где я привык останавливаться, да и расположена не в таком месте, где я очень уж часто бываю. Но обременять портье подобными сведениями ни к чему, и я почел за благо промолчать. Сделал лишь то, что, полагаю, делали все остальные постояльцы, — расплатился и вышел. Сел в машину и поехал дальше.

До Шелланнс-Одде восемьдесят километров. Не помню, о чем я думал по дороге туда. Наверно, размышлял о том, что благодаря широкой автомагистрали первые десятки километров быстро остались позади, а вот последний отрезок пути, когда ехать пришлось по узким дорогам, занял гораздо больше времени. Наверно, думал о солнце, которое лишь изредка выглядывало из-за туч, и тогда трава сразу казалась намного зеленее, море — намного синее, а дорога — намного серее. А может, вообще ни о чем не думал. Я очутился в умственном тупике. Мысли затянулись в гордиев узел. И я бросил попытки привести в порядок идеи и путеводные нити. Придется Дидрику проделать грубую работу, добровольно или по принуждению. Я не сдамся, пока он не выложит все, что знает. Пока не расскажет, чем занимается.

И пока не найду Мио. Которого увела из детского сада Ракель, знакомая его мамы. Как, черт побери, удалось исключить ее из расследования пропажи Мио и бегства Сары? Не в пример всем остальным.

На коротком отрезке пути от Шелланнс-Одде до Эбельтофта поднялся ветер. Катамаран качало. Пассажиры стояли в очереди за кофе и свежими бутербродами, а я молча сидел, глядя на море. Жаль, Беллы со мной нет. Она обожает всевозможные лодки и суда и в восторге от моря. Ее дед говорил, что никогда не встречал ребенка, который настолько не боится воды. В груди защемило, когда я подумал о Беллином деде. Единственном из семьи зятя, кому симпатизировал. Ради Беллы я сохраню память о нем. Расскажу ей, чего он достиг в жизни, что сделало его таким хорошим человеком.

Вот и причал, я съехал с парома. Дом Дидрика располагался у моря, в нескольких километрах от центра Эбельтофта. Меньше чем в пяти минутах езды от гавани. Я толком не помню, о чем конкретно думал, подъезжая к его дому, зато очень хорошо помню, как себя чувствовал.

Меня трясло, руки взмокли от пота. Остановился я на некотором расстоянии от Дидрикова участка. По одну сторону дороги раскинулось просторное красивое поле. По другую тянулись дома. Дидриков был последним.

Он здесь? Здесь вообще есть хоть кто-нибудь? Ведь на неделе я видел Ребекку в Стокгольме. Возможно, дом пуст. Возможно, вся семья в Стокгольме.

Сердце словно бы билось о ребра. Ощущение крайне неприятное, и на миг я решил, что меня вот-вот хватит самый настоящий инфаркт. А в таком случае стратегически опасно, что, кроме Дидрика, мне здесь больше не на кого рассчитывать. Дрожащими руками я принялся разыскивать мобильник, по которому мог связаться с Люси.

Я умираю, детка. Позаботься о Белле.

Но тут я одумался. Хлопнул ладонями по рулю, возмущенный собственной слабостью и злой. Черта с два я умру, сидя в машине на датской дороге. Черта с два умру, так и не выяснив, что скрывает Дидрик. Вдруг меня вообще неверно информировали? Вдруг Дидрик вообще не настолько важен, как я воображаю? Но что-то он наверняка расскажет. Иначе я дальше не продвинусь, ведь расспросить больше некого. Ракель исчезла, остальные умерли.

Такие вот слова и мысли в конце концов заставили меня открыть дверцу и выйти из машины. Инфаркта не случилось. Пульс успокоился, ладони высохли. Я решительно захлопнул дверцу машины и нажал на ключе запирающую кнопку. Затем, кажется, выпрямился в полный рост и зашагал к дому Дидрика. Помнится, я думал, что готов ко всему, что бы ни увидел и ни услышал. Думал даже, что ничему не удивлюсь.

Глупость. Большая глупость.

* * *

Традиционный дом — деревянный, красный. Углы белые, крыша уступчатая. В нижнем этаже множество больших окон. Так я и увидел их, еще с улицы. Сквозь эти окна, сквозь дом. Они завтракали на заднем дворе. Светило солнце, ветер не был и вполовину настолько силен, как в открытом море. Дидрик и Ребекка сидели друг против друга, каждый чистил свое яйцо. Рядом, тоже друг против друга, сидели еще двое, которых я не знал. Примерно мои ровесники. Вероятно, заехавшие в гости знакомые? Или соседи?

День выдался совершенно безмятежный. Ни души кругом. Это и радовало меня, и тревожило. Уединение — штука хорошая. Правда, не только для меня, но и для Дидрика.

Час пробил. Медлить больше нельзя. И я, обратившись в воина, вооруженный только собственным интеллектом, ступил прямо на Дидриков участок. Ступил без тени сомнения. Шел, как машина. Когда я обогнул угол, Ребекка рассказывала о чем-то, что, похоже, веселило компанию за столом. Она сидела ко мне спиной и потому не видела меня. Но Дидрик увидел. Выражение его лица изменилось так быстро, что я буквально заставил себя идти дальше, как ни в чем не бывало. Сперва взгляд, который отчетливо показал, что, в шоке от моего появления, он меня не узнал. Затем внезапное удивление. И наконец, ярость. Но я не остановился.

— Привет, — сказал я. — Извините за вторжение в субботнее утро.

Ребекка стремительно вскочила на ноги. Я виновато улыбнулся и невозмутимо огляделся по сторонам.

— Красиво у вас тут.

Чудесный сад, наверняка метров сто в длину. До самого пляжа.

Остальные двое за столом молча смотрели на меня, неуверенные, как им истолковать реакцию хозяев. Я пришел им на помощь:

— Простите. Я, конечно, должен представиться. Мартин Беннер, старый знакомый Дидрика и Ребекки.

Я поклонился сначала женщине, потом мужчине. Оба сердечно улыбнулись. Они говорили на редкостно четком датском, явно в расчете на шведскую публику. Сказали, что им приятно познакомиться. Я кивнул: дескать, мне тоже. Дидрик попытался прервать мою шараду:

— Мартин, чем мы можем тебе помочь?

— Очень многим.

Я красноречиво поднял брови.

— Может быть, зайдем в дом? — сказал Дидрик.

— По мне, так не стоит, — отозвался я.

В этот миг послышались детские голоса. Оба ребенка говорили по-датски, но один — с шведским акцентом. Мальчик и девочка. Они выскочили из кустов чуть поодаль, возле большой яблони. Впереди бежала девочка в индейском костюме. Мальчик, темнокожий, как и я, пригнувшись, бежал следом. Себбе. С виду веселый, целый-невредимый. Какое облегчение. Дидрик не бил детей. Да и больным мальчик не выглядел. Все вроде бы в порядке.

— Фантастика, — с широкой улыбкой сказала датчанка. — Он так окреп!

Я озабоченно посмотрел на Дидрика и Ребекку:

— Он болел? Как огорчительно, я не знал.

— Мартин, пойдем в дом.

Голос он не повысил явно только из-за соседей. Я не двинулся с места. Проводил взглядом детей, которые стрелой мчались по саду, больше похожему на парк. Мальчик бежал быстро и пружинисто.

— Сейчас я тебя догоню! — крикнул он девочке.

Но не догнал. На самом деле отставал от нее на несколько метров.

— Ха! — воскликнула девочка и повернула.

Побежала к воде. Себбе припустил за нею. Никто не бегает быстрее, чем униженный мужчина.

И никто не рискует больше, чем тот, кому почти нечего терять. Я видел, как его босые ноги топают по траве, синяя рубашонка раздувается на ветру. И тут я понял.

— Мио! — крикнул я. — Мио!

Он резко остановился. Так резко, что даже упал. Потом медленно повернулся и посмотрел на меня. Большими, широко открытыми глазами.

— Папа?

36

— Черт побери, Мартин, хватит!

Голос Дидрика звучал таким явным и громким предостережением, что это не укрылось ни от кого. В том числе и от детей. Девочка замерла на бегу, обернулась к нам, взрослым.

Дидрик махнул им рукой:

— Все хорошо. — Он попытался улыбнуться. — Нам просто надо выяснить одно взрослое дело.

Но мальчик уже направился к нам.

— Ты мой папа? Да?

Его слова разбудили ужасные детские воспоминания. В детстве я ни разу не видел своего отца. Жил с блондинкой-матерью и такой же блондинкой-сестрой и, встречая на улице темнокожего мужчину, всякий раз думал: может, это он? Пока мне не сравнялось десять, я был одержим мыслью, что мой папа где-то здесь, что я могу отыскать его, если только постараюсь. Увы. Сколько ни искал, сколько ни расспрашивал, я так его и не нашел.

Ребекка бросилась навстречу мальчику:

— Себбе, это просто наш знакомый. Он не твой папа.

Соседи, открыв рот, смотрели то на Дидрика, то на Ребекку. Дидрик попытался объяснить ситуацию:

— Вы же знаете, мы его усыновили. И сейчас он как раз в том возрасте, когда ему хочется побольше узнать о своем происхождении.

— И узнать свое имя, — сказал я.

Если бы взгляд мог убить, я бы испустил дух еще несколько секунд назад. Сердце стучало, как молот, но я был пока жив.

— Мама, что тут такое? — спросила девочка.

— Да ничего, по-моему, — сказала женщина, беспокойно покосившись на Дидрика.

— Совершенно ничего, — сказал Дидрик тем же тоном, каким только что обращался ко мне.

Интонация заставила гостей действовать. Кому охота попасть под горячую руку. Мужчина встал:

— Мы, пожалуй, пойдем. Спасибо за кофе.

Женщина тоже встала. Девочка подбежала к ней, взяла за руку. Ребекка стояла на газоне, обнимая Мио. Выглядела она испуганной.

Соседи попрощались. Интересно, они еще придут сюда? — подумал я.

— Я все объясню в другой раз, — сказал Дидрик.

Он определенно был настроен оптимистичнее, чем я.

Соседи ушли. Ребекка тоже. Не выпуская руки мальчика, она скрылась в доме.

— Что ты собираешься объяснить, Дидрик? — спросил я, когда мы остались вдвоем. — Ведь лично я не намерен ждать другого раза.

Дидрик стоял молча, засунув руки в карманы брюк. Взгляд его был устремлен в какую-то далекую точку у воды. Грудь поднималась и опускалась в такт дыханию. Вдох-выдох, вдох-выдох. Выглядел он в точности как всегда. Как симпатичный, холеный мужчина в расцвете лет. Добросердечный и открытый. Не как садист и мучитель детей или убийца.

Наступившее молчание мне не нравилось.

— Этот мальчик не Себбе, — сказал я, просто чтобы нарушить его.

Дидрик наконец оторвал взгляд от моря:

— Ты-то что об этом знаешь? Тебе же наплевать на детей. О собственном ребенке толком не думаешь.

Я пропустил оскорбление мимо ушей.

— Верно. Я не знаю, как выглядит Себбе. Но, вопреки всем твоим стараниям этому помешать, я видел фотографии Мио. И не в пример другим, могу отличить одного чернокожего ребенка от другого. Мальчик на лужайке — сын Сары Техас. Что ты сделал со своим собственным ребенком?

Щелчок донесся слева, из дома. Я сразу узнал его и понимал, что́ увижу, когда машинально повернул голову.

— Уходи.

Ребекка стояла в дверях, с ружьем в руках. До ужаса спокойная. Как и я, к собственному большому удивлению.

— Ты с ума сошла? — сказал я. — Собираешься застрелить меня прямо здесь? Безоружного? Хладнокровно, средь бела дня, посреди района вилл?

Я покачал головой и, пока она размышляла над моими словами, сел в одно из кресел у стола. Спинка была высокая, достигала до линии волос у меня на шее. Я удобно откинулся назад.

— Давай. Стреляй, пока я тут сижу. А потом объясняй полиции, почему застрелила человека, сидящего за завтраком.

— Они тебя не найдут.

Она подошла ближе. Дидрик наблюдал за происходящим, но не вмешивался. Хотя я видел, он далеко не уверен, что одобряет оборот, какой приняли события.

Я думал об остальных погибших. Рано или поздно их обнаруживали, обнаружат и меня. Ребекка приблизилась еще на несколько шагов. Мальчик не появлялся. Я спокойно сидел в кресле.

— Лучше тебе все-таки остановиться, — сказал я. — Ты никогда не сумеешь объяснить полиции, почему выстрелила в меня из ружья с расстояния меньше метра.

В этот миг Дидрик шагнул к Ребекке. Спокойно положил руку ей на плечо.

— Довольно. Я сам разберусь.

— Не думаю.

Дидрик не выдержал. Быстро и решительно рванул ружье к себе. Ребекка не выпустила оружие, так что он рванул и ее.

— Пусти меня! — закричала она громко, на всю округу. — Пусти, черт побери!

Тут снова появился мальчик. Он стоял на пороге, по щекам катились слезы. У меня сжалось сердце. Конечно же, это Мио. Вне всякого сомнения.

Ребекка тоже его заметила.

— Малыш, я же сказала тебе ждать в доме.

Она наконец выпустила ружье. Дидрик попытался спрятать его за спиной. Полный идиотизм. Детей такими простенькими фокусами не обманешь. Они все видят, а потом требуют объяснений.

Глаза у Ребекки были полны слез, когда она пошла к дому. Подхватила мальчика на руки, и он тихонько плакал, уткнувшись ей в плечо.

Мы с Дидриком опять остались одни. С той небольшой разницей, что теперь он был вооружен. Не скрою, меня это раздражало.

— Может, сядешь? — сказал я.

— Ребекка права. Уходи. Я вызову полицию.

— Да ну?! — сказал я. Тише, чем рассчитывал.

Он что, вправду полагал, что это сойдет им с рук?

— Никто тебе не поверит, — сказал Дидрик, будто прочитав мои мысли. — Никто.

Непонятно, с чего он это взял, у меня же есть доказательства. Есть фотографии Мио. И можно сделать анализ ДНК. Доказать, что Мио — сын Сары Техас, не составит труда. Так я и сказал Дидрику, а напоследок прибавил:

— К тому же у него есть отец.

Эти слова заставили Дидрика вздрогнуть.

— Ему мальчик не нужен.

— О нет, как раз нужен. Потому я и здесь.

Дидрик рассмеялся:

— Ты сам не знаешь, о чем говоришь, Мартин.

Он сел. Положил ружье на колени.

Обеими руками он провел по лицу. Так люди поступали во все времена. Пытались стереть усталость, массируя лицо. Безрезультатно.

Странная сцена. Мы сидели в сказочном саду в двух шагах от моря. Сущая идиллия. А на самом деле — один из кругов ада.

— Ты до смерти забил родного сына, Дидрик?

Он вздрогнул, как от удара.

— Ты о чем, черт побери?!

Я развел руками. Меня захлестнули сомнения. Может, Дидрик и вправду поднимал руку на детей.

— Я все знаю. Знаю, что вы переехали, поскольку на вас заявили в службу опеки. Знаю про ужасные синяки. И что вы были рады поменять садик. А потом перебрались сюда.

У Дидрика отвисла челюсть. Он несколько раз открыл и закрыл рот, пытаясь собраться с мыслями. Потом наконец выдавил:

— Значит, вот так говорят? Вот что ты слышал?

— Да. Хотя не только это. Мне сказали, что Себбе болел. И тяжело.

— Кто тебе сказал?

— Я с разными людьми говорил. Осторожно, чтобы еще кто не умер. Например, с крестным Себбе. С твоим лучшим другом.

Нелепая уловка. Герман ни слова не сказал о том, что Дидрик якобы жестоко обращается с Себастианом.

— Он не мой лучший друг. Но его жена была лучшей подругой Ребекки. Пока не поверила тем же идиотским бредням, что и ты. Конечно, она изменила свое мнение, когда узнала, как болен Себбе, но к тому времени мы уже оборвали связь. Герман по-настоящему так и не понял. Наверняка по-прежнему считает меня другом. У них с женой, так сказать, у каждого своя жизнь.

Я наклонился вперед, облокотился на прохладную столешницу.

— Тогда скажи мне. Где Себбе?

Дидрик больше не мог смотреть мне в глаза. Глядел на деревья, на траву, на небо, но не на меня.

— Он умер.

— Ты его убил?

— Ты совсем очумел, черт побери?

Дидрик со стоном вскочил на ноги. Ружье упало наземь. Я заставил себя сидеть. Значит, Мадлен рассказала правду. Себбе был болен, никто его не бил.

— Я своего мальчугана не убивал, — прошептал Дидрик.

Он задыхался, словно долго бежал на удушливой жаре.

— А я не убивал Дженни, Бобби, Фредрика и Элиаса. И вообще никого. — Я старался говорить ровным голосом.

Дидрик покачал головой.

— У Себбе был особенно агрессивный рак, который диагностировали слишком, слишком поздно. В Швеции врачи даже отказались от попыток лечения, сказали, что можно только смягчить симптомы.

Не знаю, что я думал услышать, но точно не это. С удивлением я слушал рассказ, который не мог подвергнуть сомнению.

— Здесь, в Дании, отнеслись к этому иначе, — сказал Дидрик. — Они как раз испытывали новое лекарство, которое могли протестировать на нем.

— И вы продали дом, чтобы оплатить лечение?

— Губернский совет платить отказался. У нас не было времени затевать тяжбу. Мы же знали, что можем найти свободные деньги.

— А нельзя было просто заложить дом?

Дидрик отвел глаза.

— Нет. Мы знали, что придется… на время остаться в Дании. Сперва жили в Копенгагене, где лечили Себбе. Потом переехали сюда. Ребекка в начале своей карьеры несколько лет прожила в Орхусе. Поэтому датские власти согласились признать ее владелицей недвижимости.

— Где он умер?

— Здесь, в Эбельтофте.

— Когда?

— В ноябре. Всего через несколько месяцев после того, как подтвердилось, что он болен. Он тогда уже довольно-таки долго чувствовал себя плохо, но все было упущено из-за нелепых бредней, что его состояние вызвано не болезнью, а тем, что родители у него — чудовища.

Я не знал, с чего начать. Все это совершенно невозможно, совершенно абсурдно. Абсурдно — на этом слове я зациклился. Себбе умер в ноябре. В том же месяце, когда Сара Техас покончила с собой, а ее сын исчез.

— Вы подменили своего ребенка другим. Неужели ты не понимаешь, насколько это преступно?

Дидрик обмяк в кресле.

— Хорошо же ты обо мне думаешь, — сказал он.

Я резко сглотнул.

— Ты похитил ребенка. Убил по меньшей мере четырех человек. И хочешь, чтобы я хорошо о тебе думал?

Дидрик медлил с ответом. Наверно, и сам не слишком хорошо о себе думал. Сонная оса норовила атаковать нас. Я взмахнул рукой, сбил ее, увидел, как она упала наземь. В голове мелькнуло: усталые воины погибают быстро.

— Я его не похищал.

Слова такие легкие, каждое по отдельности невесомо. Но вместе они стали динамитом.

— Прости?

Он смотрел мне прямо в глаза:

— Я дал обещание спасти его. Собственно говоря, дал его под нажимом, но теперь это не имеет значения. Что все обернется вот так, я не мог представить себе даже в самом страшном кошмаре.

Во рту у меня пересохло.

— Кому, Дидрик? Кому, черт возьми, ты обещал спасти Мио?

Его голос едва не сорвался, когда он ответил:

— Саре. Я обещал его матери, Саре.

37

Говорят, взрослые мужчины охотно действуют сообща. Мол, в одиночестве нам труднее, чем женщинам. Мы с Дидриком покинули его волшебный сад, спустились на берег. Прогуливались там. Как двое людей, которым не хочется быть в одиночестве.

— Сара пришла к нам домой, — сказал Дидрик. — Тогда все только-только началось — американцы связались с нами, и мы провели первый допрос. Был вечер, лил дождь. Она так молотила в дверь, что я подумал, она ее вышибет. Когда я открыл, она стояла на крыльце, держа за руку мальчугана. “Я сяду в тюрьму, — сказала она. — И кто-нибудь должен позаботиться о моем сыне”.

— Как в романе, — обронил я.

Дидрик продолжил:

— Подобное предложение вообще-то обычным не назовешь. Вдобавок слегка щекотливая деталь, которую мне до тех пор удавалось скрыть от моих любезных коллег.

— Что Себбе и Мио посещали один детский сад.

— Совершенно верно. Большей частью мальчика отвозила во Флемингсберг Ребекка, и забирала тоже она, но и я побывал там несколько раз. Мы сталкивались там с Сарой, хотя дети были в разных группах. Садик большой, шумный, детей полно. Мио и Себбе ровесники, но попали в разные группы. Мы об этом жалели, потому что дома Себбе все время говорил о Мио. Ведь они встречались, когда дети играли во дворе. Мы несколько раз пытались пригласить Сару и Мио к себе, но она отнекивалась. То работа, то учеба, то стирка, то еще какая-нибудь ерунда.

— Она жила такой бурной жизнью?

— Да нет, скорее беспорядочной. Мы понимали, что-то у нее не так, но, честно говоря, наши предположения были крайне далеки от истины, могу тебе сказать.

Ноги у меня тонули в песке. Идти становилось все труднее.

— От истины, говоришь.

— Да. Думаешь, тебе что-то о ней известно?

— Уверен, — сказал я.

Дидрик отвел от глаз длинноватую прядь. Оборотная сторона модной прически, основанной на том, что в любом случае она остается примерно одинаковой длины. Элегантность она теряет уже через неделю-другую.

— Расскажи, — попросил Дидрик. — Расскажи, каковы твои успехи.

— К сожалению, не могу. Я поклялся больше не делиться с полицией. Вряд ли человек, взявший с меня эту клятву, станет различать сообщение в полицию и наш с тобой разговор.

— Любопытно. Кому же ты дал такое глупое обещание?

Теперь голос его был спокойнее, прежнюю горячность буквально как ветром сдуло.

— В известном смысле сам характер этой темы не позволяет мне ничего открыть.

Дидрик вздохнул.

— Дай угадаю. Люцифер?

Я резко остановился. Дидрик кивнул, продолжая идти. Я поспешил следом.

— Раз ты знаешь, кто такой Люцифер, то знаешь и что Сара не совершала тех убийств.

— Разумеется, — сказал Дидрик.

— Почему же ты не разоблачишь его? Из-за Мио? Если б ты оставил меня в покое и не старался засадить за убийства. И тогда бы раскрыл это дело. Ты бы…

— Что — “я бы”, дурак несчастный? С какой стати ты вообразил, будто мы с тобой находимся в абсолютно разном положении, будто я не знаю того же, что и ты?

Я больше не мог пройти ни метра. Как ребенок, плюхнулся на песок.

Дидрик последовал моему примеру, но куда ловчее. Между нами всегда существовала разница. Он был стильным не только внешне, как я. Дидрик был стильным во всем. Стильным до мозга костей.

— Давай начнем с самого начала, — сказал я. — Сара пришла к вам после первого допроса. Она знала, что сядет за убийства и хотела пристроить Мио. Я тебя правильно понимаю?

— Да. Я решил, что она пришла именно ко мне, поскольку я полицейский, потому что мы с Ребеккой хорошо относились к ней и потому что первый допрос провел я. Она понимала, что я останусь с ней до конца. Думала, что мы с Ребеккой сможем и захотим позаботиться о ее сыне.

— И тогда ты сразу сказал, что вы с Ребеккой могли бы взять его к себе? Как благородно.

— Трудно подытоживать эту историю спустя столько времени. Сара не знала, в каком положении были мы, не знала, что Себбе болен и что мы надрывались изо всех сил, чтобы обеспечить ему лечение. Она осталась у нас до утра. Все говорила, говорила. Я сказал, что ее страх — полный абсурд. Если она невиновна в преступлениях, за решетку ее не посадят. Рассказ, который она нам преподнесла, Господи Иисусе, я в жизни не слыхал ничего подобного.

— Но ты ей поверил?

— Нет, не поверил. Понял только, что она жутко взвинчена. У меня даже мелькнула мысль, что она, возможно, виновна. И пришла ко мне, чтобы позднее, если доказательная база изменится, сказать: “Я же говорила, что так оно и будет”. Дальше события развивались чертовски быстро. Буквально в одночасье обнаружилась уйма улик, и она дала признательные показания. Ее задержали и посадили в СИЗО, а Мио попал в приемную семью.

Он умолк.

— Будь добр, объясни, как ты отказался от мысли, что Сара лжет, и поверил ей, а вдобавок решил позаботиться о ее сыне.

Дидрик сглотнул.

— Пожалуй… так вышло ненамеренно, — сказал он. — По крайней мере вначале. У нас с Ребеккой детей не было. Мы мечтали завести четверых, а не получилось ни одного. Усыновление Себбе тянулось очень долго. А нам несколько лет назад уже сравнялось сорок. Пора было поторопиться и усыновить еще одного ребенка. В начале минувшего года мы попытались подать документы на второе усыновление. Но тут нас, черт побери, обвинили в жестоком обращении, спустя всего месяц-другой. Я просто ненавижу этих людей. Персонал, который не желал ничего слышать, врачей, которые не приняли нас всерьез, когда мы обратились за помощью. Мы же знали, что пальцем Себбе не трогали, что дело в чем-то другом. Он постоянно чувствовал усталость, испытывал боли, у него появлялись кровоподтеки, которые персонал детского сада считал побоями. Время шло, а помощи никакой. Жалкое утешение, что датские врачи констатировали: помочь Себбе было вообще невозможно. Он мог бы прожить разве только еще несколько месяцев, но не больше.

Дидрик перевел дух, сделал паузу в рассказе о том, как его жизнь полетела в тартарары.

— Сара пришла просить о помощи, как раз когда мы узнали, что Себбе болен. Я ей не поверил. Пока ее не арестовали, а к нам в дверь не позвонили снова.

— Дженни или Бобби, — сказал я.

— Нет. Люцифер.

Ощущение такое, будто я шел по льду и провалился в немыслимо холодную воду.

— Прости? Не верю. Люцифер не пришел бы сам. Послал бы подручного.

— Думай, как хочешь. Только было не так. У меня весьма мало оснований полагать, что я превратно понял что-то существенное. Напротив, я допустил ошибку, поначалу среагировав так же, как ты. Поскольку он был вооружен, мне пришлось впустить его в дом. Он стоял на крыльце, с пистолетом. Я был дома один. Мы прошли в гостиную. Он разъяснил, как и что я должен делать, и предупредил, чтобы я не посвящал своих коллег в то, что слышал и что собираюсь делать. Ко мне его привела Сара. Она не понимала, как пристально он за ней тогда следил. После первого допроса в полиции он знал о каждом ее шаге.

— Чего конкретно хотел Люцифер?

— Чтобы я позаботился о Мио.

— Но…

— Я отказался, сказал, что не могу действовать по его указке. И услышал в ответ, что, как выяснилось, забрать Мио с собой в Штаты ему не удастся, потому он и просит меня помочь. Сперва я должен похитить мальчика. Потом спрятать. А когда все уляжется, самолетом доставить его в Штаты и передать Люциферу.

— Ты, конечно, отказался?

— Ясное дело. Объяснил, что нельзя путешествовать с ребенком, находящимся в розыске. Но, как тебе известно, мало что вокруг Люцифера происходит добровольно. Он считал, что Мио можно вывезти по паспорту Себбе, примерно так, как нелегально провозят беженцев. По паспорту внешне похожего человека. Когда я сказал, что не стану с ним сотрудничать, он спросил, где сейчас Ребекка и Себбе. Я сказал что-то вроде “уехали по делам”. На самом деле они были у врача. Люцифер усмехнулся и сказал: “Позвоните им”. Я позвонил.

Большие тучи наплывали с моря. Собирался дождь, а может, и гроза. Я озяб, но мне было не до этого.

— Они не ответили, — тихо сказал я.

— Да нет, ответили. Ребекка рыдала в трубку, как ребенок, рядом плакал Себбе. Люцифер взял у меня телефон и сказал, что вернется через три дня. И тогда мне придется решить, соглашаться на сотрудничество или нет. Если нет, Ребекка и Себбе умрут. Если я соглашусь, они в тот же день будут дома. Я страшно испугался. Потребовал вернуть их немедля, обещал ему все, чего он хотел. Он отказался идти на уступки. Три дня, не больше и не меньше, я пробуду без семьи. Полная катастрофа. Меня не оставляло ощущение, что он повсюду, знаком со всеми. Я ведь знаю, как вести себя в случае шантажа. Надо обязательно связаться с полицией. Но это было невозможно. Потому что я знал, он ни перед чем не остановится. В случае чего, не медля ни секунды, убьет мою жену и моего ребенка. И скроется. Так я понял из рассказа Сары. Которым ни с кем не поделился.

Потемневшими глазами Дидрик посмотрел прямо на меня.

— Дни без Ребекки и Себбе были самыми долгими в моей жизни. Когда Люцифер позвонил и спросил о моем решении, я готов был отдать ему что угодно. Кричал в телефон, что сделаю все, как он хочет, лишь бы получить обратно Ребекку и Себбе. Их оставили на парковке возле шоссе, к северу от Стокгольма. Ребекка не могла идти сама. Вконец обессилела. Я отвез ее в больницу, в отделение неотложной помощи, сказал, что на нее напали в городе. Но врачи-то видели, что многие травмы получены несколько дней назад. Ну и заявили на меня, обвинили в жестоком обращении. Провели разбирательство, дело закрыли. Ребекка сказала, что упала с лестницы. Потом ее защемило дверцей машины. А вдобавок на нее напали уличные хулиганы. К тому времени мы уже начали готовиться к переезду в Данию. Через пару недель состоялся переезд, деньги от продажи дома творили чудеса. В Швеции продолжалось расследование по делу Сары. В других обстоятельствах я бы плюнул на все и взял отпуск, чтобы побыть с семьей. Но после визита Люцифера не рискнул, надо было держать дело Сары под контролем. Я не знал, что она задумала сбежать из увольнительной. Позвонила мне с левого телефона, который работал, как позднее выяснилось, от незарегистрированной карточки. “Вы возьмете Мио? — со слезами спросила она. — Вы должны его взять! Чтобы его не забрал отец”.

При воспоминании об этом Дидрик заплакал. Я понятия не имел, что были еще и заявления на жестокое обращение с женой.

— Она не знала, что Люцифер вышел на тебя, — сказал я, ошеломленный услышанным.

— Нет, и я не стал говорить ей об этом. Сказал, что она должна сдаться полиции, но это она, понятно, оставила без внимания. Ее жизнь кончилась. Она хотела только одного — уверенности, что Мио будет в безопасности. И я дал ей слово. Сделать все, что в моих силах.

— Я слышал, Сарина подружка Дженни приезжала в Швецию, чтобы позаботиться о Мио, — сказал я.

— Возможно, но в таком случае без ведома Сары.

— Я так понял, что это был их общий план.

— Трудно поверить.

Выходит, подручный Люцифера накачал меня враньем, когда позвонил и дал задание разыскать Мио. Неудивительно, он ведь и обо всем прочем врал.

— Короче, ты обещал сделать все, что в твоих силах. Вместе с Ракель?

Он явно изумился, когда я назвал имя Ракель.

— Да. Она дружила с Сарой, и идея обратиться к ней за помощью принадлежала Саре. После того как увела Мио из садика, Ракель несколько дней присматривала за ним. По-моему, ей хотелось оставить его у себя. Но об этом не было и речи. Она бы не смогла защитить мальчика.

Мне вспомнились встречи с Ракель. Вспомнился секс.

— Да, преданная подруга Сары, эта Ракель, — сказал я.

— У тебя есть свои слабости, — заметил Дидрик.

— Ты боялся, что одного “порше” недостаточно? Потому и понадобилась моя ДНК?

Язык не повернулся сказать “сперма”. Не повернулся, и все.

— В первый раз надо было только выведать, много ли тебе известно, — сказал Дидрик. — Ракель уже по уши увязла в дерьме, так что особо уговаривать ее не пришлось. Несколько дней спустя, перед вашей второй встречей, ситуация изменилась. Стало просто необходимо засадить тебя за решетку. Тогда и понадобилась ДНК.

Безумие, думал я. И мерзость.

— Ты и Германа втянул в этот цирк поневоле?

— У Германа крайне мало друзей. И менее любопытного человека, чем он, я не знаю. Ракель требовалось другое жилье, и его летний домишко вполне подходил. Сперва мы думали до поры до времени спрятать Мио именно там, но этот план просуществовал считаные минуты. Герман потребовал дом обратно, выставил его на продажу.

— А взамен Ракель получила таунхаус в Сольне?

— Да как тебе сказать. Пока жила в Орста-Хавсбаде, она продолжала искать жилье. Дачный домик с летним водопроводом и биотуалетом проблему все равно не решает.

Я сменил тему:

— Вы похитили Мио в тот же день, когда Сара исчезла.

Дидрик кивнул.

— Изначально мы этого не планировали, но в тогдашней суматохе просто представился удобный случай. Жуткий был день, сущий кошмар.

Дидрик провел ладонью по щеке. Пошел дождь, мы встали. Когда мы возвращались к вилле Дидрика, в лицо бил встречный ветер.

— Потом Себбе умер, — сказал я.

— Да.

— И Мио стал Себбе? Ведь люди не замечают, когда одного черного мальчика заменяют другим?

Дидрик презрительно фыркнул.

— Конечно. Потому мы и остались здесь, где никто нас не знает. Мио требовалась новая идентичность, вот он и стал Себбе. Так было проще всего.

На это я не купился. Дидрик что-то недоговаривает.

— Но разве у Себбе нет дедов и бабушек, которые хотят регулярно видеть внука? Или других родственников?

— Мои контакты с родителями оборвались, когда я унаследовал бабушкин фантастический дом, — сказал Дидрик. — Отец Ребекки умер, а у матери несколько лет назад случился инсульт. С тех пор она не в себе. Братья и сестры есть у нас обоих, но, переехав в Данию, мы с ними перестали общаться, отчасти сознательно. Они всерьез твердили, что нам лучше отказаться от попыток спасти Себбе. Мол, раз врачи говорят, что он безнадежен, значит, пытаясь обеспечить ему лечение за границей, мы только продлеваем его страдания.

— Братья-сестры иной раз и впрямь полные жлобы, — поддакнул я, хотя никогда не думал так о своей сестре (в отличие от ее мужа).

— Верно, — согласился Дидрик.

Но я по-прежнему недоумевал:

— Почему вы превратили Мио в Себбе? Вы же знали — и знаете, — что Люцифер потребует отдать ребенка ему. Он что же, извини за выражение, снова умрет? По-настоящему? Не проще ли назвать его как-нибудь иначе? Ведь к тому же здесь, в Дании, Себбе мертв.

— У тебя много вопросов, — сказал Дидрик. — Ребекка и Себбе зарегистрированы в Мальмё, чтобы в первую очередь держать на расстоянии как датские власти, так и стокгольмский губернский совет. Пойми, Себбе не считают мертвым ни в Дании, ни в Швеции. Он умер дома, здесь, в Эбельтофте, и мы не заявляли о смерти. Когда стало ясно, что лечение не помогло, мы сказали в копенгагенской больнице, что отвезли его домой, в Швецию. А в стокгольмской больнице — что Себбе по-прежнему лечится в Дании. Но на самом деле остались здесь, и мальчик умер в своем новом доме. Это была единственная возможность передать Мио его идентичность. Утаить смерть Себбе.

В этом плане было столько дыр, что он мог рухнуть в любую минуту. Однако, судя по всему, не рухнул. Дидрик продолжал свою жизнь в Стокгольме, а Ребекка все свое время в Дании отдавала ребенку. Сначала умирающему, а потом чудом выздоровевшему.

— Мио не страдает эпилепсией? — спросил я.

— Что есть, то есть. Мы нашли здесь врача, который выписывает ему лекарства. Без проблем.

Я остановился. Дождь хлестал по лицу. Надо было собраться с мыслями. Я что-то упустил в лавине Дидриковых слов и сведений.

Что-то очень важное.

Дидрик забрал Мио, потому что Люцифер его принудил.

Но почему, черт побери, я-то получил задание разыскать пропавшего ребенка?

— Люцифер, — хрипло сказал я. — Похоже, ты много с ним контактировал.

— Больше, чем хотел.

— Стало быть, он знает, где ты живешь? Знает, где находится Мио?

— Да.

Я покачал головой. Безумие нового калибра. Быть такого не может. Никак не может.

— Вам придется отдать его, — сказал я.

— Нет, Мартин, отдавать его мы не собираемся. Мы выкупили свободу.

— Можно спросить как, черт побери?

Дидрик смотрел на море. Лицо было бледное, напряженное.

— Я привез Мио из Стокгольма за неделю до смерти Себбе, — сказал он. — Семь дней кошмара. Мы тогда уехали из Копенгагена сюда, в этот дом. Спрятали Мио и Себбе от окружающих. Даже не берусь описать, как одиноко Мио чувствовал себя в те дни. Мы с Ребеккой занимались одним только Себбе. Ужасно. Ужасно! Всю ночь просидели подле Себбе, когда он умер, обсуждали, что нам делать. Тебе не понять… ты себе не представляешь… какое презрение можно испытывать к себе… и скорбь… черная, как ночь. А посреди всего этого — Мио. Мы… Люцифер вынудил нас дать ему идентичность Себбе. Чтобы, так сказать, обеспечить ему мобильность. Несмотря на уйму новых проблем. Мы согласились с огромным трудом. Сейчас я вполне доволен, что так вышло. Это была, так сказать, возможность, которой больше не представится.

Значит, предложение сделать из Мио Себбе исходило от Люцифера. Я бы должен был понять.

В ходе минувших недель я твердил всем подряд, что знал Дидрика не слишком хорошо. Толком не знал, как зовут его сына, никогда не бывал у него дома. Но у слова “знать” множество значений. Мне казалось, я знал Дидрика в том смысле, что он предсказуем. А теперь понимал, что это отнюдь не так. У меня набралось столько вопросов по поводу его истории, что я затруднялся, с чего начать.

— Где вы его похоронили?

Дидрик вздрогнул, потом ответил:

— На участке. Под яблоней.

Голос у него едва не сорвался.

Сил нет слушать дальше. Но мне не давала покоя эта его “возможность”. Чего-то в рассказе Дидрика недостает. Чего-то, о чем он уже говорил. “Отдавать его мы не собираемся”.

— Как я уже говорил, Люцифер не спешил забирать Мио, — сказал Дидрик. — Поначалу. Прошло несколько месяцев, настала весна. Потом он начал проявлять нетерпение, захотел получить сына. Я снова и снова изворачивался, говорил, что вот сейчас никак не могу поехать в Штаты. А затем, благодаря тебе, появилась возможность оставить Мио у себя.

— Это как же?

— Я согласился отдать Люциферу то, что он предпочитает даже своему сыну.

— И что же это, черт побери?

Дидрик повернул голову, посмотрел на меня.

— Ты, Мартин. Ему нужен ты.

38

Трудно было добиться от Дидрика, что́ конкретно означало “ему нужен ты”. В конце концов я понял, что с самого начала, когда я возник на их радарах, задача Дидрика была остановить меня и попытаться пристегнуть к преступлениям, в которых обвиняли Сару. Сам он выразился так:

— Было бы несложно убедить прокурора, что Сара совершала преступления не в одиночку.

Я предполагал, что все произошло бы по той же схеме, по какой раньше посадили Сару — с фальшивыми уликами и принудительными признаниями. Но затем почти сразу же случились совсем новые преступления, за которые можно было отправить меня за решетку. Убийства Бобби и Дженни изменили все. Правда, этот вывод я сделал самостоятельно. Дидрик мало говорил о своих поступках, куда больше он рассуждал о том, что, как ему казалось, делали я и Люцифер.

С тех пор как я начал искать Мио, ни Люцифер, ни его подручный ни разу мне не звонили. А я с ними связаться не мог. Зато Дидрик мог. Когда мы вернулись к дому, я зайти внутрь отказался.

— Все спокойно, — сказал Дидрик. — В нашу задачу не входит убивать тебя.

— Не входит? Ты ведь уже убил многих других.

Дидрик отвел взгляд и посторонился, словно пропуская меня в дом. Но я не двинулся с места.

— Ладно, тогда я позвоню прямо сейчас, — сказал он.

— Кому?

— Люциферу. Я должен связаться с ним, если или когда ты появишься.

Но звонить он не стал, вместо этого сказал:

— Ты, наверно, понимаешь, почему тебе поручено искать Мио? Надо, чтобы ты действовал, чтобы полицейское расследование получало новую подпитку. И я наконец смог бы тебя засадить.

Я стоял как парализованный. Понять бы только, каким образом мы с Люцифером знакомы. В голове мелькнули похороны Пастора Парсона. Я не сомневался, что они играют здесь важную роль. Но какую?

— Так и будешь стоять под дождем или все-таки войдешь?

Я нехотя вошел в дом.

— Что теперь? — спросил я.

— Я должен позвонить ему, — сказал Дидрик. — Должен.

Он достал мобильник, принялся тыкать пальцами в дисплей.

— Кончай, — сказал я.

— Сожалею, но…

— Я тоже сожалею. Даже чертовски сожалею. Но ты не станешь звонить Люциферу и сообщать, что я здесь. Что я нашел Мио. Неужели непонятно, что тогда нам всем крышка?

Я цеплялся за самую тоненькую из соломинок, но разве у меня был выбор?

— Если ты сейчас позвонишь, мне каюк, — продолжил я. — И тебе тоже. Либо, по его плану, мы оба загремим в тюрьму, либо ты подпишешь нам смертный приговор, сообщив, что мне удалось выполнить то, к чему меня принудили. Найти Мио и того, кто пытался подставить меня под убийства. Ведь все это игра. Неужели не понимаешь? Мы оба у него в капкане.

— Я закончил свои дела с Люцифером, — сказал Дидрик. — Мне больше не о чем беспокоиться.

Однако, похоже, это была не вся правда, поскольку он по-прежнему колебался.

— Звони же, — послышался голос у него за спиной.

Из тени возникла Ребекка.

— Звони, — повторила она. — Звони.

— Не терпится все закончить, Ребекка? — спросил я.

— Более чем.

— Конца не будет! — Я орал во всю глотку. — Как ты вернешься к обычной жизни после всего случившегося? Как вы сможете жить с тем, что натворил Дидрик? Sorry, Ребекка, но если до тебя не дошло, знай: все убийства, под которые подставляют меня, совершил твой муж.

Ребекка плотнее запахнула кофту.

— Вовсе не он.

— Как интересно, — сказал я. — Кто же тогда убил их всех? Люцифер?

Повисшее молчание было более хрупким, чем столетний фарфор. Я никак не ожидал ответа, который получил.

— Я, — сказала Ребекка.

— Ты?

Она кивнула:

— Всю эту кашу заварила я. Из-за моей ошибки Дидрику пришлось продолжать.

Никогда я не видел такого бледного и измученного лица, как у нее. Дидрик выглядел точно так же. Что ложь творит с людьми? Мне казалось, я кое-что знаю об этом. Но Ребекка и Дидрик знали намного, намного больше. Все потеряно. Та жизнь, какую они вели раньше, кончилась, миновала. Никогда ей не стать прежней.

— Это был несчастный случай, — сказал Дидрик.

Ребекка судорожно кивнула.

— Да, правда. Так и было.

Я едва не рассмеялся.

— Черт побери, можно ли назвать убийство четверых людей несчастным случаем? Они и умерли отнюдь не все разом.

Ребекка закрыла лицо руками и отвернулась:

— Простите, но у меня больше нет сил.

Она взбежала вверх по лестнице и исчезла в одной из комнат. Дверь громко хлопнула.

— Может, у тебя сил хватит? — сказал я Дидрику. — Давай поговорим о чем-нибудь простом. Когда именно ты получил от Люцифера задание заставить меня прекратить поиски правды о Саре Техас?

— Сил-то хватит, да охоты нет… В тот день, когда ты позвонил и мы уговорились встретиться, чтобы поговорить о Саре. Меньше всего на свете мне, черт побери, хотелось говорить именно об этом. И, как назло, не кто-нибудь, а ты начал задумываться о Саре Техас. Я получил от Люцифера экстренный номер, которым должен был воспользоваться, если возникнут проблемы, касающиеся его или Мио. И сразу после разговора с тобой позвонил ему. Узнай он об этом задним числом, случилась бы катастрофа, ведь он бы решил, что я действую у него за спиной.

— Понятно, — сказал я. — Очень мило, что ты печешься о своей лояльности.

Дидрик продолжал:

— Ты ведь мужик дельный, Мартин. Смекалистый. И я начал следить за тем, чем ты занимаешься. Ты и остальные, за кем надо было присматривать. Когда появилась Дженни, настала пора действовать. Ребекку я держал в курсе происходящего. Огромная ошибка. Я не учел, насколько она травмирована. Не понял, как ей страшно. У меня с избытком хватало собственных забот, собственных страхов. Я… мы не могли поделиться друг с другом. Никак не могли. Поздно вечером я связался с Бобби и с Дженни и назначил им встречи через несколько часов, среди ночи. Они согласились прийти, без проблем, ведь мы контактировали раньше, когда я вел расследование по делу Сары Техас, а вдобавок я дал понять, что произошло кое-что, совершенно изменившее взгляд полиции на случившееся. Ну а что я отказался отвечать на вопросы по телефону и намекнул, что по соображениям безопасности встретиться надо ночью, только добавило им адреналина. При встрече я планировал раскрыть более-менее все карты. Сказать, что с Мио все хорошо, что я знал о невиновности Сары, но сделать ничего не мог. Что для Мио будет лучше всего, если они оставят его в покое. Я был далеко не уверен в успешности своего плана, но попытаться стоило.

— Но Ребекка в эту затею не верила? — спросил я.

— Нет, — сказал Дидрик. — Она тогда была в Стокгольме. И решила сперва перехватить Дженни, а потом Бобби, по дороге на встречу со мной. Хотела их припугнуть. Хорошенько припугнуть. Дескать, она участница заговора против Сары, и Бобби и Дженни очень не поздоровится, если они не отстанут. Она особо не задумывалась, что станет делать. Вообще не задумывалась. Машину она никогда толком водить не умела. И когда увидела Дженни, нажала на газ. Хотела, наверно, лишь чуточку задеть ее, но недооценила реакцию Дженни и совершила наезд. Что Дженни убита, она поняла, только когда вышла из машины. И умерла Дженни не от наезда. Она упала и сломала шею о бортик тротуара. Я, понятно, не защищаю Ребекку, но все было именно так.

Мокрая от дождя рубашка липла к телу. Холод пронизывал до мозга костей, совсем непохожий на тот, какой обычно связываешь с влагой летнего дождя. Меня трясло. Не только от холода, но и от шока и ярости.

— А Бобби? — спросил я.

— Ребекка запаниковала. Если Дженни мертва, Бобби тоже должен умереть.

— Почему?

— Так понятно же! Если Бобби останется в живых, он информирует полицию, куда они с Дженни направлялись той ночью. С кем собирались встретиться. Как по-твоему, много ли времени понадобится полиции, чтобы вычислить, кто знал, что Дженни среди ночи выйдет из гостиницы?

Я пытался проглотить ком в горле.

— И вы свалили вину на меня?

— Мы в два счета могли доказать, что ты контактировал с обоими.

— Вмятина на капоте “порше”?

— Ее тоже легко устроить.

— После истории с апельсином ты лично наведался в сервис. Зачем?

— Хотел убедиться, что у машины действительно алиби, как ты и говорил. И хотел услышать, что скажет автомеханик насчет вмятины.

— Ты боялся, что отпечатка твоей задницы недостаточно, чтобы ваш техник признал машину причастной к двум убийствам?

Дидрик не ответил.

Я принялся расхаживать по комнате, одержимый демонами, от которых вряд ли когда-нибудь избавлюсь.

— Ты и представить себе не можешь, какая у нас жизнь, — сказал Дидрик. — Осенью умер Себбе. С тех пор мы сидим здесь, в датской усадьбе, совершенно одни на всем белом свете. У меня нет слов описать, как это ужасно, как мы измучились. Ты видел соседей, когда пришел. Кроме них и еще двух-трех пар, мы фактически ни с кем не общаемся.

Он грузно опустился в кресло, с телефоном в руке.

— Итак, ты поднял вопрос о будущем Мио, когда позвонил и сдал меня Люциферу?

— Да. Эта идея принадлежит самому Люциферу. Он сказал, что мы, очевидно, очень привязались к Мио. Словом, в очередной раз повторяю: мальчик останется у нас, а мы положим конец твоим поискам и уберем тебя с дороги.

— Ну-ну, а ты не думаешь, что я заговорю, если ты посадишь меня в тюрьму?

Дидрик резко сглотнул.

— Не заговоришь, если будешь знать, что Белла заплатит за это жизнью.

Увидев выражение моего лица, он поспешно добавил:

— Это слова Люцифера, не мои.

Я медленно выдохнул.

— Ты ведь понимаешь, что он намерен нас надуть, Дидрик? Понимаешь, что в ту же секунду, как я сяду в тюрьму, он явится к тебе и заберет Мио. И ты даже пикнуть не сможешь. Ты похитил ребенка, выдавал его за своего умершего сына. Если хочешь знать, сколько законов ты преступил, я помогу тебе сосчитать.

Дидрик неподвижно сидел в кресле. Секунду даже казалось, будто он засыпает. Телефон лежал в его ладони. Он всерьез думал, что заключил с Люцифером сделку. Неужели потеря ребенка наносит человеку такую травму, что он начинает верить в сказки и мифы?

— А как иначе со всем этим покончить, Мартин? — спросил Дидрик. — Как нам обоим выбраться из этой жуткой передряги?

39

Дождь барабанил по стеклу. Я молча, словно истукан, стоял посреди комнаты. Дидрик рассуждает о том, как ему выбраться. Хотя только что рассказал, как его жена насмерть задавила двух людей, которые как раз и хотели во всем разобраться, покончить с этой историей.

— Кто убил Элиаса и Фредрика? — спросил я. — Тоже Ребекка?

Дидрик отложил телефон.

— Какая разница кто, — сказал он. — Я или Ребекка. Это останется между ею и мной.

Неуверенный муж пошел на попятную, забеспокоился, что и без того уже сказал слишком много.

— Элиас звонил в полицию, просил защиты, — хрипло сказал я.

— Некоторым образом он ее получил, — скривившись, отозвался Дидрик. — Стаффан рассказал мне о его звонке. Элиас явно воображал, что его преследуют, после смерти Бобби стал просто параноиком. И очень зря.

Стаффан, пендюк хренов.

— Да, и правда зря. Печально для Ракель, труп в гостиной.

— Так это ты? — изумился Дидрик.

Настал мой черед промолчать.

На лице у Дидрика отразилось облегчение.

— Мы думали, в дом влез обыкновенный взломщик, увидел… ну, ты знаешь что… и в панике рванул оттуда. Хорошая работа, Беннер.

Все-таки есть предел тому, сколько мерзости можно выслушать за один раз. Я свой определенно преступил. И спросить, почему труп Элиаса лежал в гостиной Ракель, было выше моих сил. Может, дожидался транспортировки в мою машину, а может, чего-то еще. Во всяком случае, там бы его все равно не оставили.

— А Фредрик? — спросил я.

— Он тоже задавал ненужные вопросы, — ответил Дидрик. — Увы, не слишком осмотрительно.

Все мое существо бунтовало. Так не делают. Ни при каких обстоятельствах, черт побери. Ужас в том, что вовсе не Люцифер включил в Дидрике машину убийства. Ее включил он сам. А потом надумал подставить под все меня. Я по-прежнему не понимал, почему Люцифер считал этот план блестящим. Не понимал, что́ такого он выигрывает, если в жертву принесут именно меня.

— Как ты сумел перекрыть все утечки из полицейского управления? — спросил я. — В газетах не было почти ни слова.

Дидрик старался не смотреть на меня.

— Пожалуй, я из тех, к кому прислушиваются. — Видимо, этот ответ казался ему вполне достаточным.

— Кстати, вы прослушиваете мои телефонные разговоры?

— Прослушивали до убийства деда и бабушки Беллы. После этого прокурор стал на дыбы. Пока не добавились новые улики. Тогда мы опять получили разрешение. Сколько телефонов сейчас на прослушке, я не знаю.

— А слежка?

Дидрик криво усмехнулся.

— Иногда. Но, если хочешь знать, уследить за тобой чертовски трудно.

Я думал о тех, кто умер. И о тех, кто уцелел. О Мадлен. О Наде. То, что единственная свидетельница похищения Мио до сих пор жива, кое о чем говорит. Хотя Ракель видела ее. Дидрик не все держал под контролем. Да и Ракель не отъявленная злодейка. Судя по всему, она даже не сказала Дидрику, что Надя видела, как она увела Мио, боялась, что это может плохо кончиться.

Убивает Дидрик, думал я. Ракель просто сообщница.

Не зная, что сказать, я молчал. Необходимо положить конец этому безумию. Необходимо избавиться от создателя кошмара, от Люцифера. Коль скоро за свое освобождение я должен заплатить помощью Дидрику и Ребекке, пусть так и будет. Лишь бы избавиться от угрозы со стороны Люцифера — любым способом, черт побери! — а все прочее уж как-нибудь уладится.

Так я и сказал Дидрику.

— Кто он? — спросил я. — Ты же встречался с ним. Как его зовут?

— Понятия не имею.

— Да ладно. Ты ведь должен был…

— Можешь думать как угодно, но я правда не знаю. Зато знаю две другие вещи, и этого достаточно, чтобы усомниться в твоей идее обезвредить его.

Я сел на кухонный стул, ожидая продолжения.

— Во-первых, у него огромная сеть, причем настолько густая, что ты и близко к нему не подойдешь. Никогда.

Сколько раз я слышал эту фразу, когда мы с Люси были в Техасе? Сто? Не все ли равно!

— Ерунда, — сказал я. — Подступиться можно к каждому. А второе, что тебе якобы известно?

Взгляд Дидрика стал острым, как нож.

— Он тебя ненавидит.

— Он сам сказал?

— Да. И я знаю, что ты лгал. Когда говорил, что раньше никого не убивал.

Слова были резкие, непримиримые. Еще один человек знает мою тайну. Еще один узнал о ней от Люцифера. Тяжко, хоть волком вой.

И я задал вопрос, на который он должен был ответить:

— Он поэтому меня ненавидит?

Дидрик явно колебался, а я сидел, затаив дыхание.

— Да, — сказал Дидрик. — По крайней мере, я так понял.

Подтверждение, которое я искал. Подтверждение, что Люцифер и я каким-то загадочным образом связаны с тем случаем, когда я застрелил безоружного человека, а потом похоронил его в пустыне.

Дидрик смотрел на меня с плохо скрытым удовлетворением.

— Надо же. Вообще-то я думал, он лжет, но теперь вижу, что нет.

Я оставил его реплику без внимания. Мне было страшно, я вконец измучился от стресса. Черт побери, что же мне делать?

— Дай мне три дня, — сказал я.

— Что ты собираешься предпринять?

— Слетать в Штаты и поставить в этом деле точку. Раз и навсегда.

— Ни за что.

— Почему?

— Если Люцифер узнает, что ты был здесь, а я не известил его, моей семье конец. Так что не выйдет.

— А как он узнает? — спросил я.

Дидрик потупился:

— Такое ощущение, будто он повсюду.

— Чепуха. Ты же знаешь, что это не так.

Повисла тишина.

— Три дня, — повторил я. — Всего три паршивых дня. Проследи, чтобы мой паспорт не заблокировали. Я должен выехать без задержек.

Дидрик надолго задумался.

— Хорошо. Три дня, — наконец сказал он. — Обратный отсчет начинается прямо сейчас.

Проблеск того Дидрика, каким я когда-то его знал. Делового и уравновешенного. Сколько же всего утрачено.

Я встал, подошел к нему. Медленно протянул руку.

— Я хочу, чтобы мы договорились об одном, — сказал я. — Если я разберусь с Люцифером и Мио останется у тебя, ты позаботишься, чтобы с меня были сняты все обвинения.

Дидрик встал, пожал мне руку.

— Если ты уберешь Люцифера, об остальном я позабочусь.

40

Самолет вылетал тем же вечером. Люси я сказал, что задержусь в Дании еще на несколько дней.

— Что ты выяснил? — спросила она.

— Пока что ничего.

— Но ты был у Дидрика дома?

— Да.

— И?

— В доме пусто, детка. Поэтому я немножко подожду их.

— Ты же собирался вернуться в Швецию. Завтра.

Правила игры изменились. Правда стала предметом роскоши, который мне не по карману. Люси узнает все задним числом. Заранее — ни слова. Потому что споры мне ни к чему. Но прежде всего, потому что я должен защитить ее.

— Так я и вернусь. Только чуть позже, чем говорил.

— Ты сейчас где?

Я сидел в машине у аэропорта Каструп.

— В гостинице.

— О’кей.

Мы замолчали. Недобрый знак. Люси — единственный человек, которому мне всегда есть что сказать.

— Я позвоню, — сказал я.

— Ничего не хочешь сказать Белле?

Сердце защемило. Конечно, хочу. Но смогу ли?

— Само собой, — сказал я.

Люси позвала Беллу, та подошла к телефону:

— Мартин?

Боль ушла, но сердце замерло. Когда она перестала называть меня папой и опять начала звать Мартином?

— Да. У вас там весело?

Я задаю Белле вопросы, которых никогда бы не задал взрослому.

— Еще как! Люси дала мне комаду!

— Ты имеешь в виду помаду?

— Нет.

Белла вроде что-то уронила.

— Мне сейчас некогда разговаривать, — сказала она и бросила телефон.

Люси подняла его.

— Мы играем в моделей и ковбойцев, — виновато объяснила она.

— В моделей и ковбойцев? А сколько вас там?

— Только двое. Белла — модель, а я — ковбоец.

— Детка, перестань говорить “ковбоец”. Они не так называются.

Люси расхохоталась:

— Видел бы ты сейчас Беллу. За поясом юбочки — пластмассовый пистолет, на голове — кокетливая шляпка. Девочка далеко пойдет!

Кто из нас купил Белле пластмассовые пистолеты? — подумал я. Наверняка я, ведь я старался не растить из нее пай-девочку. Но сейчас был очень раздосадован. Дети не должны играть с оружием — ни девочки, ни мальчики.

— Я соскучилась по тебе, — сказала Люси.

— А я — по тебе.

Надо идти, иначе опоздаю на самолет. Снова в Техас. Последний раз со мной была Люси. Теперь я летел один. Если хьюстонский шериф Эстебан Стиллер сумел заблокировать мой паспорт, у меня будут большие проблемы. И с американскими, и со шведскими властями.

— Мне надо идти. Позвоню.

— Будь осторожен, — сказа Люси.

— Обязательно, детка.

Она отключилась. Она и моя дочка. Я сунул мобильник во внутренний карман пиджака. Я бы лучше полетел в майке и шортах, но необходимо выглядеть благопристойно. Особенно когда сидишь по уши в дерьме.

Пришлось решать, что делать с телефонами, которые я таскал с собой. А то ведь еще и в контрабанде заподозрят. Поэтому я произвел отбор и взял с собой только четыре. В случае чего куплю новые на месте. Дидрик получил номер, по которому, если надо, сможет со мной связаться. И этот телефон я буду использовать только для связи с ним и ни с кем другим.

* * *

Самолет поднялся в воздух по расписанию. Я летел первым классом, и меня одолевали стюардессы, предлагая что угодно — от закусок до спиртного. Я отказался от всего, кроме обеда. Потом откинул спинку кресла и закрыл глаза.

Во сне меня преследовали новые чудовища. Снова меня хоронили заживо, только на заднем дворе у Дидрика. А лопату держал Мио.

“Я хочу остаться здесь! — вопил он. — Я хочу остаться здесь!”

“Останешься! — кричал я. — Обещаю! Никто не заставит тебя жить с настоящим отцом!”

Когда стюардесса разбудила меня, я был весь в холодном поту.

— С вами все в порядке? Мы идем на посадку.

Я кивнул. Все хорошо, то есть плохо.

Мольбы малыша Мио остаться с Ребеккой и Дидриком болью отдавались в голове. Ребекка и Дидрик воображали, что в один прекрасный день Мио забудет, что его зовут Мио. Я подумал о Белле. Она ровесница Мио. Не может у нее, черт возьми, быть такая хрупкая и короткая память, чтобы забыть, кто она, а? Ведь это означает забыть большую часть детства. С другой стороны, я замечал, как работает ее память. Что дед и бабушка ушли навсегда, она, похоже, не понимала. И не могла мало-мальски разумно описать, когда они умерли. Если ее спрашивали, она не понимала, как неделя соотносится с годом. Дети воспринимают время не так, как мы, взрослые. А проанализировав собственную память, я пришел к выводу, что не помню ничего из происходившего до моего шестилетия.

Они убили четырех человек, напомнил я себе. И не имеют, черт побери, никакого права на Мио.

Но, пожалуй, речь шла вовсе не о правах Ребекки и Дидрика. Пожалуй, скорее о правах Мио. Куда он денется без Ребекки и Дидрика? Очевидно же, что у него сложились с обоими теплые отношения. Забрать его у них значит нанести ему еще бо́льшую травму. Каким мужчиной и каким человеком он станет, когда вырастет? Я не хотел думать об этом. Ребекка и Дидрик вполне могут оказаться правы, и он забудет, кем был когда-то. Но это не означало, что утрата матери, Сары, по которой ему сейчас даже не позволено горевать по-настоящему, не оставит шрама на всю жизнь.

Обо всем об этом я размышлял, стоя с паспортом в руке в очереди на паспортный контроль. Я старательно избегал спрашивать себя, что бы сделал я сам на месте Ребекки и Дидрика. Тоже потерял бы рассудок и начал убивать? Я бы с радостью сказал “нет”. Но, честно говоря, я не знал.

Очередь продвигалась медленно. Не мешало подумать и о более актуальных проблемах. Что, если меня задержат? Посадят в тюрьму? Или просто вышлют обратно в Швецию?

— Следующий.

Я поспешил к даме за окошком. Пульс участился, ладони взмокли.

— Какова цель вашего визита в США? — спросила дама, изучая мой паспорт.

Поимка серийного убийцы и короля мафии.

Этого я не сказал. Ответил:

— Просто отпуск.

— Не так давно вы уже были здесь.

Обвинительных ноток в ее голосе не слышалось. Просто констатация факта.

— Штаты — чудесная страна, — сказал я.

Женщина вдруг замерла, внимательно глядя на меня. Я выдавил из себя улыбку, с надеждой, что моя паника не слишком заметна.

Какой-то мужчина у меня за спиной воскликнул:

— Почему всегда так долго!

Он был в костюме и с виду казался раздраженным, как все бизнесмены определенного сорта (те, кто много хотят, но мало чего добиваются).

Женщина в окошке глянула на него, покачала головой. Потом сверила мои отпечатки пальцев, велела посмотреть прямо в камеру и поставила штемпель в паспорт.

— Добро пожаловать в Техас, сэр.

* * *

Минуло без малого три недели с тех пор, как я последний раз был в Техасе. Уже тогда нам с Люси казалось, что здесь ужасно жарко. Теперь зной стал просто невыносимым. Мы с Люси шутили, что асфальт того гляди расплавится. Теперь это была уже не шутка, а факт. Не везде, но местами. Я выдержал лишь несколько минут. Быстро взял машину и поехал в центр Хьюстона. Выбрал другой отель, не тот, что прошлый раз. В остальном я особо не старался замести следы. Не было времени, да и не хотелось.

Признаюсь, я изнывал от страха. В первую очередь потому, что нарушил важнейшую договоренность с Люцифером: ни в коем случае не пытаться наводить о нем справки, а уж тем более — что еще хуже — не искать его. Кроме того, я боялся, он дознается, что я выполнил свою задачу, но не сообщил об этом. Нашел Мио, но не воссоединил его с биологическим отцом. Хотя вообще-то отец уже знал, где находится мальчик, но как бы не придавал этому значения. Точно так же, по-моему, не имело значения, что фактически у меня не было Люциферова номера телефона. Ожидалось, что подобные проблемы я решу сам.

Мне было глубоко не по себе, что пришлось положиться на Дидрика. Ведь, мягко говоря, он преподнес мне весьма неправдоподобную историю. С другой стороны, все — все! — случившееся за последние недели можно назвать неправдоподобным. Явись ко мне сейчас кто-нибудь и скажи, что Земля все-таки плоская, я бы поверил. Целиком и полностью.

Отель встретил меня с распростертыми объятиями. Они всегда так делают, если заказываешь достаточно хороший номер. Я заказал один из лучших, на предпоследнем этаже.

— Надеюсь, вам понравится, — сказал администратор, протягивая мне карточку-ключ.

— Спасибо, не сомневаюсь.

Номер и правда оказался выше похвал. Просторный и светлый. С хорошим кондиционером и традиционной корзиной фруктов на журнальном столике.

За окном вид на многие мили вокруг.

— Все видно до самого Марианнелунда, — немного погодя пробормотал я, в одиночестве стоя у окна.

Дорожная сумка стояла в углу, я ее не открывал. В руке держал стакан воды. Повсюду вокруг тишина и пустота. Никогда человек не бывает более одинок, чем в одиночестве гостиничного номера. Я был солдат без союзников. Без оружия. Без ответа на необходимые вопросы. Знал только имя человека, который, может статься, сумеет мне помочь.

Звали его Винсент Бейкер. Брат того коллеги, который участвовал в похоронах парня, нечаянно застреленного мною двадцать с лишним лет назад.

Я молил высшие силы, чтобы он обнаружился на одном из фрагментов пазла, которые мне так нужны.

41

Понедельник

В Швеции я бы нашел Винсента Бейкера за две секунды. Коль скоро его личные данные не засекречены, что, как известно, бывает редко. В Штатах дело обстоит иначе. Здесь не существует волшебного регистра переписи населения, который можно использовать как угодно. Поэтому найти человека, не желающего, чтобы его нашли, весьма трудно.

У меня не было времени изучать данные американской администрации. На мои простые вопросы требовался простой ответ.

Где живет Винсент Бейкер?

И когда его можно повидать?

На последний вопрос никто из чиновников, понятно, ответить бы не сумел. Зато я мог сам в этом разобраться, если б добыл его адрес.

Я выбрал кратчайший путь, рискнул всем. Очень уж быстро не получилось: в воскресенье работу не начать. Дождавшись понедельника, я отправился в полицейский участок, где, как мне было известно, он служил. Кто-нибудь там мне поможет. Более-менее добровольно.

Я увидел ее, едва только вошел в стеклянные двери. Молодую девушку за стойкой так называемой приемной, где посетителю надлежало сообщить о своем деле. Перед стойкой — несколько рядов стульев. Металлических, выкрашенных черной краской и привинченных к полу. Засиживаться тут явно никто не захочет.

Мы с девушкой встретились взглядами, и на короткое время ко мне вернулось мое прежнее “я”. Вновь я стал этаким ловеласом, любителем пофлиртовать в любой ситуации. Не спеша подошел, облокотился на стойку.

— Винсент Бейкер, — сказал я. — Можно его повидать?

На самом деле я не хотел встречаться с Винсентом Бейкером. Не в эту минуту и определенно не у него на работе.

— К сожалению, нужно записываться заранее. Вы по какому делу?

Она широко улыбнулась. Идеальное сочетание — отзывчивость и профессионализм. Черт возьми. Я бы предпочел, чтобы она обладала только первой.

— К сожалению, не могу сказать.

Я напустил на себя серьезность, и она автоматически последовала моему примеру.

— Дело касается его брата, умершего несколько лет назад, — сказал я, вполне сознавая риск, что именно эти мои слова Винсент Бейкер позднее услышит от девушки.

Она покачала головой.

— Никогда о нем не слыхала.

Еще бы, подумал я. Тебе тогда было лет пять.

— Я адвокат. И у меня есть новая информация, которая, полагаю, его заинтересует. Нельзя ли узнать его домашний адрес, я бы его навестил.

Дай она мне адрес, я был бы разочарован. Девушка совершила бы грубое должностное нарушение, однако, судя по всему, она подобных ошибок не делала.

— Очень жаль. Но я ничем не могу вам помочь. Если вы хотите оставить сообщение для комиссара Бейкера, я, разумеется, его передам, но разглашать его адрес и номер телефона я не вправе.

Вот черт. Надежды на “более-менее добровольно” растаяли. Я всего-навсего бумажный тигр, лезть на рожон бесполезно. Придется пойти на попятную, поискать другой способ. Здесь мне адрес Винсента Бейкера не добыть.

Я кивнул и снова поменял выражение лица. На понимающее.

— Разумеется. Разумеется, я понимаю: таковы правила. Знаете, пожалуй, мне теперь надо поразмыслить, как быть. Но вы передайте ему, что я приходил.

Девушка словно бы вздохнула с облегчением, наверно, думала, что я начну с ней препираться.

— Как ваше имя? — спросила она.

Я помедлил. У меня не было доказательств, что у Винсента Бейкера со мной какой-то конфликт, что он вообще знает, кто я такой.

И все же я услышал собственный голос:

— Знаете, передайте ему привет от Люцифера. Он знает, кто я.

Люцифер. Это имя можно назвать в Техасе любому полицейскому, в полной уверенности, что он знает, о ком речь. Девушка озадаченно посмотрела на меня, когда я произнес имя Люцифера, но от комментариев воздержалась, сказала только:

— О’кей.

— О’кей, — сказал и я.

Поблагодарив за помощь, я ушел. Было начало двенадцатого, и я однозначно чувствовал, что объявил войну незнакомому человеку.

* * *

В тот миг я мог довериться мало кому на свете. В общем-то, почти никому. Будь мне четыре года, как Белле, я бы закричал: “Я совсем один!” Но мне было не четыре, и так не годится. Стоять на тротуаре и кричать — это не выход. Нельзя мне стоять на месте, я должен продвигаться дальше, вперед. И без союзников никак не справлюсь. Это ясно. Значит, нужно выбрать кого-нибудь, кому я доверюсь. Кого-нибудь, кто не надует меня сразу же. В Хьюстоне у меня, по сути, не было никого, к кому бы я питал хоть столь малую толику доверия.

За исключением одного человека — моего бывшего шефа Джоша Тейлора.

Ему я доверился, когда звонил по поводу того, что мы называли похоронами Пастора Парсона, ему же придется довериться и теперь. Хоть он и сказал, что слышать обо мне больше не желает.

Звонить ему я не стал. Зашел на работу. В другой полицейский участок, в другом районе Хьюстона. На сей раз, когда я спросил в приемной, кого ищу, все сработало отлично.

— Не уверен, что у него найдется время, — сказал мужчина, с которым я разговаривал.

— Скажите, его спрашивает Мартин Беннер. Он найдет время.

И действительно. Уже через несколько минут он спустился вниз. Отнюдь не обрадованный.

— Извини за вторжение, — сказал я.

Здороваясь, я, к собственному удивлению, весь как-то сжался. Джош Тейлор стал на двадцать лет старше, а сам я вроде как помолодел. Чувствовал себя мальчишкой, который стоит перед учителем, шаркая ногой и зная, что сделал какую-то ужасную глупость.

— Идем, — сказал Тейлор.

Мы прошли в коридор за приемной. На стенах красовались большие портреты прежних полицейских начальников. Пол затянут вытертым ковром. Обои еле держатся. Хьюстонская полиция не избалована щедрым финансированием.

Тейлор открыл дверь в маленькую комнату для совещаний:

— Заходи.

Он оглянулся, словно проверяя, не видит ли нас кто. Насколько я заметил, вокруг не было ни души.

Едва закрыв дверь, Тейлор напустился на меня:

— О чем ты, черт побери, думал, когда явился сюда и спросил меня? Ты рехнулся?

Взрослого человека распекают редко, и, когда такое случается, он не знает, как себя вести.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал я и устыдился, потому что говорил запинаясь.

— Спасибо, это я понял, еще по твоему звонку. Но не припомню, чтобы приглашал тебя приехать сюда и разнюхивать. Или я не прав?

Двадцать лет назад Джош Тейлор считался восходящей звездой на полицейском небосклоне. К числу сильных его сторон относились прежде всего быстрая реакция, владение словом и неиссякаемая энергия. В о́круге он был лучшим допросчиком, а кроме того, превосходным руководителем. Мог бы далеко пойти. Но не пошел. Это я отчетливо видел.

— Что случилось? — спросил я.

Он осекся.

— Когда?

— С тобой, — сказал я. — Как это получилось?

Американцы — народ гордый. Терпеть не могут, когда их тычут носом в неудачи или не замечают их успехов. Тейлора не понизили, нет. Но меня удивило, что он не поднялся выше. Двадцать лет назад говорили, что с его потенциалом он может стать шерифом. Теперь это отошло далеко в прошлое.

— Я изменился, — хрипло сказал Тейлор. — А ты разве нет, Беннер?

Когда мы хоронили в пустыне застреленного мною человека, я был молод. И, конечно же, изменился. Не в том смысле, что стал слабее. Наоборот. Еще тогда с каждым взмахом лопаты во мне росла уверенность, что я должен изменить свою жизнь. Другой возможности искупления не существует.

— Я знаю, что брата Тони зовут Винсент Бейкер. Знаю, где он работает, наведался туда.

— Чертов дурень.

— Мне нужен его адрес, — сказал я. — Ты не хотел назвать мне имя, и я сам его установил. Но к адресам мне не подступиться. Ты должен выяснить по вашим внутренним базам.

Глаза у Джоша Тейлора потемнели до черноты.

— Я ничего не должен, — спокойно проговорил он. — Это ты мне кое-что должен, Беннер. Не наоборот.

В маленькой комнатушке надолго повисло молчание.

— Я знаю, что ты ничего мне не должен, — сказал я. — Жаль, что ты так понял. Просто… Мне в общем-то больше некого попросить. Даже в самых буйных фантазиях ты не можешь себе представить, в каком я положении. Что́ мне предстоит.

— Думаю, все ж таки могу. Ты же сам сказал по телефону. У тебя конфликт с Люцифером. Как тебя угораздило, ей-богу, смех и грех.

Я набрал побольше воздуху:

— Конфликт возник из-за похорон Пастора Парсона. И тебя тоже касается. Так что, черт побери, помоги мне еще раз.

Тейлор долго и пристально смотрел на меня.

— Ты уверен, что конфликт связан с Пастором?

— Абсолютно. Последнее подтверждение получил позавчера в Дании.

— В Дании?

У меня не было причин, так сказать, экономить порох. И я рассказал Тейлору, что узнал от Дидрика. И впервые за все время заметил, что он заколебался.

— Ты ступил на чертовски тонкий лед, Беннер.

— Думаешь, я не понимаю?

Тейлор принялся расхаживать по комнатушке. Терпеть не могу, когда люди так делают. Мечутся на крошечном пятачке, занимая все пространство.

— Если ты втянешь меня в эту свою историю, я никогда тебе этого не прощу. Понятно? Никогда!

Он кричал так громко, что его наверняка было слышно за дверью.

— Дай мне адрес Винсента Бейкера, — тихо сказал я. — Я понимаю, ты не хотел мне помогать, когда я не был уверен в важности похорон Пастора Парсона, но теперь все изменилось. Помоги мне. Пожалуйста.

Американское please куда лучше, чем шведское “пожалуйста”. Достойнее. Солиднее.

Тейлор наконец остановился. Глубоко вздохнул.

— И что потом? Что ты сделаешь с Винсентом Бейкером?

Я выпрямился.

— Выясню, может ли он привести меня к Люциферу. — Я кашлянул и продолжил: — Как знать, может, он и есть великий король мафии.

Я устыдился выбора слов, толком не зная, откуда они взялись. Прозвучали нелепо, неестественно.

Тейлор подошел так близко, что я чувствовал его пропахшее табаком дыхание.

— Ты совсем сбрендил? Винсент Бейкер, заурядный полицейский, — сам Люцифер? Или хотя бы знает, кто он?

Я попятился, Тейлор не отступал.

— Я… я не знаю. Но мне надо с чего-то начать.

Тейлор покачал головой.

— Ладно, а что дальше? Что ты сделаешь, если он окажется Люцифером?

У меня не было готового ответа на такой вопрос, и Тейлор должен бы это понимать. Раз сто я пытался представить себе, что сделаю, если когда-нибудь найду Люцифера. Но всегда терпел неудачу. Твердо знал только две вещи.

Во-первых, я не успокоюсь, пока конфликт с Люцифером не закончится.

Во-вторых, убить его я не смогу.

Будто прочитав мои мысли, Тейлор сказал:

— Мартин, ты никогда не сможешь его урезонить. Это-то ты понимаешь, а?

— Понимаю. Конечно, понимаю.

Но я вовсе не понимал. В моем мире нужные слова могут привести человека куда угодно.

— Ну так что́ ты сделаешь? — Тейлор скрестил руки на груди. — Состоятся новые похороны в режиссуре Пастора Парсона?

Я покачал головой.

— Такого я никогда не сделаю.

Джош Тейлор смотрел на меня вроде как с сочувствием.

— А если Бейкер не Люцифер и не знает, кто он, а, что ни говори, это самое вероятное? Что ты тогда сделаешь?

Невольно я несколько раз моргнул, потому что глаза жутко щипало.

— Не знаю, — прошептал я. — Наверно, продолжу поиски. Потому что он определенно где-то здесь.

Взгляд Тейлора смягчился. И выглядел он теперь крайне огорченным.

— Ты думал над тем, что я говорил про возможных свидетелей?

— Их не было, — решительно сказал я. — Не было. Все взаимосвязано как-то иначе.

Я опустил плечи. Тейлор отошел от меня. Не хотел видеть меня жалким, да и я тоже не хотел.

— Адрес ты получишь — сказал он. — А потом исчезнешь отсюда и еще окажешь мне и себе огромную услугу.

— Какую?

Тейлор жестко смотрел на меня, когда наши взгляды встретились.

— Не приблизишься ни к кому, кто, по-твоему, может быть Люцифером, если у тебя не будет четкого плана.

42

Вот так и получилось, что я сел в машину и поехал к дому человека, которого не знал. Обещание не предпринимать ничего безрассудного растаяло в выхлопе автомобиля. На обдумывание нет времени, внушал я себе. Обычно говорят о рассыпающихся карточных домиках. В моем случае домик уже рухнул. Я очутился под завалом карт и ждал бульдозера, который положит всему конец, стерев их в порошок.

Винсент Бейкер жил в двадцати минутах езды от центра. В Хьюстоне можно назвать это центральным жилым районом. Сплошь виллы среднего класса. Ни слишком роскошных участков, ни экстравагантных автомобилей. Множество женщин с детскими колясками. Те, что помоложе, скорей всего, няни. Те, что постарше, — домохозяйки. Население в большинстве белое. Винсент Бейкер — чернокожий. По крайней мере, я так предполагал, поскольку его брат Тони был чернокожим. Но, возможно, я и ошибался. Взять хотя бы нас с сестрой. Когда нас видели вместе, никто не верил, что мы брат и сестра.

На подъездной дорожке у дома Бейкера был припаркован пикап. Какой-то мужчина стоял в кузове, что-то загружал и выгружал. Белая рубашка взмокла от пота и облепила спину. Черные брюки явно не улучшали ситуацию. Я затормозил и остановился у тротуара. Мужчина, похоже, не заметил меня, продолжал свое занятие. Я несколько раз сглотнул, сердце стучало, как молот. Я медленно вышел из машины, захлопнул за собой дверцу.

Мужчина в пикапе выглядел едва ли не беспечно. Меня он заметил, когда я был буквально в двух шагах.

— Чем могу помочь? — улыбнулся он.

Красная бабочка, именной бейджик на груди. Джош Тейлор говорил, что второй брат Тони владеет кафе. Наверно, это он и есть.

Может ли он быть Люцифером?

Он держался обезоруживающе, и я подумал, что вряд ли. Надо взять себя в руки и не пускаться в домыслы.

Я тоже улыбнулся и, кажется, сумел скрыть нервозность:

— Я ищу Винсента Бейкера.

Человек в пикапе козырьком приставил руку к глазам.

— А кто вы?

— Мартин Беннер. — Тут мне пришлось глубоко вздохнуть, потому что я играл с огнем. — Я работал с его братом Тони.

Улыбка на лице мужчины погасла. Он медленно смахнул грязь с голых предплечий. Белые рукава рубашки были закатаны так, что раскатать их наверняка невозможно: будут как жеваные.

— В таком случае вы работали и с моим братом. Меня зовут Саймон.

— Простите, — сказал я. — Я понятия не имел, что у Тони есть еще братья, кроме Винсента.

Вранье, но брат Винсента этого знать не мог. Он спрыгнул из кузова на землю и очутился меньше чем в метре от меня.

— Что вам нужно?

Беспечность как ветром сдуло, она сменилась чистейшей яростью. Перемена удивила меня. К такой ситуации я не был готов.

Брат Тони склонил голову набок.

— Беннер, говорите?

— Да.

— Тогда я знаю, кто вы.

Незачем объяснять, что он имеет в виду. Так я думал. У него же на лице написано: он знает, что я сделал, и ненавидит меня за это. Так я думал. И вот тут для меня начиналось непонятное. Ведь каким образом мой выстрел, отнявший жизнь у незнакомого парнишки, мог испортить мои отношения с семьей давнего коллеги? Фактически Тони был виноват в случившемся не меньше меня. Той ночью он несколько раз повторил, что ужасно жалеет о случившемся. И что не выстрели я, выстрелил бы он сам.

— Вы сбежали, — сказал Саймон. — Так не делают.

О чем он толкует?

— Я не сбегал, — сказал я, не понимая, что он имеет в виду, но не желая давать ему больше информации, чем та, какой он располагает.

Он шагнул ко мне. Я заставил себя остаться на месте.

— Нет, сбежали. Бросили Тони, когда ему было чертовски плохо. Что вам надо от Винсента? Он плевать на вас хотел, и я тоже. Никто в семье не желает иметь с вами ничего общего. Раз вы не пришли раньше, незачем вообще являться сюда.

Я молча слушал его тираду. “Никто в семье не желает иметь с вами ничего общего”. Значит, они говорили обо мне. И решили, что знать меня не хотят. Здесь чувствовался какой-то подтекст, которого я не улавливал. “Никто в семье”. Чего же я никак не пойму?

— Мне очень-очень жаль, — сказал я. — Я не знал, что Тони было плохо.

Что еще тут скажешь? Разве я вообще имел возможность понять, что Тони было паршиво? Ведь после того страшного случая он перевелся в другой участок. А близко мы никогда не дружили.

— Вздор, это все знали. И вы тоже.

Он сунул руку в карман брюк, достал связку ключей.

— Мне пора. И вам тоже пора убираться. Раз и навсегда. Здесь никто не желает вас видеть.

Раз и навсегда. Никто в семье.

— Можете передать Винсенту, что я ищу его?

— Конечно, только он не станет с вами встречаться. Он вас ненавидит, как и все мы.

Настал мой черед шагнуть к нему, в полной растерянности.

— Простите, но о чем вы, черт побери, толкуете? “Он вас ненавидит, как и все мы”. Кто — “все мы”? Я вас не знаю. И вы, черт возьми, меня не знаете.

Окаянная жарища. Такое ощущение, что мы оба вот-вот расплавимся вместе с асфальтом. Мозги работают через пень-колоду. Мы оба стояли и неотрывно смотрели друг на друга, взвинченные и злые. И неспособные вымолвить ничего вразумительного.

Я попытался сказать что-нибудь помягче. Помягче, но не менее веское:

— Мне очень жаль, что так случилось. Но… вы… все вы не можете не понимать, что это была трагическая ошибка. Я… я ни секунды не думал, что он умрет. Мы стояли под дождем, а он достал пистолет… то есть не пистолет, но я думал, это пистолет… и просто…

— Простите, вы о чем?

Брат Винсента и Тони смотрел на меня в полном недоумении.

— О том, что тогда случилось… А вы сами о чем говорили?

Разговор нарушил звонок телефона. Его телефона, не моего.

— У вас с головой непорядок. — Он направился к водительской дверце, собираясь сесть за руль.

Я пошел следом, не хотелось мне уезжать отсюда с кучей новых вопросов, их и без того предостаточно.

— Простите, но я не понимаю, — сказал я. — В чем именно вы и ваша семья меня обвиняете? Я не знал, что Тони паршиво себя чувствовал. Мне известно только, что он тогда подал ходатайство о переводе и…

Саймон сел в пикап, закрыл дверцу. Окно было опущено.

— А как по-вашему, почему он так поступил? Ходатайствовал о переводе?

— Из-за случившегося?

Я чувствовал себя идиотом. Это слово, “случившееся”, явно означало для меня одно, а для родни Тони — совсем другое.

— Не знаю, что вы имеете в виду под “случившимся”, — сказал Саймон, подтверждая мою мысль. — Потому что мы бы сказали иначе: “содеянное вами”. Ведь Тони просил о переводе из-за того, что сделали вы, предатель.

Я покачал головой. Он включил мотор и дал задний ход.

— Мне очень жаль, — повторил я. — Если вы объясните, если расскажете, что́ я, по-вашему, сделал, то мы, возможно, во всем разберемся. Я совершенно уверен, что это просто огромное недоразумение и…

Машина вырулила на улицу.

— Нет тут никакого недоразумения. Держитесь от нас подальше.

Как ребенок, от которого никак не отделаешься, я побежал рядом с автомобилем.

— Скажите Винсенту, что я хочу повидать его! — крикнул я, сунув в машину листок с номером телефона.

В ответ он ударил по газам и уехал.

43

Я добился своего. Обычно так и бывает. Как я хочу. Но прежде позвонил Джош Тейлор.

— Можешь говорить? — спросил он.

— В принципе да, — сказал я, намекая на микроскопический риск, что нас прослушивают.

— В принципе так в принципе, — сказал Тейлор. — Твой приезд в город, похоже, взбудоражил всех и вся.

— Правда?

— Правда. Так что будь осторожен. Это все, что я хотел сказать.

— Погоди. Кого мне надо опасаться? Полиции? Людей Люцифера?

— Многие полицейские помнят твой первый визит, Беннер. Тебя настоятельно просили уехать и не возвращаться. А ты не послушал. Этого достаточно.

— Откуда они вообще знают, что я здесь? Я…

— У тебя не было проблем с въездом в страну, потому что твой паспорт не заблокирован. Однако он помечен. Шерифу доложили, что ты снова здесь, меньше чем через пятнадцать минут после того, как ты прошел паспортный контроль.

Я вспотел.

— Чисто юридически они не могут чинить мне препятствия. Чисто юридически…

— Чисто юридически ты полный идиот. Будь осторожен. С тебя глаз не спускают.

Он положил трубку. Я обдумывал его слова. Насчет слежки. Я сидел в гостиничном номере, в голове роились мысли и бурлила энергия. Не в силах усидеть на месте, я подошел к окну. Слишком высоко, слишком далеко, чтобы разглядеть кого-нибудь или что-нибудь интересное. Если внизу дежурят хвосты, их не увидишь.

Я сел на кровать. Пожалуй, надо позвонить Люси. До сих пор ей приходилось довольствоваться эсэмэсками. Скоро, наверно, сама позвонит. Но мысль о звонке Люси тотчас улетучилась. Так как в эту минуту я получил сообщение, изменившее план игры:

“Я слышал, вы приходили ко мне домой, искали меня. Неудачно и дерзко. Но будь по-вашему. Встретимся сегодня вечером там, где похоронен Пастор Парсон. В девять. Приходите один”.

Я снова и снова перечитывал эти строчки. Пульс с каждым разом все учащался, а потом резко замедлился. Я соскользнул на пол, чувствуя, как дрожат руки, сжимающие телефон.

Сообщение явно пришло от Винсента. Но не на тот номер, какой я оставил Саймону. Нет, оно пришло на мобильник, по которому я раньше имел контакт с Люцифером. Страх растекся по телу за долю секунды.

Я снова перечитал короткие строчки.

Винсент Бейкер…

…и есть Люцифер.

Иной вывод сделать невозможно. Хотя, конечно, существовала возможность, что Бейкер просто один из приспешников Люцифера. Что он получил мой номер и приказ им воспользоваться. Но это уж слишком притянуто за волосы. Я снова перечитал сообщение. Винсент Бейкер, приславший, как я полагал, эти несколько слов, в отличие от своего брата без колебаний сослался на смертельный выстрел, который, как я воображал, стал для Люцифера (и явно для всего семейства Тони) поводом неприязни ко мне. Меня покоробило, что он назвал тот инцидент так, как только мы трое называли его между собой. Похороны Пастора Парсона. Если я в какой-то мере мог понять, что Тони испытывал потребность рассказать брату о случившемся, то совершенно не понимал, зачем было открывать кодовое название.

Впрочем, это мелочь, и сейчас не до нее. Надо справиться с шоком. Ведь я же затем и приехал. Именно этого хотел, зная, что рискую жизнью. Надо решить, как отнестись к загадочному приглашению. В требовании прийти одному отчетливо сквозила угроза. Прийти на то место, где я когда-то похоронил застреленного мною человека. Бесконечные кошмары, терзавшие меня по возвращении из Техаса, оказались поистине вещими. Снова и снова предостерегали меня. Так что же? Все-таки рискнуть? Одному, без защиты?

Мне вдруг подумалось, что я даже не знаю, как теперь выглядит тот заброшенный нефтепромысел. Американцы — народ предприимчивый, вполне могли выстроить там новый город. Время близилось к четырем. В моем распоряжении оставалось пять часов, чтобы составить план на вечер.

Я понимал, надо немного отдохнуть. Но понимал и другое: я нипочем не усну. А потому поступил так, как обычно, когда меня мучают усталость и стресс, то бишь чисто импульсивно. Мне необходимо увидеть это окаянное место. Вот и все. Иначе я буду не в силах встретиться с Люцифером именно там. Ехать туда примерно час. Вполне успею обернуться, туда, обратно и еще раз туда. Если выехать позже, есть риск, что Люцифер подумает о том же и сам явится раньше. Но если выехать прямо сейчас, я почти наверняка буду там один.

На лифте я спустился в гараж, сел в машину. Врубил движок и вырулил на улицу. Люси позвонила, когда я был уже в пути. Вот и хорошо, что она позвонила. Нам надо поговорить. Больше чем когда-либо.

— Ты где? — спросила она.

Голос звенел, как натянутая скрипичная струна.

Только бы никаких неприятных вестей.

Только бы не Белла, думал я, душой и телом цепенея от страха. Не Белла. Только не Белла.

— Я в машине, — сказал я. — Что случилось?

— Мартин, кончай городить чепуху. Где ты?

Сколько я могу рассказать? Что можно ей рассказать? Вообще-то всё. Если я умру нынче вечером в пустыне, кто-то должен знать, куда я направлялся. И логично, чтобы знала именно Люси, а не кто-то другой.

Я медлил с ответом, и она сказала:

— Здесь была полиция. С приказом о твоем аресте, Мартин.

— Аресте?

— Похоже, нашлись новые свидетели.

Перед глазами мельтешили огненные искры. Я-то думал, что договорился с Дидриком. Купил себе время.

— Ты прекрасно знаешь, это полная белиберда, — сказал я так резко, что в телефоне загудело. — Нет у них никаких свидетелей. Ты отдала им запись из гаража?

— Да, и дала понять, что есть копии, на случай, если кто-то ее испортит.

По голосу Люси я слышал, что рассказала она не все. Если бы мне сейчас предложили дозу героина, я бы, пожалуй, согласился, просто чтобы успокоиться.

— Что еще стряслось, детка?

Голос у нее дрожал, когда она ответила:

— Они считают, я тоже замешана, и потому связались со службой опеки. Мартин, они хотят забрать Беллу.

Этой новости я уже вынести не мог.

— Она пока не у них?

— Мартин, я…

— Они пока не забрали ее?

Я закричал так громко, что наверняка было слышно за пределами машины.

— Нет-нет. Они сказали про опеку, когда снова явились в контору за тобой. Думали, опека уже успела вмешаться, но после их ухода я позвонила в садик, и Белла по-прежнему была там. Я боялась, что за мной следят, позвонила Сигне, сказала, чтобы она все бросила и немедля забрала Беллу.

Сердце забилось спокойнее.

— Где вы сейчас?

— На пути в летний домик Мадлен Россандер, который сейчас явно пустует. Прости, я не знала, на кого могу положиться. Она не хотела ввязываться, но…

— Ты поступила правильно, Люси, совершенно правильно.

Мне было наплевать на безопасность Мадлен Россандер и на цену, какую она могла заплатить за помощь нам. Я думал только о Белле и Люси. И Мадлен это знала. Если бы не хотела, она бы не стала помогать Люси.

— За тобой слежка? — спросил я.

— Вряд ли. Я же была на велосипеде, рулила на красный и раз сто проехала навстречу движению по односторонним улицам по дороге к Сигне.

— Значит, в квартире вы вообще не были? Только у Сигне?

— Да.

От облегчения я едва не заплакал.

— Мартин, ты должен вернуться домой. Так больше нельзя.

Я попытался хорошенько сформулировать ответ на эту мольбу:

— Вернусь самое позднее через двое суток.

— Двое суток? Мартин, у нас нет двух суток. Ты должен прижать Дидрика, где бы он ни был. И если дом в Дании пуст, надо искать его в другом месте. Например, здесь, в Стокгольме.

— Детка, дом не был пуст.

— Прости?

— Я встречался с Дидриком. И думал, мне даны три дня, чтобы покончить со всей этой заварухой. Сожалею.

“Сожалею” — слабое утешение в нашей ситуации. Люси тоже так считала.

— Черт побери, ты просто невозможен. Ты солгал. Мне. Опять. После всего случившегося. После разговора, который состоялся у нас, после того как ты звонил своей давней партнерше и намеревался снова встретиться с ней, хотя мы жили вместе. Ты знаешь, как больно слышать такое?

О да, конечно. Страх потерять Люси захлестнул меня, и я забормотал:

— Я просто хотел защитить тебя и Беллу. Неужели непонятно? Не хотел, чтобы ты слишком много знала, если явится полиция и начнет задавать вопросы.

— Боже мой, какая забота! Где ты? Отвечай и не лги.

Я затормозил на красный.

— В Хьюстоне.

В трубке воцарилось молчание.

— Люси?

Я слышал, как Белла что-то сказала. Люси вроде бы шмыгнула носом. Так бывает, когда она плачет.

— Прости, детка. Прости.

— Не называй меня деткой. Как ты мог уехать без нас. Не сказав ни слова. Пропади ты пропадом!

Она плакала. Вне всякого сомнения.

— Я хотел рассказать, но не мог.

— Почему?

— Я же сказал. Чтобы ты знала как можно меньше, если спросит полиция. Потому что боялся поссориться. Не мог. Но я бы позвонил, Люси, попозже сегодня вечером. Клянусь, я не собирался лгать дальше.

— Очень великодушно с твоей стороны.

Красный сменился зеленым, я тронулся с места. Навстречу про́клятому месту, навстречу своим похороненным грехам, которые снова выбрались на поверхность.

— Есть одна чертовски логичная причина, по которой я здесь. Дидрик кое-что рассказал, и ситуация стала нестерпимой. В общем, мне бы в жизни не выбраться из этой заварухи. Люцифер знал, где Мио, когда поручил мне искать его. Понимаешь? Он просто гонял нас по кругу, меня и Дидрика. Но Дидрик, болван, похоже, доверяет ему. Думает, что сможет оставить Мио у себя, если уберет меня с дороги.

— Мио у Дидрика? Ты видел Мио?

На меня накатили воспоминания. Мио, бегущий по саду. Мио, спросивший, не я ли его папа.

— Да.

Опять тишина. На сей раз я не сумел выжать из Люси больше ни одной реплики. А когда она наконец заговорила, пожалел, что не повесил трубку.

— Наверно, я не смогу простить тебе этого, Мартин.

Ледяной холод у меня в груди.

— Люси, ты должна верить, когда я говорю, что у меня не было иного выбора, что я мог только солгать тебе.

— Как и раньше, когда ты не рассказал, что убил человека?

Ужасно, что она говорит такие вещи при Белле. Вдобавок я едва не запаниковал при мысли, что она так решительно уходит от меня именно сейчас, когда я готовлюсь к важнейшей встрече в моей жизни.

— Послушай, — сказал я. — Я понимаю, ты страшно зла. Как понимал, что ты разозлилась, когда я позвонил Веронике, или Ракель, чтобы переспать с ней. Я… я поступал неправильно. Черт знает сколько раз. Но теперь, именно теперь я думал, что действую правильно. Я же хотел защитить тебя. Не вредить тебе. И… я люблю тебя, за то, что ты заботишься о Белле. За то, что ты была со мной в этом кошмаре.

Тут пришлось сделать паузу, потому что меня душили слезы, я не мог говорить. Мы так редко говорили, что любим друг друга. Я — потому что считал, что это само собой разумеется, а Люси… н-да, я как-то не задумывался почему. И это пугало.

— Ты слышишь, Люси? Я люблю тебя.

Она опять заплакала:

— Этого недостаточно, ты же сам понимаешь. Недостаточно, когда ты ведешь себя так.

У меня тоже потекли слезы. Горячие, от них щипало глаза.

— Сегодня я встречаюсь с Люцифером.

— Ты с ума сошел.

— У меня нет выбора. Я…

— Ты в самом деле рехнулся. Если ты поедешь на эту встречу, Мартин, всему конец. Конец. Ты слышишь?

Да, ты так сказала.

— У меня нет выбора, — повторил я.

— Наверняка есть. Поезжай домой. Сдайся полиции. Мне хватит недели, чтобы прекратить расследование, заставить полицию увидеть, что натворил Дидрик.

Она верила в то, что говорит, и за это ее нельзя винить. Но она ошибалась.

— Это не решит проблемы с Люцифером, — сказал я. — Пока он жив, всем нам грозит опасность.

— И как ты поступишь? Убьешь и его тоже?

“Тоже” было совершенно излишне. Хлестнуло, как удар бича.

— Первое не было убийством, — сказал я.

Или пробормотал, как бормочут от стыда.

— Кстати, как ты умудрился отыскать Люцифера? Всего за несколько суток?

Наконец-то я мог дать вразумительный ответ.

— По правде говоря, я не знаю, Люцифер ли он. На сто процентов не знаю. Но на девяносто восемь. Этого достаточно. Запомни, Люси: его зовут Винсент Бейкер. Он полицейский в Хьюстоне и брат Тони Бейкера, с которым я патрулировал в ту ночь, когда застрелил парня, думая, что он наркодилер.

— То есть брат того, кого ты застрелил?

— Нет, я же сказал. Он брат моего бывшего напарника.

Слова третьего брата, Саймона, звенели у меня в голове, по-прежнему непонятные. Никто в семье знать меня не хочет. Никто не простит мне содеянного. Не случившегося — содеянного.

Я услышал, как Люси что-то сказала Белле.

— Мне придется заканчивать. Белла устала и проголодалась.

Я сообразил, что в Стокгольме ночь.

— Сколько ты уже за рулем? — спросил я.

— Долго, — ответила Люси. — Летний домик Мадлен не в шхерах.

— Езжай осторожно. Позаботься о Белле. Я позвоню.

Последнее я сказал сдавленным голосом.

— Попробуй только не позвони, Беннер.

С этими словами она отключила мобильник. Я остался одинок как никогда.

44

До места я добрался еще засветло. По дороге остановился в кафе, заставил себя проглотить гамбургер. Не ел, а просто заправился энергией. Чем ближе к нефтепромыслу, тем медленнее я ехал. И тем тяжелее было дышать. А когда я свернул сначала со скоростной магистрали, а потом с обычного шоссе, грудь сдавили исполинские тиски. Дорожные указатели выглядели точно так же, как в тот раз, когда я проезжал здесь с совершенно другой целью. К моему удивлению, местность не изменилась. Последние десять километров я ехал, как и тогда, по щебенке. Ландшафт открытый, скудный, безлюдный. А ведь янки обожают повсюду строить жилье и промышленные предприятия. Как это они упустили здешние квадратные километры?

Прошлый раз у меня в багажнике лежал тяжелый груз. Поэтому я свернул со щебенки и выехал прямо на поле, где затем состоялись похороны. Сейчас я позволил себе остановиться на обочине и последний отрезок пути пройти пешком. Как я поступлю через несколько часов, когда отправлюсь на встречу с человеком, который, возможно, окажется Люцифером, было совершенно ясно: доеду до самого места.

Адский зной. Солнце палило немилосердно, поджаривало меня живьем. Я не понимал, куда иду. Не понимал, как прошлое могло настигнуть меня таким жестоким образом. Разве я не жил достаточно честной жизнью? Разве не действовал правильно? Как когда погибла сестра и я забрал Беллу к себе. Или во всех случаях, когда помогал клиентам, у которых возникали проблемы.

В памяти всплыло лицо Бориса. Может, я все-таки поступал не лучшим образом. Может, вел себя сомнительно. По отношению к Люси, к моей семье, да и к обществу в целом. Люси неоднократно называла меня величайшим эгоистом на свете. И ведь была права.

Говорят, лучше поздно, чем никогда. В том числе и с осознанием грехов. Без колебаний могу сказать, что путь на свою голгофу — от машины до той могилы — я проделал именно так. Могилу мы не помечали, но я по-прежнему точно знал, где она расположена. У подножия небольшого холма.

Возле могилы я остановился. Вот здесь мы встретимся через несколько часов и разберемся. Я глянул по сторонам. Никого и ничего поблизости. Только старые заброшенные бараки. Огромные нефтяные вышки демонтированы и вывезены.

Этак не пойдет, подумал я. Отсюда мне живым не уйти.

Конечно, я и раньше думал об этом, но окончательно осознал, лишь очутившись на месте. Более того, я подозревал, что не просто рискую умереть, а наверняка умру. Только вот почему?

Я присел на корточки, сгреб ладонью горстку земли, пропустил ее между пальцами. Думал о времени, как мало его у меня, думал о Белле. Она опять останется без родителей. Если Люси посадят за пособничество в преступлениях, которых я не совершал, Белла попадет в приемную семью. И никогда не узнает почему.

Если вообще останется в живых.

Люцифер и раньше угрожал жизни Беллы и Люси и наверняка будет угрожать снова, если понадобится или если захочет. Я понимал, что не смогу обратиться за помощью к местной полиции. Тогда умру не только я, но и Белла и Люси.

Я торопливо поднялся, вытер руки о штаны. Черта с два все кончится так. Да ни за что. Я в долгу перед Беллой — и перед Люси. Такого они никак не заслужили. Большими шагами я вернулся к машине. Люси убедила меня, что владеет ситуацией. Она умница, сумеет прятаться сколько надо. И себя спрячет, и Беллу. За все прочее в ответе я, а не они. Винсент Бейкер, или Люцифер, может убираться к чертовой матери. Что бы он ни сделал со мной, значения не имеет, пока с Беллой и Люси все в порядке.

Пусть спалит мою контору.

Пусть разрушит мою карьеру, отберет мое состояние.

Черт, пусть даже нападет на мою маму, хотя в глубине души я надеялся, что до этого не дойдет.

Пусть делает что угодно — мне больше нечего терять.

Я достал телефон, отыскал его сообщение. Само собой, он послал его со скрытого номера. Ну и зря. Тогда он не узнает, что мы увидимся в другом месте.

Когда я сел за руль, в машине было как в печке. Я завел мотор и по щебенке выехал на шоссе, которое снова выведет меня на магистраль. Встреча с Саймоном засела в моем разгоряченном мозгу. Его слова упорно звучали в голове. Я не мог понять, почему он смотрел так недоуменно, когда я заговорил о смертельном выстреле. Если речь не об этом, откуда взялся конфликт с этими людьми?

Он сказал, Тони было плохо. Я этого не помнил. Вернее, Тони всегда отличался флегматичностью. Никогда особо не горячился. Никогда не кипел энергией. Я думал, он от природы такой тихий, и принимал таким, как есть. Многие из наших коллег жили исключительно на адреналине. Носились по улицам как сумасшедшие, и меня не оставляло неприятное ощущение, что если б они не стали полицейскими, то сами сделались бы преступниками.

После того как Тони перевелся, мы с ним не созванивались. О том, как ему живется, я узнавал от других. А когда уехал из Техаса, информации стало еще меньше. Я поддерживал связь с очень немногими из бывших коллег, да и то всего несколько лет. Правда, о смерти Тони я успел узнать. Его застрелили при исполнении, и коллеги нашли его лишь через несколько часов. Я подумывал поехать на похороны, но не поехал. Не было причин, к тому же мое появление вызвало бы массу ненужных вопросов.

На обратном пути в Хьюстон у меня начал складываться план. Хотя “план” — слово чересчур громкое. Скорее уж просто стратегия. Я слишком мало знал, и это делало меня уязвимым. Времени в обрез, а толковых мыслей негусто. К Винсенту Бейкеру не подобраться, и я решил предпринять еще один ход. Наведаться в кафе его брата Саймона. Ведь у меня не было другого подступа к их семье, а мне он необходим.

Я запомнил надпись на бейджике: “Саймон Бейкер. Кафе Бейкера”. Узнать адрес не составило труда. Как выяснилось, это была небольшая сеть, целиком размещенная в Хьюстоне. В общей сложности пять кафе. Очень удобно на случай отмывания денег. Если Винсент Бейкер — Люцифер, то подобные случаи отнюдь не единичны. И любящий брат Саймон Бейкер наверняка не отказывал.

Я не знал, что ищу. Обычная история. Мы не знаем, что ищем, пока не увидим. Все кафе располагались по так называемым хорошим адресам. Хорошим в том смысле, что не в темных закоулках, а в центральных районах Хьюстона. Заведения небольшие, вроде кофеен “Старбакс”. В первое я даже заходить не стал. Постоял на тротуаре, глядя в большие окна. За прилавком орудовали два латиноса, подавали кофе длинной веренице клиентов. Оба в такой же форме, как у Саймона. Белая рубашка, черные брюки, красная бабочка. Я не заметил никого и ничего, что привлекало бы внимание.

Во втором кафе — та же картина. Несколько сотрудников, длинная очередь. Запах кофе разбудил во мне жажду кофеина. Я сел в машину и поехал в третье кафе. На сей раз зайду. Если не увижу ничего интересного, хотя бы выпью кофе. Припарковался я метрах в десяти от входа. Вот это в Штатах самое замечательное — и самое скверное. Автомобили занимают в обществе самоочевидное место. Нет необходимости колесить по округе в поисках парковки. Я припарковался, запер машину. И вошел в “Кафе Бейкера”.

Это заведение было чуть просторнее прежних. Сотрудников побольше, но очередь такая же длинная. “Кафе Бейкера” явно пользовались популярностью. Я высматривал Саймона. Судя по всему, он работал в одном из своих кафе, только вот в каком.

Я стал в очередь. За двумя парнями в костюмах. Они негромко разговаривали о какой-то новой нефтяной компании.

— Через два года исчезнут, — сказал один. — Не выдержат конкуренции.

Вот и все, что я извлек из их разговора. Нефть, деньги, пустыня и песок. Ничего интересного для меня.

Хвост сокращался. Я приближался к кассе. Мой черед.

— Чего желаете, сэр?

Девушка за прилавком широко улыбалась.

Я ткнул пальцем в меню:

— Попробую вот это.

Я толком не посмотрел, что заказываю. У них это называлось “Специальное предложение недели”, что, как правило, ничего особенного собою не представляет.

— Прекрасный выбор! Четыре доллара пятьдесят центов.

Расплачиваясь, я заметил Саймона. Он стоял ко мне спиной, на пороге двери, которая, вероятно, вела на кухню или в подсобное помещение. Я поблагодарил, взял кофе и двинулся в его сторону. Никаких порывистых движений, никаких громких слов. Сдержанность и малая толика здравого смысла, какую я пока сохранил. Скоро я подошел ближе и мог расслышать, что говорит Саймон. Говорил он возбужденно. Обращаясь к кому-то, кого мне было не видно.

— Я сказал ему, что мы не желаем иметь с ним ничего общего. Какого черта он заявился? Уму непостижимо.

Голос его собеседника звучал куда спокойнее:

— Мне кажется, ты неправильно истолковал причины его появления. Вернее, я даже уверен.

— Как же так? Он талдычил про какого-то застреленного человека, но я его оборвал, сказал, что не знаю, о чем он толкует. А ты знаешь?

— Не будем говорить об этом здесь и сейчас. Но ты прав, то убийство совершенно ни при чем. Хорошо, что ты прервал разговор.

— А кого тогда убили?

— Пешку какую-то. Выбрось это из головы.

— Больно много мне надо выбросить из головы, Винсент.

Винсент.

Они замолчали. Сообразили, наверно, что прилюдно обсуждают щекотливые вопросы. Вообще-то слушал один я, но этого довольно. Я сел за один из немногочисленных столиков. Склонился над бумажным стаканчиком, пил горячий кофе. В ушах шумело, кровь кипела в жилах.

Саймон вышел, стал за прилавок. С улыбкой, не затрагивающей глаза, приветствовал очередного клиента. Он был целиком занят собственными мыслями и работой. И не увидел бы меня, даже если б я стал прямо перед ним. Я осторожно попробовал заглянуть в дверной проем. Винсент был где-то там. Что угодно отдам, лишь бы глянуть на него.

И снова мое желание исполнилось. В зал вышел мужчина — не иначе как Винсент Бейкер. Сперва я видел его только сбоку, он наклонил голову, устремив взгляд на телефон, который держал в руках. Попытки контролировать собственный пульс — занятие весьма интересное. Я старался держаться как можно незаметнее. Будто торчал здесь каждый день. Будто вовсе не был в бегах и в розыске.

По-моему, некоторое время мне это удавалось. Во всяком случае, я сумел подавить возглас, который едва не вырвался у меня, когда он наконец оторвал взгляд от телефона, выпрямился и секунду смотрел в мою сторону. Секунду. Больше и не потребовалось, чтобы все кусочки пазла, какие я так отчаянно искал, легли на свои места. Словно упали с неба. Рухнули вниз, прямо на стол, где стоял стаканчик с кофе. И сложились в предельно четкую картину.

Как же я раньше-то не понял.

Лицо Винсента. Я уже видел его. Бил по нему кулаком. Единственное лицо, которое я пытался уничтожить голыми руками. Теперь оно принадлежало другому человеку. Более молодому.

Джош Тейлор говорил, что у Тони было три брата. Один служил в полиции, второй владел кафе, а третий сбежал. И только теперь я понял.

Третьим братом был я сам.

45

Семья — это сущий кошмар. Терпеть не могу это слово. Члены семьи — единственные люди, которых мы сами не выбираем. Единственные, кто претендует на нашу любовь, а в довершение всех бед мы еще и обязаны с ними общаться. Даже не имея с ними ничего общего. Даже испытывая взаимную антипатию.

Никогда я не ощущал чуждость понятия семьи так, как в тот день, когда пил кофе в хьюстонском кафе — и меньше чем в четырех метрах нежданно-негаданно увидел брата. Я понимал, это мой брат. Ведь он — копия нашего общего отца. Я не мог не оглядеться вокруг. Взгляд задержался на Саймоне, сосредоточенно трудившемся за прилавком. Он ничуть не напоминал человека, который был моим отцом. Как не напоминал его и Тони. Видимо, они пошли в мать. Я допил кофе. Поднял взгляд. И встретился с темными глазами Винсента.

Шарада кончилась. Мы оба не произнесли ни слова. Но я в ту минуту был восприимчив как никогда. Впитывал все — оттенки красок, мельчайшие детали, звуки и даже запахи. И все помню. Краем глаза я заметил, что движения Саймона изменились. Он замер — увидел меня и своего брата.

— Винсент? — сказал он.

Люди вокруг как будто ничего не замечали. Посетители по-прежнему делали заказы, персонал по-прежнему их обслуживал. Это касалось только нас троих. Саймона. И Винсента. И меня.

— Винсент? — повторил Саймон.

Он был младшим, сразу видно. Сталкиваясь со сложностями, не умел с ними справиться. Всегда обращался за советом к старшему брату.

— Все о’кей, — сказал Винсент. — Я разберусь.

Он не сводил с меня глаз.

— Ладно, — пробормотал Саймон, не зная, каких действий от него ждут.

— Но не здесь, — добавил Винсент, обращаясь уже ко мне.

Я неподвижно сидел, облокотясь о столешницу, со стаканчиком кофе в руке. Надо бы испугаться, но страх и все прочие чувства утонули во всепоглощающем удивлении. Каждое слово Саймона тотчас наполнилось смыслом.

Их семья не желает иметь со мной ничего общего.

Все просто. И незачем усложнять, потому что я тоже не желал иметь с ними ничего общего. И по этой простой причине я должен умереть? В голове не укладывалось, как такое возможно.

За все время в Техасе я видел отца считаные разы. Домой он меня никогда не приглашал. Я сам узнал его адрес и видел, где он живет. Не счесть, сколько раз проезжал мимо его дома и, конечно, видел его семью. Сердитую женщину и молодых парней примерно моего же возраста. Он хорошо поработал, мой папаша. За пять лет завел от двух женщин четверых сыновей. Когда мама уезжала из Штатов, у него уже была новая семья. Но мы это поняли лишь много позже. Во время наших редких встреч он намекнул мне, что его новая жена всегда знала про меня и Марианну. И рискнула сделать ставку на их отношения только потому, что отец дал слово, что мы — мама и я — скоро исчезнем из его жизни. Так оно и вышло.

— Я не знал, кто вы, — сказал я Винсенту. — Не знал, что Тони мой брат.

Масштабы этого факта я себе пока даже не представлял. В чем они меня обвиняют? Какую непростительную обиду я, как они думают, нанес их брату? Ведь счастливый билет вытянули Винсент с братьями и их мать. У них в семье был отец и супруг.

— Я сказал: не здесь, — бросил Винсент. — Увидимся позже. Вы что, не могли удержаться?

Я предпочел промолчать. Скорее всего, он вооружен, но за оружие не хватается. Не застрелит меня при всем честном народе, это уж точно.

— Идемте, — сказал он.

Коротким кивком он приказал мне встать. Я встал не спеша. Кофе остался на столе.

— Куда? — спросил я.

— На улицу.

Он пропустил меня вперед. Тротуар был в тени — единственная отрада в моем нынешнем положении.

Мы стали на расстоянии друг от друга. Недалеко, но и не настолько близко, чтобы дотянуться друг до друга. Протяни я руку, она не достала бы до него сантиметров десять.

— Сейчас семь, — сказал Винсент. — Предлагаю вам хорошенько поужинать, а в девять мы увидимся, как договорились.

— Нет, — сказал я.

Мне не понравилось, что он сказал “хорошенько поужинать”. Словно предлагал последнюю трапезу.

Глаза Винсента сверкнули.

— Вы настолько глупы, что воображаете, будто у вас есть выбор?

Ответов у меня было куда больше, чем он мог рассчитывать.

— Увы, да, — сказал я.

Винсент презрительно фыркнул:

— Мамаша у вас наверняка была никудышная. В вас так мало уважения и любви к собственной семье.

Тут он хватил через край. Да, Марианна была никудышной матерью, но это мое дело. Другим подобные заявления непозволительны. Если бы не тревога, вызванная второй его фразой, я бы все же набросился на него. Но, к счастью, сумел сохранить самообладание и здравый смысл. Что он имел в виду, говоря “собственная семья”? Вряд ли себя и Саймона. Стало быть, намекал на Беллу и Люси.

Он им угрожал?

Похоже, что так.

— Не вам учить меня уважению и любви, — сказал я.

— Об этом мы поговорим позже. В девять. Там, где похоронен Пастор Парсон. Как и запланировано.

— Я сказал — нет.

— Тогда Люси и Белла умрут. Выбирайте.

В этот миг я окончательно уверился. Последние зыбкие сомнения, что Винсент не Люцифер, а всего лишь его приспешник, исчезли. Винсент был Люцифером. Обычный американец, представитель среднего класса, вполне преуспевший в рядах полиции, с весьма заурядной внешностью. Но главное — Люцифер оказался моим братом.

— Собираешься убить собственную племянницу, — сказал я. — Сволочь, да кто ты такой, чтобы рассуждать о любви к семье?

— Насколько я знаю, Белла мне вовсе не племянница. Она дочь твоей сестры, а с этой сестрой я вообще не в родстве. Не так ли?

— Смотря как ты понимаешь родительские узы, — сказал я, чувствуя, что мужество мне изменяет. — Белла стала моей дочерью еще младенцем. У нее нет других родителей, кроме меня.

Винсент рассмеялся:

— Бедняжка.

И тотчас снова посерьезнел:

— Увидимся в девять. Не опаздывай.

Он отвернулся, собираясь уйти.

— Я сказал — нет, — повторил я, повысив голос.

Кое-кто из прохожих оглянулся. Винсент тоже. Замер. Медленно подошел ко мне.

— Ты бы не рискнул так себя вести, если бы не считал, что с Люси и Беллой все в порядке. Так вот: я точно знаю, где они. И чтобы убить обеих, мне потребуется меньше… скажем… десяти минут.

— Ложь, — сказал я.

— Правда, — возразил Винсент.

Он достал мобильник и позвонил кому-то, кто ответил на удивление быстро.

— Где они? — спросил Винсент.

От страха у меня свело под ложечкой.

— Вы уже там? Понимаю, очень разумно. И вы в?.. Как ее имя? Понимаю, прекрасно. В доме Мадлен Россандер. Белла спит, на ней розовая курточка. Люси вынесла ее из машины.

Земля разверзлась у меня под ногами, и я рухнул в бездну.

Винсент наблюдал за мной с большим интересом. Снова спрятал телефон в карман.

— Знаешь что, позвони и предупреди своих любимых. Так забавно наблюдать, как люди пытаются бежать в потемках.

Я не ответил. В Швеции была ночь. Наверняка вконец усталая Люси вынесла Беллу из машины, достала ключи и спряталась в летнем домике Мадлен Россандер. А враги были рядом.

Все это чертовски несправедливо.

Винсент склонил голову набок.

— Так увидимся в девять, как договорено?

Я кивнул. Разбитый и побежденный, по ту сторону спасения.

— И тогда ты оставишь Люси и Беллу в покое? — спросил я. — Если получишь меня?

— Само собой, — ответил он.

Ладно, договорились. Я умру, а Белла и Люси останутся живы. Осознание оглушило меня.

Само собой.

Винсент словно бы искренне удивился, отвечая на мой вопрос. Будто был не в состоянии понять, как это я могу думать, что он обманет меня в такой ситуации. Правду говорят: в каждом мерзавце таится джентльмен.

Прежде чем мы расстались, он еще раз обернулся.

— Кстати, не вздумай звонить своему приятелю Дидрику или кому-нибудь еще.

Тут он может быть спокоен.

— Я и не собираюсь, — сказал я.

— В особенности Дидрику, от него тебе проку нет.

Это я заметил.

— Благодарю, я и сам знаю.

Его взгляд потемнел.

— Так ты уже знаешь?

— Что?

— Что он мертв.

Я не знал, куда податься. Смерть была повсюду. Только успел подумать, что за мной наверняка следили, когда я ехал из Стокгольма в Мальмё. И Винсент узнал, что мы с Дидриком его надули.

Винсент, который был Люцифером.

Люцифер, который был моим братом.

— Он погиб в дорожной аварии.

— Вот как?

Я не знал, что сказать. Убить человека можно множеством разных способов.

Но Винсент продолжил:

— Мне было больно узнать об этом. Он заслуживал лучшей участи.

— Значит, ты его не убивал?

Слова слетели с губ сами, я не мог их остановить, а уж тем более взять обратно.

— Нет-нет. У меня были другие планы насчет него. Они с Ребеккой скончались мгновенно. К прискорбию всех участников. Ты ведь явно ему доверял, несмотря на все, что он тебе сделал?

Последняя фраза заставила меня моргнуть.

— Ну как сказать доверял… Я…

— Ты думал, что вы заключили сделку. К сожалению, Дидрик не выдержал напряжения. Понял, что я рано или поздно все узнаю, позвонил и все рассказал. Что ты приходил к нему и нашел Мио. Печально, не правда ли?

Печально, вот как.

Он надел темные очки, смахнул что-то с рукава пиджака. Очевидно, собрался уходить. Но мне требовался ответ на еще один вопрос:

— А Мио? Что случилось с ним?

Винсент устремил взгляд в какую-то точку далеко позади меня.

— Кажется, это вечный вопрос, а? Что случилось с Мио?

Он отвернулся и пошел прочь.

46

Понемногу смеркалось, когда я сел в машину и в последний раз поехал на старый нефтепромысел. После встречи с Винсентом я провел в гостинице лишь около получаса, лежал на кровати. Некому позвонить, некого попросить о помощи. Имя Джоша Тейлора мелькнуло в голове как возможный вариант, но я не рискнул нарушить полученный приказ. Иначе Белла и Люси погибнут. И мне придется прожить свои последние часы с сознанием, что убил их я.

Может, позвонить Люси? Просто чтобы сказать “привет” и поблагодарить за все. Я хотел услышать перед смертью ее голос. Только и всего. И наверняка ведь каждый обреченный на смерть мужчина и каждая женщина имеют право на последнее желание? Однако я пришел к выводу, что это желание никуда не годится. Вероятность, что, услышав от меня, что я еду на собственную казнь, Люси не отреагирует способом, который будет стоить ей жизни, представлялась ничтожной.

Страх — самое ужасное, что только может быть. Большинство людей употребляют это слово совершенно неправильно. Страх — сила, столь же могучая, как водный поток, прорвавший плотину. Его не удержишь, не остановишь. Ни один человек в здравом уме, зная, что умрет, не встречает свой последний час в спокойствии. Я всегда знал, что люблю жизнь. Даже когда все летело в тартарары — как в первый год после гибели моей сестры, когда я поспешно и без большой охоты стал отцом, — радость жизни не уменьшилась. Она присутствовала постоянно, в любой миг. Никогда я не думал о смерти как о решении своих проблем. И страх, который владел моим телом и духом в эти часы после расставания с Винсентом, не походил ни на что, с чем я когда-либо сталкивался. Вплоть до той минуты, когда мы оказались лицом к лицу, я в глубине души верил, что сумею договориться и выберусь из этой передряги. Найдется ведь что-то, что я смогу сказать или сделать, чтобы все исправить. Но теперь я понимал, что это не так.

Возврата нет.

И пути вперед тоже нет.

Когда я садился в машину, меня бил озноб. Лишь спустя несколько минут я более-менее взял себя в руки, завел мотор и отправился в путь. Помню, я плакал и вовсе не считал это зазорным. Людям, которые знают, что умрут, можно делать что заблагорассудится.

Я ехал уже полчаса, когда зазвонил мобильник. Самый старый. Я покосился на дисплей, уверенный, что, если на секунду отвлекусь от дороги, наверняка кого-нибудь задавлю, и это будет последнее, что я сделаю в этой жизни.

Звонила Марианна. Женщина, которая некогда меня родила и которую я отказывался называть мамой. Из всех, кто мог позвонить в эту минуту, именно с ней мне хотелось говорить меньше всего. Не потому, что сказать было нечего, а как раз наоборот. У нас накопилось слишком много неулаженных конфликтов, чтобы толком поговорить в последний раз. Что можно уладить за несколько минут — больше времени я ей дать не готов, — упорядочить все неурядицы, которые горой высились между нами, аккурат перед моей смертью?

Я отклонил звонок. И если уж признаваться, о чем я больше всего сожалею, так именно об этом. О том, что, сидя в машине и зная, что еду навстречу своей казни, я не ответил на мамин звонок.

* * *

Очень-очень немногим дано знать заранее, когда они умрут. Столь же немногим дано знать почему. Я хотел стать исключением из этого правила. Хотел знать, почему я не заслуживаю жить.

Второй раз за день я свернул с магистрали на плохонькое шоссе, а затем на вовсе хреновую щебенку. Щебенка была — или есть — прямая как стрела, но аккурат возле заброшенных нефтеразработок делает поворот. Только свернув, я увидел встречающих. Насчитал шесть человек — пятерых мужчин и одну женщину. За спиной у них были припаркованы две машины. Фары освещали место встречи. Винсент, мой вновь обретенный брат, сидел на капоте одной из машин. От него так и разило заносчивостью, какой я ожидал от мужчины в его странной позиции.

Один из остальных сделал мне знак остановиться чуть поодаль. Я выполнил инструкции и вышел из машины. Вернее, нет, не вышел. По меньшей мере еще минуту сидел в машине с выключенным мотором и только потом открыл дверцу и вышел. Я послал эсэмэску Люси. Пожалуй, кратчайшую из всех, но самую важную.

Черт побери, как же мне хотелось встретить смерть с достоинством. Быть таким же крутым, как герои кино перед смертью. Несгибаемые, улыбающиеся, с острой, как нож, репликой на губах. И по крайней мере с семью автоматическими пистолетами под пиджаком.

Я думал добыть и взять с собой оружие, но отказался от этой мысли. Стрелок я паршивый, ни разу не брал в руки пистолет с тех пор, как нечаянно застрелил того парня. Так что с помощью оружия мне нипочем не выбраться из ситуации, в какой я очутился. А стало быть, лучше всего прийти, как уговорено, — без оружия, без защиты, в одиночку.

Пот ручьем тек по спине, когда я подходил к компании, где единственным, кого я знал, был Винсент. Он кивком поздоровался и соскользнул с капота. Слева в твердой сухой земле вырыли глубокую яму. Лопата валялась рядом.

— Прекрасно, что можно повидаться вот так, экспромтом, — сказал Винсент с искренней признательностью в голосе.

Мне вспомнилась последняя поездка в Техас. Мы встречались в Галвестоне с подружкой Сары Техас и узнали, что Люцифер как-то связан со Швецией. Я много размышлял по поводу этой связи. И вот теперь знал. В Швеции у него был брат. Которого он так ненавидел, что хотел видеть мертвым.

Меня его спектакль ничуть не интересовал. Я был зол, до смерти испуган, но хотел разобраться, в чем дело.

— Ты просил меня найти Мио, — сказал я. — Хотя знал, что он у Дидрика.

Винсент подошел на несколько шагов ближе.

— Не припомню, чтобы я о чем-то тебя просил, — сказал он.

— Не лично. Через третье лицо.

— У нас у всех много способов связи.

— Да мне плевать, какая у тебя связь. Мне просто интересно, какой смысл заставлять меня искать ребенка, который вовсе не пропадал. Чтобы полиция не теряла ко мне интерес?

— Именно. После того, как я приказал похитить Беллу, и после всего случившегося дальше я опасался, что полиция купится на твою болтовню о том, что ты жертва заговора. В такой ситуации Дидрик не сумеет воздействовать на своих коллег. Вот я и дал тебе задание, которое вынудит тебя по-прежнему контактировать с множеством людей, которых, как я полагал, добрый Дидрик держит под присмотром и которыми он сыт по горло.

— Чтобы еще несколько человек погибли, а меня обвинили в еще нескольких убийствах?

Я дышал слишком тяжело, сам чувствовал. Со зрением тоже творилось неладное. Контуры расплывались, перед глазами мельтешили молнии. Голова болела, во рту все словно разбухло.

— Ты должен понять, сколько всего на меня навалилось, — сказал Винсент. — Практически этим людям рано или поздно все равно бы пришлось умереть. То, что Дидрик готов был сделать ради защиты своей семьи, вызывало уважение. В самом деле, снимаю шляпу. Ребекка тоже действовала неплохо, но Дидрик — настоящий герой. Что само по себе большой плюс. Я мог крутить парнем как угодно. Не потому, что мне требовалось от него так много, но я должен был иметь что-то, когда приду забирать Мио.

Дидрик, Дидрик, Дидрик. Что бы Люцифер делал без его импульсивности и отчаяния?

— Значит, ты не собирался оставлять ему мальчика?

— Ты с ума сошел? Никогда в жизни, черт побери. Но Дидрик, он вроде тебя. Не понимал, что такое семья.

— Ты только что хвалил его именно за сильную любовь к близким.

— К его собственным. Но он совершенно недооценивал чувства, какие я не мог не испытывать к моему сыну. Тем более единственному. Горе тому, кто попробует отнять его у меня.

У меня на языке вертелись тысячи комментариев, но я смолчал. Если бы Винсент хоть чуточку любил своего сына, он прежде всего никогда бы не разлучил его с матерью.

Винсент набрал в грудь воздуху, обвел взглядом окрестности. Один из его подручных сплюнул в песок, другой потянулся за брошенной наземь лопатой.

— Много лет назад я решил призвать тебя к ответу, — сказал Винсент. — Чтобы ты понес заслуженное наказание. Даже в самых смелых фантазиях я не мог себе представить, что именно Сара обеспечит мне такую возможность. Втянет тебя в эту заваруху — вдобавок после своей смерти — и даст мне фантастический шанс навести порядок. Пожалуй, именно это слегка меня раздражает — что я потратил чертовски мало энергии. Мерзость, в которой ты бултыхался последние недели, — результат операции, которую я изначально задумал, чтобы наказать Сару, а не тебя. Операция давно завершилась, цель была достигнута. А потом вдруг возник не кто-нибудь, а именно ты. На тебя я бы охотно потратил куда больше сил. Но с другой стороны… Не надо забывать, что я сумел превратить твою жизнь в ад как раз благодаря Саре и Дидрику. Не будь их, моя месть тебе наверняка бы выглядела абсолютно иначе.

Он покачал головой.

Я несколько раз моргнул. Зрение работало хуже обычного, да и различать слова становилось все труднее. Нюансы исчезли, осталась только сама суть сказанного: ничто из случившегося за последние недели изначально не имело ко мне касательства. Я оказался просто втянут в историю. И Люциферу это было очень на руку.

— И зачем давать мне задание найти того, кто подставлял меня под два убийства? Я понимаю, зачем искал Мио, но вот это… все же непонятно.

Винсент склонил голову набок.

— Что ты видишь, глядя на Дидрика? — спросил он.

Я не мог ответить, и он ответил сам:

— Ты видишь чертовски честного человека. Из тех, кто никогда не делает ошибок, всегда поступает правильно. Я с трудом поверил ему, когда он взял на себя ответственность за смерть Бобби и Дженни. Существовал известный риск, что все стало сложнее, чем я думал, сидя в Техасе. Мне нужна была уверенность. Но сейчас это уже не так важно. Ты здесь и понесешь наказание. Это единственное, что идет в расчет.

Единственное, что идет в расчет. Даже больше, чем факт, что Мио исчез?

Я попытался выиграть время.

— Сара знала, что у нас с тобой один отец?

Можно бы поставить вопрос и по-другому. Спросить, знала ли Сара, что мы братья. Но это слишком уж сильно сказано.

— Она знала, что я как-то связан со Швецией. А еще знала, что я терпеть тебя не могу. Глупо с моей стороны сообщать подобную деталь, но я всего-навсего человек. Если ненавидишь кого-то так, как я ненавижу тебя, трудно скрыть свою ненависть.

Ненависть. Жаркая, раскаленная ненависть. Я должен узнать ее причину. Прежде чем все закончится, прежде чем умру.

— Почему? — спросил я.

Слово выдохнулось само, вылетело шепотом. В левом плече возникла колющая боль. Я пытался пошевелить плечом. Без толку.

— Потому что ты предатель!

Его крик словно удар в лицо. Я невольно отшатнулся.

— Черт побери, я никого не предавал. Ты имеешь в виду Тони? Да я понятия не имел, что он мой брат.

— Думаешь, я поверю? Думаешь, поверю, что ты случайно вернулся в Техас, выучился на полицейского и стал коллегой собственного брата?

Голос его громыхал так, что едва не оглушил меня. Я пытался держать этот гром на расстоянии, обхватив голову руками, но скоро опустил их. От плеча боль распространилась по всей руке.

— Ясное дело, это была не случайность. Я, черт побери, приехал повидать отца. Познакомиться с ним. А может, и с вами. Я знал про вас. Знал, что мы примерно одного возраста. Но знаете что? Он ответил отказом. Не захотел, чтобы я познакомился с вами. Ни единого разу не пригласил меня к вам домой. Пришлось мне самому выяснять, где вы живете. Так, черт побери, с чего ты взял, будто я знал, что Тони был моим братом? У него — и у тебя — даже фамилия другая, не как у отца.

Я совершенно выдохся после этих слов, пришлось замолчать, перевести дух.

— Да, у нас мамина фамилия.

— Ты в самом деле выбрал достойный способ почтить своего отца, — сказал я, стиснув зубы. — Стал крутым мафиозным боссом, который торгует женщинами и наркотой и убивает людей как на конвейере. Думаешь, он бы гордился?

Не знаю, откуда у меня взялись силы повысить голос. Перед глазами мельтешили искры, я опустился на колени и в тот же миг получил от Винсента пинок по голове. Я рухнул прямо в песок, остался лежать. Винсент, расставив ноги, стоял надо мной.

— Нечего рассуждать тут об отцовской гордости, — сказал он. — Если бы не я, мама и Саймон после смерти отца никогда бы не справились. Тебе известно, что он покончил с собой?

Вот этого я не знал. Знал только, что он умер, и все.

— Отец был слабым человеком, — сказал Винсент. — В точности как Тони. Не думай, будто они могли что-то с этим поделать, нет, не могли. Но мы, остальные, делали что могли. И ты должен был поступить так же. Мы всегда знали, кто ты. И знаем, что и ты знал, кто мы.

Я медленно шевельнул головой на песке. Я умирал, в этом не было сомнений.

— Это неправда, — прошептал я. — Тони был на год моложе меня. Мне в голову не приходило…

— Не лги!

Новый пинок Винсента, на сей раз в пах.

— Не лги! Отец говорил, что рассказывал про нас! Тони ты нравился. Он говорил нам, что, если бы мы дали тебе время, ты бы наверняка сам открылся. Но ты не открылся. Даже после того, как Тони поддержал тебя той окаянною ночью, когда ты застрелил подростка. До чего может дойти человеческий сволочизм?

Я съежился, ожидая нового пинка. Но ни пинков, ни ударов не последовало.

— После этого Тони больше не захотел работать с тобой. Попросил перевода, но поверь — он никогда не терял надежды. А потом ты совершил самый непонятный поступок. Уехал. Уволился и уехал на родину. Мерзавец! После этого папаша запил. Потом Тони умер, и все кончилось. Папаша вконец опустился и больше не выкарабкался. Ты понимаешь, что разрушил нашу семью?

Я понимал, что́ он говорит, но не мог все это принять. У меня не было причин думать, что он лжет. Отец наверняка так говорил, внушал им, что по моей вине его жизнь пошла к чертовой матери. Но мы с мамой, мы-то знали правду.

— Это твой отец разрушил мою семью, — сказал я. — А не наоборот, Винсент.

— Наш отец! — гаркнул Винсент. — Наш! А не мой!

Мне хотелось кричать. От боли в руке и от протеста. У меня не было отца, которого я хотел признать своим. Вообще не было. И нечего тут тыкать мне в нос каким-то отцом. Но я не мог вымолвить ни слова.

— Когда папа умер, мне пришлось стать главой семьи. Потому что мама и Саймон… Саймон чертовски хороший малый. Только вот не особенно смышленый. У него есть свои кафе, но на большее он не способен. Например, он так и не узнал, что случилось на этом месте. Он бы проболтался. Не по злобе, просто не выдержал бы. Можешь сколько угодно презирать, кем я стал, но мне удалось то, чего ты никогда не достигнешь: я теперь невосприимчив к бедам. Я управляю своей частью мира так, как хочу. Понятно тебе? Понятно? Ко мне и к моим людям не подступиться.

Но Мио он потерял. Родного сына. Если бы Сара догадывалась, каким силам бросила вызов. Нет никого опаснее людей, которыми движут личные — и нездоровые — мотивы. Они никогда не идут на компромиссы, вот в чем штука. Потому я и лежал в песке, а смерть стояла в метре от моего лица. Вопрос сейчас лишь в том, какая смерть придет первой. Левая рука онемела. Я не сомневался, что со мной случился инфаркт. Еще один слабый брат в семье. Но не тот, над кем бы Винсент сжалился, это ясно.

Привычным жестом он извлек из кобуры под пиджаком большой револьвер. Сам я оставил пиджак в гостинице. Мне больше нравится в одной рубашке.

— Ты знаешь, как умер Тони?

Я не ответил.

По словам Джоша Тейлора, его застрелили при исполнении.

— В отчете записали, что его застрелили, что он угодил в засаду. Того, кто это сделал, так и не нашли. Знаешь почему?

Я попытался мотнуть головой, прошептал:

— Нет.

— Потому что его нашел я. Саймон об этом не знает, мама тоже. Я восстановил справедливость. Но прежде чем я его пристрелил, отгадай, что он рассказал?

Мой мозг превратился в кашу. На догадки у меня не было сил. Винсент подошел так близко, что я видел тонкие морщинки вокруг его глаз.

— Что он брат того парня, которого ты застрелил, а потом похоронил здесь.

Я моргнул. Невозможно. Совершенно невозможно.

— Вижу, ты удивлен, — сказал Винсент. — Вот и я удивился. Тони-то рассказал про твой безумный выстрел, рассказал, что вы убедились: никто не видел случившегося. Очень жаль, но работали вы из рук вон плохо. Брат парня, которого вы застрелили, сидел в одной из заброшенных автомастерских и все видел. Ему было четырнадцать лет. Ты ведь представляешь себе, что происходит с таким человеком.

Горло перехватило, в глазах потемнело. Быть не может. Никак не может.

— Когда парень достаточно повзрослел, чтобы отомстить, ты уже уехал, — с тяжелым вздохом сказал Винсент. — Остался только Тони, он и расплатился по полной. Теперь ты понимаешь, Мартин? Мало того, что ты сделал брата несчастным, ты отнял у него жизнь!

Вот, значит, почему я должен умереть. Вот почему надо меня убить. Как в этакой ветхозаветной драме: сведение счетов меж двумя братьями.

Небо по-прежнему было темно-синее. В этой синеве сиял желтый месяц. Как там Люси и Белла? — думал я. Останутся ли они в живых. Наверно. Надо верить.

— Прости, — прошептал я. — Но в этом я не виноват.

Слова выговаривались толчками. Боль в груди настолько усилилась, что я едва мог думать о чем-то другом. Последняя мысль была об иронии судьбы, которая ожидала меня: я умру, так и не узнав, куда пропал Мио. Этот призрак, которого никто не мог поймать.

— Ты во всем виноват! — Винсент прижал к моему лбу прохладное дуло револьвера.

— Но Белла и Люси не виноваты, — прошептал я.

— Конечно, нет. Этого достаточно.

Грянул выстрел. Потом еще один. Потом еще и еще, я не мог их сосчитать. Послышались возбужденные голоса и крики, я чувствовал, как все вокруг пришли в движение. Поодаль завыли сирены, откуда-то издалека подлетал вертолет. Когда он приземлился, я уже не чувствовал ничего.

47

После

Первую пулю выпустил из своего револьвера шериф Эстебан Стиллер. Она вошла Люциферу в затылок — мгновенная смерть. Кто умер потом, я не знаю. Завязалась неистовая перестрелка между людьми Люцифера и целой армией полицейских, которые непостижимым образом умудрились прятаться вокруг. Они следовали за мной, когда я первый раз поехал сюда. И, по-видимому, никуда не уезжали.

— Чистейший инстинкт, — сказал Стиллер позднее, когда мы с ним разговаривали. — Я подозревал, что вы поехали разведать обстановку, и оказался прав.

Инстинкт не подвел Стиллера. Он уже несколько лет присматривался к Винсенту, убежденный, что тот куплен Люциферовой организацией. Что мы братья, он не знал. Не знал, что Винсент — Люцифер. Но там, на месте встречи, эта информация не имела для него значения.

— Когда я понял, что он собирается вас пристрелить, пришла пора действовать, — сказал он.

Правда, он забыл рассказать, что подлинным героем был Джош Тейлор. Именно он позвонил шерифу и предупредил, что тот глаз с меня спускать не должен. Потому что, если повезет, я приведу его к самому Люциферу. Стиллеру сообщили, что я въехал в страну, но действовал он недостаточно эффективно. Пока не позвонил Тейлор. Который позвонил и мне, предупредив, что у меня на хвосте половина техасских полицейских.

— Чтобы ты не наделал глупостей и не стал преступником, каким Стиллер все время тебя считал, — пояснил он.

По словам врачей, я был мертв двенадцать минут. А потом три недели лежал в коме. За эти три недели Люси сумела убедить американскую и шведскую полицию, что я был жертвой преступлений, но сам никак не замешан в криминале ни в Швеции, ни в Штатах. Американцы поработали над видеозаписями Вольфганга и сумели сделать их настолько четкими, что стало видно: именно Дидрик перенес тело Элиаса в мой автомобиль. Женщину, однако, не опознали, что для меня роли не играло. Она явно не была мною — вот что главное. Кроме того, Люси доказала, что свидетельница, утверждавшая, будто Дженни сбил “порше”, была подкуплена Дидриком. В итоге мое положение существенно улучшилось.

Последняя эсэмэска, которую я отправил Люси, сыграла для полиции решающую роль.

“Люцифер — мой родной брат”.

Да, именно так я и написал. Не больше и не меньше. Словом, в конце концов вся история разъяснилась. И, увы, стала достоянием широкой общественности. До тех пор были силы, державшие прессу в неведении, перекрывавшие все утечки. Теперь таких сил не существовало. После смерти Винсента его организация рухнула. Одни бросились в бега, спасая свою жизнь, другие предпочли явиться с повинной и получили не слишком большие тюремные сроки, поскольку сдали своих друганов. Во многих странах — я даже перечислить их не берусь — за те три недели, что я пробыл в коме, пресса опубликовала сотни, даже тысячи статей. Только одно Стиллер сумел утаить, неопределенно сославшись на крайне опасные угрозы по моему адресу, — мое имя. Поэтому СМИ именовали меня Коматозником. А в тот день, когда я очнулся, исламские террористы взорвали американское посольство в Иордании. И пробуждение Коматозника отступило в тень перед этим новым кошмаром, так что мировой знаменитостью, как пророчила Люси, я не стал.

Коматозник. Эпитет, от которого Люси сперва расплакалась, а потом рассмеялась, когда я очнулся и выяснилось, что я не овощ. Врачи-то не давали особенно оптимистичных прогнозов. В коме я пробыл долго, и мозг вполне мог сильно пострадать.

“Тогда лучше дайте ему умереть”, — серьезно сказала Люси.

“Ни в коем случае, — ответил врач. — У нас живые остаются живыми. Пусть даже неполноценными. Если он захочет умереть, может покончить с собой”.

Не стану даже пытаться описывать, каково было очнуться после столь долгого беспамятства. Нет смысла. Достаточно сказать, что ничего более отвратительного я никогда не испытывал. Врачи любят использовать слово “неприятно”, говоря о том, что на самом деле просто наводит ужас. Сам я предпочитаю называть вещи своими именами. “Отвратительно” — самое подходящее слово. Еще годится — “жутко”.

Не было и речи о том, чтобы сразу встать и пойти домой. Я вообще не мог подняться. Да и с полицией еще не все уладилось. Люси поработала на славу, но последние детали мне пришлось прояснять самому. Память день за днем возвращалась, примерно в такт с восстановлением подвижности. Лежать в больнице — бесконечное унижение. Находиться под подозрением у полиции — почти то же самое.

— Почему вы встретились именно на старом нефтепромысле? — допытывался шериф Стиллер.

Я ответил, что не знаю. Джош Тейлор, присутствовавший на этом допросе, при упоминании о нефтепромысле потупил взгляд.

Люси все время находилась рядом. Белла тоже. Люси прилетела в Хьюстон вместе с моей дочкой и ее няней Сигне. Белла, по обыкновению, пребывала в лучезарном настроении и покоряла всех, кто ее видел. Один из врачей больницы проверил ее перелом и снял гипс. Что она первым делом и продемонстрировала мне, когда я очнулся:

— Смотри! Обыкновенная рука! Люси поговорила с доктором, и он мне помог.

Да уж, эта Люси мастерица все улаживать.

* * *

И вот однажды во вторник мы приземлились в Арланде. Лето кончилось. Настал сентябрь, моросил дождь, и я старался не думать о том, в какую сумму страховщикам обошлось мое пребывание в больнице. Осень лежала передо мной, как прямая дорога длиною в вечность. Врачи рекомендовали взять больничный по меньшей мере месяца на два. Я обещал последовать их совету. Не дурак ведь, знаю, когда стоит прислушаться к окружающим. Если с тобой еще до сорока пяти лет случается инфаркт — да какой! — надо себя поберечь.

— Начну заниматься спортом, — сказал я Люси в такси по дороге из аэропорта. — Изменю режим питания, может, к диетологу схожу.

Мы втроем сидели на заднем сиденье. Белла посередине. Спала, уткнувшись мне в плечо. Люси молча смотрела в залитое дождем боковое окошко. Я протянул руку, коснулся ее щеки. Белла уткнулась мне в грудь, когда я убрал руку.

— Все хорошо, детка?

По сути, ответ был единственно возможным. Вполне ожидаемым.

— Нет, — сказала Люси. И продолжила: — Все кончено. Понимаешь? Кончено, Мартин.

Как описать шок, волной нахлынувший на меня? Я испугался, и куда больше, чем когда вышел из комы. Не то чтобы я забыл наши прежние ссоры. Но мне казалось, что недели в Техасе кое-что изменили. Что мы сблизились. Я же чувствовал. Всем своим больным телом.

— Ты приехала в Техас. Ты…

Приложив палец к моим губам, она заставила меня умолкнуть.

— Я люблю тебя. — Она заплакала. — Понимаешь? Люблю. Больше всех на свете. Но этого мало. Настоящих отношений между нами нет. И ты действительно их не обещал. Но знаешь… я так не хочу. Только не говори, что можешь измениться, ведь на самом деле ты не можешь. И не изменишься. Понимаешь? Я люблю тебя. Но этого мало. Потому что ты любишь меня не на тех же условиях.

Я запаниковал. Куда больше, чем в тот миг, когда ждал смертельного выстрела. Искал слова, которые могли бы убедить ее, как сильно я люблю ее, как сильно в ней нуждаюсь. Хотел сказать, что не чувствую себя цельным, когда ее нет рядом, что нет у меня друга ближе ее.

Но я не сказал ни слова. Потому что думал обо всем, чего, как я знал, она хочет помимо этого.

Верного любовника.

Общий дом.

Может быть, даже общих детей.

И тут я расплакался, ведь Люси, черт побери, была права. Как всегда, права. Ведь именно этого я ей не дам. Ну, разве только здесь и сейчас. Человек, переживший тяжелую болезнь, становится таким кротким. Летом тоже случались часы слабости, когда я подумывал, что смогу стать таким, кто ей нужен, смогу дать ей то, чего она желает. Ведь она заслуживает этого, как никто другой. Но я слишком эгоистичен для подобных жизненных решений. Знаю ведь, что не смогу измениться так, как необходимо, чтобы поистине целиком принадлежать ей. И, пожалуй, в такой честности по отношению к себе есть здравое зерно.

Мы таковы, каковы есть.

РАСШИФРОВКА ИНТЕРВЬЮ С МАРТИНОМ БЕННЕРОМ (М. Б.)

ИНТЕРВЬЮЕР: КАРЕН ВИКИНГ (К. В.), независимая журналистка

Стокгольм

К. В.: Не знаю, что и сказать. Вы действительно поставили точку? Прямо на месте?

М. Б.: Да.

К. В.: И что теперь?

М. Б.: У нас перерыв. Мы заперли контору, и некоторое время она будет пустовать. Хельмер в оплачиваемом отпуске. Я восстанавливаю здоровье, а Люси временно работает в какой-то компании.

К. В.: Но вы хоть иногда видитесь?

М. Б.: Конечно. Иначе Белла очень бы расстроилась.

К. В.: Как вам кажется, вы будете снова вместе?

(Молчание.)

М. Б.: Это важно, учитывая все, что я рассказал?

К. В.: Не для самой истории. Но в чисто человеческом плане мне ужасно любопытно.

М. Б.: Это лишнее. Ваш предшественник Фредрик никогда не проявлял любопытства.

К. В.: Простите. Как все было, когда вы приехали домой? Я имею в виду убийства, в которых вас подозревали.

М. Б.: Эту проблему мы отчасти решили дистанционно, из Штатов. Шведская и американская полиции были вынуждены сотрудничать. Но кое-что, конечно, пришлось уладить уже дома.

К. В.: Трудно было убедить их, что Дидрик являлся соучастником преступлений?

М. Б.: Нет, ничуть. Хотя… разобраться в сумбуре вокруг Мио поначалу было трудно. Однако мы получили из копенгагенской больницы историю болезни Себастиана, сына Дидрика. Тамошние врачи подтвердили, что после выписки из больницы мальчик и месяца не мог прожить. Поэтому полиции пришлось признать, что ребенок, которого Дидрик и Ребекка выдавали в датской усадьбе за своего сына Себбе, на самом деле был кем-то другим. Они нашли в доме волоски, сделали анализ ДНК и установили, что волоски принадлежат исчезнувшему Мио.

К. В.: Но Мио, наверно, уже не исчезнувший?

М. Б.: Нет.

К. В.: Так что же случилось?

М. Б.: Когда произошла авария, в машине был еще один взрослый. Он-то и забрал Мио с места происшествия и обеспечил его безопасность.

К. В.: Полагая, что Люцифер по-прежнему его разыскивает?

М. Б.: Так он и разыскивал. Как раз тогда.

К. В.: А сейчас? Теперь Мио, надо думать, ничто не угрожает.

М. Б.: Верно.

К. В.: Тогда почему его прячут?

М. Б.: Его не прячут. Он живет с прекрасной приемной мамой, которая всю жизнь будет любить его как родного сына.

К. В.: Но… кто был в машине?

М. Б.: Да ладно, Карен. Вы сами-то как думаете, кто это был?

К. В.: Понятия не имею.

М. Б.: Плохо.

(Молчание.)

К. В.: Может, Ракель Миннхаген, а?

М. Б.: Кто же еще. Обстановка в Стокгольме накалилась, и она уехала в Данию. Дидрик не слишком ей обрадовался. Тогда они как раз ехали в Каструп. Он хотел отправить ее в Испанию. Очевидно, у нее там были друзья, у которых она могла спрятаться.

К. В.: Откуда вам все это известно?

М. Б.: Я разговаривал с ней. В отличие от полиции. Они до сих пор думают, что из детского сада мальчика похитил Дидрик или Ребекка, но мне все равно. В Швеции Ракель была Саре единственным настоящим другом. Она сделала для Сары и Мио очень много хорошего. А что потом Дидрик и Ребекка втянули ее в свой убийственный цирк, так я не считаю, что это ее вина.

К. В.: Значит, полиция не знает о ее причастности?

М. Б.: Нет, и не узнает. Так я и сказал Наде, воспитательнице, которая видела, как Ракель увела Мио. Ракель тяжело переживала случившееся. Ведь она просто желала Мио добра. И отнюдь не случайно устроилась на работу в “Тролльгорден”. Хотела помочь Саре и держала Мио под присмотром, а Дидрик узнал об этом от Сары и использовал, когда понадобилось похитить ребенка. Потом Дидрик звонил ей, требуя помощи во всем, к примеру, в том, чтобы спрятать труп Элиаса, а потом поместить его в мою машину. Если бы она не выполняла его требования, ее бы посадили за похищение Мио.

К. В.: Она в Испании?

М. Б.: Нет, здесь, в Стокгольме. Учится. Когда все улеглось, она вернулась из Испании, и мы устроили так, что Мио был передан властям, без упоминания о ее причастности. Полиция тысячу раз спрашивала, где был Мио после ДТП и до того дня, когда вдруг очутился совсем один на лестнице полицейского управления. Я пожимаю плечами и говорю, что не знаю.

К. В.: Простите, он очутился один на лестнице полицейского управления? В газетах писали…

М. Б.: Там писали, что полиция, проведя огромную работу, отыскала пропавшего Мио. Знаю. Но на самом деле было иначе.

(Молчание.)

К. В.: У меня еще два вопроса.

М. Б.: Выкладывайте.

К. В.: Я не понимаю, как они ухитрились положить Элиаса в ваш багажник. Вы не запираете машину?

М. Б.: Запираю, конечно, однако опытный сыщик вроде Дидрика в два счета откроет такой замок. Только не спрашивайте как.

К. В.: И призовой вопрос: кому отдали Мио?

М. Б.: Ну, как сказать отдали… Он у подруги Бобби. Бобби никогда бы не признали в качестве приемного родителя, но его подруга совсем другая. Она из тех, кому доверяют. Мио узнал ее, хотя они не виделись больше года. Ему нужен именно такой человек, как она. Который знает его историю, знает его корни.

К. В.: А Борис?

М. Б.: Хм, это уже лишний вопрос. У Бориса все хорошо. Но где он, не скажу.

К. В.: А… “порше”?

М. Б.: Отправлен на слом. Я купил себе “мазерати”. Он куда лучше.

К. В.: Значит, все хорошо, что хорошо кончается?

М. Б.: Хорошо, насколько это возможно. Мы живы-здоровы. И это, пожалуй, главное.

К. В.: Вот как. Пожалуй, вы все же можете измениться, невзирая ни на что?

(Молчание.)

М. Б.: Нет, я в это не верю. Ни капельки, если честно.

Примечания

1

Флемингсберг — южное предместье Стокгольма.

2

“Глобен-Арена” — построенная в 1989 г. 85-метровая арена, крупнейшее сферическое сооружение в мире, место проведения концертов и спортивных мероприятий.

3

Норрланд — историческая область в северной Швеции.

4

Сольна — район в пригороде Стокгольма.

5

“История любви” — фильм, снятый в 1970 г. американским режиссером Артуром Хиллером по роману Эрика Сигала (1937–2010).

6

Орста-Хавсбад — курортный поселок примерно в 30 км от Стокгольма.

7

Стрёмстад — шведский город (Бохуслен) в 25 км от границы с Норвегией.

8

Евле — город в центральной Швеции, на берегу Ботнического залива.

9

Юрсхольм — фешенебельный район Стокгольма.

10

Пальме Улоф (1927–1986) — премьер-министр Швеции в 1969–1976 гг. и с 1982 г.; председатель Социал-демократической партии Швеции; убит, преступник так и не найден.

11

Имеется в виду открытый в 2000 г. Эресуннский мост, соединяющий Мальмё с Копенгагеном.

12

Во всяком случае; как бы то ни было (англ.).

13

Долгая поездка на автомобиле (амер. англ.).

14

Исход (лат.).

Content

Кристина Ульсон
Мио-блюз

Вступление. “Кто вы?”

Лотос-блюз Краткое содержание

Часть I “Когда Мио исчез”

1 Воскресенье

2

3

4 Понедельник

5

6

7

8 Вторник

9

Часть II “Я убил человека”

10

11

12

13

14 Среда

15

Часть III “Они умирают”

16

17

18

19

20

21

22

Часть IV “Не волос”

23 Четверг

24

25

26

27

28

29

30

31 Пятница

32

Часть V “Что случилось с Мио?”

33

34

35 Суббота — воскресенье

36

37

38

39

40

41 Понедельник

42

43

44

45

46

47 После

Примечания