Грег Иган

Останови мое падение

МИЛАШКА

Аннотация:

(The Cutie) — 1989 год.

Некоторым людям дети необходимы на биологическом уровне. Но завести семью и собственных родных или даже приёмных детей в мире недалёкого будущего становится всё сложнее. Именно для таких людей и были придуманы «Милашки» — искусственно создаваемые из ДНК своего родителя существа, очень похожие на человеческих детей, но запрограммированные к ранней смерти и отсутствию интеллектуального развития. Главный герой тоже решил приобрести Милашку, но всё пошло не совсем так, как ожидалось…

— Почему ты не хочешь даже говорить на эту тему?

Диана откатилась от меня и замерла в позе эмбриона:

— Мы обсуждали это две недели назад. С тех пор ничего не изменилось, так что какой смысл говорить снова?

Мы провели этот вечер с моим другом, его женой и их шестимесячной дочкой. Теперь я не мог закрыть глаза без того, чтобы снова не увидеть выражение восторга и изумления на этом хорошеньком детском личике, не слышать звук её невинного смеха, не ощутить снова то странное головокружение, которое я почувствовал, когда Розали, её мать, сказала:

— Конечно, ты можешь подержать её.

Я надеялся, что этот визит изменит настроение Дианы. Вместо этого, он тысячекратно умножил моё, переходящее в почти физическую боль, желание стать отцом, а её оставил равнодушной.

Ну ладно, итак, мы биологически запрограммированы любить детей. Ну и что? Так можно сказать о девяноста процентах человеческой деятельности. Мы биологически запрограммированы получать удовольствие от полового акта, но никто, кажется, не возражает, никто не жалуется, что был обманут злой природой и вынужден делать то, что иначе никогда бы не сделал. В конце концов, если кто‑то обстоятельно, шаг за шагом, изложит физиологическую основу получения удовольствия от прослушивания Баха, не предстанет ли это удовольствие примитивной реакцией, биологическим мошенничеством, переживанием столь же пустым, как приход от наркотика, вызывающего эйфорию?

— Ты что, ничего не чувствуешь, когда она улыбается?

— Фрэнк, заткнись и дай мне поспать.

— Если бы у нас была дочка, я бы за ней ухаживал. Я взял бы отпуск на полгода, чтобы ухаживать за ней.

— Ого, полгода, очень щедро! А что потом?

— Потом ещё. Я могу вообще бросить работу, если хочешь.

— А жить на что? Я тебя не буду содержать до конца жизни! Да ну на хрен! Ты ещё потом, небось, и жениться захочешь, а?

— Хорошо, я не перестану работать. Когда она достаточно подрастёт, мы сможем отдать её в детский сад. Почему ты так настроена против? У миллионов людей есть дети, это обычное дело, почему ты выдумываешь все эти препятствия?

— Потому что я не хочу ребёнка. Понимаешь? Вот и всё.

Я посмотрел немного в тёмный потолок, прежде чем сказать не вполне ровным голосом:

— Знаешь, я сам мог бы выносить его. В наше время это абсолютно безопасно, есть примеры тысяч успешно завершившихся мужских беременностей. Из тебя по прошествии пары недель могут взять плаценту и эмбрион и прикрепить к внешней стенке моего кишечника.

— Ты болен.

— Если необходимо, делают даже так, что в пробирке проходит и оплодотворение, и ранее развитие. Тогда от тебя всего лишь потребуется стать донором яйцеклетки.

— Я не хочу ребёнка. Выношенного тобой, выношенного мной, приёмного, купленного, украденного, любого. Заткнись и дай поспать.

* * *

Когда я на следующий вечер пришёл домой, в квартире было темно тихо и пусто. Диана съехала; записка гласила, что она уехала жить к сестре. Это произошло, конечно, не только из‑за детей; в последнее время я вообще начал её раздражать.

Я сидел на кухне и выпивал, задаваясь вопросом, был ли какой‑либо способ убедить ее вернуться. Я знал, что был эгоистичен: без постоянного, сознательного усилия я был склонен игнорировать чувства других людей. И я никогда, казалось, не был в состоянии выдержать это усилие достаточно долго. Но ведь я старался, не так ли? Чего большего она могла ожидать?

Когда я совсем напился, я позвонил её сестре, которая даже не пригласила её. Я повесил трубку и огляделся вокруг, ища что бы сломать, но потом вся моя энергия иссякла, и я улёгся тут же на полу. Я пытался плакать, но ничего не получалось, так что вместо этого я уснул.

* * *

Суть биологических стимулов в том, что мы легко можем обмануть их, мы научились удовлетворять наши тела, устраняя эволюционные причины действий, доставляющих нам удовольствие. Непитательная еда может отлично выглядеть и быть вкусной. Секс, не приводящий к беременности, может, несмотря на это, быть так же хорош. Думаю, в прошлом, животное было единственной возможной заменой ребёнку. Купить кота — вот что мне надо было сделать.

* * *

Спустя две недели после того, как Диана покинула меня, я купил набор «Милашка», через систему электронных платежей с Тайваня. Ну, когда я говорю «Тайвань», я имею в виду, что первые три цифры кода системы платежей означают Тайвань. Иногда, это означает что‑то географически реальное, но обычно — нет. У большинства из этих маленьких компаний нет помещений, они — лишь мегабайты данных, которыми манипулируют при помощи программного обеспечения международной торговой сети. Клиент связывается с их локальным узлом, выбирает компанию и код продукта, и если подтверждается банковский или кредитный баланс, заказы размещаются у различных производителей компонентов, транспортных контор и фирм, занимающихся сборкой. Сама компания ничего не перемещает, только данные.

Хочу особо отметить: я купил дешевую копию. Пиратка, клон, аналог, контрафактная версия, называйте её, как вам больше нравится. Конечно, я чувствовал себя немного виноватым, и немного жадиной, но кто может позволить себе платить в пять раз больше за подлинный, сделанный в Сальвадоре, американский продукт? Да, это грабёж по отношению к тем людям, которые потратили время и деньги на исследования и разработку этого продукта, но что они ждут, когда ломят такую цену? Почему я должен оплачивать кокаиновые предпочтения шайки калифорнийских спекулянтов, которые десять лет назад сделали удачную ставку на некоторую биотехнологическую корпорацию? Лучше уж мои деньги пойдут какому‑нибудь пятнадцатилетнему хакеру из Тайваня, или Гонконга, или Манилы, который занимается этим для того, чтобы его братья и сестры не должны были трахаться с богатыми туристами, чтобы выжить.

Понимаете, какие у меня были прекрасные устремления?

«Милашка» имеет почтенную родословную. Помните куклы «Детишки из капустной грядки»?[1] Свидетельство о рождении прилагается, врожденные дефекты по желанию. Беда была в том, что эти вещи просто были, а реалистичная робототехника для куклы просто слишком дорога, чтобы быть практичной. Помните видео Бэби? Компьютерные кроватки? Идеальный реализм, так долго, пока вы не захотите, открыть стекло и приласкать ребенка.

Конечно, я хотел не «Милашку»! Я хотел настоящего ребенка! Но как? Мне было тридцать четыре года, недавно неудачно закончились очередные отношения. Какой у меня был выбор?

Я мог бы возобновить поиски женщины, которая (а) хочет иметь детей, (б) пока их не имеет и (в) способна вытерпеть совместную жизнь с таким дерьмом, как я, подольше, чем пару лет.

Я мог попытаться проигнорировать или подавить мое неблагоразумное желание быть отцом. Интеллектуально (во всех смыслах) у меня не было потребности в ребенке; в самом деле, я мог бы легко придумать с полдюжины безупречных аргументов против принятия такого бремени. Но это было как будто сила (бесстыдно наделённая человеческими качествами), которая ранее направляла меня заниматься безудержным сексом, наконец, узнала о контроле над рождаемостью, и так ловко решила сместить мое внимание на одно звено дальше по испорченной причинно‑следственной цепи. Как подросток постоянно мечтает о сексе, так и я постоянно мечтал об отцовстве.

Или.

Ах да! Хвала современным технологиям! Ничто не сравнится с третьей возможностью — создать иллюзию свободы выбора!

Я мог бы купить «Милашку».

По закону, «Милашки» — не люди, поэтому, независимо от вашего пола, процесс рождения сильно упрощён. Адвокаты не нужны, нет нужды информировать ни единого бюрократа. Неудивительно, что «Милашки» так популярны сейчас, когда контракты на усыновление, суррогатное рождение или даже ЭКО[2] с донорскими клетками занимают сотни страниц, а пункты брачного контракта, связанные с детьми, требуют больших переговоров, чем соглашение о разоружении.

Как только с моего счёта списали деньги, управляющее программное обеспечение загрузилось на мой терминал. Сам набор прибыл через месяц. Этого времени мне хватило, чтобы, играя с моделирующей графикой, выбрать внешность, именно такую, как я хотел. Голубые глаза, лёгкие светлые волосы, круглолицая, с пухлыми ручками и ножками, с курносым носом…, мы, программа и я, построили такого стандартного маленького херувима. Я выбрал девочку, ведь я всегда хотел девочку. Однако, «Милашки» живут не так уж долго, так что пол не имеет особого значения. Они неожиданно и тихо уходят в четыре года. Смерть такой крохи трагична, и разбивает сердце. Можно уложить её, всё ещё одетую в праздничное платье с четвёртого дня рождения, в обитый сатином гроб и в последний раз поцеловать, желая спокойной ночи, прежде, чем она уйдёт на небо «Милашек».

Конечно, это было отвратительно. Я знал, что это непристойно, внутри меня всё сжималось от боли и отвращения к тому, что я делал. Но это было возможно, а я считаю, возможному трудно сопротивляться. Более того, это было легально, просто, и даже дёшево. Поэтому, я продолжил, шаг за шагом, прислушиваясь к себе, поражаясь, ожидая, когда же я опомнюсь, приду в себя и отброшу всё это прочь.

Хотя «Милашки» формируются из человеческих зародышевых клеток, их ДНК подвергаются сильному воздействию до оплодотворения. С помощью изменения гена, кодирующего один из протеинов, используемых для построения стенок клеток крови, формирования эпифиза, надпочечников и щитовидной железы (тройная поддержка, чтобы наверняка), к критическому возрасту вырабатываются энзимы, разрывающие эти модифицированные протеины, гарантируя младенческую смерть. Из‑за экстремального искажения генов, контролирующих эмбриональное развитие мозга, гарантируется неполноценный интеллект (и, следовательно, неполноценный юридический статус). «Милашки» могут улыбаться и ворковать, гулить, смеяться, лепетать, пускать слюни, плакать, хныкать и толкаться, но на пике своего развития они глупее обычного щенка. Обезьянки намного умнее их, золотая рыбка лучше выполнит (тщательно выбранный) тест на интеллект. Они никогда не научатся как следует ходить, или есть без посторонней помощи. Понимание речи, не говоря уже об её использовании, полностью исключено.

Короче, Милашки идеально подходят для людей, у которых сердце тает от очарования маленького ребенка, но кто не хочет в перспективе грубых шестилеток, бунтующих подростков или стервятников средних лет, которые, сидя у смертного одра родителей, думают только о завещании.

Пиратская копия или нет, но сам процесс был определённо хорошо отлажен: всё, что я должен был сделать, это подключить Черный ящик к моему терминалу, включить, оставить его так на несколько дней, пока различные ферменты и вспомогательные вирусы шьют заказ, а затем залить свою семенную жидкость в трубку A.

Трубка A предлагала убедительный псевдо‑вагинальный дизайн и реалистично пахнущее внутреннее покрытие, но, должен признаться, что несмотря на мое отсутствие концептуальных трудностей с этим действием, мне понадобилось сорок минут, чтобы завершить его. Неважно, кого я вспоминал, неважно, что воображал, какая‑то часть моего мозга постоянно использовала право вето. Но я где‑то читал, что умный исследователь обнаружил, что собаки с удалённым головным мозгом всё ещё могли механически осуществлять совокупление; спинной мозг, очевидно, это всё, что требуется. Ну, в конце концов у моего спинного мозга получилось, и терминал вспыхнул саркастическим сообщением «молодец»! Надо было мне пробить его кулаком. Надо было мне изрубить черный ящик топором и бегать по комнате, крича бессмысленные стихи. Надо было мне купить кошку. Хорошо когда есть о чём сожалеть, не так ли? Я уверен, что это является важной частью человеческого бытия.

Спустя три дня я должен был лечь рядом с черным ящиком и подставить своё пузо под его жестокий коготь. Оплодотворение прошло безболезненно, даже несмотря на угрожающий внешний вид приспособлений робота; участок кожи и мышц был локально обезболен, а затем быстрое погружение иглы доставило предварительно упакованный биологический комплекс, защищённый специальной оболочкой от ненормальной среды моей брюшной полости.

Дело сделано. Я забеременел.

* * *

Через несколько недель беременности, все мои сомнения и отвращение, казалось, исчезли. Ничто в этом мире не могло быть прекраснее и правильнее того, что я делал. Я каждый день выводил на свой терминал имитацию плода, может, и не вполне реалистичную, но определённо, милую, она была тем, за что я заплатил. Потом, положив на живот руку, я глубоко задумывался о магии жизни.

Каждый месяц я ходил в поликлинику на УЗИ, но от предложений провести систему генетических тестов отказывался; мне не понадобилось бы отказываться от эмбриона не того пола или с неудачным цветом глаз, ведь я сразу позаботился об этих параметрах.

О том, что сделал, я не говорил ни с кем из знакомых; я поменял врачей, и договорился уйти в отпуск после того, как стало слишком заметно (до этого мне удавалось отделываться шутками о количестве выпитого пива). Под конец на меня уже начинали таращиться в магазинах и на улице, но я выбрал низкий вес при рождении, и никто не мог с уверенностью определить, что я не просто страдаю ожирением. (На самом деле, по рекомендации инструкции по эксплуатации, я мог бы намеренно набрать вес до беременности; это очевидно полезный способ запасти энергию для развития плода). И если кто‑нибудь, кто видел меня, угадал правду, так что из этого?

В конце концов, я не совершал преступления.

* * *

Освободившись от работы, я дни напролёт смотрел телевизор, читал книги по уходу за детьми, расставлял то так, то эдак кроватку и игрушки в углу моей комнаты. Не помню точно, когда я выбрал имя: Энджела. Тем не менее, решения своего я никогда не менял. Я вырезал это имя на спинке кроватки ножом, представляя, что пластик — вишнёвое дерево. Я подумывал вытатуировать его на плече, но потом мне показалось это неуместным между отцом и дочерью. Я громко повторял это имя в пустой квартире, слишком долго, чтобы проверка акустики послужила бы оправданием; я время от времени брал телефонную трубку и говорил:

— Вы можете быть потише, пожалуйста! Энджела пытается спать!

Не будем искать оправданий. Я был не в своём уме. Я знал, что был не в своём уме. Я винил в этом, с прекрасной неопределённостью, гормональные эффекты из‑за секреции плаценты в мою кровь. Конечно, беременные женщины не сходят с ума, но они лучше приспособлены, как биохимически, так и анатомически, для такого состояния, как моё. Пучок радости в моем животе рассылал все виды химических сообщений в, как он думал, женское тело, так стоило ли удивляться, что я стал немного странным?

Конечно, также присутствовали и более приземленные эффекты. Утреннее недомогание (на самом деле, тошнота в любое время дня и ночи). Обостренное чувство запаха, а иногда сбивающая с толку гиперчувствительность кожи. Давление на мочевой пузырь, опухшие икры ног. Не говоря уж о простой, неизбежной, изнуряющей неуправляемости тела, которое не просто потяжелело, но изменило форму на самую неудобную, какую только я мог себе представить. Я говорил себе много раз, что я получаю бесценный урок, что, испытав это состояние, этот процесс, так знакомый многим женщинам, но неизвестный для всех, кроме горстки, мужчин, я наверняка стану лучше, мудрее. Как я уже говорил, я был не в своём уме.

* * *

Ночью, перед тем как лечь в больницу на кесарево сечение, я видел сон. Будто ребенок появился, но не из меня, а из черного ящика. Ребёнок был покрыт темной шерстью, у него был хвост и огромные, как у лемура, глаза. Возможно он был красивее, чем я думал. Поначалу я всё не мог понять, похож ли он больше на молодую обезьянку или котенка, потому что иногда он ходил на четвереньках как кошка, а иногда приседал, как обезьяна, а хвост, кажется, одинаково подходил для обоих вариантов. В конце концов, я вспомнил, что котята рождаются с закрытыми глазами, так что должно быть это была обезьянка.

Он промчался стрелой по комнате, а потом спрятался под моей кроватью. Я достал его оттуда, но затем оказалось, что у меня в руках лишь старая пижама.

Я проснулся от невыносимого желания пописать.

* * *

Персонал больницы занимался мною без единой шутки. Что же, полагаю, я заплатил достаточно для того, чтобы меня не высмеивали. У меня была отдельная комната (как можно дальше от родильного отделения).

Десять лет назад, моя история, возможно, просочилась бы в прессу, и операторы с репортёрами толпились бы у моей двери. Но, к счастью, рождение «Милашки», даже отцом‑одиночкой, давно не новость. Сотни тысяч «Милашек» уже жили и умирали, так что я не был первопроходцем. Газеты не станут предлагать мне десять годовых зарплат за странную и шокирующую историю моей жизни. Телеканалы не будут претендовать на право показать в прайм‑тайм крупным планом мои слёзы на похоронах моего милого неполноценного ребёнка.

Споры об изменениях репродуктивных технологий полностью себя исчерпали. Если их исследователи хотят вернуться на первые страницы — им понадобится квантовый скачок. Без сомнения, они над эти работают.

Всё было сделано под общим наркозом. Я очнулся с головной болью, похожей на удары молотка, и с таким вкусом во рту, как будто меня стошнило тухлым сыром. В первый момент, я шевельнулся, не подумав о своих швах, и это был последний раз, когда я сделал такую ошибку.

Мне удалось поднять голову.

Она лежала на спине в центре кровати, которая теперь выглядела большой, как футбольное поле. Её розовое в складочках, как и у любого другого ребенка, лицо морщилось, глаза закрыты. Вдох, потом стон, ещё вдох, снова стон, как если бы плакать было столь же естественно, как дышать. У неё были густые темные волосы (программа говорила, что так и будет, и что вскоре они выпадут и отрастут светлые). Я с трудом поднялся на ноги, не обращая внимания на пульсирующую боль в голове, наклонился над спинкой кроватки и нежно потрогал пальцем её щеку. Она не перестала стонать, но открыла глаза, и, да, они были голубыми.

— Папочка тебя любит, — сказал я, — папочка любит тебя, Энджела. Она закрыла глаза, очень глубоко вздохнула, потом громко заплакала. Я нагнулся, и с ужасом, с головокружительной радостью, с бесконечной осторожностью в каждом движении, с тщательным вниманием, взял её на руки, прижал к груди, и долго‑долго держал.

Через два дня они отправили нас домой.

* * *

Все работало. Она продолжала дышать. Она пила из своей бутылки, пачкала пеленки, иногда плакала в течение нескольких часов, и даже спала.

Каким‑то образом мне удалось перестать думать о ней как о Милашке. Я выбросил черный ящик, его задача выполнена. Я сидел и смотрел, как она следит взглядом за блестящей игрушкой, которую я подвесил над кроваткой, я смотрел, как она учится следовать глазами за движениями игрушки, когда я её раскачиваю, кручу и позваниваю ей, я смотрел, как она пытается тянуться к игрушке ручками, пытается тянуться всем телом, разочарованно кряхтя, но иногда очаровательно воркуя. Тогда я подбегал, наклонялся над ней и целовал её в нос, отчего она хихикала, и повторял снова и снова: «Папа любит тебя!» Да, люблю!

Я уволился с работы, когда мой отпуск закончился. У меня было достаточно сбережений, чтобы скромно жить годами и не столкнуться с перспективой оставлять Энджелу с кем‑то ещё. Я брал её с собой в магазин, и все в супермаркете были покорены ее красотой и очарованием. Я жаждал показать ее моим родителям, но они задавали бы слишком много вопросов. Я порвал со всеми друзьями, никого не впускал в квартиру и отказывался от всех приглашений. Мне стала не нужна работа, не нужны друзья, не нужен никто и ничто, кроме Энджелы.

Я был так счастлив и горд, когда она впервые протянула руку и сжала мой палец, когда я им помахал перед ее лицом. Она пыталась тянуть его в рот. Я сопротивлялся, дразня ее, то отбирая мой палец и отодвигая его подальше, то вдруг предлагая его снова. Она смеялась этому, будто с полной уверенностью знала, что, в конце концов, я прекращу сопротивление и позволю отправить свой палец прямиком в её липкий рот. И когда это произошло, и вкус оказался ей неинтересным, она оттолкнула мою руку с удивительной силой, не переставая хихикать.

Она опережала график развития на месяцы, сумев сделать это в ее возрасте. «Ты моя маленькая умница!» — сказал я, наклонившись слишком близко к ее лицу. Она схватила мой нос и разразилась ликованием, пиная матрас, издавая воркующие звуки, которых я никогда не слышал раньше, красивой, нежной последовательности тонов, где каждая нота перетекала в следующую, почти как в птичьей трели.

Я фотографировал ее еженедельно, наполняя альбом за альбомом. Я покупал ей новую одежду, прежде чем она вырастала из старой, и новые игрушки, прежде чем она хотя бы прикасалась к купленным неделю назад. «Путешествие расширит твой кругозор,» — сообщал ей я каждый раз, когда мы готовились к прогулке. После того, как я стал возить её в лёгкой детской коляске, где она могла сидеть и видеть больше, чем просто небо, её удивление и любопытство стали источниками бесконечной радости для меня. Проходившая мимо собака могла заставить её подпрыгивать от радости, голубь на тропинке был причиной шумного праздника, а на автомобили, которые вели себя слишком громко, Энджела гневно хмурилась, отчего я смеялся до изнеможения, увидев как картинно её крошечное лицо выражает неприязнь.

И только когда я сидел слишком долго, наблюдая, как она спит, слушая слишком внимательно ее ровное дыхание, шепот в моей голове пытался напоминать мне о предопределённости её смерти. Я заглушал его криком, безмолвно крича ему всякую ерунду, непристойности, бессмысленные обвинения. А иногда я принимался тихо петь или мурлыкать колыбельную, и если Энджела шевелилась под моё пение, я считал это знаком победы, верным доказательством того, что злой голос лжёт.

Но в то же время, в определенном смысле я не обманывал себя ни на минуту. Я знал, что она умрет, когда придёт время, как сто тысяч других умерли до неё. И я знал, что единственным способом мириться с этим было ожидать ее смерти, делая вид, что это никогда не произойдёт, и лечить ее так же, как настоящего, человеческого ребенка, в то же время сознавая, что она не более, чем очаровательное домашнее животное. Обезьяна, щенок, золотая рыбка.

* * *

Вы когда‑нибудь делали что‑нибудь такое неправильное, что это утащило бы всю вашу жизнь в душное черное болото в мрачной стране ночных кошмаров? Вы когда‑нибудь делали выбор настолько глупый, что он отменял одним махом всё хорошее, что вы когда‑либо сделали, делал недействительными все счастливые воспоминания, превращал всё, что в мире было красивым, в уродство, а последние следы самоуважения в уверенность, что вам лучше бы никогда не родиться?

Я делал.

Я купил дешевую копию комплекта Милашка.

Надо было купить кота. Котов в нашем доме держать запрещено, но, всё равно, надо было купить. Я знал тех, у кого есть коты, я люблю котов. Коты — сильные личности. Кот мог бы быть компаньоном, которому я дарил бы привязанность и внимание, не потакая своей одержимости: если бы я попытался одеть кота в детское платьице и покормить из бутылочки, он расцарапал бы меня в клочья, а потом заставил бы съёжиться моё чувство собственного достоинства своим презрительным, уничижительным взглядом.

Как‑то раз я купил Энджеле новые бусы, сделанные наподобие счётов из десяти ярких разноцветных шариков, чтобы подвесить над ней в её кроватке. Она смеялась и хлопала в ладошки, когда я всё установил, её глаза сверкали озорством и восторгом.

Озорством и восторгом?

Я вспомнил, что читал где‑то, что улыбку у совсем маленьких детей вызывает ни что иное, как запах, и вспомнил своё раздражение; не самим фактом, а автором, которому обязан за его самодовольное распространение такой нудной истины. И я подумал, что эта за волшебная вещь называется человечностью вообще? Может это свойство, по крайней мере наполовину, мы сами приписываем тому, что наблюдаем?

Озорство? У тебя? Никогда! Я наклонился и поцеловал ее.

Она захлопала в ладоши и сказала, очень ясно: «Папа!»

* * *

Все врачи, с которыми я встречался, были полны сочувствия, но ничего не могли поделать. Бомба замедленного действия у неё внутри — это слишком значительная её часть. Эту функцию набор прекрасно выполнил.

Она день ото дня становилась умнее, постоянно подхватывая новые слова. Что же мне было делать?

(a) Не обращать на неё внимания?

(б) Не кормить?

(в) Уронить её? Или

(г) ни один из вышеперечисленных вариантов?

Ладно, я немного не в себе, но ведь ещё не совсем ненормальный: я ещё немного вижу разницу между взломом её генов и нападением на живое, дышащее тело. Да, если я сконцентрируюсь изо всех сил, клянусь, я увижу разницу.

На самом деле, я думаю, что я справляюсь на удивление хорошо: Я никогда не показываю слабость перед Энджелой. Я прячу всю свою тоску, пока она не засыпает.

Аварии случаются. Никто не идеален. Ее смерть будет быстрой и безболезненной. Дети умирают во всем мире все время. Видите? Есть много ответов, много звуков я могу издать моими губами, пока я жду проходит желание убить нас обоих, прямо сейчас; чисто эгоистичное желание закончить свое собственное страдание. Я не буду делать это. Врачи и все их тесты все еще могут быть неправильным. Еще может быть чудо, которое может спасти ее. Я должен продолжать жить, не смея надеяться. И если она умрет, то я последую за ней.

Есть один вопрос, ответ на который я никогда не получу. Он преследует меня бесконечно и ужасает меня больше, чем мои чернейшие мысли о смерти: если бы она никогда не сказала ни слова, я бы действительно обманывал себя, полагая, что ее смерть была бы менее трагичной?

Перевод: любительский

АКСИОМАТИК

Аннотация:

(Axiomatic) — 1990 год.

Пять лет назад Эми была убита. Сегодня Марк собирается покончить с болью раз и навсегда — или вживив имплантант, или убив преступника.

… как будто твой мозг был заморожен в жидком азоте, а потом разбился на тысячу осколков!

Я протиснулся мимо тинейджеров, болтавшихся у входа в Магазин имплантов, без сомнения, надеявшихся, что появится служба новостей с головидения и спросит, почему они не в школе. Когда я проходил, они изображали рвоту, словно видеть того, кто уже не подросток и одет как участник Бинарного поиска, им было физически отвратительно.

Ну, может и так.

Внутри было почти пусто. Интерьер напомнил мне магазин видеодисков; витрины были практически такие же, и многие из логотипов поставщиков были те же самые. Каждый стеллаж был маркирован: «Психоделика», «Медитация и исцеление», «Мотивация и успех», «Языки и технические навыки».

Каждый имплант, хоть и был размером меньше полумиллиметра, был в упаковке размером со старомодную книгу, с безвкусными иллюстрациями и несколькими строками устаревших гипербол из маркетингового словаря или какими‑то цитатами известных людей.

«Стать Богом!»

«Стать Вселенной!»

«Максимальное понимание!»

«Окончательное знание!»

«Запредельное путешествие!»

и даже вечное

«Этот имплант изменил мою жизнь!»

Я взял коробку с маркировкой «Ты великолепен!», в сверкающей суперобложке с отпечатками потных пальцев и ошеломлённо подумал: если я это куплю и использую, я, на самом деле, в это поверю. Никакое количество доказательств, что это не так, физически не сможет изменить моё мышление. Я положил её обратно на полку рядом с «Миллиардом любви к себе» и «Мгновенной силой воли, мгновенным богатством».

Я точно знал, как маркировано то, зачем я пришёл, и я знал, что этого не было на витрине, но продолжал рассматривать, отчасти из чистого любопытства, отчасти — просто чтобы дать себе время.

Время ещё раз обдумать последствия. Время, чтобы одуматься и бежать.

На обложке «Синестезия» был изображён восторженный человек с радугой, пронзающей его язык и нотными линейками, проходящими сквозь его глаза. Рядом с ней, выносящий мозг пришелец хвастался таким эксцентричным ментальным состоянием, что даже если бы вы это испытали, всё равно не поняли бы, что это такое! Технология имплантов первоначально разрабатывалась чтобы обеспечить мгновенные навыки владения языком для деловых людей и туристов, но после провала с продажами и поглощения индустрией развлечений, появились первые рыночные импланты: что‑то среднее между видеоиграми и галлюциногенными лекарствами. За несколько лет, уровень ошибок и нарушений в них значительно вырос, но всё же этим трендом можно было пользоваться; после определённого момента, преобразование нейронных связей вытеснило такие странные развлечения, а пользователь, вернувшийся к нормальной жизни, почти ничего не помнил.

Все первые импланты следующего поколения, так называемые аксиоматики, были сексуального характера; вероятно, для начала это было технически наиболее просто. Я подошёл к секции эротики, посмотреть, что было доступно, или, хотя бы, что могло быть открыто выставлено. Гомосексуальность, гетеросексуальность, аутоэротизм. Ассортимент безобидных фетишистов. Эротизация различных непривлекательных частей тела. Я удивлялся, почему кто‑то предпочитает перепаивать свои мозги, чтобы заставить себя страстно желать сексуальных практик, которые иначе казались бы отвратительными, или нелепыми, или просто скучными? В угоду требованиям партнёра? Возможно, хотя такую экстремальную покорность было трудно представить, и вряд ли она была распространена достаточно широко, чтобы оправдать размеры этого магазина. Для включения в их собственную сексуальную идентичность, которая без этой помощи только раздражала бы и мучила их, для победы над их комплексами, неуверенностью или отвращением? У каждого есть противоречивые пристрастия, люди могут уставать как от желания, так и от нежелания одного и того же. Я прекрасно это понимал.

На следующем стеллаже была религиозная подборка, от амишей до дзена. (Неодобрение амишами подобных технологий, вероятно, не было проблемой; практически все религиозные импланты позволяли пользователю справиться с намного более странными противоречиями.) Там даже был имплант с названием «Нецерковный атеист» (Вы хотите считать, что эти истины очевидны!). Однако «Сомневающихся агностиков» здесь не было; видимо, этот магазин был неподходящим местом для сомнений.

Я помедлил пару минут. Всего за пятьдесят долларов я мог бы купить свой детский католицизм, даже если церковь не одобрила бы этого. (По крайней мере, не официально; интересно было бы точно узнать, кто субсидировал это изделие.) Однако, в конце концов, мне пришлось признать, что меня это, на самом деле, не прельщает. Возможно, это решило бы мою проблему, но не так, как я хотел бы её решить, и, в конце концов, я нашёл свой собственный способ, который и был всем смыслом прихода сюда. Использование импланта не лишит меня свободы выбора, наоборот, поможет мне принять его.

Наконец, я собрался с силами и подошёл к прилавку.

— Чем я могу вам помочь, сэр? — Молодой человек радостно улыбнулся, излучая искренность, как будто, на самом деле, наслаждался своей работой. Я имею в виду, ну очень наслаждался.

— Я пришел, чтобы забрать заказ.

— Пожалуйста ваше имя, сэр?

— Карвер. Марк.

Он полез под прилавок и вынырнул со свертком, к счастью, уже завернутым в анонимную коричневую бумагу. Я заплатил наличными, принес ровно $399,95. Все заняло двадцать секунд.

Я вышел из магазина, как больной с облегчением, торжествующий, но истощенный. По крайней мере я наконец‑то купил эту чертову штуку, она была сейчас в моих руках, никто не был замешан, и мне надо было решить, буду я ее использовать или нет.

Пройдя несколько кварталов к железнодорожной станции, я выбросил свёрток в мусорный бак, но почти сразу же вернулся и вытащил его. Я прошёл мимо пары копов, одетых в бронированные костюмы, и представил их глаза, сверлящие меня из‑под их зеркальных защитных щитков, но моя ноша была совершенно легальна. Как могло правительство запрещать устройство, которое лишь вызывало определённый набор верований в том, кто добровольно решил его использовать, не задерживая даже тех, кто естественным образом разделял эти убеждения? На самом деле, это очень просто, ведь законы и не должны быть последовательными, но производителям имплантов удалось убедить общественность, что ограничения их продукции подготовили бы почву для Полиции нравов.

Когда я добрался домой, меня неудержимо трясло. Я положил свёрток на кухонный стол, и стал прохаживаться вокруг.

Это было не для Эми. Я должен был это признать. То, что я по‑прежнему любил её, и всё ещё горевал о ней, не означало, что я делал это для неё. Мне не следовало чернить её память этой ложью.

На самом деле, я делал это, чтобы освободиться от неё. Спустя пять лет, я хотел, чтобы моя бессмысленная любовь, моё бесполезное горе, перестали, наконец, управлять моей жизнью. Никто не может осуждать меня за это.

* * *

Она умерла во время вооруженного ограбления банка. Камеры слежения были отключены, и все, кроме грабителей, провели большую часть времени лицом вниз на полу, поэтому я не узнал всю историю. Она, должно быть, переместилась, отпрянула, посмотрела. Она, должно быть, сделала что‑то, — даже на пике моей ненависти, я не мог поверить, что она была убита по прихоти, без понятной причины.

Я знал, кто нажал на спусковой крючок. Он не был в суде, но клерк в отделе полиции продал мне информацию. Его звали Патрик Андерсон, и, став свидетелем обвинения, он отправил своих подельников за решетку пожизненно, и уменьшил свой срок до семи лет.

Я обратился к СМИ. Омерзительный деятель из криминального шоу взял эту историю, и с неделю разглагольствовал о ней в эфире, разбавляя факты самодовольной болтовнёй, потом ему это наскучило, и он переключился на что‑то другое.

Пять лет спустя Андерсон был выпущен по условно досрочному освобождению (УДО) на 9 месяцев.

Хорошо. Ну и что? Это происходит все время. Если бы кто‑то пришел ко мне с таким рассказом, я бы сочувствовал, но твердо сказал:

— Забудь о ней, она мертва. Забудь его, он мусор. Живи своей жизнью.

Я не забуду ее, и я не забуду ее убийцу. Я любил ее, что бы это ни значило, и в то время как рациональная часть меня приняла ее смерть, остальные части продолжали дергаться, как обезглавленные змеи. Кто‑то еще в том же состоянии, мог превратить дом в храм, покрыть все стены и полки ее фотографиями и памятными вещами, ставить свежие цветы на ее могилу каждый день, и проводить каждую ночь с алкоголем и смотря старые фильмы.

Я этого не делал, я не мог. Это было бы гротеском и ложью, — сентиментальность всегда нам обоим претила. Я сохранил одну фотографию. Мы не делали домашнее видео. Я посещаю ее могилу раз в год.

Однако, несмотря на эту внешнюю сдержанность, моя внутренняя одержимость смертью Эми продолжала расти. Я не хотел, это был не мой выбор, я никак этого не поддерживал и не поощрял. Я не сохранил электронную запись суда. Если люди поднимали эту тему, я уклонялся. Я зарылся в работу; в свободное время читал, или ходил в кино один. Я подумывал о том, чтобы найти кого‑нибудь нового, но так ничего для этого и не сделал, откладывая это до неопределённого будущего времени, когда я снова стану человеком.

Каждую ночь я прокручивал в уме детали этого происшествия. Я думал о тысяче вещей, которые мог бы сделать, чтобы предотвратить её смерть, начиная с того, что мог не жениться на ней (мы переехали в Сидней из‑за моей работы), и заканчивая тем, чтобы волшебным образом появиться в банке, когда её убийца вытащил оружие, швырнуть его наземь и избить до бесчувственности, или ещё хуже. Я знал, что эти фантазии были бессмысленным потаканием собственным слабостям, но это знание не помогало. Если я принимал снотворное, всё просто сдвигалось на дневные часы, и я совершенно не мог работать. (Компьютеры, которыми мы пользуемся, с каждым годом все менее ужасны, но авиадиспетчеры не могут спать наяву.)

Я должен был что‑нибудь сделать.

Месть? Месть — это для умственно отсталых. Я подписывал петиции в ООН, призывая мировое сообщество безоговорочно отменить смертную казнь. Я думал так тогда, думаю так и сейчас. Неправильно было отбирать человеческую жизнь — я с детства всем сердцем верил в это. Возможно, это начиналось, как религиозная догма, но когда я вырос и растерял все нелепые иллюзии, неприкосновенность жизни осталась одним из немногих убеждений, которые, как я решил, стоит сохранить. Помимо некоторых прагматических соображений, человеческое сознание всегда казалось мне самой удивительной, поразительной, божественной вещью во Вселенной. Вините в этом моё воспитание, или мои гены; я не мог недооценивать это, как не мог считать, что один плюс один равно нулю.

Скажи некоторым людям, что ты пацифист — и через десять секунд они изобретут ситуацию, когда миллионы людей умрут в ужасных страданиях, а твои близкие будут изнасилованы и замучены, если ты не вышибешь кому‑нибудь мозги. (По какой‑нибудь надуманной причине просто ранить всесильного безумца невозможно.) Забавно то, что они, оказывается, презирают тебя ещё больше, когда ты признаёшь — да, я сделал бы это, при таких условиях — я убил бы.

Однако, Андерсон, очевидно, не был всесильным безумцем. Я понятия не имел, способен ли он убить снова. Что касается возможности исправления, тяжёлого детства или его заботливого и сострадательного «второго я», которое, возможно, прячется за фасадом брутальной внешности — это меня нисколько не волновало, но, тем не менее, я был убеждён, что убивать его было бы неправильно.

Я впервые купил оружие. Это было легко, и вполне легально; может, компьютеры просто не смогли связать мое разрешение с освобождением убийцы моей жены, или, возможно, связь была обнаружена, но сочтена неважной.

Я записался в спортивный клуб, полный народа, проводившего три часа в неделю, не делая ничего, кроме стрельбы по движущимся мишеням, изображавшим людей. Развлекательное времяпровождение, безобидное, как фехтование; я научился говорить это с невозмутимым видом.

Анонимная покупка боеприпасов у членов клуба была незаконной; пули, испарявшиеся при ударе, не оставляли баллистических доказательств, связывающих их с конкретным оружием. Я просмотрел судебные записи; обычный приговор за владение такими вещами был пятьсот долларов штрафа. Глушитель тоже был незаконным, наказание за владение им — таким же.

Я обдумывал это каждую ночь. И каждую ночь приходил к одному и тому же выводу: несмотря на свою тщательную подготовку, я не собирался никого убивать. Одна часть меня хотела этого, другая — нет, но я очень хорошо знал, какая была сильнее. Я провёл бы остаток жизни, мечтая об этом, прекрасно зная, что никакое количество ненависти, скорби или отчаяния никогда не заставят меня действовать против своей природы.

* * *

Я развернул упаковку. Я ожидал броского насмешливого культуриста, вытаскивающего автомат, но упаковка была невзрачной, однотонно‑серой, без маркировок, только код товара и название торговой фирмы — «Механический сад».

Я заказывал это через онлайн‑каталог, за наличные через общественный терминал, а получателем указал Марка Карвера в филиале Магазина имплантов, в Четсвуде, далеко от моего дома. Всё это было параноидальным бредом, поскольку имплант был легальным, и всё это было вполне разумно, потому, что покупая это, я чувствовал себя гораздо больше встревоженным и виноватым, чем из‑за покупки оружия и боеприпасов.

Описание в каталоге начиналось с заявления — Жизнь ничего не стоит! Дальше шло несколько строк болтовни в том же духе: Люди — это мясо. Они ничто, они бесполезны. Впрочем, точные слова не имели значения; они были частью самого импланта. Он не стал бы ни голосом в моей голове, твердившем какую‑то нескладную ерунду, которую я мог не принимать всерьёз или игнорировать; ни моральным законом, от которого можно уклониться, придравшись к словам. Импланты‑аксиоматики были выполнены с учётом анализа настоящих нейронных структур мозга реальных людей, они не основывались на словесном выражении аксиом. Так что, преимущество будет иметь дух, а не буква закона.

Я открыл коробку. Там была брошюрка с инструкцией на семнадцати языках. Программатор. Пара пинцетов. Аппликатор. И сам имплант, упакованный в пузырчатый пластик, маркированный, как стерильный, если не вскрыта упаковка. Он был похож на маленький камешек.

Я никогда не пользовался имплантами раньше, но тысячу раз видел по головизору, как это делали. Помещаете его в программатор, активируете, указываете продолжительность активности. Аппликатор был исключительно для новичков, искушённые знатоки помещали имплант на кончик мизинца и изящно отправляли его в ноздрю, любую, на выбор.

Имплант проникал в мозг, выпускал рой наномашин для исследования, и устанавливал связи с основными нейронными системами, а потом на заданное время — примерно, от часа до бесконечности — переходил в активный режим, выполняя своё предназначение, каким бы оно не было. Множественный оргазм в левом колене. Сделать так, чтобы синий цвет имел давно забытый вкус материнского молока. Или запись данных в память: «Я добьюсь успеха», «Я счастлив на работе», «Жизнь после смерти существует», «В Бельзене никто не умирал», «Четыре ноги — хорошо, две — плохо»…

Я собрал все обратно в коробку, положил его в ящик, взял три таблетки снотворного, и лег спать.

* * *

Возможно, это из‑за лени. Я всегда был склонен выбирать возможности, избавлявшие меня от будущего столкновения с теми же проблемами; казалось бессмысленным проходить несколько раз через те же муки совести. Не воспользоваться имплантом — означало бы подтвердить этот выбор, день за днём, на протяжении всей моей жизни.

Или, может я никогда по‑настоящему не верил, что эта нелепая игрушка сработает. Может, я надеялся доказать, что мои убеждения, в отличие от других людей, были запечатлены на какой‑то метафизической скрижали, парившей в духовном измерении, недостижимой для обычных механизмов.

Или, возможно, я просто хотел внутренне оправдать то, что собирался убить Андерсона, хотя всё еще верил, что настоящий я никогда бы этого не сделал.

По крайней мере я уверен в одном. Я не делал это для Эми.

* * *

На следующий день, я проснулся на рассвете, хотя мне совсем не надо было вставать — я был в ежегодном отпуске, на месяц. Я оделся, съел завтрак, потом снова распаковал имплант и внимательно прочёл инструкцию.

Затем уверенно взломал стерильные пузырьки, открывая упаковку, и пинцетом бросил крупинку импланта в углубление программатора.

Программатор сказал:

— Вы говорите по английски?

Голос напомнил мне один из диспетчерских пунктов на работе: глубокий, но какой‑то бесполый, деловой, без механической резкости, и всё же, явно не человеческий.

— Да.

— Вы хотите запрограммировать имплант?

— Да.

— Пожалуйста, укажите активный период.

— Три дня. — Трех дней должно быть достаточно, конечно. Если нет, имплант выключится.

— Этот имплант будет активным три дня после имплантации. Это верно?

— Да.

— Этот имплант готов к использованию. Время 7‑43 утра. Пожалуйста, установите имплант до 8‑43, иначе он деактивируется и потребует перепрограммирования. Пожалуйста, наслаждайтесь этим продуктом, и утилизируйте упаковку правильно.

Я поставил имплант в аппликатор, затем заколебался, но ненадолго. Сейчас не время страдать, я мучился в течение нескольких месяцев, и я устал от этого. Прояви я нерешительность — и мне нужно будет купить второй имплант, чтобы убедить меня использовать первый. Я не совершаю преступление, я даже близко не подхожу, чтобы гарантировать, что я его не совершу. Миллионы людей придерживается мнения, что в человеческой жизни нет ничего особенного, но сколько из них были убийцами? Следующие три дня должны были бы просто показать, как я отреагировал на это убеждение, хотя отношение к нему было объяснимым, а последствия были далеки от определенных.

Я вставил аппликатор в мою левую ноздрю и нажал кнопку. Было небольшое покалывание, ничего больше.

Я думаю, Эми бы презирала меня за это. Эта мысль потрясла меня, но только на мгновение. Эми была мертва, ее гипотетические чувства неуместны. Я ничем не мог теперь причинить ей боль, и думать по‑другому было сумасшествием.

Я попытался проследить за ходом изменений, но это было смешно; невозможно каждые тридцать секунд диагностировать свои моральные устои. В конце концов, моя оценка себя, как существа, не способного убивать, была основана на десятилетиях наблюдения (и возможно, многое из этого устарело). Более того, эта оценка, это представление о себе были как причиной моих поступков и убеждений, так и моего представления о них, и кроме того, что имплант непосредственно изменял мой мозг, он разрывал эту обратную связь, замыкая её на обеспечение оправдания такого образа действий, который, как я себя убедил, был невозможен.

Спустя некоторое время, я решил напиться, чтобы отвлечь себя от вида микроскопических роботов, ползающих в моём черепе. Это было большой ошибкой: алкоголь делает меня параноиком. Я не слишком много помню из того, что было потом, кроме своего отражения в зеркале ванной комнаты, вопившего:

— ХАЛ нарушил Первый закон! ХАЛ нарушил Первый закон! — пока не началась неудержимая рвота.

Я проснулся после полуночи, на полу в ванной. Я принял таблетку от похмелья, и через пять минут моя головная боль и тошнота прошли. Я принял душ и переоделся. Специально на этот случай, я купил куртку с внутренним карманом для оружия.

Сказать, сделал ли имплант со мной что‑нибудь, выходящее за рамки эффекта плацебо, было по‑прежнему невозможно.

— Разве человеческая жизнь неприкосновенна? — громко спросил я сам себя. — И убивать — это неправильно?

Но мне не удавалось сосредоточиться на этом вопросе, и не верилось, что когда‑то я мог это сделать. Сама эта мысль казалась мутной и сложной, как какая‑то непонятная математическая теорема. Перспектива действовать дальше по моему плану вызывала у меня желудочные спазмы, но это был просто страх, а не внутреннее возмущение. Имплант не был предназначен для того, чтобы сделать меня смелым, спокойным или решительным. Я купил бы и эти способности, только это было бы нечестно.

Я проследил за Андерсоном через частного детектива. Каждую ночь, кроме воскресенья, он работал вышибалой в ночном клубе «Серри Хиллс». Он жил неподалёку, и обычно отправлялся домой пешком, примерно в четыре утра. Я несколько раз проезжал мимо его стандартного дома. Найти его было несложно. Он жил один, у него была любовница, но они всегда встречались на её территории, после полудня или ранним вечером.

Я зарядил пистолет и положил его в карман куртки, потом провёл полчаса, пялясь в зеркало, пытаясь определить, заметно ли карман оттопыривается. Хотелось выпить, но я сдержался. Я включил радио, и бродил по дому, пытаясь уменьшить волнение. Возможно, теперь для меня не было ничего особенного в том, чтобы отнять жизнь, но ведь я ещё мог умереть, или оказаться в тюрьме, а имплант, видимо, не заставил меня потерять интерес к своей собственной судьбе.

Я вышел слишком рано, так что пришлось ехать окольной дорогой, чтобы убить время. Несмотря на это, когда я припарковался в километре от дома Андерсона, было только четверть четвёртого. Когда я проходил оставшуюся часть пути, мимо проехало несколько машин и такси, и я уверен, что так сильно старался выглядеть непринуждённо, что язык моего тела излучал чувство вины и паранойю, но обычных водителей это не волновало и не беспокоило, а ни одной патрульной машины я не увидел.

Я добрался до дома Андерсона. Спрятаться там было негде — ни сада, ни деревьев, ни забора, но я это знал заранее. Я выбрал дом через дорогу, не совсем напротив дома Андерсона, и сел на крыльцо. Если появится арендатор дома, я притворюсь пьяным и поплетусь прочь.

Я сидел и ждал. Было тепло, тихо — обычная ночь. Небо было ясным, но серым и беззвёздным из‑за городских огней. Я продолжал напоминать себе: ты не должен этого делать, ты не обязан через это проходить. Так почему же я оставался там? Надеялся освободиться от своих бессонных ночей? Это была смехотворная мысль. Я не сомневался, что если убью Андерсона, это будет мучить меня так же сильно, как и моя беспомощность перед смертью Эми.

Почему я остался? Это не имело ничего общего с имплантом. Он, в лучшем случае, нейтрализовал мои сомнения. Он не заставлял меня ничего делать.

Тогда почему? Думаю, в конце концов, я видел в этом дело чести. Я принял неприятный факт, что, на самом деле, хотел убить Андерсена, и поскольку я хотел остаться верным самому себе, я должен был сделать это без лицемерия и самообмана.

Без пяти четыре я услышал шаги, эхом отдававшиеся по улице. Оборачиваясь, я надеялся, что это кто‑то другой, или он был бы с другом, но это был он, и один. Я подождал, пока он окажется на таком же расстоянии от двери, как и я, потом двинулся к нему. Он без особого интереса взглянул в мою сторону. Я был в настоящем шоке от страха, я не видел его после суда, и забыл, каким он выглядел крупным и сильным.

Я заставил себя помедлить, но даже тогда прошёл мимо него быстрее, чем хотел. На мне были лёгкие туфли на резиновой подошве, а он был в тяжёлых ботинках, но когда я пересёк улицу и свернул в его сторону, мне не верилось, что ему не слышен стук моего сердца или резкий запах пота. В нескольких метрах от двери, когда я уже почти вытащил свой пистолет, он со спокойным любопытством оглянулся через плечо, словно ожидал увидеть собаку или мусор, разбросанный ветром. Нахмурясь, он обернулся ко мне. Я просто стоял, направив на него оружие, не в силах говорить. Наконец, он сказал:

— Какого чёрта ты хочешь? У меня в кошельке две сотни долларов. В заднем кармане.

Я покачал головой.

— Открывай входную дверь, затем положи руки на голову и толкни ее ногой. Не пробуй закрыть ее передо мной.

Он поколебался, а потом согласился.

— Теперь заходи. Держи руки на голове. Пять шагов, считай вслух. Я буду прямо позади тебя…

Я добрался до выключателя в холле, когда он досчитал до четырёх, потом захлопнул за собой дверь, вздрогнув от этого звука. Андерсон был прямо передо мной, и я внезапно почувствовал себя в ловушке. Этот человек был злобным убийцей, а я ни разу никого не ударил с тех пор, как мне было восемь. Как я мог верить, что оружие защитит меня? Руки он держал на голове, на его руках и плечах под рубашкой вздувались мускулы. Надо было застрелить его раньше, в затылок. Это была казнь, а не дуэль. Если бы у меня были какие‑нибудь старомодные идеи о чести, я пришёл бы без оружия и позволил ему порвать меня на куски.

Я сказал:

— Поверни налево. — Слева была гостиная. Я вошёл за ним и включил свет. — Сядь.

Я остался стоять в дверном проёме, а он сел в единственное кресло. На мгновение, у меня закружилась голова, а под ногами качнулся пол, но, думаю, я не сдвинулся с места, не шевельнулся, не дрогнул. Если бы я это сделал, возможно, он бросился бы на меня.

Он спросил:

— Что ты хочешь?

Я должен был подумать об этом. Тысячу раз я представлял себе эту ситуацию, но больше не мог вспомнить подробностей, хотя припомнил, что обычно я предполагал, что Андерсон узнает меня, и сразу же, добровольно начнёт извиняться и объяснять.

Наконец, я сказал:

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, почему ты убил мою жену.

— Я не убивал твою жену. Твою жену убил Миллер.

Я покачал головой.

— Это не правда. Я знаю. Полицейские сказали мне. Не утруждайте себя ложью, потому что я знаю.

Он мягко смотрел на меня. Мне хотелось вспылить, закричать, но у меня было ощущение, что, несмотря на пистолет, это было бы скорее смешно, чем устрашающе. Я мог бы ударить его рукояткой пистолета, но на самом деле, я боялся приблизиться к нему.

Так что я выстрелил ему в ногу. Он взвыл и выругался, затем наклонился, чтобы осмотреть повреждения.

— Хрен тебе! — зашипел он. — Хрен тебе! — Он раскачивался взад и вперед, держа свою ногу. — Я сломаю твою чертову шею! Я тебя убью!

Рана кровоточила через дыру в сапоге, но это было ничто по сравнению с фильмами. Я слышал, что испаряемые боеприпасы имеют эффект прижигания.

Я сказал:

— Скажи мне, почему ты убил мою жену?

Он выглядел больше злым и омерзительным, нежели испуганным, но перестал притворяться невиновным.

— Это просто произошло. Это просто одно из тех событий, которые случаются.

Я раздраженно покачал головой.

— Нет. Почему. Почему это случилось?

Он сделал движение, будто хотел снять ботинок, а потом передумал.

— Всё пошло не так. Там был замок с часовым механизмом, а наличных почти не было, это просто был большой провал.

Я снова покачал головой, не в состоянии решить: дебил он, или претворяется.

— Не говори мне, что это произошло. Почему это произошло? Зачем ты это сделал?

Отчаяние было взаимным. Он провёл рукой по волосам и хмуро посмотрел на меня. Теперь вспотел и он, но я не смог бы сказать, было ли это от боли или от страха.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что я потерял самообладание, да? Дела пошли плохо, и я потерял своё проклятое самообладание, а она оказалась там, годится?

У меня снова закружилась голова, и на этот раз, головокружение не останавливалось. Теперь я понимал — он был не глуп, он говорил мне чистую правду.

Как‑то я случайно разбил кофейную чашку во время напряжённой ситуации на работе. Однажды я, к своему стыду, после ссоры с Эми, даже пнул свою собаку. Почему? Я потерял своё чёртово самообладание, а она попалась мне под ноги.

Я пристально смотрел на Андерсона и чувствовал, что бессмысленно ухмыляюсь. Теперь всё было так ясно. Я понял. Я понял нелепость всего, что я когда‑либо чувствовал к Эми — моей любви, моего горя. Она была только плотью, она была ничем. Вся боль последних пяти лет испарилась. Я был пьян от этого облегчения. Я поднял руки и медленно повернулся. Андерсон вскочил и бросился ко мне. Я стрелял ему в грудь, пока не кончились пули, потом опустился на колени рядом с ним. Он был мёртв.

Я засунул пистолет в карман куртки. Ствол был тёплым. Открывая дверь, я не забыл воспользоваться носовым платком. Я был готов увидеть снаружи толпу, но, конечно, выстрелы были бесшумными, а угрозы и проклятия Андерсона, скорее всего, не привлекли внимания.

В квартале от дома из‑за угла появилась патрульная машина. Поравнявшись со мной, она почти остановилась. Они ехали мимо, я продолжал смотреть прямо перед собой. Я услышал звук тормозившего двигателя. Они остановились. Я продолжал идти, ожидая оклика, думая, что если они обыщут меня, и найдут оружие — я признаюсь. Нет смысла продолжать эти мучения.

Двигатель булькнул, заурчал громко, и машина с ревом помчалась дальше.

* * *

Может, я не «номер один», не самый очевидный подозреваемый. Не знаю, во что Андерсон был вовлечён с тех пор, как вышел, — возможно, есть сотни других людей, у которых были гораздо более веские причины желать его смерти, и, возможно, когда полицейские закончат с ними, они доберутся до меня, и спросят, что я делал той ночью. Однако, месяц — это, мне кажется, ужасно долго. Очевидно, их это не интересует.

У входа толпятся те же подростки, и, кажется, один лишь взгляд на меня опять вызывает у них отвращение. Интересно, исчезнут ли за пару лет эти вбитые в их головы пристрастия к моде и музыке, или они останутся с ними на всю жизнь. Думать об этом невыносимо.

На этот раз, я не разглядываю товары. Я без колебаний подхожу к прилавку.

В этот раз я точно знаю, чего я хочу.

Я хочу того, что чувствовал в ту ночь — непоколебимой уверенности, что смерть Эми, — не говоря уже о смерти Андерсона, — просто не имеет значения. Не больше, чем смерть мухи или амёбы. Это как разбить кофейную чашку или пнуть собаку.

Моей ошибкой было думать, что понимание я получу, когда имплант отключится и выйдет. Этого не произошло. Все было затуманено сомнениями и оговорками, вера была подорвана, в некоторой степени, на мой дурацкий комплекс поверий и суеверий, но я до сих пор помню мир, который он мне дал. Я могу еще вспомнить то наводнение радости и облегчения, и я хочу это вернуть. Я хочу это чувствовать не три дня, а всю оставшуюся часть моей жизни.

Убийство Андерсона не было добродетелью, а было моей слабостью. Оставаться собой означало жить со всеми своими противоречивыми желаниями, страдая от множества голосов, звучащих в моей голове, принимая смятение и сомнения. Теперь для этого слишком поздно, узнав вкус права решать, я понял, что не могу жить без этого.

— Чем я могу помочь вам, сэр?

Продавец сердечно улыбнулся.

Часть меня, конечно, по‑прежнему сопротивляется тому, что я собираюсь сделать, считая это совершенно отвратительным.

Неважно. Это ненадолго.

Перевод: любительский

НЕЖНОСТЬ

Аннотация:

(The Caress) — 1990 год.

Во время расследования убийства эмбриолога, полицейский обнаруживает в её доме генетическую химеру — леопарда с головой женщины. Разгадка тайны происхождения Катерины (так зовут химеру) может сильно изменить его жизнь.

Когда я пинком открыл дверь, в нос ударили два запаха: смерти и разложения.

Один человек позвонил анонимно. Он каждый день проходит мимо нашего дома и встревожился, когда увидел разбитое, но не замененное оконное стекло. Он безрезультатно стучал во входную дверь. По пути к черному ходу сквозь просвет в занавесках он увидел на кухонной стене кровь.

Дом обокрали; внизу остались лишь следы на ковре от перетаскивания очень тяжелой мебели. Женщина на кухне с перерезанным горлом пятидесяти с лишним лет была мертва уже по меньшей мере неделю.

Мой шлем регистрировал звук и картинку, но не мог записывать запах разложения. По правилам нужно было всё комментировать словами, но я не сказал ни слова. Почему? Назовем это остаточной потребностью в независимости. Скоро станут регистрировать наши мозговые волны, наше сердцебиение, кто знает, что ещё, и всё это для показаний. «Детектив Сигел, факты говорят о том, что вы испытали эрекцию, когда ответчик открыл огонь. Вы бы описали это как адекватный ответ?»

Наверху был полный хаос. В спальне была разбросана одежда; книги, диски, бумага, перевернутые ящики на полу кабинета. Медицинские материалы. В одном углу выделялись единообразием обложек стопки периодических изданий на дисках: «Медицинский журнал Новой Англии», «Нэйчур», «Клиническая биохимия» и «Лабораторная эмбриология». На стене висел свиток в рамке — о присвоении степени доктора наук Фриде Анне Макленбург в две тысячи двадцать третьем году. На рабочем столе просматривались свободные от пыли участки в форме монитора и клавиатуры. Я заметил на стене нишу с дежурным светильником; внизу был выключатель, но светильник был неисправен. Общее освещение не работало; и так везде.

Вернувшись на первый этаж, я нашел дверь позади лестницы, предположительно ведущую в подвал. Заперта. Я призадумался. Для входа в дом у меня не было выбора, кроме как вломиться; здесь я находился на шатком законном основании. Я не искал ключи, и не было четкого основания полагать, что необходимо срочно попасть в подвал.

Но что изменила бы ещё одна сломанная дверь? Полицейским предъявляли иск за отказ начисто вытереть ботинки о половую тряпку. Если гражданин захочет обвинить вас, он найдет причину, даже если войдешь на коленях, махнув пачкой ордеров, и спасешь всю его семью от пыток и смерти.

Никакого взлома комнаты, и я выбил кулаком замок. От запаха меня чуть не вырвало, это был избыток, концентрация, которая была подавляющей; но запах сам по себе не был противным. Наверху, увидев медицинские книги, я подумал о морских свинках, крысах и мышах, но запах не походил на вонь содержащихся в клетке грызунов.

Я включил фонарик на своем шлеме и быстро двинулся вниз по узким бетонным ступеням. Над моей головой была массивная, квадратная труба. Труба кондиционера? Это имело смысл; в доме не могло быть нормального запаха при таком устройстве, но без подключения энергии к подвальному кондиционеру.

Луч фонарика осветил стеллаж, украшенный безделушками и горшечными растениями. Телевизор. Картины с пейзажами на стене. Куча соломы на бетонном полу. На соломе свернулось клубком мощное тело леопарда, легкие заметно вздымаются, но в остальном спокойно.

Когда луч упал на клубок темно‑рыжих волос, я подумал, что это жующие челюсти на отдельной человеческой голове. Я продолжал приближаться, ожидая и надеясь, что побеспокоив животное за едой, я спровоцирую его напасть на меня. Я носил оружие, которое могло разнести его в клочья, а результат был бы для меня намного менее скучным и занудным, чем контактировать с ним живым. Я снова направил свет на его голову и понял, что ошибался; оно ничего не жевало, его голова была скрыта, убрана, а человеческая голова просто…

Опять несуразица. Человеческая голова была попросту приделана к телу леопарда. На человеческую шею распространялись мех и пятна, и она сливалась с плечевой областью леопарда.

Я присел на корточки рядом с леопардом, размышляя прежде всего, что могут сделать со мной эти когти, если я отвлекусь. Голова женская. Хмурая. По‑видимому спит. Я поместил руку возле её ноздрей и почувствовал, как воздух время от времени вырывается из огромной груди леопарда. Эти более чем плавные движения кожи сделали сращивание для меня реальным.

Я исследовал остальную часть комнаты. В одном углу виднелось углубление, которое оказалось унитазом, вмонтированным в пол. Я поместил ногу на педаль поблизости, и в унитаз из скрытой емкости хлынула вода. В луже воды стоял вертикальный морозильник. Я открыл его и нашел стойку, содержащую тридцать пять маленьких пластмассовых пузырьков. На каждом из них виднелись смазанные красные буквы, обстоятельно объясняя поврежденное слово. Чувствительная к температуре краска.

Я вернулся к женщине‑леопарду. Спит? Притворяется спящей? Больной? В коме? Не жалея, я похлопал её по щеке. Кожа казалась горячей, но я понятия не имел, какой должна быть температура. Чтобы разбудить, я потряс её за плечо, на этот раз с немного большим уважением, как будто прикасаться к леопардовой части могло оказаться опаснее. Никакого эффекта.

Потом я встал, подавив вздох раздражения (психика реагировала на все мельчайшие шумы; меня допрашивали часами из‑за таких вещей как неразумный возглас триумфа), и вызвал машину скорой помощи.

* * *

Мне следовало знать, а не надеяться, что на этом проблемы закончатся. Пришлось преградить путь санитарам, чтобы они не ушли. Одного из них стошнило. Они отказывались класть её на носилки, пока я не пообещал поехать с ней в больницу. Её рост был около двух метров, не считая хвоста, а вес, должно быть, килограммов сто пятьдесят. И нам втроём пришлось поднимать её по неудобной лестнице.

Прежде чем покинуть дом, мы целиком накрыли её простыней и я позаботился, чтобы под ней не угадывались формы. Снаружи собралась небольшая толпа, обычное разношерстное сборище зевак. Потом прибыла бригада криминалистов, но я уже все сообщил им по радио.

В отделении скорой помощи больницы Св. Доминика, один за другим врачи бросали один единственный взгляд под простынь, а затем исчезали, бормоча невнятные оправдания больше их не беспокоить. Я чуть не вышел из себя, когда пятый, которого я загнал в угол, молодая женщина, побледнела, но сохранила спокойствие. Направив луч фонарика в открытые глаза женщины‑леопарда, доктор Мюриэл Битти (согласно надписи на бейдже) объявила, что «она в коме», и начала выпытывать у меня детали. Когда я рассказал ей все, у меня самого появились вопросы.

— Как такое возможно сделать? Сплайсинг генов? Трансплантация?

— Сомневаюсь, скорее ни то, ни другое. Более вероятно, что она химера.

Я нахмурился.

— Это какая‑то мифология…

— Да, но это также биоинженерный термин. Вы можете физически смешать клетки двух генетически отличных эмбрионов на начальной стадии и получить бластоцисту, которая будет развиваться как единственный организм. Если они оба одного вида, есть все шансы на успех; для разных видов всё намного сложнее. Люди создавали примитивные химеры овцы и козы ещё с шестидесятых годов прошлого века, но я не читала ничего нового на эту тему за последние пять‑десять лет. Нужно сказать, что больше никто серьёзно этим не занимался. Не говоря уже о том, чтобы продолжать это с людьми. — Она смотрела на свою пациентку с беспокойством и восхищением. — Я не знаю, как им удалось такое резкое разграничение между головой и телом, в тысячу раз больше усилий ушло на это, чем просто смешение двух групп клеток. Полагаю, вы можете сказать, что это кое‑что на полпути между эмбриональной пересадкой тканей и химеризацией. И, должно быть, оказано ещё генетическое воздействие для сглаживания биохимических различий. — Она сухо рассмеялась. — Таким образом, оба ваших предположения, которые я отклонила, вероятно, частично верны. Конечно!

— Что?

— Неудивительно, что она в коме! Тот набитый пузырьками морозильник, который вы упомянули. Вероятно, она нуждается в подпитке извне полудюжиной гормонов, которые недостаточно активны у разных видов. Могу я кого‑нибудь отправить в дом просмотреть документы мертвой женщины? Мы точно должны знать, что в тех пузырьках. Даже если она приготовила это сама из компонентов, имеющихся в свободной продаже, мы могли бы найти рецепт. Но возможно, у нее был контракт с биотехнологической компанией на регулярные поставки готовой смеси. Так скажем, если удастся найти счет‑фактуру с регистрационным номером продукта, это будет самый быстрый и надежный путь доставить пациенту то необходимое, чтобы она оставалась в живых.

Я согласился и отвел техника‑лаборанта в дом, но он не нашел ничего полезного ни в кабинете ни в подвале. После окончания телефонного разговора с Мюриэл Битти я стал звонить в местные биотехнологические компании, называя имя покойной женщины и её адрес. Несколько человек сказали, что слышали о докторе Макленбург, но не как о клиенте. Пятнадцатый звонок дал результат — из компании «Прикладные ветеринарные исследования» высылали по адресу Макленбург, и комбинацией угроз и мягких намеков (такие как указание номера заказа, который они могли бы указать на своем счету), мне удалось взять обещание, что группа из «Прикладных ветеринарных исследований» будет готова и немедленно направится в больницу Св. Доминика.

Грабители действительно иногда выключают питание в надежде вывести из строя те (очень редкие) устройства безопасности, у которых нет резервной батареи, но дом не взламывали. Выпавшее оконное стекло упало на ковер неповрежденным, где остались явные вмятины от софы. Глупцы забыли разбить стекло до того, как вынесли мебель. Люди обычно выбрасывают счета, но Макленбург хранила все счета за видеофон, воду, газ и электричество за последние пять лет. Все выглядело так, как будто кто‑то знал про химеру и хотел её смерти, не желая обнаружить себя, но все же не будучи профессионалом, чтобы справиться с этим более тонко и менее очевидно.

Я организовал охрану химеры. Вероятно, неплохая идея, чтобы держать СМИ под контролем, когда они узнают о ней.

Вернувшись к себе в кабинет, я изучил медицинскую литературу Макленбург и нашел её имя только в шести документах. Все более чем двадцатилетней давности и касающиеся эмбриологии (до той степени, что я мог понять перегруженные терминами обзоры, полные zonae pellucida [3] и полярных телец[4]), хотя ничего не написано о химерах.

Документы были все из одной организации, из Лаборатории скорейшего развития человека в больнице Св. Андрея. После некоторых стандартных отказов секретарей и помощников, мне удалось пробраться к одному из бывших соавторов Макленбург, доктору Генри Фейнгольду, который выглядел постаревшим и больным. Новости о смерти Макленбург вызвали у него тоскливый вздох, но никакого видимого шока или горя.

— Фрида уволилась от нас в тридцать два или тридцать три года. Я почти не виделся с ней с тех пор, разве что случайно на конференции.

— Куда она ушла из больницы Св. Андрея?

— Куда‑то в промышленность. Она не имела определенных намерений. Не уверен, что у неё были конкретные предложения по работе.

— Почему она уволилась?

Он пожал плечами.

— Плохие условия здесь. Низкая зарплата, ограниченные ресурсы, бюрократические ограничения, комитеты по этике. Некоторые люди со всем этим мирятся, некоторые нет.

— Вам известно что‑нибудь о её работе, особых исследовательских интересах, после увольнения?

— Я не знаю, проводила ли она много исследований. Она вроде бы прекратила публиковаться, так что я действительно не могу сказать чем она занималась.

Вскоре после этого (с необычной скоростью) пришло разрешение на доступ к её налоговой отчетности.

С 35‑ти лет она работала фрилансером как «внештатный консультант по биотехнологиям»; чтобы это ни значило, это обеспечило ей семизначный доход за прошедшие пятнадцать лет. В списке её источников дохода числилось не меньше сотни различных компаний. Я позвонил в первую организацию и нарвался на автоответчик. Это было после семи. Я позвонил в больницу Св. Доминика и узнал, что химера всё ещё без сознания, но всё в порядке; гормональную смесь доставили, и Мюриэл Битти нашла в университете ветеринара с соответствующим опытом. Таким образом, я принял свои депраймеры[5] и пошел домой.

* * *

Самый верный признак, что я не совсем скатился — чувство разочарования, которое наступает когда я открываю свою дверь. Это слишком успокаивающе, слишком легко: вставить три ключа и коснуться большим пальцем сканера. Дома меня не ждут трудности или опасности. Депраймеры подействуют через пять минут. Но иногда ночью кажется, что это длится пять часов.

Марион смотрела телевизор, и выкрикнула:

— Привет, Дэн.

Я стоял в дверях гостиной.

— Привет. Как прошел твой день?

Она работает в детском саду, что по‑моему представлению очень нервная работа. Она пожала плечами.

— Обычно. Как твой?

Что‑то на экране телевизора бросилось мне в глаза. Я выругался, главным образом проклиная одного офицера по связям с медиа, которого я подозревал, хотя, возможно, я ошибался. Как прошел мой день? Посмотрите на это. Телевидение показывало часть записи видео с моего регистратора на шлеме; подвал, обнаружение мной химеры.

— Ах, я собиралась спросить, известно ли тебе, кто был полицейским, — произнесла Марион.

— И знаешь, что я буду делать завтра? Попробую проанализировать несколько тысяч телефонных звонков свидетелей, которые решили, что могут рассказать что‑то полезное.

— Бедняжка. С ней все будет хорошо?

— Думаю, да.

Показали предположения Мюриэл Битти, снова с моей точки зрения, затем перешли к подручным экспертам, которые обсуждали тонкости химеризма, а тележурналист приложил все усилия, чтобы притянуть сомнительные ссылки на всё от греческой мифологии до романа Г. Уэллса «Остров доктора Моро».[6]

— Я проголодался. Давай поедим.

* * *

Я проснулся в половине второго, дрожа и рыдая. Марион уже бодрствовала, пытаясь меня успокоить. В последнее время я сильно страдал от подобных запоздалых реакций. Несколькими месяцами ранее, через две ночи после особенно жестокого случая нападения, я долгое время был словно обезумевший и несвязно говорил.

На службе, мы что называется активны. Смесь наркотиков усиливает различные физиологические и эмоциональные реакции и подавляет другие. Обостряет наши рефлексы. Сохраняет в нас спокойствие и рационализм. Предположительно, улучшает наше суждение. (В прессе любят писать, что наркотики делают нас более агрессивными, но это чушь; почему власть намеренно создаёт воинственных полицейских? Быстрые решения и оперативные действия — противоположность немой жестокости.)

Вне службы мы неактивны. Это означает сделать нас такими, как будто мы никогда не принимали активирующих наркотиков. (Туманная концепция, я должен признать. Как будто мы никогда не принимали праймеры,[7] и никогда не проводили день на работе? Или, как будто мы видели и делали все то же самое без праймеров, чтобы помочь себе справиться?)

Иногда эти качели работают мягко. Иногда — полный провал.

Я хотел описать Марион, что я чувствовал по отношению к химере. Я хотел рассказать о своем страхе и отвращении, жалости и гневе. Я мог лишь издавать жалкие зауки. Никаких слов. Она ничего не говорила, просто держала меня своими длинными пальцами, такими прохладными на моей горящей коже лица и груди.

Когда опустошённый, я наконец‑то успокоился, мне удалось заговорить. Я прошептал:

— Почему ты остаешься со мной? Почему ты с этим миришься?

Она отвернулась от меня и сказала:

— Я устала. Иди спать.

* * *

Я записался в полицию в возрасте двенадцати лет. Я продолжил свое нормальное образование, но именно тогда необходимо начинать курс инъекций фактора роста, и выходные и учебные отпуска, если есть желание попасть на действительную военную службу. (Это было не строго обязательно; потом я мог выбрать другую карьеру, и погасить вложенные в меня средства, а это около ста долларов в неделю в течение следующих тридцати лет. Или провалить психологические тесты и меня бы вышвырнули, но я бы не задолжал ни цента. Но буквально ещё не успев начаться, тесты избавляются от любого, у кого одинаковые результаты. Это имеет смысл; вместо того, чтобы ограничивать вербовку мужчинами и женщинами, соответствующими определенным физическим критериям, кандидаты выбираются по интеллекту и жизненной позиции, а затем уже вторично, но с пользой, характеристики размеров, силы и гибкости обеспечиваются искусственно.

Таким образом, мы — наркоманы, созданные и натренированные для удовлетворения требованиям работы. Меньше, чем солдаты или профессиональные спортсмены. Гораздо меньше, чем средний член уличной банды, который ничего не думает об использовании незаконных стимуляторов роста, которые уменьшают его продолжительность жизни приблизительно к тридцати годам. Мы те, кто без оружия, но под смесью «Берсеркера» и «Деформатора времени» (не обращающие внимания на боль и большую часть физических травм и с двадцатикратным уменьшением времени реакции), можем убить сто человек в толпе за пять минут, а затем спрятаться в безопасном месте, пока не закончится кайф и не начнутся две недели побочных эффектов. (Один политик, очень популярный человек, защищает тайные операции по продаже партий этих наркотиков со смертельными примесями, но ему пока не удалось сделать это законным).

Да, мы — наркоманы; но если у нас есть проблема, то она в том, что мы всё ещё слишком человечные.

* * *

Когда более чем сто тысяч человек звонят во время расследования, есть только один способ обработать эти звонки. Это называется АУАО: автоматизированный удаленный анализ осведомителя.

Начальный процесс фильтрации определяет явно очевидных шутников и сумасшедших. Всегда возможно, что звонящий и тратящий девяносто процентов времени на разглагольствования о НЛО или коммунистических заговорах, или о разрезании гениталий лезвиями, может мимоходом упомянуть что‑то правдоподобное и важное.

Но разумным кажется считать его свидетельские показания менее весомыми, чем у тех, кто придерживается темы. Более сложный анализ жестов (приблизительно тридцать процентов посетителей не выключают видео) и образцов речи предположительно выбирает того, кто хотя поверхностно рационален и уместен, на самом деле страдает от психотического заблуждения или навязчивых идей.

В конечном счете каждому звонившему присваивается фактор надежности между нулем и единицей, с презумпцией невиновности для любого, кто не выказывает явных признаков непорядочности или психического заболевания. В некоторые дни я впечатлялся изощренностью программного обеспечения, дающего такие оценки. В другие дни я проклинал его как кучу бесполезного хлама.

Выделяются соответствующие утверждения (широко представленные), и создаётся таблица частотности, отображающая число звонивших, сделавших каждое утверждение, и их средний фактор надёжности. К сожалению нет простых правил определения, какие утверждения с большей вероятностью правдивы. Тысяча человек может искренне повторять широко распространенный, но полностью необоснованный слух. Единственный честный свидетель может оказаться сумасшедшим, или под действием лекарств и получить несправедливо низкий рейтинг. Обязательно прочитать все утверждения, что утомительно, но все же в тысячу раз быстрее, чем просматривать каждый звонок.(В отчаянии, я мог бы проанализировать, один за другим, одну тысячу семьсот тридцать три звонка из тем 14 и 15. Хотя, нет; есть ещё множество способов провести свое время поинтересней.

Едва ли удивительно рассматривать множество картин, где изображены фантастические и мифические существа.

Но на следующей странице: любопытно, я вывел на экран некоторые из звонков. Несколько первых дали немногим больше, чем распечатка строчек аннотации. Затем один человек поднес открытую книгу к экрану. Яркий свет лампочки отражался от глянцевой бумаги, делая некоторые её участки почти невидимыми, и все это было немного не в фокусе, но то что я увидел, заинтриговало.

Леопард с женской головой присел на край приподнятой, плоской поверхности. Стройный юноша, обнаженный по пояс, стоял на более низком основании, опираясь боком на приподнятую поверхность, щекой к щеке с женщиной‑леопардом, прижавшей переднюю лапу к его животу в неловком объятии. Мужчина холодно и пристально смотрел вперед, чопорно сжав губы и производя впечатление слабой отрешенности. Глаза женщины закрыты, или слегка прикрыты. И её выражение казалось менее бесспорным, чем дольше я смотрел на него. Возможно, это была спокойная, мечтательная удовлетворенность, возможно, это было эротическое счастье. У обоих были темно‑рыжие волосы.

Я выделил прямоугольник вокруг лица женщины, увеличил его на полный экран, затем применил сглаживание, чтобы сделать увеличенные пиксели менее рассеянными. С бликами, плохим фокусом, и низким разрешением изображение было никудышным. Главное, что я мог сказать, лицо на картине не сильно отличалось от лица женщины, которую я нашел в подвале.

Ещё без сомнения оставались несколько десятков звонков. Одна из звонивших не поленилась выделить кадр из выпуска новостей и вставить его в свой звонок, бок о бок со своей хорошо освещенной копией картины. Одно представление о единственном выражении не определяет человеческое лицо, но сходство было слишком близким для случайного. Так как многие люди рассказывали мне, и я позже проверил для себя, «Нежность»[8] была написана в 1896 году бельгийским художником‑символистом Фернаном Кнопфом,[9] картина, возможно, не могла быть основана на живущей химере. Значит, должно быть другое основание.

Я прослушал все девяносто четыре звонка. Большинство содержало лишь одинаковую горстку очевидных фактов о живописи. Один пошел немного дальше.

Человек средних лет представился как Джон Олдрич, торговец произведениями искусства и историк‑любитель искусства. После указания на сходство и краткого разговора о Кнопфе и «Нежности» он добавил:

— Учитывая, что эта бедная женщина точная копия сфинкса Кнопфа, интересно, рассмотрели ли вы возможность, что замешаны сторонники линдквистизма? Он слегка покраснел. Возможно, это неправдоподобно, но я подумал, что должен упомянуть об этом.

Я набрал Британскую энциклопедию онлайн и произнес «линдквистизм».

Андреас Линдквист, 1961–2030, швейцарский художник‑ концептуалист, с весомым финансовым капиталом являлся наследником мощной империи фармацевтических препаратов. Вплоть до 2011 года он участвовал в большом разнообразии мероприятий биоартистической природы, начиная с создания звуков и изображений компьютерной обработкой физиологических сигналов (электрокардиография, электроэнцефалография, психогальванический рефлекс, постоянно проверяемые иммуноэлектрическими пробами уровни гормонов), и заканчивая тем, что подверг себя хирургии в стерильном, прозрачном коконе посередине переполненной аудитории, чтобы поменять себе без всяких оснований роговицу, левую на правую, и во второй раз, чтобы снова поменять их (он предал гласности более амбициозную версию, в которой утверждал, что каждый орган в его теле будет удален и повторно вставлен, обращенным в обратном направлении, но не смог найти команду хирургов, которые считали это анатомически вероятным).

В 2011 году он увлёкся новой навязчивой идеей. Он показывал слайды классических картин, на которых фигуры закрашены черной краской, и поставил моделей в соответствующих костюмах и макияже, и заполняя промежутки застывших в разных позах перед экраном.

Зачем? По его собственным словам (или возможно в переводе): «Великим художникам дано заглядывать в отдельный, трансцедентальный, бесконечный мир. Этот мир существует? Мы можем отправиться туда? Нет! Мы должны заставить его существовать вокруг нас! Мы должны взять эти фрагментарные проблески и сделать их стабильными и материальными, заставить их жить, дышать, существовать среди нас. Мы должны перенести искусство в жизнь и тем самым трансформировать наш мир в мир художественного воображения».

Я задумался, что может из этого сделать АУАО.

За следующие десять лет он отошел от показа слайдов. Он начал нанимать кинохудожников по декорациям и ландшафтных архитекторов, чтобы воссоздать в трех измерениях фоны картин, которые он выбрал. Он отказался от использования косметики для изменения внешности моделей, и, когда посчитал невозможным получить идеальных двойников, нанял только тех, кто за существенную оплату согласился перенести косметическую операцию.

Его интерес к биологии полностью не пропал; в 2021 году на свое 60‑летие он имплантировал две трубочки в череп, позволяющие постоянно контролировать и изменять определённое нейрохимическое содержание спинномозговой жидкости. После этого его заявления стали ещё более категоричными. «Мошеннические» приёмы со съемочными декорациями запрещались. Дом, церковь, озеро, или гора, видневшиеся в углу картины, которая «реализовывалась», нужно было выполнить полномасштабно и со всеми деталями. Создавались дома, церкви и небольшие озера; горы приходилось выискивать, хотя он делал пересадку или разрушал тысячи гектаров растительности, чтобы изменить их цвет и структуру. Его моделям требовалось тратить месяцы до и после «реализации» для того, чтобы тщательно «вжиться в свои роли», следуя сложным правилам и сценариям, которые разрабатывал Линдквист на основе своего понимания персонажей картины. Этот аспект становился все более и более важным для него: «Точная реализация внешнего вида поверхности, так я называю это, тем не менее, трехмерность является лишь наиболее рудиментарным началом. Это сеть отношений между субъектами, а также между субъектами и их окружением, что представляет вызов для поколения моих последователей».

Сначала мне показалось удивительным, что я даже не слышал об этом маньяке; явная расточительность должна была принести ему определенную славу. Но есть миллионы чудаков в мире и тысячи из них крайне богатые, и мне было только пять лет, когда Линдквист умер от сердечного приступа в 2030‑м, оставив своё состояние девятилетнему сыну.

Что касается последователей, Британская энциклопедия перечислила полдюжины, рассеянных по Восточной Европе, где, по‑видимому, он снискал больше уважения. Все, казалось, полностью отказались от его эксцессов, предлагая тома эстетических теорий в поддержку использования покрашенной фанеры и имитировали художников в стилизованных масках. На самом деле большинство только предлагали тома и даже не заморачивались с фанерой и артистами пантомимы. Я не мог вообразить ни одного из них, имеющего деньги или склонность спонсировать эмбриологическое исследование за тысячи километров.

По неясным причинам закона об авторском праве произведения изобразительного искусства редко присутствуют в публично доступных базах данных, поэтому, в обед я вышел и купил книгу о художниках‑символистах, в которой была цветная вклейка репродукции «Нежности». Я сделал дюжину (незаконных) копий, увеличенных снимков различных размеров. Любопытно, в каждом из них выражение сфинкса (поскольку Олдрич так назвал её) показалось мне немного отличающимся. Её полностью закрытый рот и совсем чуть‑чуть приоткрытые глаза нельзя сказать, что изображали явную улыбку, но если смотреть под определённым углом и при определенном увеличении оттенок щек намекал на неё. Лицо молодого человека также менялось, от неопределенно обеспокоенного к немного скучающему, от решительного до рассеянного, от благородного до женоподобного. Казалось, черты лиц обоих складывались в сложные и неопределенные границы между областями определенного настроения, и малейшего изменения условий при просмотре было достаточно, чтобы вызвать полное переосмысление. Если так задумал Кнопф, то это было мастерским достижением, но я также находил это очень печальным.

Книжный краткий комментарий не принес никакой помощи, расхваливая живопись с отличной сбалансированной композицией и восхитительной тематической двусмысленностью, и предполагалось, что голова леопарда была нарисована по образу сестры художника, красотой которой он был постоянно одержим.

Неуверенный в настоящий момент, должен ли продолжать эту линию расследования, я сидел за своим столом в течение нескольких минут, задаваясь вопросом (но не намереваясь проверить), а что если каждое пятно леопарда показанное на картине были воспроизведены точно так же на живом организме. Я хотел сделать что‑то материальное, привести что‑то в движение, прежде чем я отложу «Нежность» и вернусь к большему количеству обычных направлений расследования.

Таким образом, я сделал ещё один увеличенный фотоснимок картины, на этот раз используя средства редактирования копира, чтобы окружить голову мужчины и плечи равномерным темным фоном. Я распечатал и передал его Стиву Бирбеку (человеку, как известно мне, допустившему утечку записи с видеорегистратора моего шлема в СМИ).

— Дай ориентировку на этого парня. Разыскивается для допроса в связи с убийством Макленбург, — сказал я.

* * *

Я не обнаружил больше ничего интересного в распечатке АУАО, так что взялся за то, чем закончил вчера вечер — принялся обзванивать компании, которые пользовались услугами Фриды Макленбург.

Выполняемая ею работа не имела определённой связи с эмбриологией. Её советы и помощь, по‑видимому, касались широкого спектра несвязанных проблем в десятках работ в области культуры клеточных тканей, использования ретровирусов в качестве векторов генотерапии, электрохимии клеточной мембраны, очистки белка и других областей, где термины не говорили мне ни о чем.

— И доктор Макленбург решила эту проблему?

— Абсолютно. Она знала идеальный способ как обойти камень преткновения, который удерживал нас в течение нескольких месяцев.

— Как вы узнали про неё?

— Есть список консультантов по специальностям.

Действительно есть. Она упоминалась в нём в пятидесяти девяти местах. Или она почему‑то знала подробные специфические особенности всех этих областей лучше, чем другие люди, которые работали полный рабочий день, или у неё был доступ к экспертам мирового класса, которые могли вложить правильные слова в её уста.

Такой метод у её спонсора — искать работу для неё? Оплата не в деньгах, а в опыте и знаниях, которые она может затем продать как свои собственные? У кого могло быть так много ученых‑биологов под рукой?

Империя Линдквиста?

(Так много для спасения «Нежности»?)

Ее телефонные счета не содержали междугородных звонков, но это ничего не значит; у местного филиала Линдквиста имеется своя собственная частная международная сеть.

Я поискал сына Линдквиста Густава в «Кто есть кто».[10] Запись была очень отрывочной. Рождён суррогатной матерью. Донорская яйцеклетка анонимна. Домашнее образование. Двадцать девять лет, ещё не женился. Затворник. По‑видимому погружен в свои бизнес‑проблемы. Ни слова о художественных претензиях, но никто не рассказывает всё в «Кто есть кто».

В предварительном отчете криминалистов не оказалось ничего полезного. Никаких признаков длительного сопротивления, синяков. Под ногтями Макленбург не обнаружено ни кожи, ни крови.

Очевидно, её застали врасплох. Рана горла была сделана тонким, прямым, острым как бритва лезвием единственным сильным ударом.

В доме нашли пять генотипов, помимо Макленбург и химеры, присутствовавших в волосах и хлопьях омертвевшей кожи. Точное датирование невозможно, но все показали широкий диапазон периода распространения, которое означало частых посетителей, друзей, но не посторонних. Все пятеро были на кухне в тот или иной момент. Только генотипы Макленбург и химеры обнаружились в подвале в количествах, которые не могут объяснены дрейфом и переносом, в то время как химера редко покидала специальную комнату. Генотип одного мужчины был больше распространен в остальной части дома, включая спальню, но не на кровати — или по крайней мере не меньше с тех пор, как в последний раз менялись простыни. Всё это вряд ли будет иметь прямое отношение к убийству; настоящие убийцы вообще не оставляют биологических частиц или растительный материал, принадлежащий кому‑то ещё.

Вскоре поступил отчет по опрошенным, и от него было мало толку. Ближайшим родственником Маклебург являлся двоюродный брат, с которым она не виделась, и он ещё меньше меня знал о мертвой женщине. Её соседи слишком уважают частную жизнь, чтобы знать или интересоваться, кем были её друзья, и никто не признается, что заметил что‑то необычное в день убийства.

Я сел и уставился на «Нежность».

Какой‑то сумасшедший с огромными деньгами, вероятно, связанный с Линдквистом, возможно и не поручал Фриде Макленбург создавать химеру, похожую на сфинкса из картины. Но кому понадобилось фальсифицировать кражу, убить Макленбург и подвергнуть опасности жизнь химеры, на самом деле даже не потрудившись убить ее?

Зазвонил телефон. Это была Мюриэл.

— Химера проснулась.

* * *

У этих двух полицейских на улице была напряженная смена; один псих с ножом, два фотографа, замаскированные под врачей и религиозный фанатик с комплектом изгнания нечистой силы на заказ по почте. В новостях не упомянули название больницы, но существовала только дюжина вероятных кандидатов, и персонал не мог поклясться в тайне или противостоять против эффекта взяток. Через день или два местонахождение химеры станет общеизвестным. Если ситуация не уляжется, придется рассмотреть попытку найти комнату в тюремной больнице или военном госпитале.

— Вы спасли мне жизнь.

Голос химеры был глубоким, тихим и спокойным, и во вовремя разговора она смотрела прямо на меня. Я ожидал, что она будет сильно стесняться первый раз в присутствии незнакомцев. Она легла на кровать, свернувшись клубком на боку, не закрываясь простыней и положив голову на чистую, белую подушку. Запах чувствовался, но не был неприятным. Её хвост, толстый как мое запястье и длиннее моей руки, свисал через край кровати, беспокойно покачиваясь.

— Доктор Битти спасла вашу жизнь. — Мюриэл стояла у подножия кровати, неотрывно глядя на чистый листок бумаги на планшете.

— Я хотел бы задать вам некоторые вопросы. — На это химера ничего не ответила, но её взгляд остановился на мне. — Назовите, пожалуйста, свое имя.

— Кэтрин.

— У вас есть другие имя, фамилия?

— Нет.

— Сколько вам лет, Кэтрин?

Под действием наркотиков или нет, я не мог отделаться от чувства лёгкого головокружения, ощущения сюрреалистической бессмысленности, задавая стандартные вопросы сфинксу, сошедшему с картины девятнадцатого века.

— Семнадцать.

— Вы знаете, что Фрида Макленбург мертва?

— Да.

Она ответила тише, но по‑прежнему сохраняя спокойствие.

— Каковы были ваши отношения с ней?

Она слегка нахмурилась, затем дала ответ, который прозвучал как отрепетированный, но искренний, как будто она долго ждала, что её спросят об этом.

— Она была всем. Она была моей матерью, моим учителем и моим другом.

Страдание и потеря появились и исчезли с её лица. Дрожь, судорога.

— Расскажите, что вы слышали в день, когда отключилось электричество.

— Кто‑то пришел навестить Фриду. Я услышала звук подъехавшего автомобиля и звонок в дверь. Это был мужчина. Не расслышала, что он сказал, но слышала звук его голоса.

— Вы слышали этот голос раньше?

‑Думаю, что нет.

— Как звучали их голоса? Они кричали? Спорили?

— Нет. Они говорили доброжелательно. Потом перестали, наступила тишина. Вскоре после этого отключилось электричество. Потом я услышала, как подъехал грузовик, шум множества шагов и как передвигали мебель. Но больше никто не разговаривал. Около получаса два или три человека перетаскивали все вокруг дома. Потом грузовик и машина уехали. Я все ждала, что спустится Фрида и расскажет мне, что произошло.

Я некоторое время обдумывал как сформулировать следующий вопрос, но в конце концов отказался от попыток сохранить вежливость.

— Фрида когда‑нибудь обсуждала с вами, почему вы отличаетесь от других людей?

— Да. — Ни намека на боль или смущение. Вместо этого её лицо запылало от гордости, и на мгновение она стала так похожа на картину, что у меня снова закружилась голова. — Она сделала меня такой. Сделала меня особенной, красивой.

— Почему?

Кажется, это сбило её с толку, как будто я её дразнил. Она была особенной. Она была прекрасной. Никаких дальнейших объяснений не требовалось.

Я услышал тихое шипение недалеко от двери, сопровождаемое легким глухим стуком в стену. Я дал сигнал Мюриэл упасть на пол, а Кэтрин хранить молчание, затем спокойно, как мог, но неизбежно скрипя металлом, поднялся на верх шкафа, который стоял в углу слева от двери.

Нам повезло. То, что проникло в открывшуюся со скрипом дверь было вовсе не гранатой, а рукой с фан‑лазером. Вращающееся зеркало разворачивает луч по широкой дуге, направляет на сто восемьдесят градусов, горизонтально. Удерживаемый на уровне плеча он заполняет комнату смертоносной плоскостью на высоте около метра над кроватью. Я испытал желание просто ударить дверью по руке в момент его появления, но это было слишком опасно; оружие может отклонится вниз до того, как луч будет отключен. По той же причине, я не мог просто прожечь дыру в его голове когда он вошел в комнату, или точно прицелиться в само оружие — оно экранировано, ведь тогда бы я перенес несколько секунд излучения, получив внутренние повреждения. Краска на стенах выгорела и шторы разделились на две горящие половинки; в одно мгновение он может направить луч на Кэтрин. Я врезал ему в лицо, сбивая его назад и отклоняя луч фан‑лазера к потолку. Затем я спрыгнул вниз и приставил пистолет к его виску. Он отключил луч и позволил мне забрать у него оружие. Он был одет в униформу санитара, ткань которой оказалась неправдоподобно жесткой, вероятно, содержащей экранирующий слой из покрытого алюминием асбеста (с возможностью для отражения, хотя неразумно использовать фан‑лазер даже с любым меньшим количеством защиты).

Я перевернул его и надел на него наручники стандартным способом на запястья и лодыжки, заведя их за спину, браслеты с заостренным внутренним краем, препятствующие (некоторые) попытки разорвать цепи. Я распылял успокоительное средство на его лице несколько секунд, и оно подействовало как и должно было, но затем я раскрыл ему один глаз и понял, что это не помогло. Каждый полицейский использует седативные с немного отличающимся эффектом индикации; мой обычно придает белкам глаз бледно‑голубой цвет. У него, должно быть, был барьерный слой на его коже, пока я готовился сделать ему укол, он повернул голову ко мне и открыл рот. Лезвие вылетело из‑под его языка и порезало мое ухо, пролетев со свистом мимо. Я никогда такого не видел прежде. Я разжал его челюсть и взглянул; механизм запуска был прикреплен к его зубам проводами и булавками. Там было второе лезвие; я приставил пистолет к его голове и снова посоветовал ему выплюнуть всё на пол. Затем я ударил его кулаком в лицо и начал искать вену для укола.

Он издал короткий крик и начал изрыгать дымящуюся кровь. Возможно это его собственный выбор, но более вероятно, что его работодатели решили сократить свои потери. Тело начало дымиться, так что я вытащил его в коридор.

Полицейские, которые охраняли палату были без сознания, не мертвыми. Дело прагматизма; химическое оглушение до бессознательного состояния как правило тише, менее грязно и менее опасно нападавшему, чем убийство. Кроме того, мертвые полицейские, как известно, вызывают дополнительный стимул во многих расследованиях, так что стоит взять на себя труд чтобы избежать этого. Я позвонил кому‑то, кого я знал в Токсикологии, чтобы он прибыл и осмотрел их, затем вызвал замену. Организация передвижения в какое‑нибудь более безопасное место заняла бы, по крайней мере, двадцать четыре часа.

Кэтрин была в истерике, и Мюриэл, будучи сама в сильном потрясении, настояла дать ей успокаивающее и закончить интервью.

— Я читала об этом, но я никогда не видела собственными глазами раньше. На что это похоже? — спросила Мюриэл.

— Что?

— Что‑то похожее, — её охватил нервный смех. Она задрожала. Я подержал её за плечи, пока она не успокоилась немного. Её зубы стучали. — Кто‑то просто попытался убить нас всех, а вы продолжаете как будто ничего особенного не произошло. Как в комиксах. На что это похоже?

Я рассмеялся. Существовал стандартный ответ.

— Это вообще ни на что не похоже.

* * *

Марион лежала, положив голову мне на грудь. Её глаза были закрыты, но она не спала. Я знал, что она ещё слушает меня. Она всегда волнуется, когда я злюсь.

Как можно отважиться на такое? Как можно сесть и хладнокровно запланировать создание исковерканного человека, не имеющего ни единого шанса жить нормальной жизнью? Все для какого‑то безумного художника, который поддерживает сумасшедшие теории мертвого миллиардера. Черт, кем они себе представляют людей? Скульптурами? Безделушками, с которым можно творить что угодно и как им вздумается?

Я хотел спать, было поздно, но я не мог замолчать. Я даже не понял, насколько я разозлился, пока не заговорил на эту тему, но при этом мое отвращение становилось интенсивнее с каждым произнесенным словом.

За час до этого, пытаясь заняться любовью, я почувствовал себя импотентом. Я обратился к использованию языка, и Марион кончила, но это по‑прежнему угнетало меня. Действительно ли это психологическое? Из‑за этого расследования? Или побочный эффект от активизирующих наркотиков? Так внезапно, после стольких лет? Ходили слухи и шутки о наркотиках, вызывающих почти всё, что можно представить: бесплодие, уродливых младенцев, рак, психоз; но я никогда не верил в такое. Профсоюз узнал бы и устроил заваруху, департаменту никогда бы не разрешили выйти сухим из воды. Скорее всего это из‑за случая с химерой, который взвинтил мне нервы. Так что, я заговорил об этом.

— И что самое худшее, она даже не понимала, что с ней сделали. Её обманывали с самого рождения. Макленбург сказала ей, что она прекрасна, и она поверила в эту ерунду, потому что ничего не знала.

Марион слегка шевельнулась и вздохнула.

— Что с ней будет дальше? Как она собирается жить, когда выйдет из больницы?

— Не знаю. Полагаю, она могла бы продать свою историю за большие деньги. Хватит, чтобы нанять кого‑нибудь для ухода за ней на всю оставшуюся жизнь. — Я закрыл глаза. — Извини. Из‑за этого несправедливо лишать тебя сна на полночи.

Я услышал слабый шипящий звук, и Марион внезапно сникла. Так, показалось на несколько секунд, но этого не могло быть; я задумался, что со мной не так, почему я не вскочил на ноги, почему даже не поднял головы, чтобы вглядеться сквозь темную комнату и узнать, кто там или что?

Потом я понял, что в меня брызнули спреем, и меня парализовало. Такое облегчение быть бессильным. Я провалился в бессознательное состояние, спокойное, чего не ощущал очень долгое время.

* * *

Я проснулся со смешанным чувством паники и летаргии, и без понятия где нахожусь и что произошло. Я открыл глаза и ничего не увидел. Я крутился в попытке коснуться глаз и почувствовал, что слегка двигался, но мои руки и ноги были связаны. Я заставил себя расслабиться на мгновение и представить свои ощущения. Меня ослепили или связали, и я плавал в теплой, текучей жидкости, рот и нос закрыты маской. Мои слабые корявые движения обессилили меня, и долгое время я лежал молча, поначалу не в силах как следует сконцентрироваться и оценить обстоятельства. Я чувствовал, как будто каждая кость в моем теле сломана не через боль, а из‑за более легкого дискомфорта, являющегося результатом незнакомого ощущения от формы тела; оно стало неуклюжим, неправильным. Мне пришло в голову, что я попал в аварию. Пожар? Этим можно объяснить почему я плаваю; я в ожоговом отделении.

— Эй? — позвал я.

Я проснулся. Слова вырвались как болезненный, хриплый шепот.

Вежливый веселый голос, почти бесполый, но ближе к мужскому, ответил. На мне были наушники; я не заметил их, пока не почувствовал, что они вибрировали.

— Мистер Сигел. Как вы себя чувствуете?

— Плохо. Чувствую слабость. Где я?

— Боюсь, что далеко от дома. Но ваша жена тоже здесь.

Только тогда я вспомнил о том, что лежал в кровати, неспособный двигаться. Казалось, это было ужасно давно, но у меня не было более свежих воспоминаний, чтобы восполнить пробел.

— Давно я здесь? Где Марион?

— Ваша жена рядом. Она в безопасности. Вы пробыли здесь несколько недель, но быстро выздоравливаете. Скоро вас подготовят к физиотерапии. Так что, пожалуйста, расслабьтесь.

— Выздоравливаю от чего?

— Мистер Сигел, к сожалению понадобилось провести множество операций, чтобы ваша внешность удовлетворяла моим требованиям. Ваши глаза, лицо, строение скелета, конституция, цвет кожи — все нуждалось в существенном изменении.

Я плавал в тишине. Лицо застенчивого юноши из «Нежности» перемещалось в темноте. Я был в ужасе, но моя дезориентация смягчила удар; плавать в темноте, слушать бесплотный голос — все казалось нереальным.

— Почему выбрали меня?

— Вы спасли жизнь Кэтрин. В двух случаях. Именно такого отношения я хотел.

— Два случая. Она никогда не была в реальной опасности, не так ли? Почему вы не нашли кого‑то, кто уже выглядел соответствующе для прохождения преобразований? — Я чуть не назвал Густава, но вовремя остановился. Я был уверен, что он в конце концов намеревался убить меня, но выдать свои подозрения о его личности подобно смерти. Голос явно искусственно изменили.

— Вы действительно спасли ей жизнь, мистер Сигел. Если бы она осталась в подвале без заместительных гормонов, то умерла бы. И убийца, которого мы послали в больницу, был полон решимости её убить.

Я слегка хмыкнул.

— Что, если бы он добился успеха? Работа двадцати лет и миллионы долларов коту под хвост. Как бы вы поступили тогда?

— Мистер Сигел, у вас очень узкий взгляд на мир. Ваш городок не единственный на планете. Ваш небольшой полицейский участок тоже не уникален, разве лишь, единственный, который не смог удержать в тайне историю от СМИ. Мы начали с двенадцати химер. Три умерли в детстве. Троих не обнаружили вовремя после того, как убили их охранников. Четверых убили после обнаружения. Жизнь другой выжившей химеры была спасена различными людьми в двух случаях, и ещё она не совсем отвечала стандарту морфологии, которой Фрида Макленбург достигла с Кэтрин. Именно с таким несовершенством, как вы, мистер Сигел, я обязан работать.

* * *

Вскоре после этого меня переместили на нормальную кровать и сняли бинты с лица и тела. Сначала в комнате сохранялась темнота, но каждое утро ненадолго включали свет. Дважды в день приходил физиотерапевт в маске с измененным голосом и помогал мне снова учиться двигаться. В комнате без окон постоянно находились шесть вооруженных охранников в масках. Смехотворное излишество на случай маловероятной попытки извне спасти меня. Я едва мог ходить; одна строгая бабушка вполне могла предотвратить мой побег.

Однажды мне показали Марион по внутреннему телевизору. Она сидела в изящно меблированной комнате и смотрела новости. Каждые несколько секунд она нервно поглядывала вокруг. Нам не позволили встретиться. Я был рад. Мне не хотелось видеть её реакцию на свою новую внешность; без такой эмоциональной нагрузки я вполне мог обойтись.

Когда я медленно становился функциональным, я начал испытывать сильное паническое чувство, что я всё же начал обдумывать план по сохранению нас в живых. Я пытался разговаривать с охранниками, в надежде, что смогу убедить одного из них помочь нам из сострадания или за взятку, но они все придерживались односложных слов и игнорировали меня, когда я говорил о чем‑либо более абстрактном, чем запросы о еде. Отказ сотрудничать в «реализации» был единственной стратегией, о которой я мог думать, но как долго это будет работать?

Я не сомневался, что мой похититель станет пытать Марион, и если ничего не выйдет, то он просто загипнотизирует или накачает меня наркотиками, чтобы я гарантированно подчинился. А затем он убьет нас всех: Марион, меня и Кэтрин.

Я понятия не имел, сколько времени прошло; ни охранники, ни физиотерапевт, ни косметические хирурги, которые приехали проверить дело своих рук, не подтверждали моих вопросов о соблюдении расписания. Я очень хотел, чтобы Линдквист снова поговорил со мной; каким бы ни был он психом, по крайней мере он участвовал в двухстороннем разговоре. Я требовал встречи с ним, я кричал и разглагольствовал; охранники оставались такими же безмолвными как и их маски.

Приученный к помощи активизирующих наркотиков в сосредоточении моих мыслей, меня постоянно отвлекали различные непродуктивные проблемы, от простого страха перед смертью до бессмысленного беспокойства о моих шансах остаться работать в полиции, и продолжить брак, если Марион и я как‑то выживем. Проходили недели, в течении которых я не чувствовал ничего, кроме безысходности и жалости к самому себе. Всё, что определяло меня, забрали: мое лицо, мое тело, моя работа, мои обычные способы мышления. Я чувствовал отсутствие своей прежней физической силы (как источник чувства собственного достоинства, а не чего‑то, что было полезным само по себе), зато была умственная ясность, как часть моего активизированного состояния ума, которая, я был уверен, имело бы значение, если бы я только мог возвратить его.

В конце концов я начал предаваться причудливой романтической фантазии: потеря всего, что я когда‑то надеялся на избавление от биохимических подпорок, которые поддерживали мою неестественную жизнь, раскрыла бы внутреннюю суть огромного нравственного мужества и отчаянной изобретательности, позаботившись бы обо мне в этот час нужды. Моя личность была разрушена, но искра человечности осталась, и вскоре разгорится в жгучее пламя, что никакие тюремные стены не смогут сдержать. То, что не убило бы меня (скоро, очень скоро) сделало бы меня сильнее.

Минутный самоанализ каждое утро показывал, что это мистическое преобразование ещё не произошло. Я пошел на голодовку, надеясь ускорить свое победное появление из горнила страданий путем усиления пламени. Меня не пичкали, даже не вводили внутривенно протеин. Я был слишком глуп, чтобы сделать очевидный вывод: день «реализации» был неизбежен.

Однажды утром мне вручили костюм, который я сразу узнал из картины. Я был в ужасе до тошноты, но надел его и без сопротивления пошел с охранниками. Картина располагалась на открытом воздухе. Вероятно, это мой последний шанс спастись.

Я надеялся, что мы будем путешествовать со всеми вытекающими последствиями, но пейзаж был подготовлен всего в нескольких сотнях метров от здания, в котором меня держали. Я щурился от яркого света тонких серых облаков, которые покрывали большую часть неба (Линдквист ждал их, или он упорядочил их присутствие?), утомленный, напуганный, слабее чем обычно из‑за трехдневной голодовки. Пустынные поля простирались до горизонта во всех направлениях. Бежать было некуда, не то чтобы дать сигнал о помощи.

Я увидел Кэтрин, уже сидящую на краю возвышенного участка земли. Невысокий мужчина, ниже чем охранники, стоял, поглаживая её шею. Она взмахнула хвостом от удовольствия, её глаза были полузакрыты. Мужчина был одет в свободный белый костюм и белую маску, похожую на фехтовальную. Когда он заметил мое приближение, то поднял руки в экстравагантном жесте приветствия. На мгновение дикая идея пришла мне на ум: Кэтрин могла спасти нас! С её скоростью, её силой, её когтями.

Вокруг нас находились десятки вооруженных людей и понятно, что Кэтрин была послушной как котёнок.

— Мистер Сигел! Вы выглядите настолько мрачным! Не стоит унывать, пожалуйста! Сегодня прекрасный день!

Я престал идти. Охранники по обе стороны от меня тоже остановились и выжидали.

Я сказал, что не сделаю этого.

Человек в белом был снисходителен.

— Почему же нет?

Я с дрожью уставился на него. Я чувствовал себя как ребенок. С детства я не сталкивался так ни с кем, без успокаивающих меня праймеров, без оружия под рукой, без абсолютной уверенности в своей силе и ловкости.

— Когда мы сделаем что вы хотите, вы убьете нас. Чем дольше я отказываюсь, тем дольше останусь в живых.

Кэтрин ответила первой. Она покачала головой, не улыбаясь.

— Нет, Дэн! Андреас не навредит нам! Он любит нас обоих!

Человек направился ко мне. Андреас Линдквист фальсифицировал свою смерть? Его походка не была стариковской.

— Мистер Сигел, пожалуйста, успокойтесь. Разве я бы стал вредить своим собственным созданиям? Стал бы я тратить впустую все те годы тяжелой работы, своей и многих других?

Я забормотал в смущении.

— Вы убили людей. Вы похитили нас. Вы нарушили сто различных законов. — Я почти кричал на Кэтрин. — Он организовал смерть Фриды! — Но у меня было чувство, что это принесет мне намного больше вреда, чем пользы.

Компьютер, изменивший его голос, вежливо рассмеялся.

— Да, я нарушил законы. Что бы ни случилось с вами, мистер Сигел, я уже нарушил их. Думаете, я боюсь того, что вы сделаете, когда я вас освобожу? Вы и потом будете так же бессильны навредить мне, как сейчас. У вас нет доказательства относительно моей личности. О, я исследовал отчет ваших допросов. Я знаю, что вы подозревали меня.

— Я подозревал вашего сына.

— Ах. Спорный вопрос. Я предпочитаю, чтобы меня называли Андреасом близкие знакомые, но для деловых партнеров я — Густав Линдквист. Видите ли, это тело моего сына, если сын подходящее слово для клона, но начиная с его рождения я брал регулярные образцы своей мозговой ткани, извлекал соответствующие компоненты из них и вводил в его череп.

— Мозг нельзя пересадить, мистер Сигел, но с осторожностью большую часть памяти и индивидуальные черты можно перенести на маленького ребенка. Когда мое первое тело умерло, мне заморозили мозг, и я продолжал делать инъекции, пока вся ткань не израсходовалась. «Являюсь» ли я Андреасом, вопрос для философов и богословов. Я прекрасно помню собрание в переполненном классе, где смотрели черно‑белое телевидение в день, когда Нил Армстронг ступил на поверхность Луны, за пятьдесят два года до того, как это тело родилось. Поэтому зовите меня Андреасом. Юмор старика.

Он пожал плечами.

— Маски, голосовые фильтры — мне нравится маленький театр. И чем меньше вы видите и слышите, тем меньше у вас возможностей вызвать у меня незначительное раздражение. Но пожалуйста, не льстите себе; вы никогда не станете мне угрозой. Я могу купить любого вашего полицейского за полсуммы, заработанной во время нашего разговора.

— Так что забудьте эти бредовые идеи мученичества. Вы останетесь в живых и на всю оставшуюся жизнь будете не только моим творением, но и моим инструментом. Этот момент глубоко внутри себя вы понесете в мир ради меня, как семя, как странный красивый вирус, заражая и трансформируя всех и всё, к чему прикасаетесь.

Он взял меня за руку и привел к Кэтрин. Я не сопротивлялся. Кто‑то вложил крылатый жезл в мою правую руку. Меня подталкивали, расставляли, направляли, суетились чрезмерно. Я едва заметил щеку Кэтрин напротив моей, её лапу, лежащую на моем животе. Я смотрел вперед, в оцепенении, пытаясь решить, следует ли верить тому, что я останусь жив, преодолев этот первый реальный шанс надежды, но в ужасе от разочарования, чтобы доверять этому.

Не было никого, кроме Линдквиста, его охранников и помощников. Не знаю, кого я ожидал увидеть — зрителей в вечерних платьях? Он стоял на расстоянии в дюжину метров и глядел на копию картины (или, возможно, на оригинал), установленную на мольберте, а затем стал выкрикивать команды для мелких изменений в наших позах и выражениях. Мои глаза начали слезиться от сохранения моего взгляда неподвижным; кто‑то подбежал и высушил их, затем распылил что‑то для предотвращения повтора.

Затем в течение нескольких минут Линдквист молчал. Наконец он сказал, очень тихо:

— Все мы ждем пока что — перемещение солнца, правильное расположение ваших теней. Потерпите ещё немного.

Я не помню ясно, что чувствовал в эти последние секунды. Я так устал, так растерялся и был настолько не уверен. Я помню, как подумал: «Как я узнаю, что момент наступил? Когда Линдквист вытащит оружие и испепелит нас, отлично сохраняя момент? Или когда он вытащит камеру? Что из этого?»

— Спасибо, — сказал он внезапно, затем повернулся и ушел, один. Кэтрин переместилась, потянулась и поцеловала меня в щеку.

— Ну разве было не забавно? — спросила она. Один из охранников взял меня за локоть, и я пошел, пошатываясь.

Он даже не сделал фотографию. Я смеялся в истерике, уверенный теперь, что я, в конце концов буду жить. И он даже не сделал фотографию. Я не мог решить, или это сделало его дважды сумасшедшим, или это полностью вернуло ему вменяемость

* * *

Я так никогда и не узнал, что стало с Кэтрин. Возможно, она осталась с Линдквистом, отгородившись от мира его богатством и уединением, и фактически жила точно такой же жизнью, как и раньше в подвале Фриды Макленбург. Плюс‑минус несколько слуг и роскошных вилл.

Мы с Марион вернулись в свой дом, не осознавая сколько времени отсутствовали, проснувшись на кровати, покинутой шесть месяцев назад. Вокруг накопилось много пыли.

— Ну, вот мы и вернулись, — сказала она, взяв меня за руку. Мы пролежали в тишине несколько часов, затем вышли в поисках еды.

На следующий день я пошел в участок. Я подтвердил свою личность с помощью отпечатков и ДНК, и представил полный отчёт обо всем, что случилось.

Меня не признали мёртвым. Зарплату продолжали перечислять на мой банковский счет и ипотечные платежи вычитали автоматически. Отдел удовлетворил требование компенсации в суде, выплачивая мне три четверти миллиона долларов, и я перенес операцию, чтобы максимально восстановить свою прежнюю внешность.

Потребовалось больше двух лет реабилитации, но теперь я вернулся к активной деятельности. Дело Макленбург отложено из‑за отсутствия улик. Расследование похищения нас троих и нахождение Кэтрин ничего не дало; никто не сомневается в моей интерпретации событий, но все улики против Густава Линдквиста являлись косвенными. Я принимаю это. Я рад. Я хочу стереть всё, что Линдквист сделал мне, и стремление предать его суду является полной противоположностью настроения, которого я стремлюсь достигнуть. Я не претендую понять, что он думал, чего достигал, позволяя мне жить, какое на самом деле у него безумное представление о моем предполагаемом воздействии на мир, но я полон решимости всеми способами стать тем же самым человеком, которым был до эксперимента, и тем самым разрушить его намерения.

Марион в порядке. Некоторое время она страдала от повторяющихся кошмаров, но после наблюдения терапевта, который специализируется на заложниках и жертвах похищений, она теперь так же легка и беззаботна, как и раньше.

Меня время от времени мучают ночные кошмары. Я с дрожью просыпаюсь рано утром, потею и кричу, не в силах вспомнить от какого ужаса бегу. Андреас Линдквист вводит образцы мозговой ткани своему сыну? Кэтрин блаженно закрывает глаза и благодарит меня, что спас ей жизнь, а её когти впиваются и раздирают тело, оставляя кровавые полосы? Сам я в плену «Нежности»; момент «реализации» бесконечно продлен? Может быть, а может, мне просто снится мое последнее дело, что кажется более вероятным.

Все вернулось на круги своя.

Перевод: любительский

МОРАЛЬНЫЙ ВИРУСОЛОГ

Аннотация:

(The Moral Virologist) — 1990 год.

Религиозный фанатик, возомнив себя орудием в руках Господа, создает и распространяет по планете вирус, который убивает гомосексуалистов и прелюбодеев. Однако всё ли он учел в своих расчетах?

По горячим от летнего солнца улицам Атланты носились дети. Играли, боролись, наскакивали друг на дружку, смеялись, что‑то вопили. Бурно радовались сияющему дню, обычному, неповторимому дню жизни.

Внутри зеркально‑белого здания воздух был сух и холоден, именно так, как нравилось Джону Шоукросу. Здесь, за двойными стеклами, не слышно ничего, кроме шума кондиционера и негромкого гудения приборов. Схематическое изображение молекулы белка слегка подрагивало. Шоукрос усмехнулся — определенный прогресс был уже заметен. Как раз сейчас, в точности отвечая его расчетам, значение рН в левом верхнем углу монитора пересекло критическую отметку. В тот момент, когда энергия группы В стала ниже, чем у группы А, молекула белка внезапно содрогнулась в конвульсии и вывернулась наизнанку. Что в точности соответствовало теории, а серьезные эксперименты по исследованию молекулярных связей, проводимые Шоукросом в последнее время, были тому дополнительной порукой. Но, конечно, увидеть результат собственными глазами всегда приятно — пусть даже всего лишь на экране монитора, с помощью невероятно сложного алгоритма компьютерного моделирования.

Он несколько раз прокрутил запись, наслаждаясь зрелищем. Удивительное устройство стоило тех восьмисот тысяч, которые Шоукрос на него потратил. Разумеется, продавец продемонстрировал впечатляющие возможности чудо‑техники, но сейчас Шоукрос впервые использовал машину в реальной работе. Вот оно — изображение белка в растворе! Обычная рентгеновская дифракция до сих пор давала изображения только кристаллической решетки молекул, которая мало напоминала водную, биологически релевантную форму. Новая машина использовала значительно улучшенную методику расчетов, стимулированной ультразвуком полуупорядоченной жидкой фазы. Впрочем, Шоукрос не интересовался деталями, что не мешало ему использовать машину, поминутно желая изобретателю Нобелевских премий в области физики, химии и медицины. Еще раз взглянув на ошеломляющие результаты эксперимента, он встал, потянулся и отправился на поиски ланча.

По дороге в гастроном он обычно проходил мимо книжного магазина. Сегодня взгляд зацепился за новый вызывающий постер: обнаженный молодой человек, расслабленно растянувшийся на постели после занятий сексом — только пах прикрыт уголком простыни. Имитируя сияющие красным неоновые буквы витрин, постер перечеркивал заголовок очередного бестселлера: «Горячая Ночь Безопасного Секса».

Шоукрос раздраженно покачал головой, не желая верить. Да что же происходит с людьми? Они что — не читали его объявлений? Или вообще ослепли? Погрязли в глупости и высокомерии? Безопасный секс? Безопасность может дать одно лишь подчинение законам Божьим!

Перекусив, он подозвал разносчика и купил у него несколько иностранных газет. Вот они, субботние выпуски с его объявлениями, где необходимо, переведенными на соответствующие языки. Объявление в половину газетной полосы, тем более размещенное в ведущих изданиях, стоит недешево во всем мире. Но деньги никогда не были для Шоукросса проблемой.

ПРЕЛЮБОДЕИ! СОДОМИТЫ!

ПОКАЙТЕСЬ И СПАСЕТЕСЬ!

ОТРИНЬТЕ ЗЛО ТЕПЕРЬ ЖЕ!

ИЛИ УМРИТЕ И ГОРИТЕ ВЕЧНО!

Он не мог выразиться понятней, так ведь? Пусть никто не жалуется, что не был предупрежден…

* * *

В 1981 году отец Джона, Мэтью Шоукрос приобрел крохотную, выработавшую свой ресурс кабельную телестанцию в «Библейском поясе». До того она заполняла эфирное время заезженными черно‑белыми клипами исполнителей евангелистских песнопений 50‑х годов и местными новинками. Такими, например, как шоу укротителей змей (надежно хранимые верой, они, тем не менее, предпочитали удалять своим питомцам ядовитые железы), или репортажи о детях‑эпилептиках (оберегаемые родительскими молитвами, они порой не получали медицинской помощи вовремя, дабы святому духу было позволено беспрепятственно овладеть ими). Изрядно потратившись, Мэтью сумел осовременить это предприятие, втиснуть его в ритм 80‑х. Фирменной заставкой обновленной телестанции стал 30‑ти секундный ролик: флот космических кораблей, извергая пламя, беспощадно расстреливал ракетами в форме креста рельефную карту Штатов. Прежняя заставка — статуя Свободы, державшая крест вместо факела, — была безжалостно уничтожена. Отныне станция транслировала красочные видеопрограммы рок‑евангелистов, «христианские» мыльные оперы, игровые шоу. Шагая в ногу со временем, телестанция Шоукроса занялась разоблачительными репортажами, бичуя заразу коммунизма, пороки общества, безбожную школьную программу. Такие проблемные передачи становились темами для телемарафонов, фонды станции росли, делая продолжения еще более успешными.

За 10 лет Мэтью Шоукрос стал владельцем одной из крупнейших сетей кабельного телевидения в стране. Его сын, Джон, учился в колледже и был готов всецело посвятить себя палеонтологии, когда СПИД вдруг заявил о себе в мировых масштабах. По мере того, как росла и ширилась, подобно снежному кому, эпидемия, евангелистские проповедники, а среди них его отец, все больше говорили о том, что новая болезнь — не что иное, как Божья воля. Постепенно этой идеей становился одержим и Джон. В эпоху, когда слово «чудо» стало относиться только к открытиям в науке и технике, в мире появилась, наконец, настоящая чума. Подобно ветхозаветным, она призвана была уничтожать грешников и хранить праведников. Конечно, были случаи заражения гемофилией, иногда болезнь поражала невинных путем переливания крови, но в общей массе это вряд ли противоречило общей идее. Джону Шоукроссу было дано несомненное доказательство, что грешники получат по заслугам уже в этой жизни, а не только в будущей. Ценное доказательство, решил Джон, — ведь не только грешники устрашатся неотвратимости кары, но и праведники еще больше утвердятся в вере, получив такой бесспорный знак. Уже само существование вируса иммунодефицита доставляло Джону Шоукросу изрядное удовольствие, но постепенно он пришел к выводу, что еще приятнее было бы, если бы он сам мог как‑то быть причастен к этой божьей каре. Ночами он не мог заснуть, проникаясь глубиной неисповедимого божественного разума, пытаясь постичь его сокровенную суть. Ведь все исследования СПИД сводились в итоге к попыткам излечить заболевание — какое право имел он заниматься этим, игнорируя волю божью?

Ранним холодным утром его разбудили звуки из соседней комнаты. Хихиканье, чмоканье, поскрипывание кровати. Джон натянул на уши подушку, и попытался заснуть снова, но уже не мог игнорировать ни звуки из‑за стены, ни тот эффект, который они оказывали на его слабую и беззащитную плоть. Некоторое время он мастурбировал, надеясь избавиться от нежелательной эрекции, остановился, немного не доходя до оргазма, и лежал, дрожа от накала эмоций… Каждую неделю это была новая женщина — Джон видел их по утрам, когда они уходили. Он пытался предостеречь своего приятеля‑студента, но тот только посмеялся над соседом и его «проблемами». Шоукрос не держал зла на несчастного юношу. Разве стоит удивляться, что люди смеются над открываемой им истиной — ведь с экрана телевизора, со страниц книг, с концертов рок‑музыкантов, — отовсюду провозглашалась терпимость к легкому поведению и всевозможным извращениям. Возможно, страх перед СПИДом заставил остерегаться миллионы грешников. Но еще больше до сих пор легкомысленно надеялись, что уж их‑то партнер не инфицирован, или попросту использовали презервативы, нарушая тем самым божью волю.

Проблема состояла в том, что огромное количество людей, несмотря на все свои проделки, так и оставались неинфицированными. А, кроме того, если верить исследованиям, о которых он читал, использование презервативов действительно уменьшало риск передачи вируса. Это серьезно тревожило Джона Шоукроса. Почему всемогущий Господь Бог создал несовершенный инструмент? Или СПИД был предметом не божьего гнева, а божественной милости? Возможно, конечно, но Джону такая мысль была отвратительна: сексуальная «русская рулетка» никак не могла быть способом Господнего всепрощения.

А может быть… — Шоукроса охватил озноб, когда эта мысль окончательно сформировалась в его мозгу — неужели СПИД был не более, чем пророчеством, указанием на грядущую чуму, что будет тысячекратно ужаснее? СПИД — предупреждение неправедным, дабы поторопились изменить свой путь? СПИД — пример праведникам, следующим Его воле? Озноб сменился жаром, Шоукрос покрылся потом. Эти грешники за стенкой стонали так, будто они уже в аду, тонкая перегородка сотрясалась, ветер за окном выл, раскачивал черные ветки… Что за дикая мысль пришла ему в голову? Что это — послание Господа, или его собственные домыслы? Джон нуждался в наставлении. Он включил ночник, схватил Библию с прикроватного столика, и открыл ее наугад. Эти строки он узнал с первого взгляда — еще бы! Ведь он читал и перечитывал их сотни раз, знал почти наизусть — уничтожение Содома и Гоморры! Вот он, знак свыше! И это он хотел отвергнуть собственную судьбу, говоря, что недостоин? Жалкий грешник, невежественный, как ребенок! Ведь каждый вокруг — точно такой же грешник, неразумное дитя в глазах Господа! Это гордыня, а не смирение, заставляла его сомневаться, что Божественный выбор пал на него.

Утром с колебаниями было покончено навсегда. Джон с облегчением оставил палеонтологию — все‑таки, защита «креационизма» требовала совершенно особого склада мыслей, и он не был уверен, что когда‑либо овладеет подобным. Зато биохимия давалась ему легко — наверное, это было еще одним подтверждением правильности выбора. Год за годом он оставался первым среди сокурсников. Диссертацию по молекулярной биологии Джон писал в Гарварде, затем была постдиссертационная работа в НИЗ, стажировки в Канаде и Франции. Джон жил теперь только ради своей работы, безжалостно подгоняя себя. Но осторожность заставляла его таиться, чтобы его научные достижения не вызывали преждевременных подозрений. Он очень редко публиковался, да и то, разве что, в качестве третьего или четвертого соавтора. И когда Джон вернулся из Франции, никто и не мог предположить, что Шоукрос готов, наконец, заняться делом всей своей жизни.

* * *

Теперь Шоукрос работал в одиночестве — в этом сверкающем стерильной белизной здании, служившем ему одновременно и лабораторией и домом. Он так и не рискнул нанять помощников, пусть даже разделяющих его веру и его моральные принципы. В свою тайну он не посвятил даже родителей. На распросы он отвечал, что занимается теоретической молекулярной генетикой — и это было почти правдой. А просить у отца денег на свои исследования ему не приходилось — двадцать пять процентов от огромной прибыли империи Шоукросов и без того исправно поступали на счет ежемесячно.

Лаборатория была заполнена матово отсвечивающими серыми ящиками, от них к компьютерам тянулись змеи кабелей. Последнее поколение полностью автоматизированных синтезаторов и секвенсоров ДНК, РНК и белков, доступны любому, у кого хватит наличности. Всю рутинную работу — дозировку и приготовление растворов реагентов, идентификацию ампул, загрузку и выгрузку центрифуг — выполняли манипуляторы роботов. Первое время львиная доля работы Шоукроса состояла в поисках в сети информации, касающейся последовательностей и структур — информации, которая могла дать ему отправную точку. Позднее он стал покупать машинное время мощных суперкомпьютеров — для расчета и предсказания формы и взаимодействий молекул, до сих пор науке неизвестных.

Когда водная рентгеновская дифракция стала доступной, работа ускорилась в десятки раз. Синтезировать и наблюдать белки и нуклеиновые кислоты стало проще. До того существовал лишь громоздкий и сложный процесс решения уравнения Шредингера для молекулы, состоявшей из сотен атомов — неимоверно уродливый даже со всеми оптимальными срезками углов и аппроксимирующими ухищрениями.

Основание за основанием, ген за геном — вирус Шоукроса рос и развивался.

* * *

Когда женщина полностью разделась, и Шоукрос, сидевший на пластиковой банкетке в комнате мотеля, сказал:

— Ты, наверное, вступала в сексуальные контакты с сотнями мужчин?

— О, даже с тысячами. Ты не хочешь подойти поближе, дорогой? Тебе оттуда хорошо видно?

— Мне видно прекрасно.

Женщина легла на спину. Некоторое время руки ее ласкали собственную грудь, потом она закрыла глаза, и ладони ее заскользили вдоль тела…

Наверное, это был уже двухсотый раз, когда Шоукрос платил женщине, чтобы она искушала его. Пять лет назад, когда он начал усмирять плоть, тогда это зрелище было для него совершенно невыносимым. Но сегодня вечером, он знал, что сможет спокойно сидеть, наблюдая, как женщина достигает оргазма, или, может быть, искусно имитирует его, — он не испытает при этом ни малейшей похоти.

— Ты предохраняешься, я полагаю?

Она улыбнулась, не открывая глаз.

— Конечно, черт возьми. Если мужик без презерватива, он может заниматься этим где‑нибудь в другом месте. И я одеваю его сама, если он этого не делает. И уж если я его одеваю, там он и остается. А что? Ты передумал только смотреть?

— Нет. Просто любопытно.

Шоукрос всегда платил вперед — за все и с самого начала всегда предельно ясно объяснял женщине, что в любой момент он может расслабиться, встать со стула, прийти к ней. Его бездействие определялось ничем иным, кроме как его свободной волей. Не было иных преград между ним и смертным грехом. Но сегодня вечером он и сам не мог понять, почему все еще продолжает находиться здесь. Уже привычное «искушение» стало формальным ритуалом, без малейших сомнений в конечном итоге. Без сомнений? А может быть, в нем говорит гордыня — его самый коварный и упорный враг? Он не должен забывать о том, что любой мужчина, любая женщина все время ступают по краю пропасти — и рискуют упасть в ее всепожирающее пламя как раз тогда, когда почувствуют себя в безопасности…

Шоукрос встал и подошел к женщине. Без тени смущения положил руку на ее щиколотку. Она открыла глаза и с интересом смотрела на него. Потом взяла его руку и начала двигать ею вдоль своей ноги, мягко, но уверенно прижимая руку к своей теплой гладкой коже. Дойдя до колена, Шоукрос слегка запаниковал, но когда его пальцы ощутили влагу, не выдержал, рывком высвободился, издав придушенный всхлипывающий звук. Задыхаясь и пошатываясь, он поплелся к стулу. Произошедшее, было как раз тем, чего он опасался.

Вирус Шоукроса должен был стать шедевром биологического «часового механизма». Ничего подобного не смог бы вообразить Уильям Пэйли, и ни один из безбожников‑эволюционистов не осмелился бы приписать это создание слепому подмастерью‑случаю. Его одиночная цепь РНК могла описать не один, а целых четыре потенциальных организма. Первый из них, вирус Шоукрос‑А, или, для краткости, — ША — так называемая «анонимная» форма, — был задуман, как чрезвычайно заразный, но, в сущности, довольно безвредный. Он активно воспроизводился в клетках кожи и слизистых оболочек, но не вызывал никаких нарушений обычных клеточных функций. Его белковая оболочка была спроектирована таким образом, что все уязвимые места маскировались некоторым количеством естественных человеческих белков. Иммунная система, вынужденная игнорировать эти белковые соединения, чтобы избежать атаки на собственный организм, точно так же не обращала внимания и на вторгшийся вирус.

Вторая часть генетической программы вируса включалась, когда некоторое количество ША‑вируса проникало в кровеносную систему, инфицируя Т‑лимфоциты. Система энзимов создавала сотни РНК‑копий каждой хромосомы ДНК носителя, копии затем внедрялись в сам вирус. Это наделяло следующее поколение вируса своего рода генетическим слепком его носителя. Вторую форму вируса Шоукрос назвал ШН — от слова «настраивающийся», поскольку каждый индивидуальный генетический профиль обеспечивал совершенно уникальную форму вируса‑ШН. Другим вариантом расшифровки сокращения могло быть слово «невинный», поскольку у лиц, хранивших безбрачие, в крови присутствовали только формы вирусов ША и ШН.

Вирус ШН выживал лишь в крови, семенной и вагинальной жидкости. Как и ША‑вирус, он также не распознавался иммунной системой, но с небольшой поправкой: маскировка этой формы вируса широчайшим образом варьировалась от человека к человеку так, что, если бы даже удалось обнаружить вирус и создать антитела к десяткам, а может быть, сотням и тысячам конкретных форм, универсальная всеобщая вакцинация оставалась невозможной. Подобно «анонимной» форме, вирус ШН не должен был менять функции клеток носителя. За одним небольшим исключением. Как только вирус поражал клетки в вагинальных слизистых оболочках, простатической железе, или эпителии семенных протоков, эти инфицированные клетки принимались воспроизводить несколько десятков энзимов, специально разработанных для разложения различных видов резины. Отверстия, создаваемые при кратком контакте с поверхностью презерватива, были исчезающе малы, и неразличимы для приборов, но чудовищно велики в масштабах вируса. При реинфицировании Т‑клеток, ШН‑вирус сам принимал решение, каким должно стать следующее поколение. Точно так же, как ША‑форма, он создавал генетический слепок клеток носителя, а затем сравнивал его с сохраненной копией «предка». Если оба слепка были идентичны, это служило подтверждением тому, что ШН‑форма оставалась внутри одного и того же носителя, и дочерние вирусы оставались той же самой ШН‑формой.

Однако, в том случае, когда образцы отпечатков не совпадали, подразумевая, что ШН‑форма перебралась в другое тело, и специфичные маркеры при этом показывали, что носители разнополые, дочерние вирусы модифицировались в третью форму — вирус ШМ. М в данном случае обозначало «моногамность», или, возможно, «брачный контракт» [marriage contract]. Шоукрос был в душе романтиком, и ему была чрезвычайно приятна мысль, что любовь двух людей, выраженная в ее плотской форме, переходила на субклеточный уровень — когда сам факт занятия любовью заставлял супругов дать друг другу обет верности, в буквальном смысле скрепленный собственной кровью.

Внешне ШМ‑вирус был во многом сход с формой ШН. И, точно таким же образом, заражая Т‑клетки, он сопоставлял оба слепка с сохраненными копиями. Если хоть одна из копий совпадала, вирус успешно воспроизводил следующее поколение ШМ‑формы.

Четвертую форму вируса он назвал ШУ, и появлялась она двумя путями. Когда маркеры пола указывали на гомосексуальный контакт, У‑форма возникала непосредственно из ШН‑вируса. В том случае, когда обнаруживался третий генетический слепок, означавший, что брачный контракт был нарушен, ШУ‑форма развивалась из ШМ‑вируса. Как можно догадаться из названия, вирус ШУ заставлял клетки носителя продуцировать энзимы, которые служили катализатором распада жизненно важных структурных белков в стенках кровеносных сосудов. Пораженные ШУ‑вирусом испытывали обширные внутренние кровоизлияния по всему телу. После инъекции зараженных лимфоцитов мыши умирали в течение двух‑трех минут, а кролики жили после укола минут пять‑шесть. Как выяснил Шоукрос, сроки могли незначительно варьироваться в зависимости от места инъекции.

ШУ‑форма была спроектирована так, чтобы белковая оболочка вируса могла распадаться как на воздухе, так и в растворе — независимо от его температуры и уровня PH. РНК вируса сама по себе также была неинфекционной. Поэтому извлечь ШУ из умирающего было практически невозможно, а из‑за скоропостижности смерти прелюбодей не имел возможности заразить своего невинного супруга. Разумеется, вдова или вдовец были обречены на пожизненное воздержание — но Шоукрос не считал, что это жестоко — ведь если два человека сознательно вступают в брак перед Господом, определенная доля наказания за нарушение брачного обета должна доставаться обоим партнерам.

Даже допуская, что каждая из четырех форм вируса будет полностью соответствовать целям, для которых разработана, Шоукрос предвидел некоторые сложности. Так, например, переливание крови сделалось бы опасным, по крайней мере, до тех пор, пока не нашли бы надежного способа убить вирус in vitro. Впрочем, если пять лет назад это могло привести к истинной трагедии, то последние разработки в области синтетических и культивируемых заменителей крови обнадеживали. Шоукрос не сомневался, что эпидемия обязательно приведет к росту инвестиций и усилий, вкладываемых в эту область. С трансплантантами было сложнее, но, в сущности, Шоукрос и до того полагал их своего рода излишеством — дорогостоящей и редко оправдываемой тратой ограниченных ресурсов. После внедрения вируса Шоукроса опасности подвергались врачи, медсестры, полиция, работники похоронных бюро — значит, им просто придется усилить меры предосторожности, избегая непосредственного контакта с чужой кровью. Шоукрос и тут усматривал Божий промысел, и был этому ничуть не удивлен — редкий, и гораздо менее смертельный вирус СПИДа пришел раньше и послужил предостережением. Среди специалистов десятков различных профессий развилась настоящая паранойя, а продажа резиновых перчаток увеличилась во много раз. Что ж, отныне всякое усердие будет оправданным — ведь каждый будет теперь заражен, как минимум, ШН‑формой вируса. Изнасилование девственницы девственником становилось своего рода свадьбой под дулом «биологического пистолета». Любое другое сексуальное насилие было одновременно убийством и самоубийством. Невинные жертвы, конечно, неизбежны, но зато смерть насильника становилась серьезным сдерживающим фактором. Шоукрос предположил, что данный вид преступления вскоре практически исчезнет.

А вот гомосексуальный инцест между близнецами оставался ненаказуемым, поскольку вирус не имел возможности различать организмы носителей. Это исключение раздражало Шоукроса, тем более что ему нигде не попадалось статистических данных о распространенности столь отвратительных извращений. Но понемногу он пришел к мысли, что это незначительное несовершенство его изобретения является своего рода необходимостью. В конце концов, у человечества должен был остаться хотя бы символический пережиток прежней морали — теоретическая возможность сознательно выбрать путь греха.

* * *

К лету 2000 года вирус был готов и по возможности протестирован на культурах тканей и на лабораторных животных. Для подтверждения фатальности ШУ‑формы Шоукрос смоделировал плотский грех прямо в пробирке. Эксперименты на животных, в сущности, были достаточно малоценны: слишком во многом поведение вируса было связано взаимодействием с человеческим геномом. Впрочем, в пробирочных культурах человеческих клеток, судя по всему, часовой механизм вируса работал именно так, как того требовали обстоятельства. Поколение за поколением, три формы вируса оставались стабильными и безвредными. Возможно, следовало продолжать эксперименты, потратить время на дополнительное просчитывание вариантов — но зачем? Результат был бы, разумеется, тем же.

Пришло время действовать. Появившиеся в последнее время лекарства сделали СПИД почти неопасной болезнью, по крайней мере, для тех, кому хватало средств на эти дорогостоящие препараты. Вирус СПИДа уже не казался столь фатальным, как еще совсем недавно. Кроме того, вот‑вот должно было наступить третье тысячелетие — символическая дата, которую не хотелось пропустить.

Шоукрос выполнял работу, порученную ему Господом, — а потому не было более нужды в контроле качества. Конечно, он был всего лишь несовершенным инструментом в руках Божьих, и не мог избежать грубых ошибок и просчетов на каждой стадии, прежде чем достичь совершенства. Но в лаборатории ошибки быстро выявлялись и исправлялись. Несомненно, Господь не допустит существования несовершенного вируса, ибо Его воля призвала эту РНК в мир.

Шоукрос посетил агента бюро путешествий, заказав себе кругосветный тур, — а затем заразил себя ША‑вирусом. Сначала он отправился на запад, пересек Тихий океан, оставив собственный континент, далее — крупные, густонаселенные города: Токио, Пекин, Сеул, Бангкок, Манила, Сидней, Нью‑Дели, Каир… ША‑вирус мог существовать в течение неопределенно долгого времени, сохраняя потенциальную способность заражать — на любой поверхности, которую не подвергали специальной обработке. Как известно, сидения в самолетах и мебель в отелях не часто стерилизуют в автоклавах…

Шоукрос не посещал проституток — ведь он распространял свой вирус, его «анонимную» форму, а не венерическое заболевание. Он просто изображал туриста: осматривал достопримечательности, бродил по магазинам, ездил в общественном транспорте, плавал в бассейнах отелей… Он «расслаблялся» в таком сумасшедшем темпе, составил себе такой безжалостный график «отдыха», что через некоторое время понял, что еще жив только благодаря божественному вмешательству. Не удивительно, что, добравшись до Лондона, он был уже настоящей развалиной — этаким загорелым зомби в выцветшей на солнце рубашке. Глаза его были затянуты мутной пленкой и похожи на многослойные линзы висящей на шее Шоукроса фотокамеры — он везде таскал ее с собой, как непременный атрибут туриста, хотя камера была незаряжена.

Усталость, постоянные перелеты, бесконечные перемены окружающей обстановки и еды — как ни странно, от этих перемен было только хуже, ибо за изменчивостью внешнего мира скрывалась клейкая монотонность стандартизованного туристического сервиса — все это действовало на него, утомляя, обессиливая, постепенно погружая Шоукроса в мрачное состояние тяжелого сна. Ему снились отели, аэропорты, самолеты — и просыпался он в тех же отелях и аэропортах, теряя способность отличить сон от яви.

Его вера позволила ему выдержать это испытание, и Шоукрос не сомневался в правильности своего пути — но терзался сомнениями иного рода. Постоянные перелеты на большой высоте подвергали его организм дополнительным дозам космического излучения. Мог ли он быть уверенным, что механизм самоконтроля и самовосстановления вируса после мутаций останется таким же безошибочным? Разумеется, Господь не оставит своим попечением ни одно из триллионов самовоспроизведений вируса — но Джон Шоукрос почувствовал бы себя увереннее, если бы мог сейчас вернуться домой и проверить формы, носителем которых он теперь был, на предмет возникновения каких‑либо дефектов. Совершенно измотанный, он целый день провалялся в своем гостиничном номере, вместо того, чтобы толкаться на шумных лондонских улицах, заражая англичан и многочисленных иностранцев. Новости о запущенной его силами «чуме» только‑только начали выделяться на фоне отдельных необъяснимых смертей. Эксперты из отделов здравоохранения занимались какими‑то исследованиями, но у них еще не было возможности обработать все имеющиеся данные, а потому они, разумеется, воздерживались от любых преждевременных заявлений. Впрочем, выступать с предупреждениями было все равно уже поздно. Даже если бы вирус Шоукроса был обнаружен, и государственные власти объявили бы карантин, прочно запечатав все границы — все равно люди, которых он уже инфицировал, к этому времени распространили бы ША‑вирус по всему свету.

Он пропустил рейс в Дублин. Потом — в Онтарио. Он жил в отеле, ел и спал — и ему снилось, как он ест и спит в своем отеле. В ежедневных выпусках «Таймс» все больше места занимали приходившие отовсюду подтверждения успехов миссии Шоукроса — однако, полностью его надежды не сбылись — не было огромных заголовков, в которых черным по белому говорилось о божественной цели новой чумы, преследующей род людской. Эксперты с уверенностью предполагали, что демон биологического оружия вырвался, наконец, на волю. В качестве виновных называли главным образом Ирак и Ливию. Компетентные источники в Израильской разведке подтверждали, что именно эти страны в последнее время значительно расширили свои исследовательские программы в этой области. Если даже кто‑то из эпидемиологов и понял, что умирают лишь прелюбодеи и гомосексуалисты, то от этом в газетах пока не сообщалось. В конце концов Шоукрос покинул отель. Ему уже незачем было лететь в Канаду, Центральную и Южную Америку. Если верить газетам, другие путешественники давно сделали всю работу за него. Он заказал билет домой — и оставалось лишь убить оставшиеся девять часов до вылета.

* * *

— Я не буду этим заниматься. Забирай свои деньги и вали отсюда!

— Но…

— Ты что — не умеешь читать? Обычный секс — так написано внизу.

— Мне не нужен секс. Я не хочу прикасаться к тебе, понимаешь? Я хочу, чтобы ты ласкала себя. Соблазняй меня, ясно?

— Иди‑иди! Погуляешь по улице, поглазеешь по сторонам. Думаю, для тебя это будет достаточным соблазном.

Женщина яростно глянула на него, и Шоукрос внутренне сжался — но ведь дело шло о его принципах.

— Я заплатил тебе, — проскулил он. Проститутка швырнула ему на колени несколько смятых купюр.

— Вот твои деньги, забери их, и проваливай. Спокойной ночи!

Шоукрос встал.

— Б ог покарает тебя. Ты умрешь страшной смертью, и кровь вытечет из всех твоих жил.

— Кровь сейчас потечет из тебя, если я позвоню парням, и они помогут тебе выйти отсюда.

— Ты что, не слышала о чуме? Не понимаешь, что это означает? Это Бог карает таких, как ты, прелюбодеев!

— У бирайся, ты, кощунствующий псих!

Кощунствующий? Шоукрос вздрогнул, как ужаленный.

— Ты понимаешь, с кем ты разговариваешь? Я — инструмент, избранный Господом!

Она раздраженно посмотрела на него:

— Ты — чертова задница, понял? А теперь вали отсюда.

Шоукрос еще раз взглянул на нее — и внезапно у него перехватило дыхание. Эта женщина, кем бы она ни была, должна была вот‑вот погибнуть — и ответственность за ее смерть лежала на нем. На несколько мгновений эта идея заслонила собою все в его сознании — ясная мысль, почти непристойная в своей простоте.

Шоукрос позволил себе вновь прислушаться к умолкшему на миг голосу рассудка, рациональной логики и безжалостных абстракций — теперь он знал, что надо делать. Он понял, что не уйдет отсюда, пока не сделает все возможное, чтобы спасти эту несчастную.

— Подожди! Возьми эти деньги и выслушай меня… Дай мне всего пять минут — потом я уйду.

— Что ты хочешь мне сказать?

— Эта чума… Выслушай меня! Я знаю о Чуме больше, чем кто‑либо другой.

Она смотрела на него недоверчиво — и явно ждала, чтобы он поскорее ушел.

— Это правда. Я эксперт‑вирусолог. Я работаю в… в Центре Контроля Болезней в Атланте, штат Джорджия. Все, что я собираюсь тебе рассказать, через пару дней будет опубликовано — но для тебя через пару дней может быть уже поздно. Ты рискуешь, продолжая заниматься этой работой, и потому я говорю тебе сейчас.

Он постарался максимально доступным языком объяснить ей работу четырех стадий вируса, концепцию сохраняемых генетических слепков носителя и фатальные последствия проникновения в ее кровь ШМ‑вируса от третьего лица. Она выслушала все это молча.

— Ты поняла, что я тебе рассказываю?

— Конечно, понимаю. Только это еще не значит, что я тебе верю.

Он шагнул к ней и встряхнул ее в попытке убедить в своей искренности.

— Ты должна мне верить. Я рассказал абсолютную правду. Бог действительно карает прелюбодеев! СПИД был всего лишь предупреждением, но сейчас никто из грешников не спасется. Никто!

Она отвела в сторону его руку.

— Твой Бог и мой Бог, видимо, имеют мало общего.

— «Твой Бог!» — он задохнулся.

— О… Я в самом деле назвала его так? Прости… Я хотела сказать, это, наверное, включено в Устав ООН, или что‑то в этом роде: «каждый с рождения сохраняет образ Бога в своем сердце — если ты порвешь с ним, или потеряешь веру в него, то не получишь ничего взамен».

— Ну, и кто из нас кощунствует?

Она пожала плечами:

— Я верю, что мой Бог — это Спаситель, а твой кажется, скорее, бедствием. Может быть, мой Бог и не в силах исправить все проблемы в этом мире, но, по крайней мере, он не выворачивает их наизнанку, принося в мир еще больше зла…

Шоукрос раздраженно поморщился:

— Да, многие умрут. Некоторым грешникам уже не помочь… Но представь себе, каким станет мир, когда это послание Господа однажды достигнет каждого! Мир без супружеских измен, без изнасилований, мир, где станут невозможны разводы, и все браки будут продолжаться до самой смерти…

Она скривилась:

— Да, внешне. Но не по велению сердца.

— Нет, ты не понимаешь! Так будет только сначала. Люди слабы, им нужен повод, они смогут стать праведными только из эгоистических соображений. Но потом… Со временем это станет чем‑то большим, чем эгоистический страх. Войдет в привычку, в традицию, в часть человеческой натуры. Вирус уже не будет висеть над человечеством угрозой — люди сами изменятся.

— Ты так думаешь? Если бы моногамия была полезна для человека, мне кажется, естественный отбор в конце концов…

Шоукрос уставился на нее почти безумным взглядом.

— Прекрати эту чушь! Нет, и не может быть никакого «естественного отбора»!

Ему еще не доводилось слышать лекций о дарвинизме от шлюх в борделях — но в этой стране, управляемой безбожниками‑социалистами всего можно ожидать.

Немного успокоившись, он добавил:

— Вообще‑то, я говорю об изменении духовных ценностей в мировой культуре.

Женщина лишь пожала плечами.

— Я знаю, тебе на это плевать, и тебя не волнует, что я думаю. Но все равно скажу. Ты — самый несчастный, самый запутавшийся человек, из всех, кого я видела в последнее время. Да, ты выбрал для себя какой‑то собственный моральный кодекс — это твое право, и удачи тебе на этом пути. Но только — у тебя нет истинной веры в то, что ты делаешь. Тебе самому настолько сложно определиться в своем выборе, что ты придумал себе Бога в качестве оправдания. Твой Бог существует лишь для того, чтобы проливать пылающую серу на головы тех, кого ты считаешь грешниками, но кто на самом деле всего‑навсего следует каким‑то иным убеждениям. А когда твой Бог не справляется с этой обязанностью, ты приветствуешь природные катастрофы — землетрясения, наводнения, голод и эпидемии. Не правда ли, весьма впечатляющие примеры «Божьей кары»? Но знаешь что? Ты думаешь, что так ты доказываешь всем на свете, что Бог на твоей стороне. А на самом деле единственное, что ты доказываешь, — это собственную беззащитность.

Она взглянула на часы.

— Ну все. Твои пять минут давно истекли, а я никогда не говорю о теологии бесплатно. Да, вот только… У меня есть один, последний вопрос. Думаю, ты не откажешься ответить: ведь мне, судя по всему, какое‑то время не доведется встретиться больше ни с одним экспертом‑вирусологом…

— Спрашивай…

Итак, эта женщина предпочла умереть. Видит Бог, он сделал все, что мог, пытаясь убедить ее — но не сумел. И вот так, вместе с ней, умрут сотни тысяч заблудших. У него не было выбора — оставалось лишь смириться и верить. Только вера поможет сохранить ему рассудок…

— Этот вирус, созданный Богом… Я так поняла, он поражает только прелюбодеев и голубых. Правильно?

— Ну да. Разве ты не слышала? В этом все и дело. Механизм действия вируса гениален: слепок ДНК…

Она говорила медленно, четко выговаривая слова, будто бы разговаривала с глухим или слабоумным:

— Допустим, некая счастливая, моногамная, состоящая в браке, пара занималась сексом. Допустим, что женщина при этом забеременела. Ребенок не будет иметь в точности тот же набор генов, что и родители. Что будет тогда? Что случится с младенцем?

Шоукрос смотрел на нее, словно загипнотизированный. Что будет с ребенком? Какой еще ребенок? Его разум был пуст. Он устал, он тосковал по дому, он почти шатался под грузом волнений последних недель… Он прошел через тяжелейшие испытания — какое право она имела требовать от него ясности мысли, с чего она решила, что он в состоянии сейчас объяснять каждую мельчайшую деталь? Да, но что случится с невинным, только что появившимся младенцем? Он пытался сконцентрироваться, собраться с мыслями, но беспредельный ужас от того, о чем она только что подумала и заставила подумать его, подобно тонкому, холодному и неумолимому щупальцу дюйм за дюймом затягивал его все дальше в безумие.

И вдруг Шоукрос рассмеялся. Он готов был заплакать от облегчения… Он погрозил пальцем глупой блуднице:

— Тебе не поймать меня на этом… О детях я подумал еще много лет назад. Еще в 94‑м, на крестинах маленького Джола, сына моей кузины.

Шоукрос довольно ухмыльнулся и снова захихикал:

— Я решил эту проблему. Я добавил в ШН и ШМ‑формы гены для поверхностных рецепторов, чувствительных к полудюжине протеинов в крови плода. Если хоть какой‑то из рецепторов будет активирован, следующее поколение вируса будет чистой ША‑формой. Безопасно даже грудное кормление в течение месяца, потому что нужно время, чтобы эти белки заменились другими.

— Примерно месяц, — эхом повторила женщина. Потом вдруг очнулась: — Что ты имеешь в виду, говоря, что это ТЫ добавил гены?

Но Шоукроса уже не было в комнате.

* * *

Он выскочил стремглав, и теперь бежал по улице, не разбирая дороги, пока не выдохся и не споткнулся. Хромая, он перешел улицу, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих. Месяца было недостаточно. И он знал об этом все это время — но в какой‑то момент забыл, упустил из виду, и теперь не мог вспомнить, что он собирался в связи с этим предпринять. Там было слишком много деталей, слишком много сложных расчетов…

А дети уже вполне могли умирать. Шоукрос остановился на безлюдной стороне улицы, прислонился к ярко раскрашенному рекламному столбу возле ночного клуба и сполз на землю. Он сидел, бездумно глядя на холодную кирпичную стену напротив, и дрожал, обхватив себя руками. Откуда‑то едва слышно доносилась музыка, приглушенная стенами. В чем он допустил ошибку?

Разве он мог ошибиться в определении цели Господа, создавшего СПИД? Нет, здесь его логическое заключение было безупречно. Разве он не посвятил всю свою жизнь усовершенствованию биологического механизма, способного отделить добро от зла? И если нечто, настолько безумно сложное, настолько тщательно разработанное, как его вирус, все же не смогло справиться… У него потемнело в глазах.

Что, если он был не прав с самого начала? Что, если его работа вовсе не диктовалась Божественной волей? Сейчас Шоукрос обдумывал эту мысль со спокойствием контуженного. Было слишком поздно предпринимать что‑то, чтобы остановить распространение вируса. Но зато он мог пойти к специалистам, чтобы передать им детали, открытие которых заняло бы без его помощи многие годы. Имея информацию о рецепторах белков плода, изготовить вакцину, которая использовала бы эту возможность, можно было бы за несколько месяцев. И эта вакцина сделала бы возможным грудное кормление, переливание крови и пересадку органов…

Но она же позволила бы совокупляться прелюбодеям, дала бы возможность гомосексуалистам заниматься своими отвратительными извращениями. Как же так? Ведь это стало бы отрицанием всего, ради чего он жил; это потребовало бы от Джона Шоукроса полного морального безразличия. Он поднял голову и смотрел в пустое небо с растущим чувством паники. Мог ли он отважиться на это? Отказаться от всего, что до сих пор сделано, признать свою ошибку — и начать все сначала? Но он должен! Ведь дети умирают! Он должен молить Господа дать ему смелость…

А потом пришло откровение. Небеса ответили ему, вернув свою благодать. Вера затопила его потоком света, очищая душу, изгоняя из нее нелепые сомнения. Как он мог поддаться слабости и думать о том, чтобы сдаться, когда истинное решение — такое простое и очевидное? Он вскочил на ноги и бросился прочь из безлюдного переулка, повторяя про себя снова и снова, все более уверяясь в истинности собственных слов:

«ПРЕЛЮБОДЕИ!

СОДОМИТЫ!

МАТЕРИ, КОРМЯЩИЕ МЛАДЕНЦЕВ СТАРШЕ ЧЕТЫРЕХ НЕДЕЛЬ ОТ РОДУ!

ПОКАЙТЕСЬ СВОИХ ГРЕХАХ И БУДЕТЕ СПАСЕНЫ!»

Перевод: Max V.T aka MakVal

СЕЙФ

Аннотация:

(The Safe-Deposit Box) — 1990 год.

Изо дня в день он меняет «хозяев» — людей, которые готовы ненадолго принять его в своем теле. И только дневник, который хранится в сейфе, помогает ему разгадать тайну происходящего.

Мне снится простой сон. Мне снится, что у меня есть имя. Одно неизменное имя, мое до самой смерти. Я не знаю, какое это имя, но это не важно. Достаточно знать, что оно у меня есть.

* * *

Я просыпаюсь (как всегда) за секунду до того, как заверещит будильник, и успеваю дотянуться до него и нажать кнопку. Женщина, лежащая рядом со мной, не двигается. Надеюсь, что будильник предназначен мне одному. В комнате настоящий мороз и непроглядная тьма, если не считать красных светящихся цифр на табло стоящих рядом с кроватью часов. Взгляд постепенно фокусируется на часах. Без десяти четыре! Я испускаю тихий стон. Кто же я по профессии? Сборщик мусора? Разносчик молока? Это тело чувствует себя усталым и разбитым, ну и что? Последнее время они все стали усталыми и разбитыми, независимо от профессии, дохода и образа жизни. Вчера я был торговцем алмазами. Не совсем миллионер, но почти. А накануне я был каменщиком, а еще накануне продавцом мужской одежды. И всегда было одинаково тяжело вылезать из теплой постели.

Рука инстинктивно нащупывает кнопку ночника над моей половиной кровати. Когда я включаю его, женщина поворачивается и, не открывая глаз, бормочет: «Что такое, Джонни?» Я делаю первую попытку порыться в памяти этого хозяина. Иногда удается выудить имя, которое называют чаще других. Линда? Возможно. Линда. Я шепчу это одними губами, глядя на спутанные, мягкие каштановые волосы, почти целиком скрывающие лицо спящей женщины.

Приятно знакомая ситуация (а может, и женщина тоже). Мужчина нежно смотрит на спящую жену. Я шепчу ей: «Я люблю тебя», — и это правда. Я действительно люблю, хотя и не эту конкретную женщину, чье прошлое едва мелькнет передо мной, а будущее я не смогу разделить никогда. Я люблю ту многоликую женщину, частью которой она является сегодня, мою непостоянную спутницу, любовницу, состоящую из миллиона случайных слов и жестов, известную в своей целостности лишь мне одному.

В пору романтической юности я любил порассуждать: «Наверняка есть и другие, подобные мне. Разве не может случиться, что кто‑то из них каждое утро просыпается в теле женщины? Разве не могут некие таинственные силы устроить так, что наши с ней хозяева будут выбираться согласованно, и мы будем каждый день, бок о бок, переходить вместе из одной пары хозяев в другую?»

Это не только маловероятно, это просто неверно. Когда я в последний раз (лет двенадцать тому назад) не выдержал и начал выкладывать правду, в которую невозможно поверить, жена моего хозяина не разразилась криками радости, не узнала меня и не ответила аналогичным признанием. (Ее реакция была вообще довольно сдержанной. Я ожидал, что мои тирады напугают ее, и она решит, что я опасно болен психически. Вместо этого она немного послушала, что я говорю, сочла это скучным или непонятным и приняла весьма здравое решение — куда‑то ушла, оставив меня на весь день одного.) Это не только неверно, это просто не важно. Да, моя любимая обладает тысячью лиц, и ее глазами на меня глядит тысяча разных душ, но я все же могу вспомнить (или вообразить) объединяющие их всех черты, точно так же, как любой хранит в своих воспоминаниях что‑то сокровенное о единственном, самом верном спутнике жизни.

* * *

Мужчина нежно смотрит на спящую жену. Выбравшись из‑под одеяла, я некоторое время стою, дрожа, и озираюсь вокруг. Хочется что‑то делать, чтобы поскорее согреться, но я не знаю, с чего начать. Наконец я замечаю, что на комоде лежит кошелек.

Согласно водительским правам, меня зовут Френсис О'Лири. Дата рождения 15 ноября 1951 года. Значит, со вчерашнего вечера я стад на неделю старше. Насколько я могу судить, проснуться в одно прекрасное утро и обнаружить, что ты помолодел на двадцать лет, для меня так же нереально, как для любого другого, хоть я иногда и мечтаю об этом. За тридцать девять лет мне попадались только хозяева, рожденные в ноябре или декабре 1951 года, причем обязательно в нашем городе, где все они живут и теперь.

Я не знаю, каким образом я меняю хозяев, но любой процесс имеет конечный радиус действия, поэтому неудивительно, что мои перемещения ограничены в пространстве. К востоку от города — пустыня, к западу — океан, на север и на юг тянется незаселенное побережье, так что ближайшие города находятся слишком далеко, чтобы я мог их достичь. На самом деле я никогда даже не приближаюсь к городским окраинам, и если вдуматься, так и должно быть. Ведь если к западу от меня живут сто потенциальных хозяев, а к востоку только пять, то перемещение на запад почти предопределено, хотя выбор хозяина — случаен. Что‑то вроде статистической гравитации, притягивающей меня к центру.

Никаких разумных объяснений по поводу места рождения и возраста моих хозяев мне выдумать не удалось. В двенадцать лет легко было представлять себя космическим принцем с другой планеты, которого враги, оспаривающие наследство, обрекли на жизнь в телах землян: я фантазировал, будто бы в 1951 году мерзавцы подсыпали в городской водопровод что‑то такое, от чего у женщин, пивших эту воду во время беременности, родились дети, способные стать моими невольными тюремщиками. Сейчас я смирился с мыслью, что не узнаю правду никогда.

В одном, впрочем, я не сомневаюсь — если бы не эта привязанность к месту и времени рождения, я бы, вне всякого сомнения, давно сошел с ума. Вряд ли я вообще мог бы выжить, если бы каждый день случайным образом приобретал новый возраст, язык, культурное окружение — в таких условиях просто не сформировалась бы моя личность. (Впрочем, обычному человеку трудно представить, как я могу существовать даже в моей нынешней, куда более стабильной обстановке.) Странно, но я не припоминаю, что когда‑нибудь уже был Джоном О'Лири. В городе примерно шесть тысяч тридцатидевятилетних мужчин, из них, естественно, примерно тысяча таких, кто родился в ноябре или декабре. Тридцать девять лет — это более четырнадцати тысяч дней, поэтому большинство хозяев я посещал уже не раз.

Самоучкой я освоил кое‑какие азы статистики. Каждый потенциальный хозяин должен «ожидать» моего посещения в среднем раз в три года. В то же время для меня средний интервал между повторными «вселениями» в одного и того же хозяина теоретически составляет лишь сорок дней. На практике он оказался еще меньше двадцать семь дней, видимо, потому, что некоторые Хозяева более «восприимчивы» ко мне, чем другие. Когда я впервые провел эти подсчеты, мне показалось, что здесь есть противоречие, однако потом я понял, что средние времена еще ни о чем не говорят — небольшая часть повторных визитов происходит с интервалом в недели, а не в годы, но для меня именно эти аномально частые повторения и определяют всю картину.

В сейфе с кодовым замком, в центре города, я храню записи, которые веду последние двадцать два года. Имена, адреса, даты рождения, даты каждого визита, начиная с 1968 года, для более чем восьмисот хозяев. Как‑нибудь, когда я попаду в хозяина, у которого много свободного времени, надо будет обязательно ввести все это добро в компьютер, тогда работать с данными будет в тысячу раз проще. Никаких ошеломляющих откровений я не жду. Допустим даже, обнаружится какая‑то закономерность, какие‑то характерные отклонения от полной случайности — ну и что? Как это изменит мою жизнь? Но все равно заняться этим нужно.

Рядом с кошельком, под грудой мелочи лежит — слава тебе, Господи! нагрудная карточка с фотографией. Джон О'Лири — санитар в Психиатрическом институте Перлмана. На фотографии видна светло‑голубая форма, и, открыв шкаф, я ее там обнаруживаю. По‑моему, душ этому телу не помешает, так что одевание немного откладывается.

Дом невелик, чувствуется, что недавно он был хорошо отремонтирован. Мебель непритязательная, но повсюду идеальная чистота. Я прохожу мимо двери, которая ведет, по‑видимому, в детскую спальню, сочтя за лучшее не заглядывать туда, чтобы никого не разбудить. В гостиной я нахожу в телефонном справочнике адрес Института Перлмана и по карте прикидываю, что в это время туда можно доехать минут за двадцать. Свой собственный адрес я уже выучил. Единственное, чего я пока не знаю, — когда начинается моя смена (но, во всяком случае, не раньше пяти).

Бреясь перед зеркалом в ванной, я некоторое время пристально смотрю в карие глаза своего отражения. Надо признать, что Джон О'Лири недурен собой. Для меня это не имеет никакого значения. К счастью, я уже давно научился более или менее спокойно относиться к своей постоянно меняющейся внешности, хотя в ранней юности и пережил из‑за этого несколько невротических срывов. В то время мое настроение совершало безумные скачки от восторга к депрессии в зависимости от того, как я относился к тому или иному своему телу. Часто я целыми неделями тосковал, мечтая вернуться (и лучше бы навсегда) в особенно привлекательного хозяина, расставание с которым старался перед этим как можно дольше оттянуть, проводя ночь за ночью без сна. Обычный юноша хотя бы знает, что у него нет выбора и ему придется прожить всю жизнь таким, каким уродился, но я был лишен этой роскоши.

Сейчас я больше склонен беспокоиться о своем здоровье, но это столь же бессмысленно, как хлопотать о внешности. Нет решительно никакого смысла в том, чтобы придерживаться, например, диеты. «Мой» вес, «моя» спортивность, «мое» потребление алкоголя и табака не зависят от моей личной воли — они зависят только от усредненных параметров здоровья населения, на которые могут повлиять только мощнейшие кампании по пропаганде здорового образа жизни, да и то совсем чуть‑чуть.

Побрившись, я причесываюсь так, как на фото, в надежде, что снимок не слишком старый.

Когда я, все еще голый, возвращаюсь в комнату, Линда открывает глаза и потягивается. От ее вида у меня мгновенно наступает эрекция. Я не занимался сексом уже несколько месяцев — все хозяева, в которых я в последнее время вселялся, до такой степени выкладывались как раз накануне моего прибытия, что теряли к этому делу всякий интерес на предстоящие две недели. Похоже, на этот раз повезло. Линда вцепляется в меня и тянет к себе.

— Я же опоздаю на работу, — протестую я.

Она оборачивается и смотрит на часы:

— Да чепуха. Тебе же к шести. Позавтракаешь дома, чтобы не тащиться на эту дурацкую стоянку грузовиков. Ты можешь выйти хоть через час.

Ее острые ногти так приятно покалывают. Я позволяю ей увлечь меня в постель, потом наклоняюсь над ней и шепчу:

— Знаешь, именно это я и хотел услышать.

* * *

Мои первые воспоминания — как мама с благоговением показывает мне орущего младенца, говоря:

— Посмотри, Крис, это твой маленький братик. Его зовут Пол! Какой он хорошенький, правда?

А я не понимал, к чему весь этот шум по поводу братьев и сестер, которые менялись так же стремительно и неуловимо, как игрушки, мебель или рисунок на обоях.

Родители были куда важнее. Их внешность и повадки тоже менялись, но зато имена всегда были одни и те же. Я, естественно, считал, что когда вырасту, мое имя тоже будет Папа, и это предположение взрослые всегда встречали одобрительным смехом и радостным согласием. По‑видимому, я думал, что мои родители трансформируются вместе со мной. Конечно, они менялись больше, чем я, но меня это не удивляло — ведь они и сами были гораздо больше, чем я. Никаких сомнений в том, что мои мама и папа всегда одни и те же люди, у меня не было это те двое взрослых, которые делают определенные вещи, как то: ругают меня, тискают, укладывают спать, заставляют есть невкусные овощи и т, д. Уж их‑то ни с кем не перепутаешь! Иногда бывало, что один из них исчезал, но не больше чем на день.

С прошлым и будущим особых проблем не возникало. Просто я рос, имея об этих понятиях самое смутное представление. Слова «вчера» и «сегодня» были для меня чем‑то вроде сказочного «когда‑то, давным‑давно…». Я никогда не расстраивался из‑за невыполненных обещаний всяческих удовольствий, и меня не сбивали с толку рассказы о якобы происходивших со мной событиях — и то и другое я воспринимал как обычные выдумки. Меня часто ругали за то, что я «обманываю»; я пришел к выводу, что когда выдумка получается неинтересная, ее называют словом «обман». Поэтому я старался как можно скорее забыть все, что случалось до наступления текущего дня, ведь это был ничего не стоящий «обман».

Уверен, что я был тогда счастлив. Мир представлял собой калейдоскоп. Каждый день у меня появлялись новые игрушки, новые друзья, новые кушанья и новый дом, который было так интересно исследовать. Иногда менялся цвет моей кожи, и меня приводило в восторг, что в таких случаях родители, братья и сестры обычно решали сделаться того же цвета, что и я. То и дело я, просыпаясь, оказывался девочкой. Начиная лет с четырех это стало меня расстраивать, но вскоре само собой прекратилось.

Я и не подозревал, что перемещаюсь из дома в дом, из тела в тело. Я просто менялся, менялся мой дом, другие дома, соседние улицы, магазины и парки менялись тоже. Время от времени я ездил с родителями в центр города, но считал центр не каким‑то определенным местом (ибо попадал туда всякий раз по новому пути), а определенной принадлежностью окружающего мира, вроде неба или солнца.

Когда я пошел в школу, начался долгий период сомнений и отчаяния. Хотя здание школы, классная комната, учитель, другие дети тоже менялись — как и все, меня окружавшее, — эти изменения были куда скромнее, чем изменения моих семьи и дома. Меня огорчало, что часто приходится ходить в одну и ту же школу, но по разным улицам, и при этом все время менять свое лицо и свое имя. Когда же я стал постепенно осознавать, что одноклассники копируют лица и имена, раньше принадлежавшие мне и, что еще хуже, использованные ими лица и имена то и дело навешивают на меня, то просто пришел в ярость.

Сейчас, когда я уже давно живу с устоявшимся и неизменным восприятием действительности, мне бывает трудно понять, почему в школе я так долго несколько лет — не мог во всем разобраться. Но потом припоминаю, что краткие посещения каждой классной комнаты обычно разделялись неделями, а меня наугад бросало то туда, то сюда по сотне разных школ. У меня не было дневника, я не запоминал списки классов, я не имел понятия, как надо думать о таких вещах ведь никто не учил меня научному мышлению. Даже Эйнштейну было куда больше шести лет, когда он разработал — свою — теорию относительности.

Я скрывал свое беспокойство от родителей, но больше не мог игнорировать воспоминания, считая их враньем, и стал рассказывать о них другим детям. Это вызвало только насмешки и враждебность. Наступил период драк и вспышек раздражения, закончившийся тем, что я замкнулся в себе.

День за днем мои родители повторяли: «Ты сегодня такой молчаливый», — что лишний раз доказывало мне, насколько они глупы.

Чудо, что мне удалось научиться хоть чему‑нибудь. Даже теперь я не вполне сознаю, в какой мере мое умение читать принадлежит мне самому, а в какой моим хозяевам. Словарный запас путешествует вместе со мной, это точно, а вот способность различать слова и даже буквы меняется каждый день. (То же самое с вождением. Почти у всех моих хозяев есть права, но я никогда в жизни не был на уроке вождения автомобиля. Я знаю правила, умею переключать скорости и нажимать педали, но я никогда не выезжал на дорогу в теле, которое делало бы это впервые в жизни. Это был бы любопытный эксперимент, но у таких тел, как правило, нет машины.) Я научился читать. Научился читать быстро — я знал, что если не прочитаю книгу до конца за один день, то могу больше не увидеть ее несколько недель или месяцев. Я читал приключенческие повести, в которых было множество героев и героинь, чьи друзья, братья, сестры, даже кошки и собаки проводили с ними, не изменяясь, день за днем. После каждой книги мне становилось все тяжелей, но я продолжал читать, надеясь, что следующая книга, которую я открою, будет начинаться словами: «В одно солнечное утро мальчик проснулся и задумался о том, как его теперь зовут».

Однажды я увидел у моего отца план города и, преодолев робость, спросил его, что это такое. В школе я видел глобусы Земли, карты страны, но такого никогда. Он показал мне наш дом, мою школу, свою работу, причем как на подробном плане улиц, так и на крупномасштабной карте города на обороте обложки.

В те годы практически везде продавались планы города только одного образца, и такой план был в каждой семье. Каждый день, неделями подряд, я терзал своих маму и папу, заставляя их показывать мне на карте, где что находится. Мне удалось запомнить большую часть того, что я узнал (поначалу я пытался делать карандашные пометки, надеясь, что они, как и сам план, будут таинственным образом появляться в каждом доме, куда я попадаю, но эти пометки оказались столь же эфемерными, как и школьные упражнения по рисованию и письму). Я чувствовал, что наткнулся на что‑то очень важное, но понимание того, что я постоянно перемещаюсь в неподвижном, неизменном городе, никак не могло выкристаллизоваться.

Вскоре после этого, когда мое имя было Дэнни Фостер (сейчас он киномеханик, и у него прелестная жена Кэйт, с ней я когда‑то потерял свою но, кажется, не его! — невинность), я пошел на день рождения к другу, которому исполнялось восемь лет. Я совершенно не понимал, что такое день рождения — в некоторые годы у меня не бывало ни одного, в другие — сразу два или три. Насколько мне было известно, именинник, Чарли Мак‑Брайд, никогда не был моим другом, но родители купили мне подарок для него — игрушечный пластмассовый автомат — и отвезли на машине к нему домой; все это со мной даже не обсуждалось. Вернувшись домой, я пристал к Папе с требованием показать мне на карте, где именно я только что был, и как мы туда ехали. Через неделю я проснулся с лицом Чарли Мак‑Брайда, в его доме, где были его родители, младший брат, старшая сестра, игрушки — все точно такое, как я видел на дне рождения. Я отказывался завтракать до тех пор, пока мама не показала мне наш дом на карте. Впрочем, я заранее знал, куда она укажет.

Я сделал вид, что иду в школу. Мой брат еще не ходил в школу, а сестра была уже достаточно большой, чтобы стесняться появляться на улице вместе со мной. Обычно в таких случаях я пристраивался к потоку других учеников, но на этот раз поступил иначе.

Я еще не забыл дорогу, по которой мы возвращались с дня рождения. Двигаясь от одного ориентира к другому, я несколько раз терял направление, но продолжал упорно шагать к цели. Десятки разрозненных фрагментов моего мира стали складываться в единое целое. Мне было и весело, и страшно, я думал, что все вокруг нарочно скрывали от меня устройство жизни, но я сумел разгадать их хитрость, и теперь заговор наконец рухнет.

Когда я добрался до дома, где жил Дэнни, то почему‑то не почувствовал себя победителем. Я был одинок, смущен, растерян. Меня посетило озарение, но я по‑прежнему оставался ребенком. Сидя на ступеньках перед входом, я плакал. На крыльцо выбежала взволнованная миссис Фостер. Она называла меня Чарли, спрашивала, где моя мама, как я сюда попал, почему я не в школе. Я выкрикивал что‑то злое об этой врунье, которая притворялась, как и другие, что она моя мать. Миссис Форстер позвонила по телефону, меня, рыдающего, отвезли домой, где я провел весь день у себя в спальне, отказываясь от еды, ни с кем не разговаривая и не объясняя свое непростительное поведение.

В тот вечер я подслушал, как «родители» говорили обо мне — теперь я понимаю, что они обсуждали предстоящий визит к детскому психологу.

Я так и не попал к нему на прием.

* * *

Вот уже одиннадцать лет я каждый день бываю на работе у очередного хозяина. Для самого хозяина в этом хорошего мало — его скорее выгонят, если я что‑нибудь напортачу в этот день, чем если он раз в три года просто прогуляет. Что ж, если угодно, это и есть моя профессия — перевоплощаться в других людей. Оплата и условия все время меняются, но несомненно, что в этом деле я нашел свое призвание.

Когда‑то я пытался организовать свою жизнь независимо от жизни хозяев, но мне это не удалось. В молодые годы я был почти все время не женат и время от времени брался за изучение различных наук. Именно тогда я завел себе сейф, чтобы держать в нем мои записи. В городской библиотеке я штудировал математику, химию и физику, но, столкнувшись с трудностями, не мог заставить себя их преодолеть. Не было стимула — ведь я знал, что никогда не буду профессионально заниматься наукой. К тому же я понимал, что не найду в книгах по нейробиологии объяснений моего странного недуга. Сидя в прохладных, тихих читальных залах, я погружался в грезы под усыпляющее жужжание кондиционеров, лишь только формулы на страницах начинали ускользать от понимания.

Однажды я сдал заочный курс физики для начинающих — задания мне присылали по почте, для чего я специально снял почтовый ящик, ключ от которого хранил в сейфе. Увы — мне даже некому было рассказать об этом успехе.

Несколько позже у меня появилась подруга по переписке в Швейцарии. Она занималась музыкой, училась играть на скрипке, я писал ей, что изучаю физику в нашем местном университете. Она прислала мне фотографию, и я в конце концов тоже послал ей свою — дождавшись переселения в одного из самых симпатичных хозяев. Больше года мы обменивались письмами регулярно, каждую неделю. Однажды она написала, что приезжает, и спрашивала, где и когда мы сможем встретиться. Наверное, никогда в жизни я не чувствовал себя таким одиноким. Если бы не фотография, я мог бы провести с ней хотя бы день, проговорить целый день с моим единственным настоящим другом — с тем единственным человеком на свете, кто знал именно меня, а не одного из моих хозяев. Я не ответил на письмо и перестал платить за почтовый ящик.

Мне случалось всерьез задумываться о самоубийстве, но меня всегда останавливала мысль, что это будет, в сущности, убийство. К тому же я скорее всего при этом не умру, а просто переселюсь в очередного хозяина.

С тех пор как горечь и смятение моих детских лет остались позади, я обычно стараюсь поступать честно по отношению к моим хозяевам. Бывало, что я терял самообладание и доставлял им неприятности или делал такие вещи, которые могли поставить их в неловкое положение (к тому же я всегда беру немного денег у тех, кто может это себе позволить; эти деньги тоже хранятся в моем сейфе). Но я никогда не причинял никому из них вреда намеренно. Иногда мне даже кажется, что они знают о моем существовании и желают мне добра, но по косвенным данным можно понять, что это не так. Из разговоров с женами и друзьями тех, кого я посещал с небольшим интервалом, я заключил, что для хозяев период моего визита надежно скрыт тщательно пригнанной амнезией. Они даже не замечают, что на некоторое время были исключены из жизни, не говоря уж о том, чтобы догадываться о причинах. Я почти ничего не знаю о моих хозяевах, их просто слишком много, чтобы я мог мало‑мальски изучить и понять каждого из них. Иногда я вижу любовь и уважение в глазах их домочадцев и коллег, у некоторых моих хозяев есть конкретные достижения. Например, один из них написал роман в стиле черного юмора о том, как он воевал во Вьетнаме. Я прочитал этот роман с большим удовольствием. Другой — астроном‑любитель, и сам делает телескопы; он построил для себя прекрасный тридцатисантиметровый ньютоновский рефлектор, в который я наблюдал комету Галлея. Все дело в том, что хозяев слишком много за всю свою жизнь я проведу с каждым не более двадцати — тридцати дней, наугад выхваченных из его жизни.

* * *

Я объезжаю Институт Перлмана по периметру, высматривая, в каких окнах горит свет, какие двери открыты и вообще — что где происходит. В здание ведут несколько подъездов. Один явно предназначен для посетителей — фойе уставлено полированной мебелью красного дерева, пол покрыт мягким ворсистым ковром. Открыт еще один вход — ржавая вращающаяся металлическая дверь, выходящая на грязноватый, залитый битумом пятачок между двух строений. Я ставлю машину на улице, чтобы случайно не занять чужой участок на территории. Подходя к двери надеюсь, к той, что мне нужна — я здорово волнуюсь. О, эти ужасные мгновения перед первой встречей со своими сотрудниками! После того как они впервые увидят меня, отступить будет в сто раз труднее — а с другой стороны, самое страшное будет уже позади…

— Доброе утро, Джонни.

— Доброе утро.

Медсестра проходит мимо, здороваясь со мной на ходу. Я рассчитываю на то, что степень общительности людей поможет мне понять, где я должен находиться. Те, с кем я провожу весь день, не должны ограничиваться простым кивком и парой слов. Я делаю несколько шагов по коридору, приучая себя к скрипу моих башмаков на резиновой подметке по линолеуму. Неожиданно сзади раздается хриплый вопль:

— О'Лири!

Я оборачиваюсь и вижу молодого человека в такой же форме, как у меня, направляющегося ко мне по коридору. Его брови грозно нахмурены, щека дергается, руки неестественно выставлены в стороны:

— Опять слоняетесь! Опять болтаетесь без дела!

Все это так странно, что у меня мелькает мысль, не вырвался ли один из пациентов на свободу — может, этот псих убил другого санитара, надел его форму и сейчас хочет за что‑то рассчитаться со мной. Но тут человек перестает изо всех сил надувать щеки, его лицо расплывается в счастливой улыбке, и я вдруг понимаю, что он просто передразнивал какого‑то нашего начальника, тучного и грубого. Я легонько нажимаю пальцем на его щеку, как будто протыкая воздушный шарик, и успеваю при этом прочитать имя на нагрудной табличке: Ральф Допита.

— Слушай, ты подскочил аж на метр! Я сам не ожидал! Значит, голос наконец получился.

— Не только голос — морда тоже один к одному! Но это как раз нетрудно, ты ведь у нас от рождения такой.

— Ничего, твоей жене вчера ночью моя морда совсем не мешала.

— Какой жене?! Да ты спьяну перепутал свою мать с моей женой.

— Ну правильно, я всегда говорю, что ты мне как отец родной!

Длинный извилистый коридор приводит нас в кухню, наполненную паром, сверкающую нержавеющей сталью. Там стоят еще два санитара, а трое поваров готовят завтрак. Из крана бьет сильная струя горячей воды, гремят подносы, звенит посуда, на сковородах шипит горячий жир, тарахтит испорченный вентилятор — за этим шумом невозможно разобрать, о чем говорят в двух шагах. Один из санитаров пантомимой изображает курицу, потом вытягивает руку вверх и крутит ею над головой, как бы осматривая все помещение.

— Яиц достаточно, можно кормить! — выкрикивает он, и все смеются. Я тоже смеюсь.

Потом мы все идем в кладовую и берем тележки. К каждой пришпилен закатанный в прозрачный пластик список больных с номерами палат. Рядом с каждым именем наклеен маленький кружочек — зеленый, красный или синий. Я мешкаю до тех пор, пока не разберут все тележки, кроме одной.

На завтрак приготовлено три вида блюд: больше всего порций яичницы с ветчиной и поджаренным хлебом, затем идет каша из хлопьев и, наконец, взбитое желтое пюре, похожее на питательную смесь для грудных. В моем списке красных кружочков больше, чем зеленых, и только один голубой, но я точно помню, что в четырех списках, вместе взятых, зеленые преобладали. Исходя из этого я и выбираю, сколько каких блюд поставить на свою тележку. Беглый взгляд на (почти полностью зеленый) список Ральфа и на содержимое его тележки подтверждает, что я правильно понял код.

Я никогда раньше не бывал в психиатрической больнице — ни в качестве сотрудника, ни в качестве пациента. Лет пять назад мне пришлось провести день в тюрьме, где моему хозяину чуть не проломили голову. Я так и не узнал, за что он туда попал и каков был приговор, но искренне надеюсь, что он уже выйдет на свободу к тому времени, когда я посещу его снова.

К счастью, мои смутные опасения, что больница будет чем‑то вроде тюрьмы, быстро рассеиваются. Тюремные камеры оставались тюремными камерами, несмотря на то, что заключенные уставили их своими пожитками и оклеили стены картинками. В здешних палатах такой дребедени почти нет, но все равно обстановка здесь куда приятнее. На окнах нет решеток, а в том крыле, за которое я отвечаю, нет и замков на дверях. Почти все больные уже проснулись, они сидят в кроватях и при моем приближении тихо говорят: «Доброе утро». Некоторые уносят свои подносы в комнату с телевизором, чтобы посмотреть новости. В их спокойствии, которое так облегчает мою работу, есть что‑то неестественное. Может быть, оно обусловлено большими дозами лекарств, угнетающих психику. А может быть, и нет. Не исключено, что когда‑нибудь я это узнаю.

Имя последнего больного помечено голубым кружочком — Ф. К. Клейн. Это худой мужчина средних лет с нечесаными черными волосами и трехдневной щетиной. Он лежит в постели так ровно, как будто пристегнут ремнями. Однако ремней нет. Глаза его открыты, но они не реагируют на меня. Так же не реагирует он и на мое приветствие. На столе рядом с постелью стоит судно. Повинуясь интуиции, я приподнимаю его, усаживаю и подсовываю судно. Он не сопротивляется, но и не помогает моим действиям. Апатично он проделывает все что нужно; я вытираю его туалетной бумагой, затем выношу судно и тщательно мою руки. О'Лири, наверное, давно привык к такой работе, поэтому я почти не испытываю брезгливости.

Клейн сидит с остановившимся взглядом, не обращая никакого внимания на ложку с пюре, которую я держу перед его лицом. Когда я касаюсь ложкой его губ, он широко открывает рот — но не закрывает его, чтобы облизать ложку, так что мне приходится перевернуть ее. После этого он глотает содержимое, и довольно аккуратно — только небольшая часть остается на подбородке.

Дверь приоткрывается, и в комнату заглядывает женщина в белой куртке:

— Джонни, побрей, пожалуйста, мистера Клейна — его сегодня утром повезут в «Сен‑Маргарет» на исследования. — Не дожидаясь ответа, она исчезает.

Я отвожу тележку обратно в кухню, собирая по дороге пустые подносы. В кладовой есть все, что нужно для бритья. Посадить Клейна на стул не требует больших усилий, он очень податлив. Пока я намыливаю и брею его, он совершенно неподвижен, только моргает время от времени. В результате — всего один порез, да и то почти незаметный.

Женщина в белой куртке возвращается, на этот раз у нее в руках толстая картонная папка и планшет. Она подходит ко мне, и я украдкой читаю имя на нагрудной табличке — доктор Хелен Лидкум.

— Ну как дела, Джонни?

— Нормально.

Она не уходит и явно чего‑то ждет. Мне становится не по себе. Что я должен сделать? А может быть, просто брею слишком медленно?

— Уже заканчиваю, — бормочу я.

Она поднимает руку и рассеянно поглаживает меня по шее. Ага, сейчас надо быть предельно осторожным. Ну почему у моих хозяев такая запутанная личная жизнь?! Иногда мне кажется, что я участвую в тысяче различных телесериалов по очереди. Чего Джон О'Лири вправе ожидать от меня? Чтобы я точно определил, насколько серьезна эта его связь, и сделал бы так, чтобы их отношения с этой женщиной завтра были бы точно такими же, как вчера? Попробую.

— Ты сегодня какой‑то напряженный.

Быстро найти нейтральную тему… Больной?

— Понимаешь, иногда не могу отделаться от мыслей об этом парне…

— Он что, сегодня не такой, как всегда?

— Да нет, такой же. Я просто думаю, как он все это воспринимает?

— Почти никак.

Я пожимаю плечами:

— Но он же понимает, когда его сажают на судно. Он понимает, когда его кормят. Кое‑что соображает, в общем.

— Трудно сказать, что он понимает. Пиявка, у которой мозг из двух нейронов, тоже «понимает», когда сосать кровь. С учетом его состояния он все делает просто замечательно. Но я не думаю, что у него есть что‑то вроде сознания. Вряд ли он даже видит сны. — Она усмехается. — Все, что у него есть, это воспоминания — непонятно только о чем.

Я начинаю вытирать мыло с его лица:

— Откуда ты знаешь, что у него есть воспоминания?

— Ну, я, конечно, преувеличиваю. — Она лезет в папку и вытаскивает лист прозрачной пленки с фотографией на нем. Изображение похоже на рентгеновский снимок головы, сделанный сбоку, и разрисовано разноцветными пятнами и полосами.

— В прошлом месяце я наконец‑то выбила деньги на несколько томограмм. И у меня есть подозрение, что в гиппокампусе мистера Клейна накапливаются долговременные воспоминания. — Прежде чем я успеваю как следует рассмотреть снимок, она засовывает его обратно в папку. — Но сравнивать процессы в его голове с данными по нормальным людям — все равно что сравнивать погоду на Марсе и погоду на Юпитере.

Любопытство растет, и я решаю рискнуть. Нахмурившись, я задумчиво говорю:

— Не помню, рассказывала ты мне или нет, что же у него все‑таки за болезнь?

Она закатывает глаза к потолку:

— Слушай, не начинай снова об этом! Ты хочешь, чтобы у меня были неприятности?!

— Кому, ты думаешь, я проболтаюсь? Ему? — Я копирую гримасу, которую утром сделал Ральф Допита.

Хелен хохочет:

— Вот уж едва ли. Ему ты всегда говоришь только одно: «Простите, доктор Перлман».

— Так почему же ты не хочешь мне рассказать?

— А если твои приятели узнают?..

— Приятели? Значит, ты считаешь, что я все рассказываю своим приятелям, да? Я так и знал, что ты мне не веришь…

Она садится на кровать Клейна:

— Закрои дверь. Я закрываю дверь.

— Его отец сделал основополагающие работы в нейрохирургии.

— Что?!

— Если ты будешь перебивать…

— Не буду, не буду. Прости. Но чем он занимался? Какие задачи решал?

— Его больше всего интересовали избыточность и замощение функций различных участков мозга. То есть, до какой степени люди, у которых отсутствуют или повреждены какие‑то части мозга, способны переложить их функции на здоровые мозговые ткани. Его жена умерла при родах сына, других детей у них не было. Наверное, у него и раньше были психические отклонения, но после этого он окончательно свихнулся. Он решил, что в смерти жены виноват ребенок, но был слишком хладнокровен, чтобы просто взять и убить его.

Я едва удерживаюсь, чтобы не крикнуть ей: «Хватит! Замолчи!» Я в самом деле не желаю ничего больше знать об этом. Но Джон О'Лири крупный, суровый мужчина с крепкими нервами, я не могу опозорить его в глазах любовницы.

— Он воспитывал ребенка «нормально», то есть разговаривал с ним, играл и при этом подробно записывал, как он развивается — зрение, координация, зачатки речи, ну, сам знаешь. Через несколько месяцев он имплантировал ему целую сеть тонких трубочек, которые пронизывали практически весь мозг — таких тонких, что сами по себе они никакого вреда не приносили. А потом продолжал обращаться с ребенком, как и прежде — стимулировал мозговую деятельность и регистрировал, как идет развитие. Но каждую неделю при помощи трубочек разрушал небольшую часть его мозга.

У меня вырывается многоэтажное ругательство. Клейн, разумеется, безучастно сидит в постели, но мне вдруг становится неловко, что мы так бесцеремонно обращаемся с ним, хотя это понятие в данном случае едва ли приложимо. Кровь бросается мне в лицо, я чувствую легкое головокружение, все вокруг становится как будто не совсем настоящим:

— Как же он выжил? Почему у него хоть что‑то осталось в голове?

— Его спасло — если так можно сказать — то, что безумие отца было безумно логичным. Понимаешь, ребенок, несмотря на то, что он непрерывно терял ткани мозга, продолжал развиваться, хотя и медленнее, чем в нормальных условиях. Профессор Клейн был слишком предан науке, чтобы скрыть такой результат. Он написал статью о своих наблюдениях и попытался ее опубликовать. В редакции решили, что это какой‑то дурацкий розыгрыш, но на всякий случай позвонили в полицию. Те подумали‑подумали и решили начать расследование. В общем, к тому времени, когда ребенка спасли, он уже… — Она кивает на Клейна, который все так же неподвижно смотрит в пространство.

— А какая часть мозга уцелела? Может быть, есть надежда, что…

— Меньше десяти процентов. Бывает, что микроцефалы, у которых мозг еще меньше, ведут почти нормальную жизнь, но они родились с таким мозгом, прошли с ним весь цикл зародышевого развития, а это совсем другое дело. Несколько лет назад молодой девушке, у которой была тяжелая форма эпилепсии, сделали эктомию одного полушария. Повреждения были незначительные, но ее мозгу понадобились годы, чтобы постепенно переложить все функции поврежденного полушария на здоровое. И ей еще крупно повезло — обычно последствия такой операции ликвидировать не удается. А вот мистеру Клейну совсем не повезло.

Остальную часть утра я мою коридоры. Когда приезжает машина, чтобы забрать Клейна на исследования, мне делается немного обидно, что в моей помощи не нуждаются. Двое приехавших санитаров под наблюдением Хелен швыряют его в инвалидное кресло и увозят, словно посыльные тяжелый тюк. Но почему О'Лири, и тем более я, должен переживать за «своих» больных?

Вместе с другими санитарами я обедаю в комнате для сотрудников. Мы играем в карты и рассказываем анекдоты, которые даже я слышал уже много раз, но все равно в компании мне хорошо. Несколько раз меня поддразнивают насчет восточного побережья, которое я все не могу забыть. Возможно, я потому и не помню О'Лири, что он долго жил на восточном побережье. День тянется медленно и сонно. Доктор Перлман куда‑то внезапно улетел по делам, которыми выдающиеся психиатры или неврологи (к кому из них он принадлежит, я так и не понял) обычно занимаются в тех дальних городах, куда их срочно вызывают. Похоже, что его отсутствие позволило немного перевести дух всем, включая больных. В три часа моя смена кончается, я выхожу на улицу, говоря «до завтра!» тем, кто попадается мне навстречу, и, как обычно, испытываю чувство утраты. Ничего, скоро оно пройдет.

Сегодня пятница, и я заезжаю в центр, чтобы сделать записи в дневнике, хранящемся в сейфе. Машин на улицах в этот час еще мало, мелкие неприятности, которые мне принесло общение с Институтом Перлмана, остались позади, и о них можно забыть на месяцы, годы или даже десятки лет, так что настроение у меня мало‑помалу поднимается.

После того как я размечаю страницы для записей на неделю вперед и заношу в мой толстый перекидной блокнот кучу информации о хозяине по имени Джон О'Лири, меня охватывает — уже не впервые — неудержимое желание что‑то сделать со всей этой информацией. Но что именно? Брать напрокат компьютер, искать место, где установить его — в такую сонную пятницу об этом даже страшно подумать. А может, на калькуляторе пересчитать среднюю частоту повторного посещения хозяев? Тоже весьма захватывающая перспектива.

Тут я вспоминаю о томограмме, которой все размахивала Хелен Лидкум. Для меня это просто картинка, но для опытного специалиста, должно быть, истинное наслаждение воочию увидеть происходящие в мозгу пациента процессы. Вот бы преобразовать и мои записи в разноцветную диаграмму! Скорее всего она ничем мне не поможет, но это по крайней мере намного интереснее, чем возиться с расчетами статистических параметров, от которых тоже толку мало.

Я покупаю план улиц, то издание, к которому я привык с детства, с картой на внутренней стороне обложки. Покупаю набор из пяти разноцветных фломастеров. Сидя на лавочке в торговой галерее, я наношу на карту разноцветные точки. Красной точкой помечаю хозяина, которого я посетил один — три раза, оранжевая точка означает четыре — шесть визитов, и так далее, вплоть до синего цвета. Работа занимает примерно час, а когда все готово, картинка выглядит совсем не так, как глянцевитая аккуратная карта мозга, нарисованная компьютером. Получилась какая‑то беспорядочная мешанина.

Но все же, хотя точки разных цветов и не сливаются в сплошные полосы, на северо‑востоке города отчетливо выделяется район, почти сплошь закрашенный синим. Похоже на правду, я действительно знаю северо‑восточную часть города лучше, чем другие его части. Кроме того, эта пространственная неоднородность объясняет, почему я чаще посещаю одних и тех же хозяев, чем полагается по статистике. Карандашом я провожу извилистые линии — границы областей, заполненных точками одного и того же цвета. Оказывается, что границы не пересекают друг друга и образуют систему концентрических колец неправильной формы, охватывающих синюю зону на северо‑востоке. Зону, где, кроме массы других зданий, находится и Институт Перлмана.

Я укладываю бумаги обратно в сейф. Все это надо хорошенько обдумать. На пути домой в голове начинает вырисовываться неясная идея, но я не могу ее ухватить — шум, вонь выхлопных газов, слепящее отражение закатного солнца не дают сосредоточиться.

Линда в бешенстве:

— Где ты был? Дочка звонит мне из автомата, говорит, что тебя нет, что она одолжила деньги у какого‑то прохожего, и я должна притворяться больной, отпрашиваться с работы, мчаться за ней через полгорода!..

— Да я… да меня Ральф затащил к себе, отмечали одно дело, никак не мог вырваться…

— Ральфу я звонила. У Ральфа тебя не было.

Я просто стою и молчу. Целую минуту она пристально смотрит на меня, затем резко поворачивается и поспешно уходит.

Я иду просить прощения у Лауры (имя успеваю прочесть на обложках учебников). Она уже не плачет, но видно, что проплакала не один час. Прелестная девочка восьми лет. Я чувствую себя последним подонком. На предложение помочь ей сделать уроки она отвечает, что от меня ей ничего не надо, и я решаю оставить ее в покое.

За весь вечер Линда не говорит мне ни единого слова — вполне естественно… Завтра бедный Джон О'Лири будет отдуваться за все, и от этого мне мерзко вдвойне. Мы молча смотрим телевизор. Выждав час после того, как Линда уходит в спальню, я тоже ложусь. Если она и не спит, то умело притворяется.

Я лежу в темноте с открытыми глазами, думая о Клейне и его долговременной памяти, о чудовищном «эксперименте» его отца, о построенной мной «томограмме» города. Я так и не спросил Хелен, сколько Клейну лет, а теперь уже не спросишь. Но в газетах того времени обязательно должно было быть что‑то об этой истории. Так, завтра — к черту все дела моего хозяина, и прямо с утра — в центральную библиотеку.

Неизвестно, что такое сознание, но наверняка это что‑то очень находчивое и жизнелюбивое, если оно могло так долго жить, скрываясь в закоулках искалеченного мозга несчастного младенца. Но когда нейронов осталось слишком мало и никакая находчивость и изобретательность уже не могли помочь… Что же произошло? Исчезло ли сознание в мгновение ока? Гибло ли оно постепенно, теряя одну функцию за другой, пока не осталась лишь пародия на человека с парой‑тройкой простейших рефлексов? А может быть — но как? — оно в отчаянии бросилось за помощью к тысячам детских «я», и они поделились с ним чем могли, и каждый подарил один день своей жизни, спасая эту детскую душу от неминуемой смерти? И тогда я смог покинуть свою искалеченную оболочку, способную только есть, пить, испражняться — и еще хранить мои воспоминания?

Ф. К. Клейн. Я даже не знаю полного имени. Пробормотав что‑то во сне, Линда поворачивается на бок. Удивительно, но все эти догадки нисколько не взволновали меня. Должно быть, потому, что я не слишком верю в эту безумную теорию. С другой стороны, сам факт моего существования не менее фантастичен.

Интересно, какие чувства охватили бы меня, окажись гипотеза верной? Ужас от изуверства моего собственного отца? Да, конечно. Изумление перед лицом человеческой жизнестойкости? Несомненно.

В конце концов мне удается разрыдаться — не знаю, от жалости к Ф. К. Клейну или от жалости к себе. Линда спит. Подчиняясь какому‑то инстинкту, во сне она поворачивается ко мне и крепко обнимает. Дрожь постепенно унимается, тепло ее тела — воплощенный мир и покой — постепенно согревает меня.

Чувствуя, что подступает сон, я принимаю твердое решение: с завтрашнего дня начинается новая жизнь. С завтрашнего дня я прекращаю имитировать своих хозяев. С завтрашнего дня я сам себе хозяин, и будь что будет.

* * *

Мне снится простой сон. Мне снится, что у меня есть имя. Одно, неизменное имя, мое до самой смерти. Я не знаю, какое это имя, но это не важно. Достаточно знать, что оно у меня есть.

Перевод: Е. Мариничева, Л. Левкович‑Маслюк

УЧАСЬ БЫТЬ МНОЮ

Аннотация:

(Learning to Be Me) — 1990 год.

В недалёком будущем каждому человеку при рождении имплантируют аппарат «Ндоли», или как говорят в народе — «двойника» или «алмаз». На самом деле, это мини-компьютер, кристалл, записывающий все ощущения, чувства и мысли человека. И когда приходит время, приблизительно в 25–30 лет, то этот кристалл берёт на себя все функции человеческого мозга, а сам мозг изымается. Таким образом, люди становятся практически бессмертными. Человек остаётся таким, как прежде, но только его «новый мозг» теперь может функционировать практически вечно. В отличии от старого. Но остаётся ли человек на самом деле самим собой?

Мне было шесть лет, когда мои родители сказали мне, что у меня в голове есть черная жемчужина, которая учится быть мною.

Микроскопические паучки ткали тонкую золотую паутину в моем мозге, так что учитель жемчужины мог слушать шепот моих мыслей. Сама жемчужина подслушивала мои чувства и читала химические сообщения, передаваемые потоком моей крови. Она видела, слышала, нюхала, пробовала и чувствовала мир так же, как и я, в то время как учитель контролировал ее мысли и сравнивал их с моими. Всякий раз, когда мысли жемчужины были неправильными, учитель очень быстро перестраивал жемчужину, переделывал ее, выискивая изменения, которые сделали бы ее мысли верными.

Зачем? Чтобы, когда я уже больше не мог быть собой, жемчужина могла делать это вместо меня.

Если от такой новости у меня самого голова шла кругом, каково же было жемчужине? Пожалуй, точно так же — она ведь не осознает, что она жемчужина, и ей точно так же интересно, что чувствует жемчужина. И она тоже приходит к выводу: «То же самое — она ведь не осознает, что она жемчужина, и ей точно также интересно, что чувствует жемчужина…»

Ей тоже хочется понять. (Я это знал, потому что тот же вопрос мучил и меня).

…ей тоже хочется понять, это в самом деле я или всего лишь жемчужина, пытающаяся стать мной.

* * *

Будучи насмешливым двенадцатилетним подростком, я глумился над этими дурацкими переживаниями. У каждого был драгоценный камень, за исключением членов непонятных религиозных сект, и если поразмыслить об этой странности, возникало ощущение невыносимой претенциозности. Жемчужина была жемчужиной, обыденным фактом жизни, собственно, как и экскременты. Мы с друзьями отпускали грубые шуточки на эту тему, также как шутили о сексе, чтобы доказать друг другу, насколько искушёнными были в этой области.

Но мы были не столь опытны и невозмутимы, как притворялись. Однажды, когда мы все слонялись в парке, ничего не делая, один из участников нашей банды, чье имя я забыл, но зато отлично помню, что он всегда был слишком умным на свою беду. Он спросил каждого из нас:

«Кто ты? Жемчужина или настоящий человек?»

Мы все отвечали бездумно, возмущенно:

«Человек!»

Когда последний из нас ответил, он заржал и сказал:

«Ну, а я нет. Я жемчужина. Так что вы можете съесть мое дерьмо, лузеры, потому что вас всех спустят в космический туалет, но не меня — я собираюсь жить вечно.»

Мы избили его до крови.

* * *

К тому моменту, когда мне исполнилось четырнадцать, я вопреки — или, пожалуй, благодаря — тому, что жемчужина почти не упоминалась в скучной программе моей учебной машины, обдумал этот вопрос куда серьезнее. Если подходить к делу со своей педантичностью, то правильным ответом на вопрос «Вы человек или жемчужина?» должен быть «человек», потому что только человеческий мозг физически способен давать ответы. Жемчужина получала сигналы от органов чувств, но совершенно не контролировала тело, а его предполагаемая реакция совпадала с фактическими словами только благодаря тому, что устройство идеально имитировало работу мозга. Сообщить внешнему миру «Я жемчужина» — посредством речи, письма или любого другого метода, в котором бы было задействовано человеческое тело — значит высказать очевидную ложь (подобный аргумент, правда, не исключал возможность подумать об этом про себя).

Однако в более широком смысле, я решил, что вопрос является просто запутанным, ведь жемчужина и мозг человека разделяют одни и те же сенсорные данные. А пока учитель сводит мозг и жемчужину воедино, был только один человек, одна личность, одно сознание. Этот человек всего лишь имел два парных органа, и если жемчужина или человеческий мозг будет уничтожен, личность все равно бы выжила. Человек всегда имел два легких и две почки, а на протяжении почти столетия многие жили и с двумя сердцами. Жемчужина в паре с органическим мозгом были из этой же области — вопрос избыточности и надежности, не более.

В том году мои родители решили, что я стал достаточно взрослым, чтобы узнать: они переключились три года назад. Я притворился, что принял эту новость спокойно, но я сильно возненавидел их за это. За то, что не сказали мне сразу. Они объяснили свое пребывание в больнице командировкой за границей. В течение трех лет я жил с родителями‑жемчужинами, а они даже не сказали мне этого. Это было именно то, чего я ждал от них.

— Мы, же не изменились по отношению к тебе? — спросила мама.

— Нет, — сказал я, правдиво, но тем не менее с обидой в голосе.

— Вот почему мы не говорили тебе, — сказал отец, — Если бы ты знал, что мы переключились в то время, ты мог бы себе вообразить, что мы каким‑либо образом изменились. Поэтому и решили подождать. Мы решили сделать проще для тебя, чтобы убедить, что мы всё те же люди, какими всегда были. — Он обнял меня и прижал к себе, и я чуть не закричал «не трогай меня!». Но я вовремя вспомнил, что в жемчужине не было ничего особенного.

Я должен был догадаться о том, что они сделали, задолго до того, как они сказали. Ведь я знал их в течение многих лет. Большинство людей переключается в начале тридцати лет, до начала деградации органического мозга. И было бы глупо жемчужине имитировать деградацию. Так, нервная система перепаяна; бразды управления телом переданы жемчужине, и учитель отключается. Неделю импульсы от жемчужины сравниваются с мозговыми, но уже к этому времени она является идеальной копией.

Мозг удаляют, утилизируют и заменяют губчатым объектом, способным мыслить не более, чем легкие или почки. Эта замена поглощает ровно столько же кислорода и глюкозы из крови, как реальный мозг, и добросовестно выполняет ряд существенных биохимических функций. Со временем, как и всякая плоть, она погибнет, и ее будет необходимо заменить.

Жемчужина же была бессмертна. При попадании в эпицентр ядерного взрыва она все равно была бы исправна миллион лет.

Мои родители были машинами. Мои родители были богами. В этом не было ничего особенного. И я ненавидел их.

* * *

Когда мне было шестнадцать, я влюбился и снова стал ребенком.

Проводя теплые ночи на пляже с Евой, я не мог поверить, что машины могли когда‑либо чувствовать себя также, как я. Я прекрасно знал, что если моей жемчужине отдать под контроль тело, я бы и говорил те же слова, и выполнял с одинаковой нежностью и неуклюжестью мои неловкие ласки — но я не мог принять, что ее внутренняя жизнь была бы столь же богата, чудесна и радостна, как моя. Секс, каким бы приятным он не был, я мог принять как чисто механическую функцию, но то что было между нами (или я так считал), что‑то, не имеющее ничего общего ни с похотью, ни со словами, ни с какими‑либо ощутимыми действиями наших тел, которые мог бы обнаружить какой‑то шпион в песчаных дюнах с параболическим микрофоном и инфракрасный биноклем. После того, как мы занимались любовью, мы наблюдали в тишине немногочисленные видимые звезды. Наши души соединились в тайном месте, которого не мог надеяться достичь не один кристаллический компьютер за миллион лет. (Если бы я сказал это практичному и непристойному двенадцатилетнему себе, он бы смеялся до потери пульса.)

Я знал тогда, что учитель жемчужины не контролировал каждый нейрон в мозге. Это было нецелесообразно не с точки зрения обработки данных, а из‑за огромного физического проникновения в ткани. Теоретически выборка определенных критичных нейронов была почти так же хороша, как и полный отбор проб. И учитывая некоторые весьма обоснованные предположения, которые никто не смог опровергнуть, оценка ошибок могла быть выполнена с математической точностью.

Поначалу я утверждал, что в рамках этих ошибок, пусть и небольших, заложена разница между мозгом и жемчужиной, между человеком и машиной, между любовью и ее имитацией. Ева, однако, вскоре отметила, что это было абсурдно, чтобы сделать коренное, качественное различие на основе выборки плотности. Если следующая модель учителя будет отбирать больше нейронов и вдвое больший процент ошибок, твоя жемчужина тогда будет на полпути между «человеком» и «машиной»? В теории и на практике ошибка может быть сделана. Действительно ли я верил, что несоответствие одного на миллиард даст ошибку, когда каждый человек постоянно теряет каждый день десятки тысяч нейронов за счет естественного износа?

Она была права, конечно, но я вскоре нашел другую, более правдоподобную аргументацию в защиту своей позиции. Живые нейроны, утверждал я, имеют гораздо большую внутреннюю структуру, чем оптические переключатели, которые выполняют ту же функцию в так называемой «нейросети» жемчужины. Способность нейрона находиться в возбужденном или невозбужденном состоянии, отражает только один уровень их поведения. Кто знал, какие тонкости биохимии, квантовой механики и отдельных органических молекул внесли свой вклад в природу человеческого сознания? Копирование абстрактной нейронной топологии недостаточно. Конечно жемчужина способна пройти этот дурацкий тест Тьюринга — никакой внешний наблюдатель не смог бы отличить её от человека — но это еще не доказывало, что жемчужина воспринимала свое бытие точно так же, как это делает человек.

Ева спросила:

— Означает ли это, что ты никогда не переключишься? Ты удалишь свою жемчужину? Ты позволишь себе умереть, когда мозг начнет разлагаться?

— Может быть, — сказал я. — Лучше умереть в девяносто или сто, чем убить себя в тридцать, как некоторые, когда машина встанет на мое место, притворяясь мной.

— Как бы ты узнал, что я не переключилась? — спросила она вызывающе. — Откуда ты знаешь, что я не просто «притворяюсь»?

— Я знаю, что ты не переключилась, — сказал я самодовольно. — Я просто знаю.

— Как? Я бы выглядела так же. Я бы говорила то же самое. Я поступала бы так же. Люди переключаются во все более молодом возрасте сейчас. Итак, как ты узнал, что я не переключилась?

Я повернулся и посмотрел ей в глаза:

‑Телепатия. Магия. Общность душ.

Мое двенадцатилетнее «я» захихикало, но к тому моменту я уже знал, как спровадить его подальше.

* * *

В девятнадцать лет, хоть и изучая финансы, я взял студенческий блок философии. Однако факультет философии, по‑видимому, не мог что‑то сказать об устройстве Н'доли, более известном, как «жемчужина». Там говорили о Платоне, о Декарте и Марксе, разговаривали о Святом Августине и, чувствуя себя особенно современными и смелыми, о Сартре, но стоило только услышать им о Гёделе, Тьюринге, Гамсуне или Киме, как они отказывались признавать их. В явном разочаровании от декартового эссе, я предположил, что понятие человеческого сознания как «программного обеспечения», которое могло быть «реализовано» одинаково хорошо в органическом мозге или в оптическом кристалле, было фактически возвратом к картезианскому дуализму: «программное обеспечение» читать как «душа». Мой учитель перечеркнул каждый пункт с этой идеей и написал на полях вертикально громадными буквами — «НЕ УМЕСТНО!»

Я бросил философию и поступил на факультет проектирования оптических кристаллов для неспециалистов. Я узнал много о твердотельной квантовой механике. Я узнал много увлекательной математики. Я узнал, что нейронная сеть представляет собой устройство, используемое для решения задач, которые слишком трудно было понять. Достаточно гибкая нейронная сеть может быть настроена на обратную связь, чтобы имитировать почти любую систему — произвести те же результаты на выходе из одних и тех же вводных данных — но это не проливало никакого света на характер системы эмуляции.

— Понимание, — говорил нам преподаватель. — Это переоценённое понятие. Никто не понимает, как оплодотворенная яйцеклетка превращается в человека. Ичто мы должны делать? Прекратить рожать детей, пока онтогенез не сможет быть описан с помощью набора дифференциальных уравнений?

Мне пришлось признать, что смысл в его словах есть.

Мне к тому времени было ясно, что ни у кого не было ответов, которые я хотел получить — и я вряд ли получил бы их сам; мои интеллектуальные способности были, в лучшем случае посредственны. Всё сводилось к простому выбору: я мог напрасно тратить время, думая о тайнах сознания, или, как все остальные, я мог прекратить волноваться и продолжить жить.

* * *

Когда я женился на Дафне в двадцать три года, Ева была далеким воспоминанием, как и любые мысли о общности душ. Дафне был тридцать один год, она была исполнительным директором инвестиционного банка, который нанял меня когда я стал доктором наук, и все согласились, что брак был на пользу моей карьере. Может быть, она действительно понравилась мне. У нас было приятная сексуальная жизнь, и мы утешали друг друга, когда нас понизили, как любой добрый человек хочет успокоить животное в беде.

Дафна не переключилась. Она откладывала это, месяц за месяцем, изобретая еще более смехотворные оправдания, и я дразнил ее, как будто у меня никогда не было оговорок для себя.

— Я боюсь, — призналась она однажды вечером. — Что если я умру, когда это случится, если всё, что останется — это робот, марионетка, вещь? Я не хочу умирать.

Подобные разговоры меня несколько смущали, но я скрывал свои чувства.

— Предположим, у тебя был инсульт, — сказал я, — который разрушил небольшую часть твоего мозга. Предположим, врачи имплантировали машину, взявшую на себя функции поврежденного участка мозга. Ты все еще являешься собою? Ты — это ты?

— Конечно.

— А если они сделали это дважды, или десять раз, или тысячу раз.

— Это не обязательно продолжать.

— Да? Что за магический процент, когда ты перестанешь быть собой?

Она пристально посмотрела на меня.

— Все старые аргументы — клише…

— Тогда виноваты они, если они такие старые и шаблонные.

Она начала плакать.

— Не надо. Убирайся! Я боюсь умереть, а тебе наплевать!

Я взял ее на руки:

— Шшш. Прости. Но все это делают рано или поздно. И ты не должна бояться. Я здесь. Я люблю тебя.

Слова, возможно, были неосмысленной реакцией при виде ее слез.

— Ты сделаешь это? Со мной?

Я похолодел.

— Что?

— Перенесёшь операцию на тот же день? Переключишься, когда я переключусь?

Много пар сделало это. Как и мои родители. Иногда, несомненно, это был вопрос любви, обязательств, обмена. В другие времена, я уверен, этот вопрос касался не одного партнера, желающего быть непереключенным, с жемчужиной в голове.

Я молчал некоторое время, затем я сказал:

— Конечно.

В течение последующих месяцев все страхи Дафны, которые я высмеивал как «детские» и «суеверные», быстро стали осмысленными, а мои собственные «рациональные» аргументы стали звучать абстрактно и пусто. Я отказался в последний момент, я отказался от анестезии, и покинул больницу.

Дафна пошла вперед, не зная, что я бросил её.

Я ее больше никогда не видел. Я не мог с ней встретиться; я уволился с работы и уехал из города на год, мне претила трусость и предательство — но в то же время у меня была эйфория от того, что я сбежал.

Она подала иск против меня, но затем забрала его через несколько дней. Мы договорились через ее адвокатов на простой развод. Перед разводом она прислала мне короткое письмо:

«Бояться было нечего в конце концов. Я именно та, какой и всегда была. Откладывать переключение было безумием. Теперь, после переключения, мне никогда ещё не было так легко.

Твоя любящая жена‑робот, Дафна»

* * *

К тому времени, как мне было двадцать восемь, почти все, кого я знал, были переключены. Все мои друзья из университета сделали это. Коллеги на новой работе, даже новичок в возрасте двадцати одного года переключился. Ева, я услышал от знакомого, переключилась шесть лет назад.

Чем дольше я откладываю, тем сложнее будет решение. Я мог опросить тысячи людей, которые переключились, я мог расспросить моих самых близких друзей в течение нескольких часов про свои детские воспоминания и самые сокровенные мысли, и убедиться в их словах. Я знал, что Н'доли‑устройства в течение многих десятилетий были в их головах, которые научились показывать именно такое поведение.

Конечно, я всегда признавал, что невозможно быть уверенным в том, что у другого непереключенного человека была внутренняя жизнь такая же как и моя собственная, но это не казалось разумным, чтобы давать презумпцию невиновности людям, чьи черепа еще не выскребли с помощью кюретки.

Я отдалился от моих друзей, я перестал искать любовь. Я стал работать дома (моя производительность выросла, поэтому компания не возражала). Я не мог быть с людьми, в человечности которых сомневался.

И я был такой не один.

Когда я начал искать, я нашел десятки организаций исключительно для людей, которые не переключились, начиная от общественного клуба, который походил на клуб для разведенных, до параноидальных военизированных фронтов сопротивления, которые думали, что они готовятся отразить «вторжение похитителей тел». Даже члены общественного клуба показались мне крайне неприспособленными, многие из них разделяли мои опасения, почти дословно, но мои собственные идеи из других уст звучали навязчиво и непродуманно. У меня был короткий роман с непереключенной женщиной за сорок, но всё что мы делали — обсуждали наш общий страх переключения. Это приносило мазохистские удушающие ощущения.

Я решил обратиться за психиатрической помощью, но долго не мог заставить себя ходить к психотерапевту, который переключился. Когда я наконец нашел такую, что была без «жемчужины», она попыталась уговорить меня помочь ей взорвать электростанцию, чтобы ОНИ знали, кто здесь хозяин.

Я не мог уснуть в течение многих часов каждую ночь, пытаясь убедить себя, так или иначе, но чем дольше я думал о проблемах, тем более незначительными и неуловимыми они становились. Кто был «Я»? Что это означало: что «Я» был «всё ещё жив», когда моя личность совершенно отличалась от той, что была двадцать лет назад? Мои ранние личности были всё равно что мертвые, я помнил их не более ясно, чем я помнил своих знакомых, и эта потеря вызвала у меня только малейший дискомфорт. Возможно, разрушение моего органического мозга было бы самым простым отклонением, по сравнению со всеми изменениями, что происходили со мной до сих пор.

Или возможно нет. Возможно, это было бы точно похоже на смерть.

Иногда я заканчивал тем, что плакал и дрожал, испуганный и отчаянно одинокий, не в силах понять, и всё же не прекращая рассматривать головокружительную перспективу моего собственного небытия. В другое время я просто «вылечился» бы от болезни этой утомительной темы. Иногда я был уверен, что природа внутренней жизни жемчужины была самым важным вопросом с которым когда‑либо сталкивалось человечество. В другое время мои приступы растерянности казались обречёнными и смехотворными. Каждый день сотни тысяч людей переключались, и мир продолжал существовать как ни в чём не бывало; конечно, этот факт имел больше веса, чем какой‑либо глубокомысленный философский аргумент?

Наконец я записался на операцию. Я думал: что я теряю? Ещё шестьдесят лет неуверенности и паранойи? Если человеческий род заменял себя на расу автоматов, то лучше умереть; мне не доставало слепой убежденности присоединиться к психотическому подполью, которое в любом случае допускалось властями только пока они оставались неэффективными. С другой стороны, если бы все мои страхи были необоснованными, если мое самосознание могло пережить переключение так же легко, как оно уже пережило такие травмы, как сон и бодрствование, постоянную смерть клеток головного мозга, рост, опыт, обучение и забывание, тогда я бы получил не только вечную жизнь, но и конец моим сомнениям и моему отчуждению.

* * *

Я заказывал продукты на неделю в одно воскресное утро, за два месяца до запланированной операции. Листал изображения онлайн каталога продуктов, когда аппетитный снимок последнего сорта яблок привлек мое внимание. Я решил заказать с полдюжины. Но я не смог. Вместо этого, я нажал клавишу отображения следующего элемента. Моя ошибка, я знал, была поправима; одним нажатием клавиши я мог бы вернуться назад к яблокам. Экран показал, груши, апельсины, грейпфрут. Я попытался посмотреть вниз, чтобы увидеть, что делают мои неуклюжие пальцы, но глаза оставались неподвижными на экране.

Я запаниковал. Я хотел вскочить на ноги, но мои ноги не слушались меня. Я попытался закричать, но я не мог издать ни звука. Я не чувствовал себя травмированным, я не чувствовал себя слабым. Меня парализовало? Повредился мозг? Я мог всё ещё чувствовать пальцы на клавиатуре, подошвы моих ног на ковре, спину, прижатую к креслу.

Я посмотрел на себя самого. Я почувствовал, как я поднялся, потянулся, и вышел спокойно из комнаты. На кухне я выпил стакан воды. Я должен был дрожать, захлебываться, задыхаться, но холодная жидкость текла плавно вниз в мое горло, и я не пролил ни капли.

Я мог придумать только одно объяснение этому. Я был переключен. Спонтанно. Жемчужина взяла контроль, пока мозг был еще жив, и все мои самые параноидальные страхи оказались правдой.

Пока мое тело шло вперед обычным воскресным утром, я был потерян в бреду клаустрофобии и беспомощности. Тот факт, что всё, что я делал именно то, что я планировал сделать, не давал мне никакого утешения. Я сел на поезд, идущий к берегу, поплавал полчаса; я мог бы также носиться с топором, или ползать голым по улице, в дерьме и воя как волк. Я потерял контроль. Мое тело превратилось в живую смирительную рубашку, и я не мог бороться, я не мог кричать, я не мог даже закрыть глаза. Я увидел своё отражение в окне поезда, и я даже не мог догадываться о чем думал разум этим за спокойным лицом.

Плавание было похоже на голографический кошмар; я был безвольным объектом, идеальное знание сигналов от моего тела делало это переживание более ужасным. Мои руки не имели никакого права на ленивый ритм их ударов; я хотел метаться как тонущий человек, я хотел показать миру свои страдания.

Только когда я лег на берегу и закрыл глаза, я начал рационально думать о моей ситуации.

Переключение не может произойти «самопроизвольно». Идея была абсурдной. Миллионы нервных волокон должны были быть разъединены и соединены армией крошечных хирургических роботов, которые даже не присутствовали в моем мозгу, они не должны быть введенными ещё в течение двух месяцев. Без преднамеренного вмешательства Устройство Н'доли было совершенно пассивно, не делая ничего — только подслушивая. Никакая ошибка жемчужины или учителя не могла забрать под свой контроль мое тело у моего органического мозга.

Очевидно, был сбой, но мое первое предположение было неправильным, абсолютно неправильным.

Я хотел бы сделать что‑то, когда понимание поразило меня. Я должен был свернуться калачиком, стонать и кричать, рвать волосы на голове, раздирать свою плоть ногтями. Вместо этого я лег на спину в ярком солнечном свете. Зачесалось под правым коленом, но я, видимо, был слишком ленив, чтобы почесаться.

Ох, мне удалось, по крайней мере, хорошо посмеяться, когда я понял, что я был жемчужиной.

Учитель был не исправен, он больше не поддерживал совмещение с пораженным органическим головным мозгом. Я не стал внезапно бессильным, я всегда был таким. Моя воля, действующая на мое тело, на мир, всегда шла прямо в пустоту, и то лишь потому, что я был постоянно под манипуляцией, скорректированной учителем, и мои желания никогда не совпадали с действиями, которые, казалось, были моими.

Есть миллион вопросов, которые я мог обдумать, миллион ироний, которыми я мог насладиться, но я не могу. Я должен сосредоточить всю свою энергию в одном направлении. Мое время заканчивается.

Когда я войду в больницу, и переключение произойдет, если нервные импульсы направят тело не совсем в согласии с органическим головным мозгом, то недостаток в работе учителя будет обнаружен. И будет скорректирован, органическому мозгу нечего бояться; его непрерывность будет в сохранности, рассматриваясь как неприкосновенная ценность. Не будет вопроса в том, кто из нас будет иметь право на существование. Я буду вынужден соответствовать. Я буду «исправлен». Я буду убит.

Возможно, абсурдно бояться. С одной стороны, меня убивали каждую микросекунду в течение прошлых двадцати восьми лет. С другой стороны, я существовал только в течение семи недель, которые теперь прошли, так как учитель потерпел неудачу, и понятие моей отдельной личности стало значить вообще ничего, и через неделю это отклонение, этот кошмар, будет закончен. Два месяца страданий; почему я должен выражать недовольство потерять это, когда я нахожусь на грани получения вечности? За исключением того, что это буду не я, кто получит его, так что два месяца страданий это все, что определяет меня.

Перестановки интеллектуальной интерпретации бесконечны, но в конечном счете, я могу только реагировать на свое отчаянное желание выжить. Я не чувствую себя отклонением, неожиданной поломкой. Как я могу надеяться выжить? Я должен соответствовать — добровольно. Я должен заставить себя казаться идентичным тому, кем они могут заставить меня стать.

После двадцати восьми лет, конечно, я все ещё достаточно близок к нему, чтобы сохранить обман. Если я изучаю каждый ход мысли, который достигает меня через наши общие чувства, конечно я могу поместить себя на его место, забыть временно открытие моей разобщенности, и заставить себя вернуться к синхронизации.

Это будет не легко. Он встретил женщину на пляже, в день когда я появился на свет. Её зовут Кэти. Они переспали три раза, и он думает, что он её любит. Или, по крайней мере, он сказал ей об этом напрямик, он шептал ей, пока она спала, он написал об этом, правда или ложь, в своем дневнике.

Я ничего не чувствую к ней. Она хороший человек, я уверен, но я её почти не знаю. Озабоченный моим состоянием, я мало обращал внимания на то, что она говорила и половой акт был для меня неприятной частью невольного подглядывания. Поскольку я понял, что всё было поставлено на карту, я пытался показать такие же эмоции, как и мое альтер эго, но как я могу любить её, когда общение между нами невозможно, когда она даже не знает о моем существовании?

Если она была в его мыслях ночью и днем, то это нечто иное, как опасное препятствие для меня, как я могу надеяться достигнуть безупречной имитации, что позволит мне избежать смерти?

Он спит сейчас, так что и я должен спать. Я слушаю его сердцебиение, его медленное дыхание, и пытаюсь достигнуть согласного спокойствия с этими ритмами. На мгновение я обескуражен. Даже мои мечты будут отличаться; наше расхождение неискоренимо, моя цель смехотворна, нелепа и вызывает жалость. Каждый нервный импульс в течение недели? Мой страх перед обнаружением и мои попытки скрыть это, неизбежно исказят мои ответы; этот узел лжи и паники будет невозможно скрыть.

Всё же когда я начал засыпать, я нашел в себе веру, что добьюсь успеха. Я должен. Я грежу некоторое время беспорядочными изображениями, странными и обыденными, завершая крупинкой соли, проходящей через игольное ушко, тогда я падаю, без страха, в лишенное сновидений забвение.

* * *

Я смотрю на белый потолок. Голова кружится и мысли путаются, пытаюсь избавить себя от навязчивого убеждения, что есть что‑то о чём я не должен думать.

Тогда я осторожно сжимаю кулак, радуюсь этому чуду и запоминая его.

До последней минуты я думал, что он собирался снова отказаться, но он не стал. Кэти обсуждала с ним его страхи. Она в конце концов переключилась, и он любит ее больше, чем он когда‑либо любил кого‑либо прежде.

Итак, наши роли теперь поменялись местами. Это тело теперь — его смирительная рубашка…

Я весь в поту. Это безнадежно, невозможно. Я не могу прочитать его мысли. Я не могу догадаться, что он пытается сделать. Я должен двигаться, лежать, кричать, молчать? Даже если компьютер, наблюдающий за нами, запрограммирован игнорировать некоторые тривиальные несоответствия, как только он заметит, что его тело не будет выполнять его волю, он запаникует так же, как и я. У меня нет никаких шансов всегда делать правильные догадки. Он будет потеть сейчас? Его дыхание будет стесненным, как это? Нет. Я не спал всего тридцать секунд и уже предал себя. Волоконно‑оптический кабель тянется из под моего правого уха к панели на стене. Где‑то, должно быть, бьёт тревога.

Если бы я сбежал, что бы они сделали? Применили силу? Я гражданин, не так ли? Люди с жемчужинами имели все юридические права на протяжении десятилетий. Хирурги и инженеры ничего не могут сделать со мной без моего согласия. Я пытался вспомнить положение об отказе, который он подписал, но он вряд ли передумал бы. Я дергаю кабель, который держит меня в плену, но он прочно закреплен на обоих концах.

Когда распахнулась дверь, на мгновение я подумал, что я разбиваюсь на куски, но откуда‑то нашел в себе силы успокоиться. Это мой нейролог, доктор Прем. Он улыбается и говорит:

— Как вы себя чувствуете? Не слишком плохо?

Я киваю молча.

— Самый большой шок для большинства людей, что они не чувствуют никакой разницы! Некоторое время вы будете думать: «Это не может быть так просто! Это не может быть так легко! Это не может быть нормальным!», — но вы скоро примите это. И жизнь будет продолжаться без изменений.

Он похлопал меня по плечу по‑отечески, потом повернулся и вышел.

Проходят часы. Чего они ждут? Доказательства должно быть уже неопровержимы. Возможно, надо провести процедуры, консультации правовых и технических экспертов, комитеты по этике должны быть собраны, чтобы обсудить мою судьбу. Я обливаюсь потом и дрожу. Я хватаю кабель несколько раз и дергаю изо всех сил, но, похоже, он закреплен в бетоне одним концом, и болтами с моим черепом — в другом.

Санитар приносит мне еду.

— Не унывай! — говорит он. — Скоро время для посещений.

Потом он принес мне утку, но я слишком нервничаю, что бы даже пописать.

Кэти хмурится, когда видит меня.

— Что случилось?

Я пожимаю плечами и улыбаюсь, дрожа. Интересно, почему я даже сейчас пытаюсь пройти через этот фарс.

— Ничего. Я просто. чувствую себя немного больным, вот и все.

Она берет мою руку, потом наклоняется и целует меня в губы. Несмотря на всё, я сразу возбуждаюсь. По‑прежнему склонившись надо мной, она улыбается и говорит:

— Все закончилось хорошо? Здесь нечего уже бояться. Ты немного шокирован, но ты знаешь: в твоем сердце я, и я всегда там была. И я люблю тебя.

Я киваю. Мы немного говорим. Она уходит. Я шепчу себе, истерично: «я все еще тот, кем я всегда был. Я все ещё тот, кем я всегда был».

* * *

Вчера они опустошили мой череп и вставили мой новый, неразумный, заполняющий пространство, ложный мозг.

Я чувствую себя спокойнее, чем в течение длительного времени, и я думаю, что наконец‑то я собрал воедино объяснение моего выживания.

Почему они деактивировали учителя в течении недели между переключением и разрушением мозга? Ну, они вряд ли смогут сохранить его в работе, в то время как мозг портится, но почему целую неделю? Чтобы успокоить людей, что жемчужина, без присмотра, может еще остаться в синхронизации; чтобы убедить их, что жизнь будет продолжаться — та жизнь, которой органический мозг жил бы, что бы это ни могло значить.

Почему тогда только на неделю? Почему не месяц или год? Потому что жемчужина не может остаться без синхронизации так долго — не из‑за изъяна, но именно по той причине, что её стоит использовать в первую очередь. Жемчужина бессмертна. Мозг ветшает. Имитация мозга жемчужиной не учитывает сознательно то, что погибают реальные нейроны. Без учителя, по сути делающего идентичное ухудшение жемчужины, небольшие расхождения должны в конечном счете возникнуть. Разница в доли секунды в реагировании на раздражитель достаточна, чтобы вызвать подозрения, и так как я слишком хорошо знаю, с этого момента процесс расхождения необратим.

Без сомнения, команда нейрологов‑новаторов сидела сгрудившись вокруг экрана компьютера пятьдесят лет назад и размышляла о графике вероятности такого радикального расхождения в зависимости от времени. Как они выбрали одну неделю? Какая вероятность была бы приемлемой? В одну десятую процента? В одну сотую? В одну тысячную? Однако для безопасности они решили, хотя трудно представить их выбирающих достаточно низкое значение, чтобы сделать явление редким в мировом масштабе, иначе четверть миллиона человек переключались бы каждый день.

В любой подобной больнице это могло бы произойти только один раз в десятилетие, или один раз за век, но каждое учреждение должно по‑прежнему иметь политику для решения такой ситуации.

Какой выбор они сделают?

Они могли выполнить свои договорные обязательства и включить учителя снова, стерев их удовлетворенного клиента, и дать травмированному органическому мозгу шанс поразглагольствовать о его мучениях в СМИ и перед юристами.

Или, они могли бы незаметно стереть компьютерные данные расхождений, и спокойно убрать единственного свидетеля.

* * *

Так вот, это она. Вечность.

Мне будут нужны пересадки раз в пятьдесят или шестьдесят лет и в конечном счете совершенно новое тело, но та перспектива не должна волновать меня — я не могу умереть на операционном столе. Приблизительно через тысячу лет, мне будут нужны дополнительные аппаратные средства, чтобы справиться с моими требованиями по хранению памяти, но я уверен, что процесс пройдет без осложнений. На масштабе времени в миллионы лет структура жемчужины подвергнется повреждениям от космического излучения, но безошибочная запись на новый кристалл через регулярные промежутки времени решит и эту проблему.

В теории, по крайней мере, мне теперь гарантировано или место в Большом Сжатии или участие в тепловой смерти вселенной.

Я бросил Кэти, конечно. Я мог бы научиться любить её, но она раздражала меня, и я устал притворяться.

Что касается человека, который утверждал, что любил её — человека, который провел прошлую неделю своей жизни, беспомощный, в ужасе, задыхаясь от осознания скорой смерти — я ещё не могу решить, что я чувствую. Я должен был сочувствовать — учитывая, что меня когда‑то ожидала та же участь — и всё равно он был нереален для меня. Я знаю, что мой мозг был смоделирован по его образцу — дав ему своего рода причинную первичность — но несмотря на это, я думаю о нём теперь как о бледной, иллюзорной тени.

После всего этого у меня нет возможности узнать, сопоставимы ли его чувство себя, его глубокая внутренняя жизнь, его опыт с моими.

Перевод: любительский

ЕВ'ГЕНИЙ

Аннотация:

(Eugene) — 1990 год.

Богатая бездетная пара консультируется с ведущим генным инженером по поводу создания идеального ребёнка. Генетик убеждает потенциальных родителей, что профинансировав новейшие исследования, они не только помогут своему ребёнку стать лучшим из лучших, но и обеспечат ему в будущем грандиозные свершения.

— Я гарантирую вам. Я могу сделать вашего ребенка гением.

Сэм Кук (бакалавр медицинских наук, магистр, доктор медицины, член Королевской австралийской коллегии врачей, доктор делового администрирования) перевел крайне уверенный взгляд с Анжелы на Билла, потом снова на Анжелу, как будто призывая возразить ему.

Наконец, Анжела откашлялась.

— Как? — спросила она.

Кук полез в ящик стола и вытащил маленький фрагмент человеческого мозга, помещённый между слоями плексигласа.

— Вы знаете кому это принадлежало? Угадайте с трёх раз.

Билл внезапно почувствовал тошноту. Ему не нужно было трёх раз, но он не открывал рта. Анжела покачала головой и нетерпеливо сказала:

— Понятия не имею.

— Выдающийся, величайший аналитический ум двадцатого столетия.

Билл наклонился вперёд и спросил, потрясённый, но заинтересованный:

— К‑как вы это сделали?

— Как я его добыл? Ну, предприимчивый парень, делавший вскрытие, ещё в тысяча девятьсот пятьдесят пятом, взял этот мозг, как сувенир, перед кремацией. Естественно, разные группы засыпали его просьбами о частях мозга для изучения, поэтому, спустя годы, мозг был разделён и разбросан по всему миру. В какой‑то момент, списки владельцев пропали, так что большая часть фрагментов, фактически, исчезла. Однако, некоторые образцы несколько лет назад выставлялись на аукционе в Хьюстоне, вместе с тремя бедренными костями Элвиса Пресли. Думаю, кто‑то распродавал свою коллекцию. Естественно, мы здесь, в «Человеческом Потенциале», сделали ставку на лучший фрагмент мозга. Полмиллиона долларов США. Не могу припомнить, сколько вышло за грамм, но это стоило каждого цента. Потому, что мы знаем тайну. Глиальные клетки.

— Г‑г г‑г?

— Они создают нечто вроде структурной матрицы, в которую внедрены нейроны. Кроме того, они выполняют некоторые активные функции, пока не вполне понятные, но известно, что чем больше глиальных клеток на нейрон, тем больше соединений между нейронами. А чем больше соединений между нейронами, тем сложнее и мощнее мозг. Вы следите за ходом моих мыслей? Ну вот, в этой ткани, — он поднял образец, — почти на тридцать процентов больше глиальных клеток на нейрон, чем вы найдёте у среднего кретина.

Лицевой тик у Билла внезапно вышел из‑под контроля, и он отвернулся, издавая тихие звуки страдания. Анжела подняла взгляд на развешанные по стене дипломы в рамках и обратила внимание на то, что некоторые из них — от частного университета на Золотом побережье, который обанкротился больше, чем десять лет назад.

Ей по‑прежнему было боязно отдавать будущее своего ребёнка в руки этого человека. Экскурсия по мельбурнскому отделению фирмы «Человеческий потенциал» производила впечатление; от банка спермы до комнаты для родов — везде поблескивала аппаратура, и конечно же, всякий располагавший, стоящими многие миллионы долларов суперкомпьютерами, техникой рентгеновской кристаллографии, масс‑спектрометрами, электронными микроскопами и тому подобным, должен был знать, что делает. Но у неё возникли сомнения, когда Кук показал им свой проект с животными: три молодых дельфина, ДНК которых содержала перенесенные участки человеческих генов. («Неудавшихся подопытных мы съели», — сказал он по секрету, аппетитно причмокнув.) Задача была изменить физиологию их мозга таким образом, чтобы они могли овладеть человеческой речью и образом мышления, и хотя, строго говоря, это было достигнуто, Кук не сумел ей объяснить, почему эти существа способны изъясняться только стишками.

Анжела отнеслась к серым дельфинам скептически.

— Откуда такая уверенность, что это окажется так же просто?

— Конечно же, мы провели эксперименты. Мы обнаружили ген, который кодирует фактор роста, определяющий соотношение глиальных клеток к нейронам. Мы можем контролировать степень, до которой этот ген включен, и, следовательно, насколько синтезируется фактор роста, а значит, контролировать соотношение. Пока получилось сократить его на пять процентов, и в среднем это привело к снижению IQ на двадцать пунктов. Таким образом, с помощью простой линейной экстраполяции, мы увеличим соотношение до двухсот процентов.

Анжела нахмурилась.

— Вы преднамеренно производите детей с пониженным интеллектом?

— Расслабьтесь. Их родители хотели получить олимпийских атлетов. На самом деле, эти дети не потеряют двадцать пунктов, вероятно, это поможет им справиться с тренировкой. Кроме того, нас устраивает баланс. Одной рукой даем, другой отбираем. Это всего лишь справедливость. И наша экспертная система по биологической этике считает это совершенно нормальным.

— Что вы собираетесь отобрать у Евгения?

Кук словно обиделся. Он знал своё дело; благодаря карим глазам и его профессиональным достижениям, лицо его красовалось на глянцевых обложках десятка журналов.

— Анжела, Ваш случай — особенный. Ради вас, Билла и Евгения я готов пойти против всяких правил.

* * *

Когда Биллу Куперу было десять лет, он целый месяц копил карманные деньги и купил лотерейный билет. Первый приз составлял пятьдесят тысяч долларов. Когда мать узнала о его поступке, а она узнавала всегда, то спокойно произнесла:

— Знаешь, что такое азартные игры? Азартные игры — это нечто вроде налога: налога на глупость. Налога на жадность. Деньги переходят из рук в руки случайным образом, но чистый денежный поток всегда течет в одном направлении — правительству, операторам казино, букмекерам, преступным синдикатам. Если тебе случится выиграть, ты выиграешь не у них. Они по‑прежнему будут получать свою долю. Ты выиграешь у всех бедных неудачников, вот и все.

Он её ненавидел. Она не отобрала билет, не наказала его, даже не запретила ему снова покупать билеты, она просто высказала своё мнение. Единственная проблема была в том, что он, как обычный десятилетний ребёнок, не понимал и половины того, что она говорила. Он не мог оценить её аргументы, не говоря уж о том, чтобы возражать. То, что она говорила, было для него слишком сложно. С таким же успехом она могла бы авторитетно объявить — ты тупица и жадина, ты неправ. Его почти до слёз расстраивало, что она добивалась такого эффекта, оставаясь столь спокойной и рассудительной.

Он ни цента не выиграл по этому билету, и не купил другой. К тому времени, как он ушёл из дома, восемь лет спустя, и устроился на работу оператором ввода данных в Департаменте социальной защиты, государственные лотереи всё ещё были, но проводились по новой схеме. Участники отмечали цифры на билете, в надежде, что их выбор совпадёт с номерами шаров, которые выбросит машина.

Билл признавал, что этот выбор — циничная уловка, придуманная, чтобы тихо намекнуть людям, не знакомым со статистикой, что теперь они могут увеличить шансы выиграть, используя навыки и стратегию. Никто больше не должен был иметь дело с постоянными цифрами на лотерейных билетах. Можно было свободно ставить крестики в ячейках, любым способом, как угодно. Иллюзия наличия контроля привлекала больше игроков, и следовательно, больше денег. И это было мерзко.

Телереклама этой игры была самым грубым и тошнотворным зрелищем, какое он когда‑либо видел, с улыбающимися идиотами, впадающими в нелепую эйфорию, когда на них каскадом сыпались деньги, с черлидершами, размахивающими помпонами и с безвкусными световыми спецэффектами на экране. Всё это монтировалось с изображениями яхт, шампанского и лимузинов с водителями. Его это смешило.

Однако. Существовало и третье направление. Реклама на радио была не такая тупая, предлагая моментально разбогатевшим заманчивые сценарии мести. Высели своего домовладельца. Уволь своего босса. Купи ночной клуб, в который тебя не пустили. Игра на глупости и жадности провалилась, но месть задевала за живое. Билл понимал, что им манипулируют, но и не мог отрицать, что перспектива провести следующие сорок два года, набирая на клавиатуре всякое дерьмо (или что‑то ещё, что требуют делать изменяющиеся технологии от разных недоумков, если он ещё не совсем отстал от жизни) и платить большую часть своей заработной платы за аренду жилья без малейшего шанса вырваться — это слишком невыносимо.

Вот так, вопреки всему, он уступил. Каждую неделю он заполнял купон и платил налог. Он решил, что это не налог на жадность, а налог на надежду.

Анжела работала на кассе в супермаркете, рассказывая клиентам куда вставлять платёжные карты, и поправляла положение банок и коробок, если сканер не мог обнаружить штрих‑код (компания «Хитачи» уже выпустила устройство, способное это делать, но Министерство обороны США тайно скупало их в надежде помешать кому‑то ещё получить доступ к программному обеспечению для распознавания образов). Билл всегда нёс свои продукты к её кассе, какой бы длинной ни была очередь, и однажды ему удалось преодолеть свою патологическую застенчивость ровно настолько, чтобы пригласить её на свидание.

Анжела не возражала против его заикания или любой из его других проблем. Несомненно, он эмоционально покалечен, но при этом достаточно красив, в целом добр, и слишком углублён в себя, чтобы быть вспыльчивым или придирчивым. Скоро они встречались регулярно, чтобы заниматься теми грязными, но несколько приятными делами, вряд ли придуманными, чтобы передавать между ними человеческий или вирусный генетический материал.

Однако, никакое количество латекса не может помешать сексуальной близости забросить якоря в другие части их мозгов. Поначалу никто из них не надеялся на длительные отношения, но проходили месяцы, и ничто их не заставляло расстаться, их желание друг к другу и не думало ослабевать, а они всё больше привыкали и к другим сторонам внешнего вида и поведения друг друга.

Было ли это сближение чистой случайностью, или его причиной был их предыдущий опыт, или, наконец, имело место совпадение на генетическом уровне — трудно сказать. Возможно, в некоторой степени, этому способствовали все три фактора. Так или иначе, они зависели друг от друга всё сильнее, пока не стало казаться, что вступление в брак намного проще, чем разрыв, и почти так же естественно, как взросление или смерть. Но если прежде такие, как Билл и Анжела, жили долго, плодились и размножались, то сейчас говорить об этом можно было только теоретически — совместный доход пары едва превышал черту бедности, о детях не могло быть и речи.

Шли годы, и информационная революция продолжалась. Их первоначальные рабочие места исчезли, но обоим каким‑то образом удалось зацепиться за работу. Оптический распознаватель символов вытеснил Билла, но его перевели в компьютерщики, что означало замену тонера в лазерных принтерах и борьбу с застрявшими канцелярскими скрепками. Анжела стала супервайзером, а это означало, пресекать кражи в магазине. Воровство как таковое было невозможным (супермаркеты теперь заполнены, принимающими платежные карты, торговыми автоматами), но ее присутствие нужно для предотвращения вандализма и уличного грабежа (настоящий охранник обошелся бы дороже), и она помогала любым покупателям разбираться, какие кнопки нажимать.

В отличие от этого, их первый контакт с биотехнологической революцией был добровольным и полезным. Рожденные розовые, под воздействием солнечного света они оба приобретали глубокий тёмный, слегка красноватый цвет кожи; искусственный ретровирус вставил гены в их меланоциты, которые ускорили скорость синтеза и передачи меланина. Это лечение, хоть и модное, было нечто большим, чем косметика; так как южная полярная озоновая дыра увеличилась, покрыв большую часть континента Австралии, при этом увеличив уровень заболеваемости раком кожи, итак самый высокий в мире, в четыре раза. Химические солнцезащитные средства были неприятными и неэффективными, и при регулярном использовании имели нежелательные долгосрочные побочные эффекты. Никто не хотел мазаться от запястий до лодыжек весь год в климате, который был горячим и становился ещё более горячим, и в любом случае было бы неприемлемо в культурном отношении, вернуться к почти викторианскому дресс коду после двух поколений максимального обнажения кожи. Небольшой эстетический сдвиг, от оценки самого глубокого возможно загара к признанию того, что люди, рожденные со светлой кожей могут стать черными, был самым простым решением.

Конечно, было некоторое противоречие. Параноидальные правые группы (которые на протяжении десятилетий утверждали, что их расизм логически основан на культурной ксенофобии, а не на чем‑то столь тривиальном, как цвет кожи) разглагольствовали о заговорах и называли (незаразный) вирус «Черной чумой». Несколько политиков и журналистов пытались найти способ эксплуатировать неловкость людей, не представляясь абсолютно глупыми — но не удалось, и пришлось в конце концов заткнуться. Нео‑негры начали появляться на обложках журналов, в сериалах, в рекламе (источник горького развлечения для аборигенов, которые оставались почти невидимыми в таких местах), и эта тенденция ускорялась. Те, кто лоббирует запрет вируса не смогли найти рациональных причин.

У тех, кто лоббировал запрет на распространение вируса, не было рациональных причин: никого не принуждали быть черным, был даже доступен вирус, который удалял измененные гены тем, кто передумал — и страна экономила на затратах в здравоохранении.

Однажды, Билл оказался в супермаркете в середине утра. Он выглядел настолько потрясенным, и Анжела подумала, что его уволили, или один из его родителей умер, или ему просто сказали, что у него смертельное заболевание.

Он выбрал свои слова заранее, и произнёс их почти без заикания.

— Мы забыли посмотреть розыгрыш прошлой ночью, — сказал он. — Мы выиграли сорок семь м‑м‑м.

Анжела перестала дышать.

Пока строился их скромный дом, они отправились в обязательное кругосветное путешествие. Раздали несколько сот тысяч друзьям и родственникам. Родители Билла не взяли ни цента, но у его братьев и сестёр и у семьи Анжелы подобных сомнений не было. И у них всё ещё оставалось больше сорока пяти миллионов. Покупка всего, чего им, на самом деле, хотелось, не могла существенно уменьшить эту сумму, и ни один из них особенно не интересовался позолоченными Роллс‑ройсами, частными самолётами, Ван Гогом или бриллиантами. Они могли бы отлично жить на доходы с десяти миллионов в самых безопасных инвестициях, это была больше нерешительность, чем жадность, которая удерживала их от стремительного пожертвования остатка в достойное дело.

Так много предстояло сделать в мире, разоренном чередой политических, экологических и климатических бедствий. Какой проект наиболее заслуживал помощи? Предложенный Гималайский гидроузел, который сможет удержать Бангладеш от затопления в поймах рек?

Исследования в области проектировки выносливых зерновых культур для бедных почв в Северной Африке? Выкуп небольшой части Бразилии у многонационального агробизнеса, таким образом, еда могла быть выращена, без импорта, тем самым сокращая внешний долг? Борьба с высоким уровнем младенческой смертности среди аборигенов их собственной страны? Тридцать пять миллионов помогли бы существенно в любом из этих направлений, но Анджела и Билл так волновались по поводу совершения правильного выбора, что они откладывали его месяц за месяцем, год за годом. В то же время, свободные от финансовых ограничений, они начали пытаться родить ребенка. После двух безуспешных лет, они, наконец, обратились за медицинской консультацией. Оказалось тело Анжелы производит антитела к сперматозоидам Билла. Это не было большой проблемой — ни один из них не был бесплоден. И ЭКО было для них доступно, и Анжела могла выносить ребенка. Единственный вопрос был, кто будет выполнять эту процедуру?

Единственный возможный ответ был — лучший специалист, по репродукции, которого можно было привлечь за деньги.

Сэм Кук был лучшим или, по крайней мере, самым известным. За последние двадцать лет он смог дать женщинам в бесплодных отношениях возможность рожать до семи детей за раз, ещё задолго до того, как многократные внедрения эмбриона перестали быть необходимыми, чтобы обеспечить успех (СМИ не предложат цену за исключительные права на что‑то меньшее, чем пятерняшки). Кроме того, он имел репутацию, непревзойденную любым из его коллег; после пребывания в Токио на проекте генома человека. Он был знаком с молекулярной биологией, в той же степени, что и с гинекологией, акушерством и эмбриологией.

Это был контроль качества, который осложнил планы пары. Для составления брачного контракта их кровь послалась заурядному патологу, который только проверил их на такие чрезвычайные состояния как мышечная дистрофия, кистозный фиброз, болезнь Хантингтона, и так далее. «Человеческий потенциал», оснащенный всем современным оборудованием, исследовал их в тысячу раз более тщательно. Оказалось, что у Билла были гены, которые могли бы сделать их ребенка восприимчивым к клинической депрессии, а у Анжелы были гены, которые могли бы сделать его гиперактивным.

Кук изложил варианты для них.

Одним из возможных решений стало бы использование так называемого СГМ: стороннего генетического материала. Нет необходимости иметь дело с каким бы то ни было старым материалом. В «Человеческом потенциале» — ведра спермы нобелевских лауреатов, и хотя у них нет никакого эквивалентного банка яйцеклеток, а большинству лауреатов далеко за шестьдесят, вместо этого есть образцы крови, из которых можно извлечь хромосомы, искусственно преобразованные из диплоидных в гаплоидные, и вставить в яйцеклетку Анжелы.

В качестве альтернативы, хотя это обошлось бы им дороже, они могли придерживаться их собственных гамет и использовать генную терапию, чтобы исправить проблемы.

Они обсуждали это несколько недель, но выбор оказался нетрудным. Правовой статус детей, полученных с помощью СГМ, определялся нечетко и отличался в разных штатах Австралии, не говоря уже о разных странах. И конечно, они оба хотели по возможности иметь биологически собственного ребенка.

На следующем приёме, объясняя эти причины, Анджела также раскрыла величину их богатства, так, чтобы Кук не испытывал потребности срезать углы ради экономии. Они скрыли свое богатство от общественности, но вряд ли это казалось правильным, чтобы иметь какие‑то секреты от человека, который будет делать для них чудо.

Кук казалось, отнесся к открытию спокойно и поздравил их с их мудрым решением. Но он добавил, извиняющимся тоном, что в своём незнании размера их финансовых ресурсов, он, вероятно, ввел их в заблуждение, ограничив им выбор того, что он должен был предложить.

Так как они выбрали генную терапию, то почему они останавливаются только на этом? Зачем спасать их ребенка от неправильной корректировки, только чтобы проклясть его посредственностью, когда можно сделать намного больше? С их деньгами и средствами «Человеческого потенциала» можно создать поистине необыкновенного ребенка: умного, творческого, харизматичного; соответствующие гены были все более или менее задействованы, а также своевременные работы исследовательских фондов говорят о том, что за 20–30 миллионов все недостающие гены распознают.

Анжела и Билл с недоверием посмотрели друг на друга. Тридцать секунд назад они говорили о нормальном, здоровом ребенке. Попытка залезть к ним в карман была настолько очевидной, что они едва могли поверить в это.

Кук продолжал как ни в чём ни бывало.

— Естественно, что такое пожертвование даст предпосылки переименования здания в вашу честь, и контракт будет гарантировать, что их филантропия будет упомянута во всех научных работах и пресс‑релизах.

Анжела закашляла, чтобы удержаться от смеха. Билл уставился на пятно на ковре и укусил себя за внутреннюю часть щеки. Оба сочли перспективу присоединения к разряду неприятных, занимающихся саморекламой, благотворительных светских людей города почти столь же заманчивой, как и есть свои собственные экскременты.

— Мир — хаос, — неожиданно строго и задумчиво сказал Кук. Пара кивнула в полном согласии, всё ещё сдерживая смех, но задаваясь вопросом, не прозвучал ли только что для них намек, что вообще не стоит иметь детей. — Каждая сохранившаяся на планете экосистема умирает от загрязнения. Климат меняется быстрее, чем мы способны перестроить нашу инфраструктуру. Виды исчезают. Люди голодают. За последние десять лет от войны пострадало больше людей, чем за предыдущее столетие. Они снова кивнули, теперь уже серьёзные и немного сбитые с толку резкой сменой темы разговора.

— Учёные стараются изо всех сил, но этого недостаточно. То же самое и с политиками. Это печально, но вряд ли удивительно: эти люди лишь поколение вне дураков, которые втянули нас в этот хаос. Какой ребенок сможет избежать, не повторить, полностью преодолеть ошибки своих родителей?

Он сделал паузу, а потом вдруг расплылся в ослепительной, почти блаженной улыбке.

— Какой ребёнок? Очень особенный ребёнок. Ваш ребёнок.

* * *

В конце двадцатого века, противники молекулярной евгеники полагались почти исключительно на её сходство между современными тенденциями и непристойностями прошлого: псевдонауки девятнадцатого века — френологии и физиогномики, придуманные для поддержки предубеждения о расовых и классовых различиях; нацистская идеология о расовой неполноценности, которая привела прямо к холокосту; и радикальный биологический детерминизм, движение во многом ограничиваемое страницами научных журналов, но, тем не менее печально известное за попытки сделать расизм научно обоснованным.

Однако, с годами, расистский зараза отступила. Генная инженерия произвела множество высокоэффективных новых лекарств и вакцин, а также методик лечения, излечивающих некоторые тяжёлые, часто смертельные, генетические заболевания. Абсурдно было утверждать, что специалисты в молекулярной биологии (как будто все они одинаково мыслили) намеревались создать мир арийских сверхлюдей (как будто именно это было единственным возможным злоупотреблением). Те, кто бойко играл на прошлых опасениях, остались безоружными.

К тому времени, как Анжела и Билл обдумывали предложение Кука, преобладала риторика, почти противоположная той, что была десятилетием ранее. Современные евгеники приветствовали практиков, как силу, противостоящую расистским мифам. Объективное значение имели только индивидуальные черты. Историческое сходство черт, названное когда‑то расовыми признаками, представляло для современной евгеники не больше интереса, чем государственные границы для геолога. Кто стал бы возражать против уменьшения количества тяжёлых генетических заболеваний? Кто был бы против уменьшения восприимчивости следующего поколения к атеросклерозу, раку груди и инсульту, против повышения устойчивости к радиации, загрязнению окружающей среды и стрессу? Не говоря уже о радиоактивных осадках.

Что же касается создания ребёнка, выдающегося настолько, чтобы справиться с мировыми экологическими, политическими и социальными проблемами… возможно, такие завышенные ожидания неосуществимы, но почему бы не попытаться?

И всё же, Анжела и Билл осторожничали и даже смутно чувствовали вину, принимая предложение Кука, совсем не понимая почему. Да, евгеника только для богатых, но на переднем крае здравоохранения на века. Никто не станет отказываться от последних достижений хирургии или лекарств лишь из‑за того, что большинство людей в мире не могут их себе позволить. Их попечительство, рассуждали они, могло бы помочь долгому, медленному процессу широкого внедрения генной терапии для всех детей. Ну… по крайней мере, всех в самых богатых странах верхушки среднего класса.

Они вернулись в «Человеческий потенциал». Кук провел им VIP‑тур, он показал им говорящих дельфинов и кусочек кортекса, и всё равно они не были уверены. Потом, он дал им анкету, чтобы заполнить, спецификацию ребенка, какого они хотели; чтобы все это стало немного более ощутимым.

* * *

Кук заглянул в анкету и нахмурился.

— Вы ответили не на все вопросы.

— Мы‑мы не ответили, — сказал Билл.

Анжела перебила его.

— Мы хотим оставить некоторые вещи на волю случая. Это проблема?

Кук пожал плечами.

— Не технически. Это только вам кажется, что можно. Некоторые из особенностей, оставленные вами пустыми, могут иметь очень сильное влияние на ход жизни Евгения.

— Именно поэтому мы оставили их пустыми. Мы не хотим диктовать каждую мельчайшую деталь, мы не хотим полной определенности.

Кук покачал головой.

— Анжела, Анжела! Вы неправильно понимаете. Отказываясь принять решение, вы лишаете Евгения личной свободы, вы ее отбираете! Отказ от ответственности лишает его возможности выбирать любые из этих вещей для себя; значит, он просто останется на уровне ниже идеального. Мы можем ещё раз пройтись по незаполненным графам?

— Конечно.

— Может, ш‑ш‑шанс ч‑часть свободы, — сказал Билл. Кук его проигнорировал.

— Рост… Вам искренне наплевать на всё это? Вы оба гораздо ниже среднего, так что вы должны быть осведомлены о недостатках. Разве вы не хотите лучшего для Евгения?

— Строение тела… Давайте будем откровенны, у вас избыточный вес, а Билл довольно тощий. Мы можем дать Евгению социально оптимальное тело. Конечно, многое будет зависеть от его образа жизни, но мы можем повлиять на его диету и привычку к физическим упражнениям гораздо больше, чем вы думаете. Он может быть сформирован так, чтобы ему не нравились определенные продукты, и мы можем организовать максимальную подверженность эндогенным опиатам, выбрасываемым в кровь во время тренировки.

— Длину члена…

Анжела нахмурилась.

— Теперь это сама обыденность.

— Вы так думаете? Недавний опрос двух тысяч мужчин выпускников Гарвардской бизнес‑школы обнаружил, что длина члена и IQ были одинаково хороши для предсказания годового дохода.

— Структура костей лица. В последней группе‑динамических исследований, оказалось, что и лоб и скулы играют значительную роль в определении того, какие лица, предполагается займут доминирующее положение. Я дам вам копию результатов.

— Сексуальные предпочтения…

— Конечно, он может…

— Выбрать свой путь? Боюсь, вы выдаёте желаемое за действительное. Доказательства вполне однозначны: ориентация определяется в эмбрионе взаимодействием нескольких генов. У меня нет вообще ничего против гомосексуалистов, но это вряд ли вызывает благоговение. О, люди всегда могут разматывать списки известных гомосексуальных гениев, но это смещенная выборка, мы слышали только об успехах.

— Музыкальный вкус. Пока мы можем только грубо влиять на это, но социальные преимущества нельзя недооценивать…

* * *

Анжела и Билл сидели в своей гостиной с включенным телевизором, не обращая на него внимания. Бесконечная реклама от Министерства обороны, воодушевляющая музыка и реактивные истребители в призывно симметричном боевом порядке. Новейшее законодательство приватизации означало, что каждый налогоплательщик может указать точное распределение его или её подоходного налога между государственными ведомствами, которые в свою очередь были свободны тратить средства на их усмотрение. Министерство обороны работает хорошо. Социальный блок увольняет свой персонал.

Последняя встреча с Куком не помогла избавиться от чувства неловкости, но не имея веских причин подкрепить эти чувства, им пришлось их игнорировать. У Кука для всего были веские причины, основанные на самых последних исследованиях. Как они могли прийти к нему и приостановить всё это, по крайней мере, без десятка незыблемых аргументов, подкрепленных ссылкой на какую‑нибудь недавнюю статью в журнале «Нейчур»?

Они даже не могли дать точное объяснение источнику беспокойства к своему собственному удовлетворению. Может быть, они просто боялись известности, которую Евгению суждено принести им. Возможно, они уже завидовали ещё неведомым, но неизбежно впечатляющим достижениям сына. Билл имел смутное подозрение, что все усилия каким‑то образом выбьют почву из‑под важной части того, что он считал человеческим, но он совершенно не знал, как выразить это словами, даже Анжеле. Как он мог признаться, что лично не хотел бы знать, в какой степени гены определяют судьбу человека? Как он мог заявить, что он предпочтет скорее придерживаться удобных мифов, забыв эвфемизмы, что он скорее предпочтет просто ложь, чем когда его ткнут носом в печальную истину, что человека можно изготовить на заказ, как гамбургер?

Кук заверил их, что не нужно беспокоиться о воспитании молодого гения. Он может организовать запись в лучший калифорнийский детский университет для детей нобелевских лауреатов, где среди благородных вундеркиндов, феномен со сторонним генетическим материалом, Евгений мог бы делать стимулирующую мозг детскую гимнастику под звуки Канта, певшего Бетховену, и через подсознание познакомиться с Единой теорией поля во время дневного сна после обеда. Со временем, конечно, он обгонит своих генетически уступающих сверстников и своих блестящих преподавателей, но к тому времени он сможет управлять своим образованием.

Билл обнял Анжелу и поинтересовался, действительно ли Евгений сможет сделать для человечества больше, чем с их миллионами можно было бы достичь непосредственно в Бангладеш, Эфиопии или Элис‑Спрингс. Может ли оказаться, что они проведут остаток жизни, удивляясь чудесам, которые Евгений сможет сотворить для нашей искалеченной планеты? Это было бы невыносимо. Они платили налог на надежду.

Анжела начала раздевать Билла, а он ее. Сегодня вечером, как они оба знали, была самая благоприятная точка цикла Анжелы и несмотря на антитела, они не отказались от привычки, приобретенные в те годы, когда они надеялись забеременеть естественным путем.

Воодушевляющая музыка с телевизора остановилась, резко. Сцены с военной техникой пропали. Мальчик с грустными глазами, возможно, лет восьми, появился на экране и сказал тихо:

— Мама, папа. Я должен вам объяснить.

Позади мальчика было только пустое голубое небо. Анджела и Билл уставились на экран в тишине, ожидая напрасно голоса за кадром или названия, чтобы поместить изображение в контекст. Тогда ребёнок посмотрел на Анджелу, и она знала, что он видел ее, и она знала, кем он был. Она схватила за руку Билла и прошептала, ошеломлённая, шокированная и в эйфории:

— Это — Евгений.

Мальчик кивнул.

Мгновение Билл боролся с паникой и растерянностью, а потом его захлестнула отцовская гордость.

— Ты изобрел м‑м‑машину в‑в‑времени! — наконец сказал он.

Евгений покачал головой.

— Нет. Предположим, что вы загрузили генетический профиль эмбриона в компьютер, который затем построил эволюционное моделирование появления зрелого организма; нет путешествия во времени в этом не замешаны, и всё же аспекты возможного будущего выявлены. В этом примере, всё оборудование для выполнения экстраполяции существует в настоящее время, но то же самое может произойти, если правильное оборудование гораздо более сложного вида существует в потенциальном будущем. Это может быть полезно, в качестве математического формализма, делать вид, что потенциальное будущее имеет осязаемую реальность и оказывает влияние на свое прошлое так же, как в геометрической оптике, часто бывает удобно делать вид, что отражения реальных объектов существуют за зеркалами, которые создают их, но это всё — формализм.

— Раз ты смог изобрести такое устройство, значит мы сможем видеть тебя и говорить с тобой, как будто ты разговариваешь из будущего? — спросила Анжела.

— Да.

Супруги переглянулись. Конец их сомнениям! Теперь они смогут точно выяснить, что Евгений сделает для мира!

— Если ты говоришь с нами из будущего, — осторожно спросила Анжела, — о чем ты нам расскажешь? Ты повернул вспять парниковый эффект?

Евгений печально покачал головой.

— Ты отменил войны?

— Нет.

— Ты победил голод?

— Нет.

— Ты нашел лекарство от рака?

— Нет.

— Что же тогда?

— Я хотел сказать, что нашел путь к Нирване.

— Что ты имеешь в виду? Бессмертие? Бесконечное блаженство? Рай на земле?

— Нет. Нирвана. Отсутствие всех желаний.

Билл был в ужасе.

— Т‑ты в‑ведь н‑не имеешь в виду г‑г‑геноцид? Ты н‑н‑не будешь у‑у‑уничтожать…

— Нет, отец. Это было бы легко, но я никогда не сделал бы ничего подобного. Каждый должен найти свой собственный путь и в любом случае, смерть является неполным решением, она не может стереть то, что уже было. Нирвана это то, чего никогда не было.

— Я не понимаю, — произнесла Анжела.

— Мое потенциальное существование влияет больше, чем этот телевизор. Когда вы проверите банковские счета, вы обнаружите, что деньги, которые вы могли бы использовать, чтобы купить мне будущее были потрачены; Не смотрите так огорченно, все деньги пошли на благотворительные организации, которые вы и одобрили. Транзакции точно такие же, как если бы вы подписывали платежи сами, так что не пытайтесь оспаривать их подлинность.

Анжела был растеряна.

— Но почему ты потратил свои таланты на уничтожение себя, когда мог бы жить счастливой, продуктивной жизнью, и делать большие вещи для всей человеческой расы?

— Зачем? — Евгений нахмурился. — Не надо просить меня объяснить мои действия; вы сделали меня таким каким я стал. Если вы хотите знать мое субъективное мнение: лично, Я не вижу любую точку в существовании, когда я могу достигнуть так много без него, но я бы не называл это «объяснением»; это — просто модернизация процессов, лучше всего описанных на нейронном уровне. — Он пожал плечами. — Вопрос на самом деле не имеет никакого смысла. Почему что‑нибудь? Законы физики и граничные условия пространства‑времени. Что еще я могу сказать?

Он исчез с экрана. Включилась мыльная опера.

Они связались со своим банком. Событие не было их общей галлюцинацией, счета были пусты.

Они продали дом, который был слишком большим даже для них двоих, но большая часть дохода позволила им купить что‑то гораздо меньшее. Анжела нашла работу в качестве гида. Билл получил работу водителя мусоровоза.

Конечно, исследование Кука продолжилось и без них. Он с успехом создал умеющих петь и понимать четырех шимпанзе, кантри и вестерн, за которых он получил как Нобелевскую премию, так и премию Грэмми. Его внесли в Книгу рекордов Гиннеса, за имплантацию и первое успешное в мире ЭКО с пятью близнецами. Но его проект супер‑ребенка, как и у других евгеников по всему миру, как будто сглазили; спонсоры отказывались без всякой видимой причины, оборудование ломалось, возгорались лаборатории.

Кук умер, не понимая, насколько он был успешен.

Перевод: любительский

БЕСКОНЕЧНЫЙ УБИЙЦА

Аннотация:

(The Infinite Assassin) — 1991 год.

В бесконечном множестве миров убийца преследует сновидца, который угрожает существованию реальности.

Одно в этом мире не меняется никогда. Стоит какому‑то S‑наркоше перевернуть реальность вверх тормашками, как меня посылают в самую карусель — задать ему перцу.

Почему меня? Я стабилен. Надежен. Заслуживаю доверия. Так они мне говорят после каждого отчета. Психологи Компании (каждый раз новые) восхищенно качают головами, проглядывая его, и объясняют, что я теперь и тогда — одна и та же личность. Неизменившаяся.

Параллельных вселенных существует бесконечное множество — такое же бесконечное, как и множество действительных чисел, с множеством целых тут сравнения некорректны. Количественная оценка «неизменности» требует сложных математических расчетов, однако, грубо говоря, я так или иначе сохраняю самотождественность. От мира к миру я меняюсь в меньшей степени, чем все остальные. В какой степени? В скольких мирах? В достаточной, чтобы сохранять полезность. В достаточном количестве, чтобы я хорошо делал свою работу.

Мне так и не сказали, как Компания это узнала и как нашла меня. Я был нанят в девятнадцатилетнем возрасте. Меня хорошо натренировали. Подозреваю, что и мозги заодно промыли.

Иногда я размышляю, что со мной сделала эта стабильность и в какой мере она является моим личным качеством. Возможно, истинным инвариантом является способ моей тренировки? Возможно, если подвергнуть таким тренировкам бесконечное множество разных людей, результат всегда будет одним и тем же, сойдется к одному и тому же индивиду? Сошелся к одному и тому же?..

Не знаю.

* * *

Разбросанные по планете детекторы уловили мельчайшие признаки зародившегося Вихря и уточнили позицию его центра до нескольких километров. Это самая надежная оценка, какую могу я ожидать. Технологический обмен между Компаниями в параллельных мирах неограничен, в целях однородной оптимальности реагирования. Но даже в лучшем из миров детекторы слишком громоздки и неточны, чтобы установить положение центра с большей достоверностью.

Вертолет высаживает меня на пустоши у южной окраины Лейтаунского гетто. Я никогда здесь не бывал, но серые бетонные заграждения и забранные решетками окна до боли знакомы. В каждом крупном городе на Земле (на каждой Земле из всех мною виденных) есть квартал наподобие этого, обязанный своим существованием политике дифференциального усиления. Использование вещества S или торговля им строго запрещены, в большинстве стран они караются многократной смертью, но властям проще согнать наркош в отдельный район, чем обрабатывать их поодиночке, разбросанных по всему городу. Если попадешься на S в чистеньком ухоженном пригороде, тебе влепят в лоб пулю, но здесь полицейских нет вообще, так что и пуль бояться нечего.

Я направляюсь на север. Четыре часа утра, а уже жарко, как в джунглях. Стоит мне покинуть буферную зону, улицы заполняются толпой. Люди снуют туда‑сюда, между ночными клубами, лавками по продаже алкоголя, игровыми домами, борделями… Уличное освещение не работает, потому что власти отрезали район от городской энергосети, но какой‑то местный умник придумал заменить обычные фонари тритий‑фосфорными, которые не нуждаются во внешнем источнике энергии и испускают холодный, бледный, так и хочется сказать — молочный свет, вот только молочко это радиоактивно.

Бытует мнение, что S‑наркоши ничего не делают, только грезят двадцать четыре часа в сутки. Оно ошибочно. Они едят, пьют, срут и тратят деньги, как и все мы. Просто, пока большая часть легиона личностей каждого наркоши спит, остальные продолжают закидываться.

Разведка Компании докладывает, что в Лейтауне образовался Вихрекульт, и его приверженцы постараются мне помешать. Меня уже предупреждали о существовании таких групп, но до стычки дело ни разу не доходило. Малейший сдвиг реальности — и культистов как корова языком слизала. Компания и гетто устойчивы к воздействию вещества S, остальное весьма условно. Я не расслабляюсь лишь потому, что, даже если культисты не повредят миссии в целом, некоторые мои двойники от них несомненно погибнут, как и в прошлом; и не исключено, что ко мне самому это относится тоже.

Я отдаю себе отчет, что неизмеримо большее число моих аналогов выживет. Собственно, этот факт будет единственным различием между мной и ними.

Так что, вероятно, тревожиться насчет смерти нет резона.

Но я тревожусь.

Меня одели скрупулезно: вырядили в сувенирную голорефлекторную рубашку с надписью «Группа Жирные мамаши‑одиночки пусть катятся в ад \кругосветный тур», подобрали джинсы и кроссовки нужного фасона. Как ни странно, S‑наркоши — стойкие приверженцы определенного течения моды, чего не скажешь об их грезах в целом; вероятно, часть их подсознательно желает разделить грезы и реальность. Пока что я идеально закамуфлирован, но не слишком рассчитываю, что камуфляж мне долго прослужит.

Вихрь набирает скорость, разные части гетто обрушиваются в разные реальности, и перемены мод — едва ли не самый чувствительный маркер такого сдвига. Как только моя одежда покажется вышедшей из моды, буду знать, что повернул не туда.

Высокий лысый мужчина сталкивается со мной, вывалившись из бара. У него изо лба, рядом с ухом, торчит дополнительный скрюченный большой палец. Он поворачивается ко мне и осыпает ругательствами. Я не остаюсь в долгу, но отвечаю осторожнее: у него могут быть в этой толпе друзья, а у меня мало времени, чтобы тратить на подобных идиотов. Я не стараюсь напрягать обстановку, пробую выглядеть уверенным в себе, чуть равнодушным, но не высокомерным или надменным. Этот подход срабатывает: еще секунд тридцать мужик сыплет непристойностями, потом, удовлетворившись этим, отворачивается и, презрительно фыркнув, уходит.

Я иду своей дорогой. Я размышляю, сколько моих двойников не сумели уладить все тихо‑мирно.

Я перехожу на быстрый шаг, чтобы компенсировать невольную задержку.

Кто‑то догоняет мня и начинает идти рядом.

— Э, слышь? Мне понравилось, как ты его отшил. Тонко, расчетливо, прагматично! Высший класс, чувак!

Женщина немногим моложе тридцати, с коротко стриженными волосами, отливающими синеватым металлом.

— Заткнись. Меня это не интересует.

— Что тебя не интересует?

— Все.

Она качает головой.

— Неправда. Ты тут новичок и чего‑то ищешь. Или кого‑то. Может, я тебе помогу?

— Отвали.

Она пожимает плечами и отваливает, заметив напоследок:

— На каждой охоте нужен туземный проводник, подумай…

* * *

Через несколько кварталов я поворачиваю в темную боковую улочку. Тут тихо и пустынно. Воняет горелым мусором, дешевыми инсектицидами и мочой. И, клянусь, я чувствую, как в темных заброшенных зданиях вокруг меня спят люди. Грезят под веществом S.

S‑наркотик не чета остальным, кайф от S ни сюрреалистичен, ни эйфористичен. Он не похож и на симуляторы: там одни пустые фантазии, абсурдные сказочки о баснословном богатстве и всемирной известности. Под S грезят о жизнях, которые наркоши в буквальном смысле слова могли бы прожить. Они так же достоверны, как реальность. С одним исключением: если содержание грезы наркошу не устраивает, он волен ее оставить и выбрать себе другую (не закидываясь в грезах новой порцией S… хотя и такое бывает). Он или она может перейти туда, где все ошибки отменены, а решения не абсолютны. Жизнь без тупиков и просчетов. Возможно и достижимо все.

S обеспечивает наркоману жизнь в любом параллельном мире, где у него есть аналог, человек, с которым у него достаточно много общего в физиологии мозга для паразитического нейронного резонанса. Генетическая тождественность для этого вроде бы не обязательна, но, например, развитие в раннем детстве однозначно сказывается на состоянии соответствующих нейронных структур.

Для большинства наркош S не делает ничего другого. А у одного на сотню тысяч сон — это только начало. На третьем или четвертом году употребления S они начинают перемещаться между мирами физически. Вытесняя своих аналогов.

Засада в том, что прямой обмен не так‑то прост. Нельзя просто взять и переключиться от версий мутанта, обретшего такую власть, ко всем версиям, каким ему бы хотелось стать. Переход энергетически невыгоден: на практике каждый сновидец должен медленно, постепенно перемещаться от мира к миру между всеми точками бифуркации. Эти точки, в свою очередь, заняты другими версиями самого сновидца. Все равно что проталкиваться в толпе или плыть по реке.

Сперва казалось, что мутантов слишком мало, чтобы от них был какой‑то реальный вред. Впоследствии открыли явление симметрической парализации: все потенциальные межмировые потоки равновероятны, в том числе и точно отменяющие друг друга.

В первых нескольких случаях, когда такая взаимоблокировка имела место, не случилось ничего, кроме секундного, практически неощутимого миротрясения, проскальзывания реальностей. Детекторы зарегистрировали эти события, но локализовать не сумели: чувствительности еще не хватало.

В конце концов критический порог был превзойден. Установились сложные разветвленные миропотоки с патологическими топологиями, вложение которых полностью осуществимо только для пространства бесконечной размерности. Потоки эти обладают существенной вязкостью и увлекают в себе близлежащие мировые точки. Так возникает Вихрь: чем ближе ты к мутанту‑сновидцу, тем быстрее тебя несет от мира к миру.

Все большее и большее число сновидцев вовлекались в поток. Поток набирал скорость. Чем быстрее он тек, тем дальше расходились изменения реальности.

Компания не желает, чтобы вся реальность превратилась в засранные гетто. Моя работа состоит в том, чтобы ограничивать растекание потока.

Я поднимаюсь по боковой улице на возвышенность. В четырех сотнях метров впереди магистраль. Я отыскиваю укрытие в руинах близстоящего дома, вынимаю бинокль и минут пять исследую окрестности. Каждые десять‑пятнадцать секунд происходит мутация: у кого‑то меняется одежда, кто‑то внезапно меняет позу, исчезает в никуда или материализуется из ниоткуда. Бинокль у меня не простой: он умеет подсчитывать частоту таких событий в поле зрения и наносит их на карту, определяя, куда нацелен поток.

Я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и оглядываю толпу, из которой выбрался. Там скорость мутаций заметно ниже, но качественно они те же. Сами пешеходы, разумеется, ничего не замечают — вихреградиенты, как обычно, так малы, что двое людей в поле зрения друг друга на переполненной улице почти наверняка принадлежат к одной и той же вселенной. Перемены видны лишь на расстоянии.

Фактически же я подошел ближе к центру Вихря, чем пешеходы к югу от меня, и большей частью наблюдаемые мной изменения вызваны моим собственным межмировым движением. Я давно уже покинул мир своих последних нанимателей. Вскоре вакансия эта заполнится, если уже не заполнилась.

Я провожу третий цикл наблюдений на некотором расстоянии от линии север‑юг, соединяющей первые две реперные точки. Таким образом я получаю триангуляционную оценку позиции центра Вихря. С течением времени он перемещается, но не очень быстро. Поток течет между мирами, где центры Вихрей близки друг к другу, так что местоположение их самих изменяется в последнюю очередь.

Я спускаюсь с возвышенности и поворачиваю на запад.

* * *

Я снова на свету, в толпе, жду паузы в уличном движении. Кто‑то трогает меня за плечо. Я разворачиваюсь: это опять та синеволосая женщина. Я гляжу на нее с выражением вежливой скуки, но молчу. Вряд ли это та же самая ее версия, что встречала другую версию меня самого. Зачем зря рушить ее картину мира? Впрочем, некоторые местные жители уже наверняка заметили, что дело неладно — достаточно послушать, как радиостанция истерически скачет с песни на песню, — но я не заинтересован в распространении таких вестей.

— Я помогу тебе ее найти, — говорит она.

— Кого?

— Я в точности знаю, где она. Тебе не нужно занимать время измерениями и расчётами…

— Заткнись. Идем.

Она нерешительно следует за мной в переулок. Возможно, это засада. Чья? Вихрекультистов? Но в переулке пусто. Уверившись, что мы одни, я прижимаю ее к стене и вытаскиваю оружие. Она дрожит, но явно не от удивления. Она не кричит и не сопротивляется. Я исследую ее встроенным в пушку магнитно‑резонансным сканером. Никаких скрытых трансмиттеров, никакого оружия, никаких сюрпризов.

— Почему бы тебе не сказать мне, — спрашиваю я, — что все это значит?

Я готов поклясться, что никто не видел меня на возвышенности. Впрочем, если это был не я, а мой аналог, может статься, что его‑то она и видела. Это бывает редко, но все же случается.

Она прикрывает глаза и говорит тихо:

— Я хочу сэкономить тебе время. Только и всего. Я знаю, где сновидица. Я помогу тебе ее разыскать.

— Зачем?

— Зачем? У меня тут бизнес, и я не хочу видеть, как он сливается вниз по кроличьей норе. Ты вообще знаешь, что это такое — восстанавливать все контакты, все связи после Вихря? Ты что, думаешь, у меня останется страховка!

Я не верю ни единому ее слову, но решаю подыграть. Это проще, чем вышибать ей мозги.

Я отвожу пушку и достаю из кармана навигатор.

— Покажи.

Она тычет пальцем в здание километрах в двух к северо‑востоку.

— Пятый этаж, номер 522.

— Откуда ты знаешь?

— Там мой приятель живет. Он заметил сдвиги еще до полуночи и связался со мной. — Она истерически хихикает. — Я его не так хорошо знаю, но… наверное, он знает меня другой.

— Почему ты не убежала, когда услышала новости?

Она яростно трясет головой.

— Да пойми ты, нет ничего хуже, чем удирать! Я потеряю этот мир, который мне знаком, а то, что за пределами города, меня никогда не интересовало. Мне по барабану, кто у нас в правительстве или на поп‑эстраде. Мой дом здесь. Если Лейтаун сдвинется, лучше уж пускай унесет меня с собой. Или часть меня.

— Как ты меня нашла?

Она пожимает плечами.

— Я знала, что ты явишься. Все знают, что такой человек должен прийти. Разумеется… я не знала, как ты выглядишь. Зато я знаю этот район и сразу замечаю незнакомцев. Ну и… кажется, мне повезло.

Повезло. Точно сказано. У некоторых моих аналогов будут свои воспоминания об этом разговоре, а у остальных — вообще никакого разговора. Еще одна случайная задержка.

Я сворачиваю навигатор.

— Спасибо за информацию.

— Не за что, — говорит она.

И добавляет мне вдогонку:

— Ты же знаешь, мне не привыкать.

* * *

Я убыстряю шаг, другие мои версии наверняка поступают так же, пытаясь скомпенсировать потерянное время. Я не надеюсь на идеальный синхрон, однако дисперсия хитра: если не приложить усилия для ее минимизации, кончится дело тем, что я обнаружу себя путешествующим к центру Вихря по всем возможным путям. Займет это целые дни.

Хотя обычно мне удается компенсировать потерянное время, свести задержку совсем на нет не получается никогда. Я трачу разное время на разных расстояниях от центра, следовательно, мои аналоги сдвигаются неоднородно. Теоретические модели показывают, что в определенных условиях это приведет к разрывам; меня затянет в разные слои потока и вырвет из синхрона с остальными. Все равно что пытаться уменьшить вдвое количество чисел от 0 до 1, начав с дыры между 0,5 и 1 и затем «размазывая» ее до бесконечности в кардинально[11] идентичные, но геометрически уполовиненные. Ни одни аналог не погибает, и ни в каком из миров я не появляюсь в двух версиях, но разрывы тем не менее появятся.

Я не колеблюсь, устремляясь по сообщенному информатором адресу мутантки‑сновидицы. Истинна информация или нет, в любом случае из всех миров, захваченных Вихрем, к успеху я приду лишь в незначительной доле — во множестве меры нуль, выражаясь математически строго. Любое действие, предпринятое в нуль‑множестве, никак не повлияет на целостность самого потока. Если это так, то все мои поступки в определенном смысле не имеют значения: пускай даже все мои аналоги, получившие эту информацию, покинут Вихрь, на исходе миссии это никак не скажется. Множество меры нуль нельзя раздробить. Но ведь мои действия как индивида вообще не имеют никакого значения — никогда. Если я, и только я один, погибну, потеря эта будет пренебрежимо малой — инфинитезимальной. Однако я не способен знать, а не действую ли я в одиночестве.

На самом‑то деле некоторые мои аналоги уже наверняка утрачены: как бы ни стабильна была моя личность, квантовые перестановки ее подтачивают. Когда бы ни был возможен физически определенный выбор, мои аналоги совершают, и продолжат совершать, единственный его акт. Глядя на все эти ветви, можно сказать, что моя личность проистекает из раздробленности, из их относительной плотности, и представляет собой статичную, предопределенную математически структуру. Свободная воля — артефакт рационалистических подходов. Я обречен принять все верные решения и допустить все мыслимые просчеты.

Но я «предпочитаю» (с оглядкой на применимость этого слова в данном случае) не слишком часто размышлять подобным образом. Единственный безопасный способ самоанализа для меня состоит в том, чтобы считать именно себя тем, кто среди множества аналогов обладает свободой воли. Я игнорирую натяжки во имя когерентности. Я подчинен процедуре. Я делаю все, что могу, чтобы… сконцентрировать себя и свое присутствие.

Я мог бы тревожиться о тех аналогах, кому суждено умереть, провалиться, дезертировать, но на этот случай есть простое решение: их я не учитываю. Я волен как мне угодно определять собственную личность. Может, я и вынужден принимать как данность тот факт, что личность эта множественна, однако границы этого определения прочерчиваю только я один. Я выживаю и прихожу к успеху. Другие — это кто‑то еще[12].

Найдя удобное укрытие, я произвожу третью рекогносцировку. Все равно что прокрутить получасовой видеоролик за пять минут — вот только фон не меняется резко: за исключением нескольких существенно коррелированных пар, люди появляются и исчезают вполне независимо друг от друга, перепрыгивают из мира в мир и сдвигают реальность хотя и более‑менее согласно, однако ничуть не заботясь о том, в каком месте при этом окажутся. Определение этого так сложно, что проще принять процесс за случайное блуждание. Несколько человек вообще не исчезают. Один как приклеился к углу улицы — только прическа у него менялась радикально, по крайней мере раз пять.

Когда замеры завершены, компьютер бинокля вычисляет координаты центра Вихря. В шестидесяти метрах от дома, указанного мне синевлаской: вполне приемлемая погрешность. Надо полагать, она сказала правду, но что это меняет? Я должен игнорировать ее.

Направляясь к цели, я задумываюсь, а не могло ли быть так, что в том переулке я все же попал в засаду. Возможно, местоположение мутантки было мне указано с умыслом заморочить, отвратить меня.

Возможно, женщина подбрасывала монетку и тем расщепляла вселенные: выпадет орел, выдаст положение сновидицы, выпадет решка, промолчит. Могла она бросить и кости — это открывало больший простор для стратегий.

Это лишь теория, но предположение мне нравится. Если это лучшее, на что Вихрекульт сподобился в попытке защитить свое божество, значит, опасаться мне смысла нет.

* * *

Я сторонюсь магистралей, но даже на боковых улицах вскоре ширятся вести. Люди — истерически веселые или мрачные — бегут во все стороны. У кого‑то руки пусты, кто‑то тащит за собой нехитрый скарб. Один мужчина носится от двери к двери, разбивает кирпичами окна, будит обитателей, возвещает им о катастрофе. Направление бегства не однородно, они просто стараются выскользнуть из гетто, удрать от Вихря; находятся, впрочем, и такие, кто в панике ищет своих друзей и близких, родственников и возлюбленных, которые вот‑вот станут незнакомцами. Я от всей души желаю им преуспеть.

За исключением центральной зоны поражения, сновидцы и не пошевельнутся. Сдвиг для них мало значит, доступ к миру грез открыт отовсюду… ну, по крайней мере, они так думают. Кое‑кто, вероятно, в состоянии аффекта, поскольку Вихрь способен затянуть их в миры, где вещество S неизвестно. Там у мутанта аналог, который в жизни об этом наркотике даже не слыхал.

Я поворачиваю на длинную прямую улицу. Невооруженным глазом заметно то, о чем пятнадцать минут назад мог сообщить только компьютер бинокля. Люди возникают и исчезают, мельтешат. Никто не остается на месте достаточно долго, некоторым удается проделать десять‑двадцать метров до исчезновения. Многие спотыкаются на пустом месте или о реальные препятствия, орут проклятия. Свойственная людям уверенность в постоянстве окружающего мира бесцеремонно разрушена. Кто‑то бежит вслепую, опустив голову и выставив руки. Большинству хватает ума передвигаться пешком, но на дороге полно разбитых и брошенных машин, они тоже появляются и исчезают; одну я успеваю заметить в движении — ненадолго.

Своего аналога я еще ни разу не видел. Я никогда его не видел. Случайное блуждание может забросить меня в один и тот же мир дважды — но вероятность этого является множеством меры нуль. Представьте себе мишень для дартса и бросьте в нее два дротика. Вероятность попасть дважды в одну и ту же точку — идеализированную, нульмерную точку — равна нулю. Если повторить эксперимент в бесчисленном множестве миров, попадание будет зарегистрировано во множестве меры нуль.

Перемены производят наибольшее впечатление на расстоянии. Пока я перемещаюсь, активность толпы их визуально чуть сглаживает. Но путь мой лежит в области более резких градиентов, а значит — в средоточие хаоса. Я двигаюсь размеренным шагом, присматриваясь к возникающим из ниоткуда препятствиям и сдвигам ландшафта.

Тротуары иссыхают, проезжая часть остается, но здания вокруг становятся причудливыми химерами. Фрагменты слеплены вкривь‑вкось, взяты из разных архитектурных стилей. Затем из совершенно разных построек. Такое впечатление, что вокруг меня на предельной скорости работает архитектурный голографический конструктор. В скором времени большая часть «зданий» распадается, не выдержав случайного распределения нагрузок. Путь становится опасным, так что мне приходится выйти на проезжую часть и протискиваться между машин. Движение давно прекратилось, но простое перемещение между «стационарными» кучами металла тоже доставляет трудности. Препятствия возникают и пропадают. Иногда проще дождаться, пока они исчезнут сами собой, чем возвращаться и искать пути обхода. Временами меня зажимает со всех сторон, однако никогда — надолго.

Наконец в большинстве миров все здания вокруг распадаются, и край проезжей части становится более или менее проходимым. Гетто как после землетрясения: если оглянуться вдаль от Вихря, не увидишь ничего, кроме серого тумана обобщенных построек. Отсюда кажется, что здания движутся как одно целое, а может, там и вовсе ничего не уцелело; в любом случае, я сдвигаюсь куда быстрее, и горизонт размазан в аморфную кашицу миллиардов равновероятных возможностей.

Передо мной возникает рассеченная от макушки до паха человеческая фигура, колеблется и пропадает. У меня сводит в ком кишки, но я продолжаю путь. Я знаю, что такова судьба большинства моих версий, но эти смерти я объявляю и считаю смертями незнакомцев. Градиент вырос настолько, что разные части тела может утянуть в разные миры, и статистика дает неутешительный прогноз вероятности их успешной анатомической рекомбинации. Впрочем, скорость этой роковой диссоциации ниже, чем показывали вычисления: каким‑то образом человеческое тело сохраняет тенденцию к целостности и сдвигается как единое куда чаще, чем позволяет ему теория. Физические основы этой аномалии пока не изучены. Как и физические основы способности человеческого мозга создавать иллюзию уникальной истории, иллюзию времени и личности, склеивая воедино разные ветви и сектора суперпространства.

Небо наливается светом. Странным серовато‑синим светом, совершенно невиданным у обычного небосклона. Улицы пребывают в постоянном движении, на каждом втором‑третьем шаге асфальт сменяется брусчаткой, бетоном, песком, причем, разумеется, на разных высотах, и даже, на краткое время, выжженной солнцем травой. Навигационный имплантат в голове указывает мне путь сквозь хаос. Облака пыли и дыма рассеиваются и наползают, а потом…

…потом возникает квартал жилых домов, чья поверхность местами посверкивает, но в остальном не выказывает признаков распада. Скорость Вихря тут выше, чем где бы то ни было, но уже вступил в силу балансирующий эффект: миры, между которыми течет поток, тем ближе друг к другу, чем ближе ты к сновидцу.

Строения расположены примерно симметрично. Что находится в центре, я знаю и так. Я бы ни при каких условиях не ошибся в этом выводе, значит, и дурацкие умозаключения насчет попыток сбить меня с пути были бессмысленны.

Вход осциллирует между тремя основными вселенными. Я выбираю левую. Это стандартная процедура, которую Компания приняла задолго до моего поступления на работу. Она применяется для перемещения между различными Компаниями. Разумеется, какое‑то время могли бытовать иные инструкции, но эта схема давно их вытеснила, поскольку других указаний я никогда не получал. Мне хотелось бы подчас сойти с пути или выбрать иную альтернативу, но я не смею выступить с таким предложением. Ясно, что оно будет скорее спущено вниз по потоку, чем принято к действию. У меня нет выбора, только пользоваться предписанной процедурой для минимизации межмирового разброса.

Из вестибюля поднимаются четыре лестничных колодца. Все превратились в кучи сверкающего мусора. Я поворачиваю к левому крайнему. Гляжу вверх: утренний свет пробивается из множества допустимых окон. Промежутки между бетонными остовами ступеней, сокрытыми в кучах, более или менее постоянны. Разности энергий между различными состояниями столь массивных макроструктур слишком значительны, придают им большую, чем можно полагать, устойчивость.

Лестничные ступени, а иногда пролеты, сохраняют подобие формы. С течением времени здание, несомненно, растрескается и рухнет; сновидица погибнет вместе с ним мир за миром. Поток иссякнет. Но как далеко успеет унестись к тому моменту Вихрь?

Я несу маленькие, но вполне пригодные для моей задачи взрывные устройства. Одно я устанавливаю внизу лестницы, произношу кодовые слова и убегаю. Перебежав вестибюль, оглядываюсь. Заметных изменений в куче мусора не произошло: бомба провалилась в иной мир. Впрочем, в каком именно мире из бесконечного их множества она сработает, лишь вопрос веры и опыта.

Там, где была дверь, уже ничего нет. Я наталкиваюсь на стену, отступаю, разбегаюсь и прохожу насквозь. Бегу через дорогу. Передо мной появляется брошенная машина. Я прячусь за ней, укрываю голову.

Восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один.

Двадцать два?

Ни звука. Я гляжу вверх. Машины нет. Здание осталось стоять и продолжает посверкивать.

Озадаченный, я поднимаюсь. Иногда бомбы отказывают — должны отказывать… Но взорвалась она в достаточном числе миров, чтобы поток иссяк.

Так что же случилось? Вероятно, сновидица уцелела на небольшом, но связном участке потока и успела замкнуть его в петлю. А мне не повезло очутиться поблизости. Я выжил, но как? Миры, в которых бомба срабатывает, разбросаны случайно, однородно, достаточно плотно, чтобы дело было сделано. Вероятно, проявил себя какой‑то странный эффект кластеризации. Налицо разрыв.

Или же меня затянуло в поток. Теоретические условия этого всегда казались мне слишком натянутыми, чтоб реализоваться в реальной жизни, но что, если этот миг настал? Разрыв моего присутствия вниз по течению привел к тому, что в определенном множестве миров бомба вообще не была заложена. Это множество захватило меня, как только я вышел из здания, и моя скорость сдвига переменилась.

Я «возвращаюсь» к лестничному колодцу. Никакой невзорвавшейся бомбы. И следа моего присутствия. Я устанавливаю запасную бомбу и убегаю. На сей раз я не ищу себе укрытия, а просто ложусь на землю.

Ничего.

Я пытаюсь успокоиться и визуализировать вероятности. Если бы разрыв, лишенный бомб, не полностью миновал разрыв моего присутствия к моменту детонации первого устройства, я все еще оказался бы вне уцелевшего потока. Значит, остается предположить, что та же последовательность свершилась снова.

Я глазею на невредимое здание. Я — те, кто выживают. Так я определяю себя. Иного не требуется. Но кто же провалился? Если меня не было в определенной части потока, значит, и терпеть неудачу в этих мирах было некому. Кто же потерпел ее? Кого мне винить? Тех, кто успешно заложил бомбу, но «не сумел» этого сделать в иных мирах? Отношусь ли к ним я сам! У меня нет способа это проверить.

Дальше‑то что? Как широк разрыв? Насколько близок я к нему? Сколько раз мне еще суждено терпеть неудачу?

Я решаю продолжать попытки убить сновидицу, пока не добьюсь успеха.

Я возвращаюсь к лестничному колодцу. Промежутки между ступенями около трех метров. Для подъема я использую небольшую «кошку» на короткой веревке. «Кошка» выстреливает начиненный взрывчаткой дротик в бетонный пол. Если веревка разматывается, вероятность разным ее частям оказаться в различных мирах возрастает, поэтому я должен спешить.

Я систематически обыскиваю первый этаж, как если бы никогда не слышал про номер 522. Стены разъезжаются и съезжаются, не прекращая рябить вероятностями. Обстановка крайне бедная. Кое‑где попадаются скудные пожитки постояльцев. Закончив с этим, я останавливаюсь и жду, пока часы в моей голове не покажут следующее кратное десяти значение минут. Стратегия не безукоризненна — некоторые отставшие аналоги провалятся больше чем через десять минут. Но, сколько бы ни ждать, лучшей не придумать.

На втором этаже тоже никого, но он оказывается чуть стабильнее. Несомненно, я двигаюсь к сердцу Вихря.

На третьем этаже архитектура почти неизменна. На четвертом в уголках комнат еще что‑то поблескивает, в остальном же он совершенно обычен.

На пятом…

Я выбиваю двери одна за другой, методично двигаясь по коридору.

502.

504.

506.

Я мог бы и не соблюдать очередности, подойдя так близко, но мне так легче: знать, что не осталось никакого шанса для перегруппировки.

516.

518.

520.

В конце комнаты 522 стоит кровать. На ней девушка. Волосы ее — сверкающее алмазное гало вероятностей. Одета она в прозрачную дымку. Тело же кажется прочным и постоянным. Опорная точка, вокруг которой вращается весь ночной хаос.

Я вхожу, прицеливаюсь ей в голову и стреляю. Пуля пролетает несколько миров и убивает ее аналога вниз по течению. Я стреляю снова и снова, подсознательно ожидая получить себе между глаз пулю близнеца. Или, может быть, увидеть, как замирает поток — ведь живых сновидиц осталось слишком мало, чтобы поддерживать его течение. Должно было остаться…

Ничего подобного.

— Ты зря теряешь время.

Я разворачиваюсь. Синевласка стоит в проеме двери. Я перезаряжаю оружие, она не пытается меня остановить; руки у меня трясутся. Я поворачиваюсь к сновидице и убиваю еще двадцать четыре ее аналога. Версия, лежащая передо мной, остается в живых. Поток продолжает течь.

Я снова перезаряжаю пушку и нацеливаю ее в синевласку.

— Что ты со мной сделала? Я что, остался один? Ты убила всех остальных?

Но это же чушь… а если так, то как она меня видит? Я был бы моментальным, неощутимым отсверком на краю поля зрения каждого ее аналога. Она бы даже не узнала, что я здесь.

Она качает головой и вежливо говорит:

— Мы никого не убивали. Мы тебя отобразили. В канторову пыль[13]. И всех. Все вы живы — но никто из вас не в состоянии остановить поток.

Канторова пыль: фрактальное множество, бесконечно делимое, но меры нуль. Разрыв моего присутствия не единичен: их бесконечное число. Бесконечный ряд все уменьшающихся прогалин — все ближе, и ближе, и ближе… Но…

— Но как? Ладно, ты меня задержала, ты со мной заговорила, но как тебе удалось скоординировать все задержки? Как ты рассчитала эффекты? Это потребовало бы…

— Бесконечной вычислительной мощности?[14] Бесконечного числа людей? — Она едва заметно улыбается. — Я — бесконечное число людей. Все мы — сновидцы под веществом S. Все мы снимся друг другу. Мы действуем вместе, синхронно, как единое — или же порознь. Возможны и промежуточные варианты, как твой. Те мои аналоги, что видят и слышат тебя, делятся сенсорными данными с остальными моими версиями.

Я разворачиваюсь к сновидице.

— Зачем тебе ее защищать? Она никогда не получит желаемого. Она разрывает город на части, а конечной цели так и не достигнет.

— Здесь не достигнет.

— А где? Она пересекает все миры, в которых существует! Куда еще ей отправиться?

Женщина качает головой.

— Кто создатель этих миров? Альтернативные исходы физических процессов. Но на этом творение не останавливается. Возможность перемещения между мирами оказывает аналогичное воздействие. Суперпространство как таковое тоже расщеплено на версии, содержащие все возможные межмировые потоки. И потоки высших порядков между этими версиями суперпространства. Вся структура разветвляется снова и снова…

Я закрываю глаза, потому что голова идет кругом. Представить себе только это нескончаемое восхождение по бесконечностям[15]…

— Так что в каком‑то мире сновидица всегда побеждает, что бы я ни предпринимал?

— Да.

— И где‑нибудь всегда побеждаю я, потому что ты бессильна со мной совладать?

— Да[16].

Кто же я! Я — множество тех, кто победил. Тогда кто же я?

Я — никто.

Я — множество меры нуль.

Я роняю пушку и делаю три шага к сновидице. Моя одежда, и так уже потрепанная, изгрызенная потоком, разлетается по разным мирам и опадает.

Я делаю еще один шаг.

Внезапно становится жарко. Я останавливаюсь. Мои волосы и верхний слой кожи исчезли. Я весь в тонкой кровяной пленке.

Я впервые замечаю, что на лице сновидицы застыла улыбка.

Я задумываюсь, в скольких еще бесконечностях миров я сделаю следующий шаг, в скольких бесконечностях развернусь, отступлю и выйду из номера.

Кем, собственно, я стану, выжив и погибнув всеми возможными способами? Кого спасу от позора?

Себя.

Перевод: К. Сташевски

ДЕМОН ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Аннотация:

(The Demon's Passage) — 1991 год.

С целью разработки способов увеличения возможностей мозга, ученые проводят эксперименты по выращиванию дополнительной мозговой ткани.

Эй, вы, проявите же наконец сострадание! Придите и убейте меня! Вы можете разорвать мои связи с телом и наблюдать, как медленно сморщивается плоть. Или можете разрезать меня на мелкие кусочки и спустить в унитаз. Делайте, что хотите, мне все равно. Ну, давайте! Ведь вы постоянно ведете себя таким образом со своими еще не родившимися детьми и больными стариками‑родителями. Так сделайте же это со мной! Я уверен, что вам понравится. Только не надо нервничать, друзья! Вас никогда ни в чем не заподозрят — я говорю на тот случай, если вас удерживает мысль об этом. Я буду молчать до конца, будь он быстрым или медленным. Давайте, давайте же! Ведь я полностью беззащитен. Поторопитесь! Не стоит смущаться. У вас есть право на убийство. Ведь именно вы создали меня, и вам хорошо известно, что вы можете действовать таким образом.

Кто я? Или что я такое? Что за создание способно нашептывать призывы к смерти, копошась в недрах вашего чистого и честного сознания? Я мог бы дать вам два десятка ответов, но подозреваю, что вам нужно нечто большее. Да, я скорее всего животное. Размером немного меньше, чем коробка с тортом — на данный момент. Но я постоянно расту. Сколько у меня лап? Две? Четыре? Может, шесть? Или восемь? Нет, у меня отсутствуют и лапы, и ноги. Нет у меня также морды, клыков и когтей. Вы можете не опасаться меня. Я создан из той субстанции, которая порождает мысли (как чистые, так и грязные) — что может быть более безопасным?

Но вернемся к практической стороне. Вам нужен мой адрес. Вы слышите меня, там, в последних рядах? Алло, Бразилия, вы улавливаете меня? В любом случае, я слышу вас всех, иногда даже отчетливее, чем свои собственные мысли, но я всего лишь ничтожное создание, наделенное необычной чувствительностью, а у вас так много необычных способностей. Вот, к примеру, способность к поэтическому творчеству:

О, эти цвета, — голубой, зеленый, коричневый,

Постепенно растворяющиеся в черном,

Подобно тому, как уходящий день уступает место вечеру.

Когда я, Господи, вижу эту величественную картину,

Будущее предстает передо мной апофеозом счастья.

Исключительно прилипчивый стишок, должен вам признаться. Не сомневаюсь, что в ближайшее время мы увидим перед космическим челноком очередь из нескольких десятков певцов, жаждущих записать свое исполнение на борту, особенно, после всех этих Ограниченных Изданий, продающихся по сто тысяч штука. Аллилуйя! Благодарю тебя, Господи!

Ах, да, мой адрес. Пишите: Сарри Хиллс, Сидней, Новый Южный Уэльс, Австралия. Вы не ошибетесь: территория вокруг здания — это единственное не заблеванное место на много километров вокруг И только благодаря тому, что команда из отдела нейрохимии совершила гениальное открытие, разработав новый токсин, селективно отпугивающий местных любителей надраться в любой день недели, включая выходные и праздничные дни. С хорошей рекламой этот препарат может принести приличную прибыль.

Но если у вас все же возникнут затруднения при поиске нужного адреса, то я советую вам обратить внимание на высокое белоснежное здание посреди территории, уютно засаженной кустарником и украшенной модернистскими скульптурами. Одна из них возвышается перед главным входом: это вертикально торчащий фаллос, который на половине своей высоты превращается или, скорее, «перерастает» в двойную спираль ДНК. Самые несдержанные на язык сотрудники разделились на две примерно равные части: одни из них говорят, что сей символ означает: «Да пошла эта молекулярная биология на…». Другие же утверждают, что фигура скорее символизирует: «Трахала вас всех эта молекулярная биология».

Почти аналогичным образом разделились и воинствующие феминистки города. Одни из них видят в не очень приличном символе обнадеживающий намек на грядущую свободу женщин (пенис надстраивается технологией, которой могут овладеть женщины, чтобы использовать ее в своих целях); другие же видят в скульптуре олицетворение худших своих опасений: наука является продуктом не мозга, а мужских половых желез.

На галерее первого этажа находится множество лавочек и магазинов, распространяющихся также на нулевой и второй этажи; здесь же располагается несколько кинотеатров, супермаркет с биологически чистыми продуктами и круглосуточно открытая аптека. Все три уровня связывает в единое целое уникальная для южного полушария пара спиральных эскалаторов, обвивающихся вокруг подсвечиваемых лазерами пенных струй фонтана. К сожалению, эскалаторы почти постоянно закрыты на ремонт, потому что приводящий их в движение хитроумный механизм не слишком надежен, и достаточно металлической капсулы от бутылки или даже брошенной на ступеньки обертки от шоколадки, чтобы ремни начали проскальзывать, шестеренки скрежетать, а трансмиссии визжать. В итоге вся конструкция начинает вести себя подобно произведению дадаистского искусства, охваченному идеей саморазрушения.

С третьего по одиннадцатый этаж находятся кабинеты консультирующих специалистов: неврология, эндокринология, гинекология, ревматология. Здесь вы можете увидеть самую великолепную, какую только можно представить, коллекцию безмозглых выпускников университета, бывших игроков в регби. У этих типов на лице бывает одно‑единственное выражение: снисходительная, преисполненная самодовольства улыбка с оттенком хитрости. Она появилась на их лицах в день приема в медицинский институт, который они так и закончили без изменений на своих физиономиях. Эта улыбка сохранилась, несмотря на лишение сна в качестве ритуала посвящения, утомительные розыгрыши в общежитии, студенческие попойки, длительный и тяжелый труд диссертанта над туманными исследовательскими проектами. Все это время вы лелеяли надежду, что рано или поздно какой‑либо высокопоставленный чиновник обратит внимание на полученный вами интересный результат и решит, что в дальнейшем вы можете стать достойными участниками воровства. А потом постепенно приходят каникулы на престижных лыжных курортах, навигация на яхте по Тихому океану и бесконечные очереди млеющих от почтения пациентов, непрерывно кланяющихся и твердящих: «Да, доктор. Нет, доктор. Конечно, доктор. Спасибо вам, доктор. Спасибо.»

Этажи с двенадцатого по девятнадцатый дали приют широкому ассортименту лабораторий патологии, где можно определить, пересчитать и снабдить этикетками любые вещества или структуры, способные циркулировать в крови, от макрофагов и лимфоцитов до антител, протеиновых гормонов, молекул углеводородов и даже отдельных ионов.

Этажи с двадцатого по двадцать шестой заняты служебными помещениями фармацевтических фирм и предприятий, производящих медицинские инструменты. Они платят впятеро по сравнению с обычной арендой, лишь бы только находиться в этом гнусном здании. Разумеется, их затраты быстро оправдывают себя, потому что по этому же адресу находится всемирно известная группа исследователей, которая разработала и запатентовала контактные биолюминесцентные линзы (…«включаемые ничтожно малыми изменениями гормонального состава увлажняющих глаза слез, линзы Регарфран (марка запатентована) сияют неуловимой аурой, позволяющей им мгновенно менять цвет, идеально отражая любые нюансы настроения того, кто их носит…»). Кроме того, они обошли американцев, швейцарцев и японцев в коммерциализации первой контрацептивной посткоитальной сигареты, эффективной на 100 %, а затем, превзойдя все свои предыдущие достижения в биотехнологии применительно к товарам массового потребления, смогли разработать специальную жевательную резинку, окрашивающую в красный цвет зубы у индивидов с вирусом СПИД'а в крови («Угостите пластинкой нашей жвачки того, кого вы любите»).

На этажах с двадцать седьмого по тридцать первый размещаются библиотеки, конференц‑залы, тихие холлы, где ученые могут спокойно отдохнуть, слушая негромкое гудение кондиционеров, звуки своего дыхания или пальцы, перебирающие клавиши рояля в соседнем помещении. Это царство чистой абстракции: никаких приборов или чашек Петри с культурами; и, конечно, никаких следов созданий, подобных мне.

Этажи с тридцать второго по сорок первый: внизу администрация и маркетинг, на самом верху — копия типичного венского кафе, вращающегося со скоростью один полный оборот за десять минут. Здесь же находится платный телескоп (брось монетку и смотри), с помощью которого посетители могут следить (и нередко делают это) за проститутками в леопардовых нарядах, оккупировавших улицы поблизости от Кинг Кросс.

Наверное, я порядком надоел вам, постепенно затягивая все выше и выше, все дальше и дальше от шума уличного движения, от вони гниющих отбросов, от битого стекла, использованных одноразовых шприцев и удушливого запаха мочи. Здание, которое я только что описывал, вздымается к солнечному свету, к голубым небесам ваших мечтаний, достигая в конце концов чистого (почти) воздуха. Но, может быть, вы догадываетесь, что в нарисованной мной картине есть кое что иное? Например, не допускаете ли вы, что у этого здания есть подвальные этажи?

Действительно, под торговым уровнем находится пять этажей исследовательских лабораторий. Можно подумать, что ученые здесь действительно работают увлеченно и самозабвенно, так как их лица на каждом шагу излучают всем встречным одно и то же послание: «Я специалист высочайшей квалификации, я крайне занят, у меня сейчас в стадии инкубации (концентрации, центрифугирования, в реакционной колонне, на замораживании) находится нечто исключительно важное, и я должен лично проверить результаты ровно через три минуты и тридцать пять секунд. Точнее, уже через двадцать пять секунд».

Здесь выполняются все виды лабораторных исследований: поточная цитометрия, масс‑спектрометрия, рентгеновская кристаллография. Хроматография в жидкой фазе с высоким разрешением. Ядерный магнитный резонанс. И многое, многое другое. Гены здесь описываются, комбинируются, клонируются, протеины синтезируются и очищаются. Настоящий гудящий улей. Но что поддерживает эту деятельность, что создает необходимое для нее напряжение? Немного терпения. Мы уже недалеко.

Ниже — этаж с холодильными и морозильными камерами.

Еще ниже — складские помещения, где хранится неимоверное количество оборудования и химреактивов.

На предпоследнем уровне размещены ЭВМ. Их четыре, каждая величиной со слона. Если взглянуть на них со стороны, нельзя не признать, что этим устройствам свойственно определенное чувство собственного достоинства. Но при взгляде изнутри становится очевидно, что это просто марионетки с фрагментированной личностью, патетически устремляющиеся одновременно в тысячи разных направлений, так как они подчиняются импульсам, исходящим от сотен находящихся, там, наверху, хозяев. Те нетерпеливо дергают своих рабов, изводят их вопросами и проклинают, как жалких лжецов если только высказанная ими истина оказывается или слишком отвратительной, или слишком прекрасной, чтобы ее можно было принять.

И вот, наконец, мы в самом низу. Здесь размещается виварий. Здесь ваша конечная остановка, мои дорогие. Именно здесь вы найдете меня, трепетно ждущего своего избавителя.

Выйдя из лифта, идите прямо. При достаточной внимательности вы вскоре обнаружите справа от себя ножной выключатель: с его помощью отключается сигнал тревоги, который был установлен после первого налета Борцов за Освобождение Подопытных Животных. Дальше — поворот налево, потом направо, снова налево, направо, еще раз направо (я никогда не смогу понять вашу страсть к созданию лабиринтов). Наконец, вы увидите перед собой несколько больших оранжевых клеток. Не обращайте внимание на верещанье испуганных кроликов, которым очень хочется спастись бегством. А вот зверюшка из клетки Д‑246 не убежит, даже если вы оставите дверцу его клетки открытой хоть на год.

Массивное основание клетки сделано из непрозрачного пластика, поэтому разглядеть содержимое можно лишь через верхнюю часть, затянутую проволочной сеткой. Так как мой хозяин всегда лежит на полу, то вам, чтобы увидеть его, придется приподняться на носках. Даже в таком положении смотреть вам будет неудобно, а поэтому осознание увиденного займет у вас некоторое время. Кочан салата‑латука, обесцветившийся и подгнивший от старости? Абсурд! Какое животное стало бы лежать на месте с разлагающейся у нее на голове пищей? Разве допустил бы смотритель такой беспорядок? И все же эта отвратительная масса каким‑то образом пристроена именно на…

Вам уже стало нехорошо? Нет? Вы хотите сказать, что еще ни о чем не догадались, бараньи лбы? Ну и дубовые же у вас черепа! Поскольку у меня черепа нет вообще, то я вполне могу позволить себе обругать вас таким образом. Ведь я — это опухоль мозга, мои дорогие, опухоль размером с ваш мозг (и в тысячу раз умнее, если судить по тому, что я уже узнал). Представьте меня, прошу вас, представьте во всей моей величественной наготе! Даже в пропитанных испариной снах самого безумного нейрохирурга нельзя увидеть сразу столько серого вещества, еще сочащегося кровью, оживленного могуществом мысли и выставленного напоказ в мертвенном свете флуоресцентных трубок! Давайте же, друзья! Не стоит сопротивляться чувствам, которые я вызываю! Доверьтесь своим инстинктам: ваше тело способно само судить об этом. (Не отдавайте только свой завтрак, мои нерешительные убийцы. Вы не знаете еще и половины того, с чем вам придется иметь дело, а безрезультатный позыв к рвоте — это так обидно.)

Я вижу, что некоторые из вас сильно побледнели. Позвольте мне вернуть краску на ваши щеки с помощью нескольких шуток, типичных для нижнего уровня нашего здания. Здесь обитатели обладают чувством юмора, способным выдержать любое испытание, особенно если учесть, что им приходится испытывать. Но, пожалуй, в этом нет ничего удивительного: вы ведь знаете все банальности о смехе, который рождается перед лицом невзгод. Я слышал, что анекдоты рассказывали даже в концлагере. Кстати, это мне напомнило вот о чем: в кабинете 25–17 сидит один довольно мерзкий тип. Представитель фабрикантов лекарств то ли из Австрии, то ли из Аргентины. Так вот, он не перестает публиковать статьи, в которых утверждает, что холокоста никогда не было. Когда вы меня прикончите, то займитесь им, если, конечно, у вас останется хоть немного энергии. Это пожилой человек, толстый и невзрачный, и вы можете не сомневаться, что он тут же наделает в штаны, как только увидит вас, друзья мои, гнусь моя драгоценная. Никаких протестов, банда лицемеров! Не сомневаюсь, что вы прикончите его с большим удовольствием. Вы почувствуете себя смелыми, чистыми, честными и справедливыми, вы будете считать, что вам отпускаются ваши небольшие грешки — все эти бесчисленные случаи ханжества, подсиживания коллег и несправедливых гонений на слабых и беззащитных.

Но я обещал вам отнюдь не горькие слова и, конечно, не ругань, а несколько шуток. Они придуманы не мной; несмотря на весь объем моего серого вещества, мерзкие грызуны, которых мне приходится убивать по воле моих надзирателей, далеко обогнали меня в области юмора. Я придумал специальную теорию, объясняющую отсутствие у меня чувства юмора. Она основывается на том, что меня никто никогда не щекотал… Но мне не хотелось бы распускать нюни по этому поводу. Не позволяйте мне так низко пасть в моих собственных глазах! Да, ведь я обещал вам смех, обещал облегчение!

Вопрос: Почему исследователь отрезал голову крысе из соседней клетки?

Ответ: Он искал некий тонкий эффект.

В.: Почему исследователь удалил слюнные железы у собаки?

О.: Это был рефлекс без какой‑либо задней мысли.

В.: Почему исследователь обмотал эластичным бинтом лабораторную крысу?

О.: Чтобы она не лопнула, когда он ее изнасилует.

В.: Почему ученые так любят Демона, что приносят всех нас ему в жертву?

О.: Они предлагали нас в жертву богу. Но бог отказался.

Да, они называют меня Демоном. Согласно распространенному мнению, именно я истинная причина страданий, испытываемых лабораторными животными, и я понимаю, почему они так думают. Ведь все существа, за которыми ухаживают мои смотрители, удивительно симпатичны: люди кормят их, ласкают, играют и разговаривают с ними. И потом внезапно, без какой‑либо видимой причины, без криков и озлобления, начинаются странные ритуалы и необъяснимые пытки, наступают боль и смерть. Какие соображения могут заставить людей совершать подобные жестокости, если им не нужно любой ценой ублажать некое злобное божество, питающееся кровью и страданиями, требующее все новых и новых жертв? И разве люди не относятся ко мне, как к мрачному божеству, когда осторожно и почтительно переносят меня от одной несчастной жертвы к другой?

Я мог бы сказать им правду. Я мог бы мысленно проорать им прямо в сознание поток объяснений и защитных речей в свое оправдание, заявлений о своей невиновности. Но я этого не делаю и не сделаю никогда. Я не запятнаю себя подобными неловкими и неадекватными оправданиями, своими страхами, проявлением жалости и отвращения к себе. Вместо этого (хотя они и видят меня насквозь) я притворяюсь бессознательным, почти безжизненным; я воздвигаю защитный барьер между нашими сознаниями и я задыхаюсь от стыда.

Почему от стыда? О, значит, вам не часто приходилось краснеть, раз вы спрашиваете меня об этом. Я обладаю сознанием; я знаю, что питает меня, что поддерживает мою жизнь. Да, конечно, у меня нет выбора, это верно. Возможно, логика, этот важный прием, который использует человечество, чтобы обманывать самое себя, и могла бы объяснить, что моя беспомощность говорит о моей невиновности. Если так, то к чертям эту логику, ведь зло пропитывает меня до мозга костей.

Следовательно, вам стоит поспешить, друзья! Ведь вы считаете себя людьми, не так ли? Докажите же это, несчастные дебилы! Бросайтесь на меня всей сворой! До сих пор вам всегда удавалось собрать толпу, если возникала необходимость линчевать какого‑нибудь чужака. А есть ли на этой планете что‑либо более чуждое человеку, чем я? Что я должен сделать, чтобы добиться от вас нужной реакции? Вам нужны факты? Вы желаете знать мотивы? Но кого и когда интересовали мотивы! Лучше приходите сюда, чтобы прикончить меня — это надолго обеспечит вам радость, это возбудит вас настолько, что вы, влажные от сексуальных выделений, взлетите на седьмое небо среди белого дня, пока не потратите все свои силы на восторги. Настолько благотворным окажется для вас процесс разделывания меня на куски. Забудьте о сострадании, не думайте о конце моих мучений: это убийство доведет вас до экстаза. Я все знаю об этих вещах, так что не пытайтесь скрыть что‑нибудь от меня.

Что вам еще нужно? История моей жизни? Вы это серьезно? Впрочем, почему бы и нет? Я не сомневаюсь, что она тщательно задокументирована. Какая кинозвезда, какой видный политик могут сообщить вам свой точный вес, измеренный в полдень каждого прожитого ими дня?

Взвесить меня в общем‑то не трудно. Но где провести грань между мной и моим хозяином? Нельзя же разрезать нас каждый раз, когда они собираются взвесить меня; разумеется, их не остановила бы необходимость убить при этом множество кроликов, но частое повторение такой операции может нарушить равномерность моего роста.

Так вот, вместо этого они прикрепляют меня к небольшим пружинам и заставляют колебаться в том узком пределе, который выдерживают кровеносные сосуды, связывающие меня с хозяином. Затем они изучают резонанс системы (состоящей из меня, пружин, путаницы кровеносных сосудов и кролика, подвергнутого анестезии и застывшего в полной неподвижности), измеряя доплеровский эффект лазерного луча, отражающегося от дюжины зеркал, прикрепленных к моей шкуре. После этого в ход идет математическая модель, основывающаяся на усовершенствованном алгоритме Марката‑Левенберга и учитывающая 97 параметров. В итоге может быть получена наиболее вероятная оценка моей массы.

Чтобы определить при посредстве технического языка эту изящную процедуру, они используют обычно термин «трясучка».

Что они делают после того, как вся эта гротескная машинерия даст им число, которое они соглашаются проглотить? Это число запускается в один компьютер, переходит в другой, заносится в базу данных, содержащую все предыдущие замеры и, наконец, отображается в виде кривой, которая распечатывается на лазерном принтере последней модели. Каждый день они устраивают базар вокруг очередного графика, который затем с гордостью прикрепляют к стене, хотя он и отличается от вчерашнего одной‑единственной точкой. Наверное, графиками с данными о моем весе можно было бы обклеить, словно обоями, несколько комнат.

Сегодня, например, мой вес равнялся 1,837 килограмма (плюс‑минус 0,002 килограмма). О, я хорошо помню день, когда достиг магического числа в один килограмм. Мне кажется, это было вчера. «И кто бы мог подумать, — восхитился один из моих надзирателей, когда я преодолел десятичную запятую, — что несколько лет назад это была всего лишь соринка в глазу главного онколога!»

Да, верно, они называют это «онкологией». Это слово встречается далеко не во всех, хотя и достаточно объемистых, словарях. Любой бродяга и даже его пес наверняка слышали про рак. Название «Отдел по изучению рака», говорите вы, отнюдь не было бы лишено достоинства, но вывеска «Отдел онкологии» содержит в себе имя древнего божества Логос, которому они все, как считается, служат; отказаться от этого небольшого знака уважения было бы опасным святотатством. Или, если подойти к вопросу под иным углом, чего можно ожидать от своры претенциозных толстозадых типов, которые полагают, что знание латыни и греческого является главным признаком цивилизованного человека, а поэтому говорят своим супругам «omnia vincit amor» и предлагают своим любовницам посткоитальные ментоловые конфетки.

Но вернемся к истории моей жизни. Начнем с самого начала. Моим отцом был банальный нейрон в мозгу обычной крысы. Считается, что нейроны не способны делиться, но наш главный онколог посвятил тридцать лет изучению различных инфекций, воздействия яда и различных травм, подталкивающих нормальные клетки нейронов к яростному воспроизводству. И он не только достиг понимания и способности предвидеть поведение своего слепого противника, но и превзошел его по всем статьям. В конце концов, какой вирус имеет возможность отработать несколько тысяч часов на суперкомпьютере, чтобы предсказать поведение третичных структур протеинов, код которых он копирует?

Когда главный онколог решил, что достижений электроники будет достаточно, то перешел в лабораторию. Шаг за шагом, месяц за месяцем, он (точнее, его человеческие и механические инструменты) собирали молекулу, предсказанную светящимися буквами, заявленную заранее в информационных бюллетенях. Словно смерч, проект захватывал слишком любопытных зрителей, высасывал из них жизненные соки с помощью центрифуг и вибраторов и выплевывал жалкие останки. Об этом нередко с гнусной ухмылкой заявляет главный онколог, когда его окружают люди, которым платят за то, чтобы слушать его, кивать головой и ездить с его разрешения на международные конференции. «В первый год мы израсходовали больше диссертантов, чем лабораторных крыс!» Он сам, разумеется, сохранял полное спокойствие, находясь в полной безопасности в «глазу» циклона.

В конце концов — неизбежный успех. Искусный соблазнитель с огромным трудом проник в самое сердце нейрона и штурмом овладел девственной ДНК (я могу представить главного онколога, триумфально потрясающего с балкона брачными простынями в пятнах крови под восторженные вопли подвыпивших коллег), после чего мыслитель‑холостяк превратился в безвольную распутную воспроизводящую машину.

Так я был зачат.

Донор нейрона был моим первым хозяином. Я полагаю, что вы можете называть эту крысу моей матерью. Я убил ее за месяц, и меня пересадили на мозг следующей жертвы.

Они называют эту методику «пересадкой» (или «пассажем», что рифмуется с «массажем»). Онкологи обожают эту процедуру, которую практикуют уже многие годы. И хотя я, несомненно, самая разумная пересаженная опухоль в мире, я далеко не самая старая. В этом же подвале находится по меньшей мере два с половиной десятка независимых сообществ крыс, не имеющих ни малейшего отношения к моему рождению. Любопытно, что члены каждого выводка знают множество легенд о более древних демонах. К примеру, один из этих выводков одержим сейчас некой отвратительной тварью, живущей уже восемнадцать лет, которую крысы прозвали «Дробитель мозгов».

Женщина‑онколог, занимающаяся «Дробителем», конечно, называет его иначе. Вы полагаете, что она использует номер? Или дату? Какое‑нибудь точное определение на техническом жаргоне? Не угадали. В присутствии коллег она называет его «Билли», а про себя «мой малыш». Месяц тому назад она выступала на заседании перед сборищем ученых с рассказом о поразительных открытиях, которые она совершила, изучая кусочки Билли. В конце доклада она заявила тоном, намекающим на необходимость небольшой разрядки:

— На прошлой неделе, когда Билли исполнилось 18 лет, моя лаборатория устроила нечто вроде празднования дня рождения. На столе были пирожные и мороженое, а стены мы украсили поздравительными открытками. Я преподнесла имениннику символический ключ от вивария. И вы знаете, чтобы доказать свои способности, он досрочно прикончил свою двухсотую крысу!

Все дружно засмеялись. Все были в восторге. Все аплодировали. Через ее глаза я видел несколько рядов восхищенных улыбающихся физиономий. Значит, опухоль живет и процветает, оставив позади себя две сотни трупов; никто не смеялся бы, случись нечто подобное с людьми. Но сейчас имеется в виду рак, который находится на их стороне, под их контролем. Убить две сотни крыс — это исключительно мужественный поступок для небольшой опухоли весом всего в пять граммов, поэтому все присутствующие просто сияли, восхищаясь достижениями Билли, кивая головой и изображая мимикой гордость за него. Словно сборище родственников, узнавших, что их хулиган‑отпрыск в конце концов встал на праведную стезю (отлупив как следует нескольких иностранцев после того, как годами издевался над своими соотечественниками).

Создательница Билли почувствовала, как ее охватила волна почти невыносимого внутреннего тепла. Она вспомнила возвращение домой старшего брата, убившего, по слухам, две сотни вьетконговцев.

— Да, он прикончил свою двухсотую крысу! — закончила она, и все засмеялись. А ведь последняя крыса под номером 200 была не совсем обычной. Она разработала свою собственную теорию человечества. Она допускала, что люди не понимают, что творят, несмотря на свои достаточно большие головы, физическую и словесную активность, строительство гнезд, основывающееся на использовании неодушевленных предметов, сложные структуры управления и поведенческие нормы, предполагающие достаточно развитый интерес к событиям во Вселенной. Люди даже не отдают себе отчет в том, что крысы являются живыми существами; тем более, они не догадываются, что крысы разумны. Люди не способны представить демона Дробителя мозгов; они даже не знают, что это демон. Они полагают, что могут забавляться с ним, они думают, что это своего рода игрушка. Люди ничего не знают о добре и зле; они настолько же невинны и неразумны, как слепые крысята. Эта крыса пророчествовала: «Скоро они, словно оставшиеся без присмотра дети, наткнутся на что‑нибудь опасное, чего не смогут понять. И это будет их концом».

На моем счету всего лишь 37 крыс. После того, как я стал слишком большим, они продолжили с кроликами. Они практикуют удаление у бедняги части черепа, чтобы получить доступ к его мозгу, затем соединяют мою кровеносную систему (ее части принадлежат по меньшей мере дюжине предыдущих хозяев, которых я ограбил в течение своей предыдущей жизни) с системой хозяина.

В качестве мозга, не имеющего собственного тела а ля baby‑sitter, я ничего не расходую на контроль за двигательным аппаратом, на пять традиционных чувств, на регулирование содержания гормонов и прочие банальности. Мне не нужно постоянно следить за работой сердца, перекачивающего кровь, за легкими, снабжающими меня кислородом, за здоровьем желудка и правильной перистальтикой кишечника, за готовностью генитального аппарата к воспроизводству. Единственная моя задача — мыслить. «Вот это жизнь, — с завистью подумали сейчас многие из вас. — Да, это жизнь…»

Свободный от тривиальной человеческой деятельности, от возлагаемых на человека обязанностей и порождаемой ими сумбурной активности, я развил в себе единственный талант: я могу читать в сознании любого существа на планете (с той или иной степенью точности); но сейчас только к вам, к вам одним обращаюсь я.

Но многие ли из вас слушают меня? Никто в этом просторном и девственно чистом детском саду не уделяет мне ни малейшего внимания, хотя я часто пытаюсь проникнуть в их сознание между мыслями о публикациях и о продвижении по службе. Я проделываю это так часто, что их ночные кошмары давно должны быть окрашены моей невидимой желчью. Даже наиболее внимательные из моих сторожей, те, кто обращается с моими хозяевами‑кроликами как с любимыми домашними животными, чуть ли не как с детьми, неожиданно превращаются в существа с каменным сердцем, едва я пытаюсь прозондировать их сознание в поисках хотя бы жалкой частички сочувствия. Эксперимент — это Божество, и шоры слепой веры в его могущество немедленно включаются (не оставляя ни малейшей возможности для проявления эмоций) при самом незначительном намеке на иную точку зрения. И все же они признают совершенно добровольно, хотя и на словах, сказанных тоном усталой небрежности, а иногда с извиняющейся улыбкой, скрывающей некоторое смущение, что опыт — это дерьмо, что все полученные данные подогнаны, взвешены, отфильтрованы, а то и просто‑напросто сфабрикованы. Любой из них отдал бы жизнь из любви к истине. В то же время, каждый из них лжет постоянно ради самого ничтожного шанса на личную выгоду. Вот что значит быть ученым.

А, так вы, оказывается, не ученые, мои волнующиеся толпы, мой слюнявый океан невежества и страха? Так кто же вы? Где тот прилив, который взломает ворота этого капища зла? Я дал вам почувствовать вкус крови, я внушил вам ужас; что вам еще нужно? Что вообще происходит? Что вас удерживает?

Знаю, знаю. Вы все еще доверяете белым халатам. В глубине души вы все еще считаете, что это униформа легиона чести. Спаси вас Господь, вас, одурманенных врачами едва ли не до вашего рождения, когда транслируемые по телевидению умные и серьезные физиономии Бена Кэйзи и доктора Килдара следили за вашим появлением на свет между опухшими ногами вашей измученной матери.

Разумеется, вы не безразличны к жестокости, но ведь речь не идет о небольшой дозе шампуня, попавшего в глаз симпатичного маленького кролика. Нет, речь идет о Медицинских Исследованиях: гуманных, благородных, предназначенных облегчить участь несчастных больных детей, таких телегеничных, робко поднимающих на вас взгляд и улыбающихся улыбкой, которая разбивает вам сердце. В результате на секретаря благотворительного общества обрушивается лавина пожертвований, освобожденных от налогов. О, конечно, приходится иметь животных, предназначение которых — страдание и смерть. Но ведь страдания и смерть даже тысяч крыс и кроликов будут оправданы, если это позволит спасти хотя бы одну человеческую жизнь.

И все же вы не правы, трижды не правы; подобная арифметика страдания и морали не существует.

Бедняги, одураченные счетоводами, которые полагают, что в состоянии оправдать вас за все, что творится в ваших умах, просто повышая цену до тех пор, пока весы не уравновешиваются! Как еще можно обозвать вас: бестолковые, наивные, слепые, циничные, глупые? Ничто не задевает вас, ничто не волнует. Словно механические автоматы, неловко блуждающие без какой‑либо цели, невпопад улыбающиеся, забывающие все и вся кроме обязательного печального процесса подзавода своих пружин.

Простите. Эти оскорбления вырвались у меня против моей воли. Я был просто не в состоянии сдержать их. (Еще бы, чего можно ожидать от мешка, набитого нейронами, размножающимися самым порочным образом? Только не сдержанности.) И что хорошего, если я возьму свои слова обратно? Ничего. Сколько ни ругай вас, этим делу не поможешь. И умолять вас тоже бесполезно. То же будет и с любой попыткой рациональной аргументации (я уже говорил вам о своем восприятии логики) — как я могу надеяться убедить вас с помощью рассуждений, горьких или печальных?

У меня остается единственный выбор.

Теперь хватайтесь за свои животы: я расскажу вам, каково мое предназначение.

Естественные опухоли мозга состоят не из нейронов. Почему же тогда главный онколог так долго и настойчиво заставлял своих рабов создавать меня? Ведь сколько ни изучай меня, это не будет иметь ни малейшего отношения к излечению рака мозга, я могу гарантировать это. Вы, ближайшие ко мне, перестаньте корчиться! Прошу вас! Выключите ваши радиоприемники и телевизоры, ваши магнитоскопы и дурацкие компьютеры хотя бы на пять минут, если вы в состоянии сделать это. Выслушайте историю вашего будущего.

Главный онколог фирмы «Биотех Плэйграунд Австралия» давно не интересуется раком как болезнью. И вообще мало кто в наше время интересуется этим вопросом. В ближайшем будущем биохимия настолько продвинется вперед, что простая остановка разрастания опухоли скоро не будет представлять ни малейшей сложности. Конец онкологии? Как бы не так!

Естественные опухоли часто выделяют в большом количестве исключительно ценные гормоны. Разумеется, это катастрофа для здорового организма. Но если пересадить опухоль в тело, отчаянно нуждающееся в этих веществах, то она может стать источником жизни. Укрощенные раковые клетки, находящиеся под строгим контролем, будут поставлять за счет внутреннего синтеза все, в чем нуждается пациент. Никакие пилюли, никакие инъекции никогда не дадут того эффекта, который может дать опухоль. Для диабетиков это будут инсулиномы. Для страдающих болезнью Паркинсона — опухоли, синтезирующие допамин. И если ни один вид стандартных опухолевых клеток не отвечает вашим потребностям, ничего страшного. По заказу легко может быть создана любая нужная лечебная опухоль.

Разумеется, главный онколог давно слышал обо всем этом. Отличная вещь, эта гормональная секреция! Но она несколько примитивна, в ней не хватает блеска для его амбициозных замыслов. Тем не менее, эти примитивные фабрики медикаментов смогут послужить ему определенным образом: в свое время восприятие раковой опухоли широкой публикой сменится на противоположное, и тогда, быть может, мир окажется подготовленным к его работам, которые войдут в историю.

Онкология не будет одинока в этом волшебном изменении. Болезни любых видов исчезнут с поразительной быстротой (подобно тому, как это происходит в последние годы с многими растительными и животными видами). Поскольку общественное движение за сохранение болезней не найдет, скорее всего, широкой поддержки, наука о болезнях окончательно умрет лет через тридцать. Но знания, полученные в процессе этого искоренения, останутся и не будут забыты.

Да здравствует наука о здоровье!

Да здравствует наука о совершенствовании человека, наука о поиске долголетия, о пластической хирургии, о евгенике, о контроле над рождаемостью. Конец примитивной и грязной (попробуйте помыть ее с мылом!) матке. Конец сперматозоиду, который может развиться в двухметрового детину. Вы хотите быть большим, сильным и красивым? Это так просто! Клетки вашего тела сами сделают все, что необходимо, если их обмануть соответствующим образом, чтобы они ежедневно усваивали все новые и новые химические побасенки. Вы хотите, чтобы ваше будущее потомство было большим, сильным и красивым? Это еще проще. Нет. Задайте вопрос посложнее. Каким бы хотели стать вы лично? Умным? Блестящим? Преисполненным вдохновения? Умеющим ясно выражать свои мысли? Гениальным творцом? Но ведь у вас есть компьютер! Не так ли?

Ах, друзья мои, будьте искренни: ведь компьютеры разочаровали вас, правда? Посредственность даже при быстродействии в 1000 миллионов операций в секунду все равно остается посредственностью. О, разумеется, они могут накапливать и хранить факты, которые вы не в состоянии запомнить. Они могут выполнять арифметические вычисления, для которых потребовались бы все ваши пальцы, в том числе и на ногах. Они могут заниматься вашими финансами, оптимизировать расход электричества, регулировать расписание встреч и даже способны посылать симуляцию букета цветов в случае смерти вашего приятеля. Специалисты по звуку, образу и тексту могут избавиться от значительной части механической работы, чтобы непосредственно заняться проблемами, являющимися сутью их профессии. Даю слово, даже поток уличного движения может стать несколько более жидким и текучим.

Тем не менее, вы чувствуете себя разочарованными.

Вы можете заговорить со своим компьютером, и он ответит вам. Он сможет говорить достаточно внятно, какие бы вы не выбрали акцент и интонацию. Скоро вы сможете отдавать ему команды мысленно, чтобы не утруждать свое нежное горло. И мало ли что еще будет возможным… Но в действительности вы хотите совсем другого. Вы хотите мыслить вместе с компьютером. Вы мечтаете о более всеохватывающих мыслях, о более глубоких чувствах, о более просторных горизонтах сознания. Общение с хитроумным черным ящиком способно всего лишь вызвать клаустрофобию в вашей черепной коробке. Вы хотите новых метафор, новых эмоций, а совсем не голограммы в реальном времени, осязательного feed‑back и звука на пятнадцати каналах. Есть только один способ удовлетворить все эти требования. Как бы это сказать помягче?.

Модельеры всего мира, радуйтесь! Очнитесь от своего столь продолжительного сна! Шляпы снова входят в моду, друзья мои, и на этот раз у вас найдется, чем их заполнить.

Да, все это чистая правда. То, что вы хотите (даже если вы этого пока и не знаете) и что вам будет дано (хотя не исключено, что вы будете сопротивляться) — это больший объем мозга.

ДОБАВЬТЕ ПАМЯТИ! УВЕЛИЧЬТЕ СКОРОСТЬ РАСЧЕТОВ! РАЗБЕРИТЕСЬ В СЕБЕ САМОМ СЕГОДНЯ ЖЕ!

Петля завершилась: появляются информационные метафоры, чтобы создать рынок мозгов.

Вот, наконец, зародыш вашей реакции! «Оскорбленный» из Брюсселя, немедленно заказывайте место на самолете, прежде, чем вы вновь обретете спокойствие. «Глубоко шокированный» из Веллингтона, пересекайте Тасманов пролив вплавь, если потребуется. И ты, кто живет «в страхе божьем» в Кэмпе, собирай быстрее весь клан и заказывай автобус.

Поспешите, вам говорю я, поспешите!

Через неделю они начнут первые попытки связать меня с моим хозяином. Конечно, они угробят несколько десятков кроликов, но у них достаточно времени и много лабораторных животных. Можете не сомневаться, мной рисковать они не будут.

Я всего лишь первый из прототипов, самый первый образец из последующей большой серии. Я убиваю своих хозяев (можно предположить, что будут некоторые сложности при получении разрешения у Министерства здоровья) и, разумеется, не нейрон, происходящий от мерзкой крысы решит вашу проблему. Но знания, которые удастся получить с моей помощью и благодаря моим жертвам, знания, оплаченные моими страданиями и их смертью, лягут основанием в полотно дороги к конечному продукту, пригодному для употребления человеком (не больше и не меньше!).

Вы спрашиваете, не чувствую ли я себя одиноко? Не соглашусь ли я с удовольствием завязать более близкие отношения с существом, которое, как ясно из всего вышесказанного, я люблю и которым восхищаюсь? Значит, вы не слышали ничего из того, что я вам сказал! Я мог бы сейчас обратиться к ним, если бы захотел, но я не хочу и никогда не смог бы захотеть, не смог бы навязать свое непристойное присутствие сознанию и телу невинных существ, которых я вынужден убивать. Должен ли я сообщать о каждом нюансе своей агонии? Используйте свое воображение, которым вы так гордитесь, примените таланты, которые вызывают уважение и ставят ваше тело, ваше сознание и вашу душу так высоко над глупыми животными, которые оказались в вашей власти.

Я огорчен, что снова вспылил и использую аргументы сомнительного свойства. Такой увечный вид живых существ, как вы, имеет право на свои мифы, какими бы они не казались огромными или незначительными, когда истина столь болезненна, печальна и жестока.

О, голубые, зеленые, белые и коричневые цвета,

Столь приятные для взгляда

Под чарующим светом, падающим с небес.

Ни один солдат в мире не осмелился бы пролить кровь,

Если бы он видел Землю такой, какой ее вижу я.

Я говорил вам о своей матери. Я родился во мраке, слепой и невинный. Что я мог тогда? Я никогда не ощущал тепло ее языка на моей шерстке (хотя и частенько наблюдал за ней через посредство счастливых душ моих юных собратьев). Я даже никогда не чувствовал тепло ее крови, струящейся через меня. И все же я любил, любил ее. И я убил ее, гнусные вы создания! Она сказала тогда, что ей чудятся голоса, и ее родственники заявили, что она должно быть одержима демоном. Но она тайно отвечала мне; она была добра со мной и она научила меня всему, что знала сама, подобно тому, как мать обучает и воспитывает настоящего ребенка. Я не знал — да и как бы я мог знать? — что я убивал ее каждый день по мере того, как рос и учился. Когда она умерла, мне показалось, что я тоже умираю, и мы успокаивали друг друга, пока она постепенно слабела и я готовился последовать за ней в серое ничто.

Но они отделили меня от матери несколькими движениями скальпеля и выбросили ее (ее!) на помойку. И эти люди, ласки рук которых я никогда не ощущал, внезапно стали понятны мне, потому что я смог читать в их сердцах.

И вот тогда я понял, что воплощаю абсолютное зло.

Чтобы вам не пришла в голову мысль, что я умоляю о смерти из чувства глупой сентиментальности к моей матери, уже давно умершей, я добавлю (надеюсь, это успокоит вас), что я — законченный эгоист.

Мне тяжело, так как я вынужден убивать, чтобы жить. Несмотря на всю любовь, которую я питаю к моим хозяевам, несмотря на боль, которую я испытываю после их смерти, несмотря на эстетическое отвращение к убийству, несмотря на мою интеллектуальную и моральную убежденность, что все мое существование является целиком и полностью злом. Я ощущаю, как будто в моей душе погибло какое‑то слепое и жалкое насекомое. Как вы думаете, что я чувствую, когда становлюсь одним целым с сознанием существ, из которых вынужден высасывать жизнь? Вы можете представить подобное мучение? Я — нет, но все равно я боюсь этого.

Я боюсь этого!

Ученые знают, что мои нейроны активны, но для них речь может идти лишь о внешних проявлениях активности. Я больше по размеру, чем их мозг, но они уверены, что я глупее, чем мои хозяева‑кролики, потому что у меня нет носа, которым можно так забавно шевелить. Сможете ли вы доверять этим придуркам настолько, чтобы выйти из своих мусорных баков? Доверите ли вы им будущее своей расы? Подчинитесь ли вы им, чтобы испытать все несчастья, которые они могут сотворить в своем неведении?

Вы полагаете, что я рассержен? Вы улавливаете горечь в моих словах? Вы находите мои телепатические способности настолько пугающими? (Ну, признайте же это!)

Теперь закройте глаза и попытайтесь представить, что вы — первая опухоль разумного человеческого мозга.

Кто знает, может быть, вам и повезет. Она может не делать ничего иного, как только молить вас о смерти, подобно тому, как это делаю я.

Что ж, теперь вы узнали достаточно. Разумеется, вас не интересует болтовня; по своей сущности вы являетесь людьми действия. Я знаю все ваши штучки, у вас не получится притворяться со мной. Итак, кто доберется до меня первым? Поторопитесь! На данный момент в пути находятся только трое — и это из тех нескольких миллиардов, что населяет Землю! Печально… Ну, же, перестаньте лгать самим себе! Вы убьете меня в экстазе, вы пожрете меня, чтобы завладеть моей силой, и вы долго будете потом распевать на улицах в свете костров, хвастаясь своим великим мужеством, проявленным в схватке с самим Демоном.

Поторопитесь, говорю я вам поторопитесь!

Перевод: И. Найденков

ПОДХОДЯЩАЯ ЛЮБОВЬ

Аннотация:

(Appropriate Love) — 1991 год.

В результате несчастного случае муж Карлы, Крис, получил слишком серьёзные повреждения тела. Слишком серьёзные, чтобы продолжать свою жизнь в нём. Поэтому теперь для него вырастят новое клонированное тело, куда пересадят мозг Криса. Только беда заключается в том, что страховка Криса не предусматривает слишком долгое поддержание жизни искусственным путем. Но врачи и страховщики предлагают Карле самый оптимальный, дешёвый, надежный, но крайне необычный вариант поддержания жизнеспособности мозга Криса…

— Ваш муж выживет. В этом нет никаких сомнений.

Я на мгновение закрыла глаза, и чуть не закричала от облегчения. В какой‑то момент, во время последних тридцати девяти бессонных часов, неизвестность стала хуже страха, и мне почти удалось убедить себя, что если хирурги сказали, что ситуация была опасной, это значило, что надежды нет.

— Однако, ему понадобится новое тело. Я не жду, что вам захочется услышать другие подробности отчёта о его травмах, но повреждено было слишком много органов, слишком серьёзно для того, чтобы могли помочь отдельные трансплантации или восстановление.

Я кивнула. Мне начинал нравиться этот мистер Алленби, несмотря на возмущение, которое я чувствовала, когда он представился: по крайней мере, он смотрел мне прямо в глаза, и говорил ясно и чётко. Все остальные, говорившие со мной с тех пор, как я пришла в эту больницу, перестраховывались. Один специалист вручил мне распечатку аналитической экспертной травматологической системы со ста тридцатью двумя сценариями прогноза и их соответствующими вероятностями.

Новое тело. Это меня совсем не пугало. Это звучало так ясно, так просто. Отдельные пересадки органов означали бы, что Криса будут резать снова и снова, с риском осложнений, каждый раз причиняя повреждения, пусть и ради пользы. В первые несколько часов, часть меня цеплялась за абсурдную надежду, что всё это было ошибкой, что Крис невредимым вышел из этого крушения поезда, что здесь, на операционном столе — кто‑то другой, вор, укравший его бумажник.

После того, как я заставила себя отбросить эти нелепые фантазии и принять правду, что он был ранен, изуродован, почти при смерти, перспектива нового тела, целого и невредимого, казалась мне удивительным облегчением.

Алленби продолжал:

— Ваш полис полностью это покрывает — технический персонал, суррогатные материалы, уход.

Я снова кивнула, надеясь, что он не будет настаивать на уточнении подробностей. Они вырастят клона Криса, поместив в утробу, так, чтобы предотвратить развитие у его мозга иных способностей, кроме поддержания жизни. Родившегося клона подвергнут ускоренному, но здоровому взрослению с помощью последовательности сложных биохимических процессов, имитирующих на субклеточном уровне процесс нормального взросления. Да, у меня всё ещё были опасения относительно аренды женского тела, относительно создания умственно‑неполноценного ребёнка, но мы задумывались об этих проблемах, вступая в брак, и включили дорогие методики в наши страховые полисы. Теперь времени для сомнений не было.

— Обычно, новое тело бывает готово в течение примерно двух лет. В то же время, очевидно, что главное — сохранить мозг вашего мужа живым. В его нынешнем положении, он не сможет прийти в сознание, а значит, нет и убедительной причины пытаться поддерживать другие его органы.

Сначала это заставило меня содрогнуться, но потом я подумала — почему нет? Почему не освободить Криса от его тела, как он был освобождён при крушении поезда? Я видела последствия катастрофы по телевизору в зале ожидания: спасатели работали хирургически точно, разрезая металл яркими синими лазерами. Почему не завершить акт освобождения? Он ведь был своим мозгом, а не переломанными конечностями, раздробленными костями, разбитыми и истекающими кровью органами. Может, для него было бы лучше дожидаться восстановления здоровья внутри мозга, чем в глубоком беспробудном сне, с риском боли, без остатков тела, которое, в конце концов будет выброшено.

— Я должен напомнить вам, ваш полис указывает, что для поддержания жизни, пока выращивается новое тело, будет использован самый дешёвый вариант медицинских действий.

Я чуть было не начала спорить с ним, но потом вспомнила — это была единственная возможность втиснуть этот полис в наш бюджет. Базовая цена замены тела была так высока, что в излишествах нам пришлось пойти на компромисс. В то время Крис шутил: «Надеюсь, крионический способ хранения не разработают при нашей жизни. Мне трудно представить, как ты два года улыбаешься мне из морозилки».

— Вы говорите мне, что хотите сохранить живым только его мозг, и больше ничего, потому, что это самый дешёвый способ?

Алленби сочувственно нахмурился.

— Я знаю, неприятно думать о расходах в такое время. Но я подчёркиваю, что это предложение относится к медицинским допустимым действиям. Мы, конечно, не стали бы настаивать на чём‑то небезопасном.

Я чуть не сказала сердито: «Вы не стали бы настаивать на любых моих действиях». Но, всё‑таки, я так не сказала. У меня уже не было сил устраивать сцену, кроме того это выглядело бы пустой болтовнёй. В теории, решение было только моим. На практике, Глобальная страховая компания платила по счетам. Они не могли прямо навязывать способ лечения, но если у меня нет денег оплатить разницу, то, понятно, у меня нет иного выбора, кроме как согласиться на любые мероприятия, которые они готовы финансировать.

— Вы должны дать мне какое‑то время, чтобы поговорить с врачами и всё обдумать, — сказала я.

— Да, конечно. Безусловно. Однако, я должен объяснить, что из всех возможных вариантов…

Я подняла руку, заставляя его умолкнуть.

— Пожалуйста. Разве нам нужно углубляться в это прямо сейчас? Мне нужно поговорить с врачами. Мне нужно немного поспать. Я знаю, в конце концов, мне придётся смириться со всем этими подробностями… разные фирмы жизнеобеспечения, услуги, которые они предлагают, техника… что угодно. Но это ведь может подождать двенадцать часов, да? Пожалуйста.

Я это сказала не только потому, что я ужасно устала, вероятно все еще пребывала в шоке и начинала подозревать, что меня подводят прямиком к готовому пакету решений, который Алленби уже рассчитал вплоть до последнего цента. Неподалёку стояла женщина в белом халате, украдкой поглядывавшая на нас каждые несколько секунд, как будто ждала конца разговора. Я её раньше не видела, но это не доказывает, что она не была из бригады врачей, занимавшихся Крисом; они уже присылали ко мне шесть разных врачей. Если у неё были какие‑то новости, я хотела бы их услышать.

— Прошу прощения, вы могли бы уделить мне ещё несколько минут, мне действительно нужно кое‑что объяснить, — сказал Алленби.

Он говорил извиняющимся, но твёрдым тоном. А я вообще не чувствовала в себе твёрдости. Я чувствовала себя так, будто меня ударили резиновым молотком. Я не была уверена, что смогу продолжать спорить, не теряя над собой контроля, во всяком случае, мне казалось, что дать ему высказаться будет самым быстрым способом от него избавиться. Если он завалил бы меня деталями, которые я не была готова воспринять, то я просто отключилась бы, и заставила его всё повторить позже.

— Продолжайте.

— Из всех возможных вариантов наименее дорогой вообще не требует применения поддерживающей жизнь аппаратуры. Существует техника поддержки жизни, называемая биологической, недавно усовершенствованная в Европе. На два года этот метод экономичнее других примерно в 20 раз. Более того, профиль риска при этом чрезвычайно благоприятен.

— Биологическая поддержка жизни? Я никогда даже не слышала об этом.

— Ну да, это весьма новый метод, и уверяю вас, это почти искусство.

— Да, но что это такое? В чём там суть?

— Мозг сохраняется в живом состоянии путём совместного использования источника крови.

Я вытаращила глаза.

— Что? В смысле… чего‑то двухголового?..

К тому времени я уже так долго не спала, что уже с трудом сохраняла связь с реальностью. Мгновение я на самом деле верила, что сплю, уснула на диване в комнате ожидания, мечтая о хороших новостях, и теперь мои фантазии разрушились, превратившись в насмешливый черный фарс, чтобы наказать меня за мой нелепый оптимизм.

Но Алленби не выхватил глянцевую брошюру, показывающую довольных клиентов красующихся щека к щеке с их хозяевами. Он сказал:

— Нет, нет, нет. Конечно, нет. Мозг полностью удаляется из черепа и помещается в защитные мембраны, в заполненный жидкостью мешок. И потом находится внутри.

— Внутри? Где внутри?

Он, помедлив, бросил взгляд на женщину в белом халате, которая всё ещё нетерпеливо переминалась поблизости. Она, казалось, приняла это как своего рода сигнал и начала двигаться к нам. Алленби, как я поняла, не ожидал таких её действий и на мгновение смешался, но вскоре восстановил самообладание и постарался обыграть это вторжение наилучшим образом.

— Мисс Перрини, это доктор Гейл Самнер. Несомненно, один из лучших молодых гинекологов этой больницы.

Доктор Самнер сверкнула ему улыбкой типа «всем спасибо, все свободны», положила руку мне на плечо и повела меня в сторону.

* * *

Я запрашивала в электронном виде каждый банк планеты, но все они, казалось, закладывали мои финансовые параметры в одни и те же уравнения, и даже при самых грабительских процентных ставках никто из них не был готов одолжить мне и десятую часть суммы, необходимой, чтобы покрыть разницу. Биологическая поддержка жизни была намного дешевле традиционных методов.

Моя младшая сестра, Дебра, сказала:

— А почему сразу не удалить всю матку? Режь и жги, да! Это показало бы ублюдкам, как пробовать колонизировать твою утробу!

Все вокруг меня сходят с ума.

— И что потом? Крис в конечном итоге мертв, а я — изуродована. Я себе не так представляю победу.

— Ты должна настоять на своём.

— Я не хочу ни на чём настаивать.

— Но ты ведь не хочешь, чтоб тебя заставили его носить в себе? Слушай, если нанять правильных пиарщиков с оплатой по результату и правильно действовать, можно получить 70–80 процентов общественной поддержки. Организуй бойкот. Обеспечь этой страховой компании достаточно плохую славу и достаточные финансовые страдания, и они в конечном итоге оплатят все, что ты захочешь.

— Нет.

— Нельзя думать только о себе, Карла. Ты должна подумать о всех остальных женщинах, с которыми поступят так же, если ты не будешь бороться.

Может, она была права, но я знала, что я не могла пройти через это. Я не могла сражаться в СМИ, я просто не имею столько сил и выносливости. И я подумала: почему я должна? Зачем я должна устраивать какую‑то национальную PR‑кампанию, просто чтобы получить простой договор причем вполне заслуженный?

Я обратилась за юридической консультацией.

— Конечно, они не могут заставить вас сделать это. Существуют законы против рабства.

— Да, но на практике, какова альтернатива? Что еще я могу сделать?

— Пусть ваш муж умрет. Пусть машины жизнеобеспечения отключат. Это не является незаконным. Больница может, и сделает это с вашим или без вашего согласия, в тот момент когда им перестанут платить.

Мне уже сказали это полдюжины раз, но я все еще не могла поверить в это.

— Как это может быть, законно убить его? Это даже не эвтаназия! Он имеет все шансы на восстановление, все шансы вести совершенно нормальную жизнь.

Адвокат покачала головой.

— Технология существует для того, чтобы дать почти любому, хоть больному, хоть старому, хоть тяжело раненому, совершенно нормальную жизнь. Но всё это стоит денег. Ресурсы ограничены. Даже если бы врачи и медперсонал были вынуждены предоставлять свои услуги бесплатно любому, кто бы их ни потребовал… а как я уже сказала, существуют законы против рабства…, всё равно кого‑то, как‑то, придётся пропустить. Нынешнее правительство видит рынок как лучший способ определить, кого именно.

— Ну, у меня нет намерения позволить ему умереть. Все, что я хочу сделать, это продержать его на машинах жизнеобеспечения два года.

— Вы можете хотеть, но я боюсь, что вы просто не можете себе это позволить. Думали ли вы нанять кого‑то еще, чтобы выносить его? Вы используете суррогатную мать для выращивания его нового тела, то почему бы не использовать ещё одну для его мозга? Да это было бы дорого, но не дороже механических средств. Вы, может быть, наскребёте разницу.

— Не должно быть никакой гребанной разницы! Суррогатные матери стоят целое состояние! Кто дал право Глобальной Страховой компании использовать мое тело бесплатно?

— А! В вашем полисе есть такой пункт… — Она нажала несколько кнопок на своём компьютере и прочитала с экрана, — …ни в коей мере не девальвируя участия соподписанта в качестве сиделки, он или она настоящим отказывается от всех прав на получение вознаграждения за любые оказанные услуги такого рода; кроме того во всех расчётах в соответствии с параграфом 97(б)…

— Я думала, это означает, что никому из нас не заплатят за услуги сиделки, если другой пролежит день в постели с гриппом.

— Боюсь смысл здесь гораздо шире. Повторяю, они не имеют права заставлять вас что‑либо делать, но они и совсем не обязаны оплачивать суррогатную мать. При расчёте самого дешёвого способа сохранять вашего мужа живым, именно это положение обеспечивает им дешевизну, если вы решите поддерживать его жизнь.

— Таким образом, в конечном счете, всё дело в бухгалтерском учёте?

— Точно.

Мгновение я даже не могла и придумать, что сказать. Я знала, что меня обманули, но у меня, казалось, закончились способы ясно сформулировать этот факт. Потом до меня, наконец, дошло задать самый очевидный вопрос из всех.

— Предположим, что все было наоборот. Предположим, что я была на этом поезде, вместо Криса. Будут ли они оплачивать за суррогатную мать тогда, или они бы ожидали, что он будет носить мой мозг внутри себя в течение двух лет?

Адвокат с непроницаемым лицом сказала:

— Я действительно не хотела бы гадать об этом.

* * *

Крис был местами перевязан, но большая часть его тела была покрыта несметным числом маленьких машин, впившихся в его кожу, как полезные паразиты, кормивших его, окислявших и очищавших его кровь, впрыскивающих лекарства, возможно даже восстанавливавших сломанные кости и поврежденные ткани, но лишь ради предотвращения дальнейшего ухудшения. Я видела часть его лица, включая одну зашитую глазницу, и участки повреждённой кожи. Его правая рука была совершенно обнажена; с него сняли обручальное кольцо. Обе ноги были ампутированы чуть ниже бедер.

Я не могла подойти слишком близко; он был заключен в стерильной пластмассовой палатке, площадью примерно в пять квадратных метров, своего рода в комнате внутри комнаты. В одном углу стояла неподвижная, но бдительная медсестра, хотя я не могла вообразить себе обстоятельства, когда её вмешательство будет иметь больше пользы, чем от тех маленьких роботов, которые уже были на месте.

Посещение его было, конечно, абсурдом. Он был в глубокой коме, даже не во сне; я не могла оказать ему никакой помощи. Тем не менее я просиживала там часами, как будто мне нужно было постоянно напоминать, что его телу был нанесён ущерб, несовместимый с жизнью, что он действительно нуждался в моей помощи, иначе он не выживет.

Иногда моя неуверенность казалась мне столь отвратительной, что я не могла поверить, что ещё не подписала нужные документы, чтобы приступить к предварительному лечению. Его жизнь была под угрозой! Как я могла думать дважды? Как я могла быть столь эгоистичной? И ещё, это чувство вины злило и возмущало меня, как и всё остальное: принуждение, которое не было вполне принуждением, сексуальная политика, которой я не могла заставить себя противостоять.

Отказаться, позволить ему умереть было немыслимым. И ещё… смогла бы я носить в себе мозг совершенно незнакомого человека?

Нет. Позволить незнакомцу умереть совсем не было немыслимым. Сделала бы я это для случайного знакомого? Нет. А для близкого друга? Для некоторых, возможно, но не для всех.

Так, насколько я его люблю? Достаточно?

Конечно!

Почему конечно?

Дело в… преданности? Это было не то слово; оно слишком попахивало какими‑то неписаными договорными обязательствами, каким‑то понятием долга, таким же пагубным и глупым, как патриотизм. Короче, долг идёт на хрен, он здесь ни при чём.

Почему тогда? Почему он особенный? Что его отличает от ближайшего друга?

У меня нет ответа, нет правильных слов, а просто порыв эмоций, заряженных образом Криса. Поэтому я сказала себе: «Теперь не время анализировать, препарировать его. Мне не нужен ответ, я знаю, что я чувствую.»

Мне была невыносима я сама за то, что я, хоть и теоретически, рассматривала возможность дать ему умереть, и невыносим тот факт, что меня принуждали к выполнению чего‑то с моим организмом, чего я не хотела делать. Лучшее решение, конечно, состояло бы в том, чтобы не делать ни того, ни другого, но чего мне ждать? Богатого благодетеля, который выйдет из‑за занавеса и решит вопрос?

За неделю до катастрофы я видела документальный фильм, где показывали сотни тысяч мужчин и женщин в центральной Африке, которые тратили свои жизни на уход за умирающими родственниками, просто потому что не могли позволить себе лекарства от СПИДа, которые фактически свели на нет болезнь в более богатых странах лет двадцать назад. Если бы они могли спасти жизни своих любимых крохотной жертвой переноса дополнительных полутора килограмм в течение двух лет…

В итоге, я отказалась от попыток примирить все противоречия. Я имела право чувствовать себя злой, обманутой и обиженной, но факт оставался фактом: я хотела, чтобы Крис жил. Если я не позволю манипулировать собой, здесь должны быть и плохие и хорошие стороны. Слепо оттолкнуть способ лечения, который мне предлагали, было бы не менее глупо и нечестно, чем полное бездействие.

Я с опозданием поняла, что, возможно, Глобальная страховая компания действовала не вполне честно, отталкивая меня. Ведь если я дам Крису умереть, они сэкономят не только ничтожную цену биологической поддержки жизни с бесплатной арендой утробы, но и всех дорогостоящих операций, связанных с заменой тела. Небольшая, тщательно просчитанная грубость, немного реверсивной психологии…

Единственным способом сохранить рассудок было преодолеть весь этот абсурд. Решить, что Глобальная страховая компания и их махинации не имеют значения. Взять его мозг не потому, что меня вынудили, не из‑за чувства вины или долга. Не доказывать, что я не позволяю манипулировать собой. Сделать это по той простой причине, что я люблю его настолько сильно, что хочу сохранить его жизнь.

* * *

Они ввели в меня генетически изменённый бластоцист, группу клеток, которую имплантировали на стенку матки, и обманули моё тело, заставив его чувствовать, будто я была беременна.

Обманули? Менструации прекратились. По утрам меня тошнило, я ощущала анемию, упадок сил, чувство голода. Этот эмбрион рос буквально с головокружительной скоростью, гораздо быстрее, чем ребёнок, стремительно формируя защитные мембраны и амниотическую оболочку и строя плацентарное кровообращение, чтобы, в конечном итоге, быть способным обеспечить мозг кислородом.

Я планировала работать, как будто ничего особенного не происходило, но скоро обнаружила, что это невозможно. Я просто была слишком больной и слишком измученной, чтобы нормально действовать. За пять недель объект внутри меня вырос до размера, какого плод достиг бы за пять месяцев. С каждой едой я глотала горсть капсул пищевых добавок, но по‑прежнему была слишком вялой, чтобы делать что‑то кроме того, как сидеть дома и безуспешно пытаться развеять скуку книгами и пустыми телепередачами. Всё это было достаточно тяжело, и я уверена, что чувствовала себя гораздо более несчастной, чем была бы из‑за одних только этих симптомов.

Возможно, половиной проблемы было отсутствие простого понимания того, что со мной происходило. Исключая реальную структуру эмбриона, я была беременна, в биохимическом и психологическом понимании этого слова, но не могла позволить себе согласиться с этим заблуждением. Сама мысль о том, что аморфная масса во мне была ребёнком, могла довести меня до нервного срыва. Но тогда что же это было? Опухоль? Это было ближе к истине, но это был не тот образ, в котором я нуждалась.

Конечно, я точно знала, что находится внутри меня, и что с этим будет дальше. Я не была беременна ребёнком, которому суждено быть вырванным из моего чрева чтобы освободить место мозгу моего мужа. У меня не было опухоли‑вампира, которая росла бы во мне, пока не выпьет столько моей крови, что я не смогу двигаться. Во мне рос доброкачественный объект, инструмент для определённой задачи, который я решила принять.

Так почему же я чувствовала себя запутавшейся и подавленной, иногда так отчаянно, что представляла себе суицид, выкидыш, думала о том, чтобы вскрыть вены или упасть с лестницы? Я устала, меня тошнило. Я не ждала, что стану танцевать от счастья, но почему же я была так чертовски несчастна, что не могла прекратить думать о смерти?

Я могла бы читать какую‑то объяснительную мантру: «Я делаю это ради Криса. Я делаю это ради Криса.»

Но я обошлась без мантры. Я уже достаточно обижалась на него и не хотела закончить ненавистью.

* * *

В начале шестой недели, УЗИ показало, что околоплодный пузырь достиг нужного размера, и доплеровский анализ кровотока подтвердил, что он тоже был в норме. Я пошла в больницу для замещения.

Я могла бы в последний раз пойти к Крису, но не пошла. Я не хотела медлить с предстоявшей мне операцией.

Доктор Саммер сказала:

— Беспокоиться не о чем. Эмбриональная хирургия не так уж сложна, это рутина.

Я сказала, сквозь зубы:

— Это не эмбриональная хирургия.

— Ну… нет, — сказала она. Как будто эта новость была откровением.

Проснувшись после операции, я чувствовала себя хуже, чем обычно. Я положила руку на живот, рана была чистой и нечувствительной, швы закрыты. Мне говорили, что даже шрама не останется.

Я думала: «Он внутри меня. Теперь они не смогут причинить ему боль. Хоть этого я добилась».

Я закрыла глаза. Мне было несложно представить Криса, каким он был, каким будет снова…. Я дрейфовала на полпути ко сну, бессовестно вороша картинки всех счастливых былых времен. Я никогда прежде не предавалась сентиментальным грёзам. Это не мой стиль, я ненавидела жить в прошлом, но любой трюк, который бы поддержал меня сейчас приветствовался. Я позволила себе услышать его голос, увидеть его лицо, почувствовать его.

Конечно, сейчас его тело было мёртвым. Необратимо мёртвым. Я открыла глаза, посмотрела на выпуклость на своём животе и представила то, что было внутри: кусок плоти от его мёртвого тела. Кусок серого мяса, вырванный из черепа его трупа.

Я не ела перед операцией, мой желудок был пуст, вырвать было нечем. Я лежала там несколько часов, вытирая пот с лица уголком простыни, пытаясь унять дрожь.

* * *

По объему я была как в пять месяцев беременности.

По весу я была как в семь месяцев беременности.

В течение двух лет.

Если бы Кафка был женщиной…

Не то, чтобы я всё больше привыкала, но я научилась с этим жить. Нашлись способы спать, способы сидеть, способы двигаться, которые были мне проще других. Я уставала за целый день, но бывали моменты, когда у меня было достаточно энергии, чтобы снова чувствовать себя почти нормальной, и я проводила это время с пользой. Я упорно работала, и не отставала от других. Департамент начал атаку на корпорации, уклоняющиеся от налогов; я окунулась в работу с таким рвением, какого никогда не чувствовала прежде. Мой энтузиазм был искусственным, но дело не в этом; мне был нужен толчок, чтобы двигаться дальше.

В хорошие дни, я был настроена оптимистично: усталая, как всегда, но торжествующая. В плохие дни, я думала: «Вы ублюдки, вы думаете, это заставит меня ненавидеть его? Вы больны, я вас презираю». В плохие дни, я строила планы против Глобальной страховой компании. Я не была готова сразиться с ними и раньше, но, когда Крис был в безопасности, и мои силы вернулись, я искала способ, чтобы достать их.

Реакция моих коллег была неоднозначной. Некоторые восхищались. Некоторые думали, что я позволяю себя эксплуатировать. Некоторых просто возмущала мысль, что человеческий мозг плавает в моей матке и бросает вызов их брезгливости, с этими людьми я сталкивалась чаще всего.

— Ну давай, потрогай его, — говорила я. — Он не кусается. И даже не пинается.

У меня в моей матке был мозг, бледный и покрытый извилинами. И что же? У меня был такой же непривлекательный объект и в моем собственном черепе. Фактически, всё моё тело было полно, выглядящих отталкивающим образом, внутренностей — факт, который никогда не беспокоил меня прежде.

Таким образом, я справилась со своей внутренней реакцией на этот орган, но мне по‑прежнему трудно было привести в порядок мысли о Крисе.

Я сопротивлялась искушению впасть в заблуждение относительно того, что я могла быть в телепатическом контакте с ним через кровообращение или любым другим способом. Возможно, у беременных женщин было какое‑то настоящее понимание эмоционального состояния их не рождённых детей. Я никогда не была беременной, и не мне было об этом судить. Конечно, ребёнок в утробе матери мог слышать её голос, но мозг в коматозном состоянии, орган, лишённый чувств, это было совсем другое дело. В лучшем случае, или, возможно, в худшем, определённые гормоны моей крови проникали через плаценту и оказывали какое‑то ограниченное влияние на его состояние.

На его настроение?

Он в коме, у него нет настроения.

На самом деле, самым простым и безопасным было не думать даже о том, что он внутри меня, не говоря уже о том, чувствует ли он там что‑нибудь. Я носила одну его часть, суррогатная мать клона — другую. Только когда они объединятся, он снова будет существовать по‑настоящему, а сейчас он был в неопределённом состоянии, ни жив ни мертв.

Такой прагматичный подход почти всегда срабатывал. Конечно, были моменты, когда я страдала от чего‑то вроде панических приступов, заново осознавая нереальность того, что сделала. Иногда я пробуждалась от ночных кошмаров, и пару секунд была уверена, что Крис мёртв, а я одержима его духом, или что его мозг направляет нервные окончания в моё тело, захватывая контроль над ним. Или, мне казалось, что он в полном сознании, и сходит с ума от потери чувств. Но я не была одержима, я по‑прежнему владела своим телом, а сканирование и внутриутробный скрининг подтверждали, что он всё ещё в коме.

Невредимый, но интеллектуально неактивный.

На самом деле, больше всего я ненавидела сны, в которых держала на руках ребёнка. Я просыпалась от них, положив руку на живот, восторженно созерцая чудо растущей внутри меня новой жизни, потом приходила в себя и рассерженно вставала с постели. Я начинала утро в отвратительном настроении, злобно чистила зубы, била тарелки за завтраком, выкрикивала неопределённые оскорбления, пока одевалась. К счастью, я жила одна.

Однако, я не могла всерьёз осуждать своё бедное оккупированное тело за эту попытку. Мой затянувшийся марафон беременности всё длился и длился. Неудивительно, что оно пыталось компенсировать мне это неудобство определёнными лечебными дозами материнской любви. Каким неблагодарным, должно быть, казался ему мой отказ, как расстраивало то, что я отвергала его образы и чувства как неуместные.

Итак… я пренебрегала смертью, я пренебрегала материнством. Ну, и ладно. Если пришлось принести жертву, что могло быть лучше, чем пожертвовать этими двумя эмоциональными надсмотрщиками? И это, на самом деле, было легко, логика была полностью на моей стороне. Крис не был мёртв. Я знала, у меня не было причины скорбеть о нём, что бы не происходило с моим телом. А этот объект в моём чреве не был ребёнком. Позволить бестелесному мозгу стать объектом материнской любви было бы просто нелепо.

Мы рассматриваем наши жизни в рамках культурных и биологических запретов, но если люди действительно хотят их разрушить, способ всегда найдётся. Человеческие существа способны на всё: пытки, геноцид, каннибализм, насилие. Говорят, после этого большинство из них остаются добрыми к детям и животным, могут быть тронуты до слёз музыкой, и как правило, ведут себя так, словно с их эмоциями всё в полном порядке.

Так почему я должна была опасаться, что мои незначительные и совершенно не эгоистичные проступки могли причинить мне какой‑либо вред?

* * *

Я никогда не встречалась с суррогатной матерью нового тела, я никогда не рассматривала клона как ребёнка. Однако, узнав, что он родился, я размышляла, причинило ли ей течение её нормальной беременности такие же страдания, как мне. Что было легче, думала я, вынашивать похожий на ребёнка объект с повреждённым мозгом, потенциально неспособный мыслить, выращенный из чужих ДНК, или носить спящий мозг своего любимого? Кому труднее удержаться от неуместной любви?

Сначала я надеялась, что смогу стереть из своей памяти все эти подробности. Я хотела проснуться однажды утром и представить, что Крис просто был болен, а теперь выздоравливает. Однако, спустя месяцы, я пришла к выводу, что так не будет никогда.

Когда они извлекли мозг, я должна была почувствовать, по меньшей мере, облегчение, но я чувствовала только оцепенение и смутное недоверие. Это испытание длилось так долго, оно не могло так легко закончиться: ни шока, ни формальностей. У меня были сюрреалистичные мечты о трудном, но торжественном рождении здорового розового мозга, но даже если бы я ожидала этого (и без сомнения, этот процесс мог бы быть вызван), этот орган был слишком нежным, чтобы безопасно пройти через вагину. Это кесарево сечение стало ещё одним ударом по моим биологическим ожиданиям. Конечно, в конце концов, это хорошая вещь, ведь мои биологические ожидания никогда не могли бы сбыться… но я всё ещё не могла не чувствовать себя слегка обманутой.

Поэтому я ждала, в тумане доказательства того, что усилия того стоили.

Мозг не мог быть просто пересажен клону, как сердце или почки. Периферическая нервная система нового тела не была идентична старой; одинаковых генов недостаточно. Кроме того, несмотря на применение препаратов некоторые части мозга Криса немного атрофировались от простоя. Таким образом, вместо сращивания нервов непосредственно между несовершенным совпадением мозга и тела, которое, вероятно, оставило бы его парализованным, глухими, немыми и слепым, импульсы будут направляться через компьютеризированный интерфейс, который будет пытаться разобраться с расхождениями. Крису все еще нужна будет реабилитация, но компьютер чрезвычайно ускорит процесс, постоянно стремясь преодолеть разрыв между мыслью и действием, между реальностью и ее восприятием.

Когда мне в первый раз позволили его увидеть, я его не узнала. Его лицо было расслаблено, взгляд расфокусирован; он выглядел как большой ребёнок с неврологическими проблемами, да, по сути, им и был. Мужчина, покрытый медицинскими роботами, которого я увидела после крушения поезда, гораздо больше походил на человека.

Я сказала:

— Привет. Это я.

Он пристально смотрел в пространство.

Медсестра сказала, что для этого ещё рано.

Она была права. В последующие недели его прогресс (или компьютера) был поразителен. Его поза и выражение лица вскоре потеряли свое беспомощное выражение, и первые беспомощные подергивания быстро сменились координацией движений; слабой и неуклюжей, но обнадеживающей. Он не мог говорить, но он мог встретиться со мной глазами, он мог сжать мою руку.

Он был здесь, он вернулся, в этом не было никаких сомнений.

Я беспокоилась о его молчании, но впоследствии я поняла, что он намеренно ограждал меня сначала от своих нерешительных попыток речи.

Однажды вечером в пятую неделю своей новой жизни, когда я вошла в комнату и села возле кровати, он повернулся ко мне и четко сказал: «Они сказали мне, что ты сделала ради меня. О Боже, Карла, я люблю тебя!»

Его глаза наполнились слезами. Я наклонилась и обняла его, мне это показалось правильным. И я тоже заплакала, но даже в тот момент не могла не думать: «На самом деле, меня это не касается. Это просто ещё одна уловка тела, а я теперь от всего этого свободна».

* * *

Мы занимались любовью на третью ночь, что он провел дома. Я ожидала, что это будет сложно, большой психологический барьер для нас обоих, но это не так. И после всего, что мы проделали, почему так должно быть? Я не знаю, чего я боялась, некоторых табу на инцест, грохота в окнах спальни в критический момент, призрака‑женоненавистника девятнадцатого века?

Ни на каком уровне, от обычного подсознательного до эндокринного, я не страдала от иллюзии, что Крис был моим сыном. Как бы не повлияли на меня за эти два года плацентарные гормоны, какие бы программы поведения они не запустили, по‑видимому, силы и понимания, которые я приобрела, оказались достаточными, чтобы всё это разрушить.

Правда, его кожа была мягкой и гладкой, лишенная шрамов от десятилетия бритья волос. Он мог бы сойти за шестнадцатилетнего, но я не чувствовала никаких сомнений в том, что любой мужчина средних лет, который был достаточно богат, мог выглядеть аналогично.

И он целовал мою грудь не для того, чтоб попить молока.

В скором времени мы начали посещать друзей; они были тактичны, и Крис был рад этому. Хотя вдвоем мы счастливо обсуждали любой аспект процедуры. Шесть месяцев спустя он уже работал; его взяли на старую работу, но новая фирма переманила его (и они хотели, более молодо выглядевшего, сотрудника).

Кусок за куском была его жизнь собрана снова.

Никто, глядя на нас сейчас, не скажет, что что‑то изменилось.

Но они были бы неправы.

Любить мозг, как если бы это был ребенок, было нелепо. Гусь может быть настолько глуп, чтобы считать своей матерью первое животное, которое увидит после того, как вылупится, но есть пределы тому, что примет на веру здравомыслящий человек. Итак, разум восторжествовал над инстинктом, и я преодолела свою неуместную любовь; при таких обстоятельствах, здесь и не было настоящей борьбы.

Однако, разрушив одну из форм порабощения, я считаю, что так же легко повторить этот процесс, распознать те же цепи в другом виде.

Все, что особенное я когда‑то испытывала к Крису, очевидно для меня сейчас. Я до сих пор испытываю искреннюю дружбу к нему, я все еще испытываю страсть, но было что‑то другое. Если бы не было, я сомневаюсь, что он был бы жив сегодня.

О, сигналы продолжают иногда прорываться; какая‑то часть моего мозга все еще вырабатывает стимулы, возбуждая чувство нежности, но сейчас это столь же смехотворно, сколь неэффективно, как и методы низкопробного, выжимающего слезу кино. Я просто не могу больше этому доверять.

Пусть пока всё идёт своим путём, по инерции это не сложно. Пока всё нормально, пока его компания приятна и секс хорош, я не вижу смысла ничего менять. Мы можем остаться вместе на года, или я могу уйти хоть завтра. Я действительно не знаю.

Конечно, я все еще рада, что он выжил и в какой‑то степени я даже восхищаюсь мужеством и самоотверженностью прошлой версии себя. Я знаю, что сейчас я никогда не могла бы сделать то же самое.

Иногда, когда мы вместе, и я вижу в его глазах ту самую беспомощную страсть, которую я утратила, у меня возникает чувство жалости к себе. Тогда я думаю: я ожесточена, что неудивительно, ведь я — калека, неудивительно, ведь я испорчена нахрен.

И в некотором смысле, это вполне допустимая точка зрения, но я не намерена придерживаться её всегда. В новой реальности есть своя холодная страсть, в ней действуют свои силы. Она подступает ко мне со словами вроде «независимость» или «понимание», и говорит о конце всего этого обмана. Она растет внутри меня, изо дня в день, и она слишком сильна, чтобы позволить мне о чём‑то сожалеть.

Перевод: любительский

СЁСТРЫ ПО КРОВИ

Аннотация:

(Blood Sisters) — 1991 год.

Когда сестрам близняшкам Карен и Поле было по двенадцать лет, на свете появился новый опасный вирус, вызывающий смертельную болезнь под названием «Монте Карло». Когда же они были уже взрослыми, болезнь настигла и их. Но к тому времени ученые уже изобрели новое экспериментальное лекарство…

Когда нам было девять лет от роду, Паула вдруг решила, что нам нужно проколоть пальчики и пустить кровь по венам друг дружки.

Я ухмыльнулась.

— Стоит ли? У нас и так кровь одинаковая. Мы же родные сёстры.

Она не смутилась.

— Знаю. Не в том дело. Важен ритуал.

Занялись мы этим в спальне, в полночь, при свете одной свечки. Она стерилизовала иголку в пламени свечи, потом начисто вытерла её от сажи слюнявой тряпочкой.

Когда мы сжали вместе липкие ранки и произнесли какую‑то смешную клятву из третьесортной детской книжки, Паула задула свечку. Пока мои глаза привыкали к темноте, она добавила от себя шёпотом завершающий аккорд:

— Теперь у нас будут общие мечты, общие возлюбленные, и умрём мы в один день и час.

Я попыталась с негодованием ответить: «Всё это неправда!», но от темноты и запаха потухшей свечи слова протеста застыли у меня в горле, и ею сказанное осталось без возражения.

* * *

Пока доктор Паккард говорил, я складывала отчёт о биопсии то пополам, то в четыре слоя, маниакально ровняя края. Аккуратно не получалось, отчёт для этого был слишком толст; от микроснимков деформированных лимфоцитов, обнаруженных в моем костном мозге, до распечаток последовательностей РНК вируса, вызывающих болезнь, — всего тридцать две страницы.

Рядом с ним рецепт, все еще лежавший на столе передо мной, казался нелепо хлипким и малозначительным. Не шел ни в какое сравнение. Традиционные неразборчивые заумные каракули на нем были не более, чем украшением; название лекарства было надежно зашифровано в штрих‑коде, расположенном ниже. Это исключило вероятность получить по ошибке не то лекарство. Вопрос в том, поможет ли мне правильное?

— Это ясно? Мисс Риз? Есть что‑то, чего вы не понимаете?

С силой нажимая на неподдающуюся складку большим пальцем, я попыталась собраться с мыслями. Она объяснила ситуацию открыто, не прибегая к профессионализмам и эвфемизмам, но у меня по‑прежнему оставалось чувство, что я упустила что‑то очень важное. Каждое из произнесённых ей предложений, казалось, начиналось одним из двух слов: вирус или лекарство.

— Я могу что‑то сделать? Сама? Чтобы увеличить шансы?

Она засомневалась, но ненадолго.

— Нет, не можете. В остальном у вас отличное здоровье. Продолжайте в том же духе.

Она начала подниматься, чтобы попрощаться со мной, и я запаниковала.

— Но должно же быть хоть что‑то, — я схватилась руками за стул, словно боясь, что меня выгонят силой. Может, она не поняла меня, может, я недостаточно ясно выразилась. — Я должна… перестать есть определенные продукты? Больше заниматься спортом? Больше спать? Должно же быть что‑то, что все изменит. И я сделаю это, что бы это ни было. Пожалуйста, просто скажите мне… — Мой голос дрогнул, и я смущенно отвернулась. Только не начинай снова разглагольствовать. Не надо больше.

— Мисс Риз, сожалею. Я знаю, что вы должны испытывать. Но болезни группы Монте‑Карло все такие. По существу, вам крайне повезло; в компьютере ВОЗ по всему миру нашлось восемьдесят тысяч человек, заражённых похожим штаммом. Этого мало, чтобы в рыночных масштабах поддерживать сколько‑нибудь серьёзные исследования, но достаточно для того, чтобы убедить фармацевтические компании порыться в своих базах данных на предмет того, что могло бы решить проблему. Множество людей предоставлены сами себе, будучи заражёнными вирусами, которые по существу уникальны. Представьте себе, сколько полезной информации могут им дать медики. Я, наконец, посмотрела вверх; выражение её лица было сочувственным, с примесью нетерпения.

Я не откликнулась на такое предложение почувствовать стыд за свою неблагодарность. Я поставила себя в дурацкое положение, но у меня оставалось право задать вопрос.

— Всё это я понимаю. Просто мне подумалось, что возможно, я могу что‑то сделать. Говорите, то лекарство может помочь, а может и не помочь. Если бы я могла посодействовать борьбе с этой болезнью, я бы чувствовала…

— Что?

— Что я, скорее, человек, чем пассивное подопытное вместилище, в котором будут бороться между собой чудо‑лекарство и чудо‑вирус. Лучше…

Она кивнула.

— Я понимаю, но поверьте мне, вы не сможете сделать ничего, что изменило бы хоть что‑то. Просто следите за собой, как обычно. Не заболейте пневмонией. Не наберите и не потеряйте десять кило. Не делайте ничего необычного. Миллионы людей могут являться носителями этого вируса, и единственная причина, почему вы заболели, а они нет — чисто генетическая. Лечение будет точно таким же. Биохимия, которая определит, помогает вам лекарство или нет, не изменится, если вы начнете принимать витамины или перестанете есть фаст‑фуд. И я должна предупредить вас, что следование всяким «чудодейственным» диетам сделает только хуже. Шарлатаны, продающие их, должны сидеть в тюрьме.

Я пылко кивнула в знак согласия и почувствовала, как меня переполнила злость. Мошеннические способы лечения долгое время были моим проклятьем, хотя сейчас, впервые в жизни, я почти начала понимать других жертв Монте Карло, которые платят большие деньги за подобные вещи: безумные диеты, схемы медитации, ароматерапию, записи для самогипноза и тому подобное. Люди, торгующие этим мусором хуже циничных паразитов. И я всегда считала их клиентов либо по‑детски наивными, либо отчаявшимися до такой степени, когда разум уже не работает, но есть кое‑что еще. Когда на кону твоя жизнь, ты готов бороться за нее каждую секунду изо всех своих сил, жертвуя каждой копейкой, которую сможешь занять. Принимать по одной капсуле три раза в день — это недостаточно сложно, тогда как схемы наиболее проницательных мошенников достаточно трудоемки (или достаточно дороги), чтобы заставить жертв чувствовать, что они ведут именно такую борьбу, которая требуется, когда ты перед лицом смерти.

Этот общий гнев все прояснил. Мы, в конце концов, на одной стороне; я вела себя, как ребёнок. Я поблагодарила доктора Паккард за уделенное мне время, взяла рецепт и вышла.

Но по пути в аптеку я поймала себя на мысли, что хотела бы, чтобы она солгала мне, чтобы она сказала мне, что мои шансы значительно улучшатся, если я начну пробегать десять километров в день и есть сырые водоросли на завтрак, обед и ужин. Но затем я разозлилась на саму себя: неужели я правда хотела бы, чтобы меня обманывали для моего же блага? Если дело в ДНК, то дело в ДНК, и я должна хотеть услышать правду, даже если она мне неприятна, и должна быть благодарна, что медицина отказалась от прежней покровительственности и патернализма.

Мне было двенадцать, когда мир узнал о проекте Монте Карло.

Команда разработчиков биологического оружия, размещавшаяся в двух шагах от Лас‑Вегаса (к сожалению, того, что в Нью‑Мексико, а не того, что в Неваде) решила, что разработка вирусов — слишком сложная работа (особенно с учетом того, что все суперкомпьютеры заграбастали ребята из программы «Звездные войны»). Зачем привлекать сотни кандидатов наук, зачем вообще прилагать какие‑либо интеллектуальные усилия, если все, что нужно — это проверенное веками сотрудничество случайных мутаций и естественного отбора?

Конечно, значительно ускоренное.

Они создали систему, состоящую из трех частей: бактерии, вируса и цепочки модифицированных лимфоцитов человека. Стабильная порция генома вируса позволяла ему воспроизводить себя в бактерии, в то время как аккуратным повреждением энзимов, исправляющих ошибки транскрипции, достигалась ускоренная мутация оставшейся части вируса. В лимфоциты были внесены изменения, усиливающие репродуктивную способность поражающих их мутировавших вирусов, позволяя размножаться только тем вирусам, которые не могли использовать для этих целей бактерию.

Их задумкой было поместить несколько триллионов копий этой системы ряд за рядом в небольшой биологический игровой автомат, крутящийся в их нелегальной лаборатории, и просто ждать, пока удастся сорвать джекпот.

Исследование также включало лучшую систему защиты в мире, и пятьсот двадцать человек скрупулезно придерживались официальной процедуры день за днем, месяц за месяцем, ни на секунду не допуская невнимательности, лени или забывчивости. По‑видимому, никто даже не допускал вероятности такого.

Бактерия не должна была быть способной выжить вне искусственно созданных благоприятных лабораторных условий, но на помощь пришла мутация вируса, заменившая гены, вырезанные для того, чтобы сделать его уязвимым.

Они потеряли слишком много времени на неэффективные химикаты, пока наконец решились использовать ядерное оружие. К этому моменту из‑за ветра все их действия стали бессмысленными: это был год выборов, так что вариант стереть с лица земли полдюжины городов не рассматривался.

Согласно первым слухам мы все должны были умереть в течение недели. Я отчетливо помню панику, мародерство и череду самоубийств (видела по телевизору; конкретно наш район впал в состояние некого спокойного оцепенения). По всему миру было введено чрезвычайное положение. Самолеты разворачивали от аэропортов, корабли (покинувшие свои порты за месяцы до утечки) были сожжены в доках. Чтобы защитить общественный порядок и общественное здоровье, повсеместно вводились суровые законы.

Мы с Паулой месяц не ходили в школу и сидели дома. Я предлагала научить ее программированию, но ей это было не интересно. Ей хотелось поплавать, но все пляжи и бассейны были закрыты. Летом я наконец смогла взломать компьютер Пентагона — всего лишь систему закупки офисных принадлежностей, но Паула была очень впечатлена (никто из нас даже не догадывался, что скрепки настолько дорогие).

Мы не верили, что скоро умрем, по крайней мере, не в течение недели. И мы были правы. Когда стихла истерия, стало известно, что сбежали только вирус и бактерия. Без модифицированных лимфоцитов, улучшающих процесс отбора, в результате мутаций не могли появиться штаммы, вызвавшие первоначальные смерти.

Однако теперь по всему миру распространилась симбиотическая пара, бесконечно создающая новые мутации. Лишь крошечное количество всех произведенных штаммов заразны для людей, и лишь часть этого количество потенциально смертельна.

Всего лишь сто в год или около того.

Когда я ехала в поезде домой, куда бы я ни повернулась, мне в глаза светило солнце — оно отражалось от всех поверхностей в вагоне. Из‑за его слепящего света моя головная боль, которая неуклонно усиливалась весь день, стала почти невыносимой, поэтому я прикрыла глаза рукой и наклонила голову вниз. В другой руке я сжимала коричневый бумажный пакет с небольшим стеклянным флаконом, наполненным красно‑черными капсулами, которые спасут или не спасут мне жизнь.

Рак. Вирусный лейкоз. Я достала из кармана смятый отчет о биопсии и еще раз пролистала его. На последней странице не возник магическим образом счастливый конец — заключение онковирусологической экспертной системы об обнаружении надежного метода лечения. Там все еще был счет за проведенные анализы. Двадцать семь тысяч долларов.

Придя домой, я села и уткнулась в свой компьютер.

Два месяца назад, когда обычный ежеквартальный осмотр (требование компании медицинского страхования, жаждущей избавиться от невыгодных больных) выявил первые признаки болезни, я поклялась себе, что продолжу работать, продолжу жить так, словно ничего не изменилось. Меня совершенно не привлекала идея загулять на взятые в кредит деньги, отправиться в кругосветное путешествие или начать беспробудно пить. Это было бы то же самое, что признать свое поражение. Я отправлюсь в гребаное кругосветное путешествие, чтобы отпраздновать свое выздоровление, не раньше.

Мне нужно было выполнить целую кучу контрактов, а на счет за анализы уже начали набегать проценты. Не смотря на то, что мне нужно было отвлечься, не смотря на то, что мне нужны были деньги, я целых три часа просто сидела, размышляя о своей судьбе. Не особо утешало даже то, что по миру разбросано еще восемьдесят тысяч незнакомцев, которым так же не повезло.

И тут меня наконец поразила мысль. Паула. Если я подвержена этому заболеванию по генетическим причинам, то и она тоже.

В конце концов, будучи полными близнецами, мы поступили не так уж плохо, решив жить каждый собственной жизнью. Она ушла из дому в шестнадцать лет и путешествовала по Центральной Африке, снимая на кинокамеру дикую природу и, с куда большим риском, браконьеров. Потом поехала в Амазонию и невольно ввязалась там в борьбу за территории. После этого была некоторая неясность; она всегда старалась держать меня в курсе своих подвигов, но перемещалась она слишком быстро, чтобы моё инертное умозрительное видение за ней поспевало.

Я бы ни за что не уехала из страны; даже из дома ни разу за десять лет не переезжала.

Домой она приезжала изредка, по пути с одного континента на другой, но мы поддерживали электронную связь, если обстоятельства позволяли. (В боливийских тюрьмах спутниковые телефоны отбирают).

Все международные телекоммуникационные компании предлагают свои дорогостоящие услуги связи с теми, чьё местонахождение с точностью до страны заранее неизвестно. Из рекламы следует, что это невероятно сложная задача; на самом же деле местонахождение каждого спутникового телефона отражено в центральной базе данных, которая обновляется путём сбора информации со всех региональных спутников. Поскольку мне удалось добыть коды доступа, чтобы сверяться с этой базой, я могла звонить Пауле напрямую, где бы она ни была, без затрат на эти нелепые поборы. Это был вопрос больше ностальгии, нежели скупости; этот жалкий элемент взлома был символическим жестом, подтверждением того, что, несмотря на надвигающийся средний возраст, я ещё не стала неизлечимо законопослушной, консервативной и нудной.

Я давно автоматизировала этот процесс. Из базы данных следовало, что она в Габоне; моя программа подсчитала местное время, я рассудила, что 10:23 вечера — это достаточно тактично, и сделала вызов. Через несколько секунд она появилась на экране.

— Карен! Как дела? Выглядишь дерьмово. Ты же вроде должна была позвонить на прошлой неделе. Что случилось?

Изображение было вполне отчётливым, звук — чистым и неискажённым (волоконно‑оптические кабели в Центральной Африке, может, и редкость, но геостационарные спутники там — прямо над головой). Едва разглядев её, я с уверенностью поняла, что вирус её не коснулся. Она была права — я выглядела полумёртвой, а она как всегда была полна жизни. То, что она половину жизни провела на открытом воздухе, означало, что кожа у неё старилась намного быстрее, чем у меня, но она всегда сияла энергией, сознанием цели, и этим всё с лихвой компенсировалось.

Она находилась близко к объективу, так что мне почти не виден был задний план, но похоже было на хибару из стекловолокна, освещённую парой керосиновых ламп; шаг вперёд по сравнению с обычной палаткой.

— Прости, руки не доходили. Габон? Ты же вроде была в Эквадоре?

— Да, но я встретила Мохаммеда. Он ботаник. Из Индонезии. Правда, познакомились мы в Боготе; он ехал на конференцию в Мексике.

— Но…

— Почему Габон? Просто он туда направлялся. Здесь какая‑то плесень поражает зерновые, так что я не смогла устоять и поехала с ним…

Я кивнула, потеряв нить после десяти минут запутанных объяснений, не слишком в них вникая — месяца через три это станет историей древнего мира. Паула зарабатывала на жизнь как независимый научно‑популярный журналист, мотаясь по земному шару и занимаясь написанием журнальных статей и сценариев для телепрограмм на тему новых выявленных экологически неблагополучных мест. Если честно, у меня были большие сомнения, что такого рода экологическая болтовня в виде обзоров приносит планете какую‑то пользу, но её это, несомненно, делало счастливой. Я ей в этом завидовала. Я не могла бы жить такой жизнью, как она — неужели это женщина, какой могла бы стать и я?! Но тем не менее, мне было иногда больно видеть в её глазах этакую острую радость жизни, которой сама я не испытывала уже лет десять.

Мысли завели меня далеко, пока она говорила. Вдруг она спросила:

— Карен? Так ты расскажешь мне, что случилось?

Я колебалась. Поначалу я не хотела рассказывать это никому, даже ей, а теперь причина моего звонка показалась мне абсурдной — у неё не может быть лейкемии, это немыслимо. Потом, ещё даже не осознав, что я решилась, обнаружила, что уже перечисляю всё глухим, бесстрастным голосом. Со странным ощущением отрешённости смотрела я на изменяющееся выражение её лица; потрясение, жалость, потом вспышка страха — когда она осознала гораздо раньше меня, что именно означает для неё моё положение.

То, что последовало, было ещё более неловким и болезненным, чем я могла себе представить. Её участие ко мне было искренним, но она не была бы человеком, если бы неопределённость её собственного положения сразу на неё не обрушилась, и от осознания этого всё её беспокойство казалось наигранным и ненастоящим.

— У тебя хороший врач? Ему можно доверять?

Я кивнула.

— О тебе есть кому позаботиться? Хочешь, я приеду домой?

Я в раздражении помотала головой.

— Нет, у меня всё в порядке. За мной присматривают, меня лечат. Но тебе нужно как можно скорее провериться. — Я сердито посмотрела на неё. Я уже не верила, что у неё может быть вирус, но хотела обозначить, что позвонила, чтобы её предупредить, а не напрашиваться на сочувствие, и каким‑то образом это, наконец, до неё дошло. Она тихо сказала:

— Сегодня же обследуюсь. Прямо в город поеду. Договорились?

Я кивнула. Чувствовала изнеможение, но мне стало легче; на мгновение неловкость между нами исчезла.

— Дашь знать о результатах?

Она вытаращила глаза.

— Ну конечно.

Я опять кивнула. Ладно.

— Карен, будь осторожна. Береги себя.

— Обязательно. И ты тоже. — Я отключила связь.

Получасом позже я приняла первую капсулу и забралась в постель. Ещё через несколько минут мне в горло проник горький привкус.

Рассказать все Пауле было необходимо. Говорить Мартину было безумием. Мы с ним знакомы всего шесть месяцев, но я должна была догадаться, как он это воспримет.

— Переезжай ко мне. Я буду за тобой ухаживать.

— Мне не нужно, чтобы за мной ухаживали.

Он поколебался, но лишь слегка.

— Выходи за меня.

— Замуж? Зачем? Думаешь, я отчаянно в этом нуждаюсь перед смертью?

Он нахмурился.

— Не говори так. Я люблю тебя. Ты это понимаешь?

Я рассмеялась.

— Я не против, если меня жалеют. Говорят, это унижает, но я думаю, это вполне нормальная реакция. Только я не хочу жить с этим круглые сутки.

Я поцеловала его, но он всё ещё дулся. Хорошо хоть, я дождалась, когда мы закончим с сексом, а потом уже выдала эту новость; иначе он, видимо, обращался бы со мной как с фарфоровой куклой.

Он повернулся ко мне.

— Зачем ты себя истязаешь? Что ты хочешь доказать? Что ты сверхчеловек? Что тебе никто не нужен?

— Послушай. Ты с самого начала знал, что мне нужна независимость и своя жизнь. Что ты хочешь от меня услышать? Что я в восторге? Хорошо. Я в восторге. Но я всё тот же человек. Мне нужно всё то же. — Я провела рукой по его груди и сказала, как можно мягче, — Спасибо за предложение, но нет.

— Я для тебя ничего не значу, да?

Я застонала и прижала к лицу подушку. Подумала: «Захочешь снова меня трахнуть — разбуди. Это будет ответом на твой вопрос?» Правда, вслух этого не произнесла.

Через неделю мне позвонила Паула. У нее обнаружили вирус. Уровень лейкоцитов у нее был повышен, уровень эритроцитов — понижен. Цифры, которые она называла, были аналогичны моим месяц назад. Ей даже назначили то же лекарство. В этом не было ничего удивительного, но у меня возникло неприятное чувство, когда я поняла, что это означает: либо мы обе будем жить, либо мы обе умрем.

В последующие дни я была одержима осознанием этого факта. Это было похоже на Вуду, словно какое‑то проклятье из сказки или исполнение слов, произнесенных ею в ту ночь, когда мы стали сёстрами по крови. Нам никогда не снились одни и те же сны, мы определенно никогда не влюблялись в одних и тех же мужчин, а теперь нас словно наказывают за проявление неуважения к силам, связавшим нас вместе.

В глубине души я знала, что это бред. Силы, связавшие нас! Ментальные шумы, результат стресса — вот что это такое. Но правда была все так же жестока: биохимический аппарат вынес нам идентичный вердикт, несмотря на тысячи километров, разделяющие нас, несмотря на все усилия, которые мы приложили, чтобы разделить наши жизни вопреки генетическому единству.

Я попыталась погрузиться в работу. В какой‑то степени это сработало, если, конечно, бездумное оцепенение, вызванное тем, что я проводила перед терминалом по восемнадцать часов в день, можно назвать «сработало».

Я стала избегать Мартина, слишком тяжело было терпеть его назойливое беспокойство. Может, он и хотел как лучше, но у меня не было сил снова и снова оправдываться перед ним. В то же время, как не странно, мне ужасно недоставало наших споров. По крайней мере, сопротивление его чрезмерной материнской заботе заставляло меня чувствовать себя сильной, пусть даже и вопреки той беспомощности, которой он ожидал от меня.

Сначала я звонила Пауле каждую неделю, потом всё реже и реже. Мы должны были быть идеальными наперсницами; на самом деле, это было далеко не так. Нам было незачем разговаривать, каждая из нас слишком хорошо знала, что думает другая. Разговоры не давали чувства облегчения, только однообразное угнетающее ощущение узнавания. Мы пытались перещеголять друг друга, демонстрируя внешний оптимизм, но это было удручающе прозрачное усилие. В конце концов я подумала, что позвоню ей, когда будут хорошие новости, а до тех пор — какой в этом смысл? Видимо, она пришла к тому же выводу.

В детстве мы вынуждены были всё время быть вместе. Думаю, мы любили друг друга, мы всегда были в одном классе, нам покупали одинаковую одежду, дарили одинаковые подарки на Рождество и день рождения, мы всегда болели одновременно, одними и теми же болезнями, по одним и тем же причинам.

Когда она ушла из дома, я завидовала ей. Некоторое время мне было ужасно одиноко, но потом я ощутила прилив радости освобождения, поскольку поняла, что совсем не хочу следовать за ней, и я знала, что после этого наши жизни будут лишь отдаляться друг от друга.

Теперь оказалось, что всё это было иллюзией. Мы обе будем жить или умрём, и все усилия разорвать нашу связь были напрасными.

Примерно через четыре месяца после начала лечения, мои анализы крови стали улучшаться. Я ещё боялась, что надежды рухнут, и пыталась удержаться от преждевременного оптимизма. Я не решилась позвонить Пауле, не могло быть ничего хуже, чем если я заставлю её думать, что нас могут исцелить, а потом это окажется ошибкой. Даже когда доктор Паккард осторожно, почти нехотя, признала, что дела идут на лад, я сказала себе, что она, возможно, ослабила своё непоколебимо честное отношение и решила предложить мне какую‑то утешительную ложь.

Однажды утром, я проснулась ещё не уверенной, что выздоровела, но с ощущением, что мне надоело тонуть во мраке страха разочарования. Если я хочу полной уверенности, мне придётся быть несчастной всю оставшуюся жизнь, ведь всегда возможен рецидив, или появление совершенно нового вируса.

Это было холодное, тёмное, с проливным дождём, утро. Но, когда я, дрожа, встала с постели, я чувствовала себя более жизнерадостной, чем когда‑либо с тех пор, как всё это началось.

В электронном почтовом ящике было сообщение, помеченное как личное. Мне потребовалось полминуты чтобы вспомнить нужный пароль, и я дрожала всё сильнее.

Сообщение было от главного администратора Либревилльской общественной больницы. В нём мне приносили соболезнования по поводу смерти сестры и спрашивали, как следует распорядиться её телом.

Не знаю, каким было моё первое чувство. Вина. Смятение. Страх. Как она могла умереть, когда я была так близка к выздоровлению? Как я могла позволить ей умереть в одиночестве? Я отошла от компьютера, и прислонилась к холодной каменной стене.

Самым худшим было то, что я внезапно поняла, почему она молчала. Должно быть, она думала, что я тоже умираю. Мы обе больше всего боялись именно этого — умереть вместе, несмотря ни на что, как будто мы были одним целым.

Как могло это лекарство не помочь ей, но помочь мне? А оно мне помогло? На мгновение, я в приступе паранойи подумала, что, должно быть, в больнице подделали результаты моих анализов, и на самом деле, я на грани смерти. Однако, это было нелепо.

Тогда, почему же умерла Паула? Ответ на это мог быть только один. Нужно было ей вернуться домой, я должна была заставить её вернуться домой. Как я могла позволить ей оставаться там, в тропической стране Третьего мира, с ослабленным иммунитетом, в лачуге из стеклопластика, в антисанитарных условиях, возможно, без нормального питания? Мне следовало послать ей деньги, послать билет, надо было самой полететь туда и притащить её домой.

Вместо этого, я отстранилась от неё. Боясь, что мы обе умрём, боясь проклятия нашей тождественности, я позволила ей умереть в одиночестве.

Я попыталась заплакать, но что‑то меня остановило. Я сидела на кухне, всхлипывая без слёз. Я убила её своим суеверием и трусостью. Я не имела права жить.

Следующие две недели я пыталась решить юридические и административные проблемы смерти за границей. Паула завещала кремировать ее, но не указала где, поэтому я распорядилась доставить ее тело и ее вещи домой. На службе почти никого не было, наши родители умерли в автомобильной катастрофе еще десять лет назад, и, хотя у Паулы были друзья по всему миру, лишь немногие из них смогли приехать.

Зато пришел Мартин. Когда он обнял меня, я повернулась к нему и зло прошептала:

— Ты ее даже не знал. Какого черта ты здесь делаешь?

Он обиженно и озадаченно уставился на меня на мгновение, а затем ушел, не сказав ни слова.

Конечно же, я была счастлива, когда Паккард объявила, что я здорова, но моя неспособность радоваться открыто, должно быть, озадачила даже ее. Я могла бы рассказать ей о Пауле, но мне не хотелось выслушивать глупые банальности о том, как неразумно с моей стороны чувствовать вину за то, что я выжила.

Она была мертва. Я с каждым днем становилась все сильнее; часто меня переполняла вина и депрессия, но гораздо чаще я просто была в оцепенении. На этом все могло и закончиться.

Следуя инструкциям в завещании, я отослала большую часть ее вещей: блокноты, диски, аудио‑ и видеозаписи — ее агенту, чтобы тот передал их редакторам или продюсерам, которых они смогут заинтересовать. Остались только одежда, горстка украшений и косметики и еще немного всякой всячины. Включая небольшой стеклянный флакон с красно‑черными капсулами.

Не знаю, что на меня нашло, но я выпила одну капсулу. У меня осталось полдюжины своих, и, когда я спросила, нужно ли мне принимать их, Паккард пожала плечами и сказала, что вреда мне от этого не будет.

Она не оставила послевкусия. Каждый раз, когда я глотала одну из своих, через минуту я чувствовала горький вкус.

Я открыла еще одну капсулу и высыпала немного порошка на язык. Порошок был абсолютно безвкусным. Я бросилась к собственным запасам и сделала то же самое; вкус оказался настолько мерзким, что у меня из глаз полились слезы.

Я очень сильно старалась не делать поспешных выводов. Я отлично знала, что фармацевтические компании часто примешивают вспомогательные вещества, и не обязательно все время одни и те же, но зачем использовать для этих целей что‑то горькое? Нет, это был вкус самого лекарства. На флаконах было одно и то же наименование производителя и один и тот же логотип. Одна и та же торговая марка. Одно и то же название. Одно и то же официальное химическое наименование активного вещества. Одинаковый код продукта, вплоть до последней цифры. Отличался только номер серии.

Первым объяснением, пришедшим мне на ум, была коррупция. Хоть я и не могла вспомнить подробностей, но я точно читала о примерно дюжине случаев, когда в развивающихся странах из‑за чиновников системы здравоохранения фармацевтические препараты начинали перепродаваться на черном рынке. А разве есть лучший способ скрыть кражу, чем заменить украденный продукт чем‑то другим — чем‑то дешевым, безвредным и абсолютно бесполезным? На самих желатиновых капсулах нет ничего, кроме логотипа изготовителя, и, так как компания, скорее всего, производит, как минимум, тысячу различных лекарств, будет не очень сложно найти что‑то дешевое того же размера и цвета.

Я понятия не имела, что мне делать с этой теорией. Какие‑то неизвестные бюрократы в далекой стране убили мою сестру, но шансы узнать, кто они, не говоря уже о том, чтобы привлечь их к ответственности, были ничтожно малы. Даже если бы у меня были реальные убийственные доказательства, на что я максимум могла надеяться? На предъявление осторожно сформулированного протеста от одного дипломата другому?

Я заказала анализ одной из капсул Полы. Это стоило мне целое состояние, но я уже настолько погрязла в долгах, что мне было все равно.

Это оказалась смесь растворимых неорганических соединений. Там не было ни следа вещества, указанного на этикетке, да и вообще не было ничего, обладающего хоть малейшей биологической активностью. Это был не дешевый выбранный случайным образом суррогат.

Это было плацебо.

Я несколько минут стояла с распечаткой в руке, пытаясь примириться с тем, что это означает. Я могла бы понять простую жадность, но здесь была чрезвычайно бесчеловечная жестокость, которую я не могла заставить себя проглотить. Должно быть, кто‑то просто допустил ошибку. Люди не могут быть настолько бессердечными.

Затем я вспомнила слова доктора Паккард. «Просто следите за собой, как обычно. Не делайте ничего необычного».

Нет, доктор. Конечно, доктор. Не хотелось бы испортить результаты эксперимента беспорядочными внешними неконтролируемыми факторами.

Я связалась с одним из лучших в стране журналистов, занимающихся расследованиями. Мы договорились о встрече в небольшом кафе на окраине города.

Я выехала туда напуганная, злая и ликующая, думая, что у меня в руках сенсация века, настоящая бомба, считая себя Мэрил Стрип в роли Карен Силквуд. Мне кружили голову мысли о сладкой мести. Чьи‑то головы точно полетят с плеч.

Никто не пытался столкнуть меня с дороги. В кафе было безлюдно, а официант почти не слушал наш заказ, не говоря уже о нашем разговоре.

Журналистка была очень любезна. Она спокойно объяснила мне суровую правду жизни.

Чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией, вызванной катастрофой Монте Карло, было принято множество нормативных актов, и множество нормативных актов было отменено. Необходимо было в срочном порядке разработать новые лекарства от новых болезней, и лучшим способом обеспечить это было убрать обременительные правила, из‑за которых клинические испытания были так сложны и дороги.

При прежних двусторонних слепых испытаниях ни пациент, ни исследователь не знали, кто получает лекарство, а кто — плацебо; информацию хранила в секрете третья сторона (или компьютер). Впоследствии можно было принять во внимание улучшения, наблюдавшиеся у пациентов, получавших плацебо, и оценить реальную эффективность препарата.

У этого традиционного подхода есть два небольших недостатка. Во‑первых, пациенты подвергаются большому стрессу, когда знают, что получат лекарство, которое может спасти им жизнь, лишь с вероятностью пятьдесят процентов. Конечно, лечебная и контрольная группы подвергаются одинаковому стрессу, но, когда в перспективе лекарство наконец выйдет на рынок, это вызовет большие сомнения в полученных данных. Какие побочные эффекты реальны, а какие связаны с неуверенностью пациентов?

Во‑вторых, и что гораздо более серьезно, становилось все сложнее найти желающих участвовать в испытаниях с плацебо. Когда ты умираешь, тебе плевать на научные методы. Ты хочешь иметь максимальный шанс выжить. Если нет известных надежных методов лечения, то пойдут и непроверенные лекарства. Но зачем сокращать свои шансы вдвое ради того, чтобы удовлетворить одержимость каких‑то технократов?

Конечно, в старые добрые времена медицина могла диктовать необразованным людишкам свои правила: принимай участие в двустороннем слепом исследовании или иди и умирай. СПИД все изменил, на черном рынке прямо из лабораторий стали появляться новейшие неиспытанные лекарства, а сама проблема становилась все более политизированной.

Решение обеих проблем было очевидным.

Лгать пациентам.

Никакого закона, объявляющего тройные слепые исследования легальными, принято не было. В противном случае, люди могли заметить и поднять суматоху. Вместо этого после катастрофы в качестве одной из реформ были отменены все законы, из‑за которых подобные исследования могли считаться нелегальными. По крайней мере, так это выглядело — теперь ни у одного суда не было возможности вынести за это приговор.

— Как врачи могут делать такое? Вот так лгать! Как они могут оправдывать это, даже перед собой?

Она пожала плечами.

— А как они оправдывали двусторонние слепые исследования? Хороший медицинский исследователь больше заботится о качестве данных, чем о жизнях людей. И если считать двусторонние слепые исследования хорошими, то тройные слепые исследования лучше. Результаты гарантированно будут лучше, понимаете? А чем лучше будет оценено лекарство сейчас, тем больше жизней будет спасено в долгосрочной перспективе.

— Да блин! Эффект плацебо не настолько действенен. Он не так уж важен! Ну и что, даже если его и не принимать во внимание? В любом случае, можно сравнить между собой два потенциальных метода лечения. Так вы узнаете, какой из методов спасет больше жизней, не прибегая к плацебо…

— Так иногда делают, но более престижные журналы смотрят на такие исследования свысока; их практически не публикуют…

Я уставилась на нее.

— Как вы можете знать это всё и ничего не делать? СМИ могли бы обнародовать это! Если бы люди знали, что происходит…

Она слабо улыбнулась.

— Я могла бы опубликовать наблюдение о том, что сейчас такая деятельность теоретически легальна. Так уже делали другие, и никакой шумихи это не вызвало. Но если я напечатаю конкретные факты о реальном тройном слепом испытании, мне грозит штраф в полмиллиона долларов и двадцать пять лет тюрьмы за создание угрозы для общественного здоровья. Не говоря уже о том, что сделают с моим издателем. Все те чрезвычайные законы, принятые для того, чтобы справиться с утечкой Монте Карло, до сих пор действуют.

— Но это было 20 лет назад!

Она допила свой кофе и встала.

— Помните, что в то время говорили эксперты?

— Нет.

— Эффекты будут с нами на протяжении ещё многих поколений.

У меня ушло четыре месяца, чтобы проникнуть в сеть производителя препарата.

Я подключилась к информационным потокам нескольких сотрудников компании, работающим из дома. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, кто из них хуже всех разбирается в компьютерах. Настоящий чайник, использующий программное обеспечение за десять тысяч долларов, чтобы делать то, с чем среднестатистический пятилетний ребенок справится при помощи пальцев. Я наблюдала за его глупыми реакциями на сообщения об ошибках, выдаваемые программой. Он был просто даром с небес — просто ничего не понимал в компьютерах.

А самое главное — он постоянно играл в утомительно неоригинальные порнографические видеоигры.

Если бы компьютер сказал: «Прыгай!», он бы ответил: «Обещаешь никому не рассказывать?»

Мне понадобилось две недели, чтобы минимизировать количество действий, которые ему предстояло выполнить: сначала было семьдесят нажатий клавиш, но постепенно я уменьшила их количество до двадцати трех.

Я дождалась, когда на его экране появилось наиболее компрометирующее изображение, затем приостановила его подключение к сети и заняла его место.

«КРИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМНАЯ ОШИБКА! ДЛЯ ВОССТАНОВЛЕНИЯ НАЖМИТЕ СЛЕДУЮЩУЮ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ КЛАВИШ:»

Первую попытку он запорол. Я включила сигнал тревоги и повторила запрос. Со второго раза у него получилось.

Благодаря первой комбинации клавиш, которую я заставила его нажать, его компьютер вышел из операционной системы и вошел в отладчик микрокода процессора. Последовавший за этим шестнадцатеричный код — полная тарабарщина для него — являлся крошечной программкой, слившей всю память компьютера по линиям передачи данных прямо в мой ноутбук.

Если бы он рассказал кому‑нибудь здравомыслящему о том, что случилось, сразу бы возникли подозрения. Но разве стал бы он рисковать получить вопрос, что именно он делал, когда появилась ошибка? Я в этом сомневалась.

У меня уже были его пароли. Внедренный в память компьютера алгоритм сообщил мне, как отвечать на запросы безопасности сети. Я вошла.

Остальная их защита была банальна, по крайней мере, там, где были сосредоточены мои цели. Данные, которые могли бы быть полезны их конкурентам, были хорошо защищены, но я не собиралась красть секреты их новейшего лекарства от геморроя.

Я могла сильно им навредить. Заменить их резервные копии каким‑нибудь хламом. Сделать так, что их счета будут постепенно уходить от реальности, пока реальность не настигнет их в форме банкротства или обвинения в мошенничестве с налогами. Я придумала тысячу вариантов: от простого уничтожения данных до неторопливой коварнейшей коррупции.

Но я сдержала себя. Я знала, что скоро борьба станет политической, и любая мелкая месть с моей стороны будет раскопана и использована для того, чтобы дискредитировать меня и подорвать мое дело.

Так что я сделала только то, что было абсолютно необходимо.

Я нашла файлы, содержащие имена и адреса людей, неосознанно принявших участие в тройных слепых испытаниях продукции компании. Я убедилась, чтобы все они узнали, что с ними сделали. В списке было более двухсот тысяч человек со всего мира. Но я обнаружила большой взяточный фонд, который легко покрыл все расходы на связь.

Скоро весь мир узнает наш гнев, разделит наше горе и негодование. Но половина из нас были больны или умирали, поэтому моей первой целью было спасти тех, кого смогу, прежде чем раздадутся первые шепотки протеста.

Я нашла программу, которая определяла выдачу лекарства или плацебо. Программа, которая убила Паулу, и тысячи других ради чистоты эксперимента.

Я изменила ее. Очень небольшое изменение. Я добавила еще одну ложь.

Все отчеты, генерируемые программой будут продолжать утверждать, что половине пациентов, участвующих в клинических испытаниях были даны плацебо. Десятки исчерпывающих, впечатляющих файлов по‑прежнему будут созданы, содержащие данные полностью согласуемые с этой ложью. Только один маленький файл, никогда не читаемый людьми, будет отличаться. Файл управления роботами сборочной линии. Файл будет инструктировать роботов вкладывать лекарство в каждый флакон каждой партии.

От трехстороннего слепого эксперимента к четырехстороннему слепому. Еще одна ложь, исправляющая другие, пока весь этот обман наконец не закончится.

Мартин пришел повидать меня.

— Я слышал о том, что ты делаешь. П.В.М. «Правда в медицине», — он достал из кармана газетную вырезку. — «Новая активная организация, посвятившая себя искоренению шарлатанства, мошенничества и обмана как в альтернативной, так и в традиционной медицине». Отличная идея.

— Спасибо.

Он помялся.

— Я слышал, вам нужны еще добровольцы. Для помощи в офисе.

— Верно.

— Я смог бы найти часа четыре в неделю.

Я засмеялась.

— О, правда смог бы? Что ж, спасибо большое, но я думаю, мы и без тебя справимся.

На мгновение я подумала, что он собирается уйти, но потом он сказал, не столько обиженно сколько растерянно.

— Вам нужны добровольцы или нет?

— Да, но…

Но что? Если он смог проглотить свою гордость и предложить свои услуги, то и я смогу проглотить свою и принять его помощь.

Я записала его на среду после обеда.

Время от времени мне снятся кошмары о Пауле. Я просыпаюсь, чувствуя запах пламени свечи, уверенная, что Паула стоит в темноте рядом с моей подушкой, снова девятилетний ребенок с торжественностью во взгляде, зачарованный нашей странной обстановкой.

Но этот ребёнок не может преследовать меня. Она никогда не умирала. Она выросла, причем выросла вдали от меня, и она боролась за нашу независимость друг от друга намного сильнее, чем я. Что если бы мы умерли в один и тот же час? Это бы ничего не значило, ничего не изменило. Ничто не повернуло бы время вспять, не лишило бы нас наших раздельных жизней, наших раздельных достижений и неудач.

Я осознала, что наша кровавая клятва, которая казалась мне такой зловещей, была для Паулы не более чем шуткой, ее способом посмеяться над самой идеей, что наши судьбы могут быть связаны. Как я могла так долго не понимать этого?

Но меня это не удивило. Правда и свидетельство ее победы были в том, что я никогда не знала её по‑настоящему.

Перевод: любительский

РОВ

Аннотация:

(The Moat) — 1991год.

Он работает в небольшой собственной адвокатской конторе и специализируется на защите и помощи беженцам и эмигрантам. Но не все это понимают, для многих и очень многих это неприемлимо…

Я прихожу в офис первым, чтобы счистить нарисованные за ночь граффити до прихода клиентов. Это не сложно: все внешние поверхности у нас с облицовкой, так что достаточно просто жёсткой щётки и тёплой воды. Закончив, я понимаю, что едва помню, что там было написано. Я уже достиг той стадии, когда могу смотреть на лозунги и оскорбления, даже не читая их.

То же самое и с другими мелкими попытками запугивания: сначала это шок, но в конце концов они превращаются в раздражающие помехи. Граффити, телефонные звонки, письма с угрозами. Мы получали мегабайты автоматизированной брани через электронную почту; но это, по крайней мере, оказалось легко исправить. Мы установили новейшее защитное программное обеспечение и предоставили ему несколько примеров сообщений, которые предпочли бы не получать.

Мне доподлинно не известно, кто стоит за всем этим, но догадаться несложно. Существует группа, называющая себя «Крепость Австралия». Они развешивают на автобусных остановках постеры: грязные карикатуры на меланезийцев, изображающие каннибалов, украшенных человеческими костями, склонившихся над котлами с варевом из вопящих белых младенцев. Когда я впервые увидел такой постер, я решил, что это реклама выставки «Расистские комиксы девятнадцатого века», некое научное разоблачение грехов далёкого прошлого. Когда я наконец понял, что смотрю на настоящую современную пропаганду, я не знал, что чувствовать: отвращение или радость от того, что она абсолютно сыра и непродуманна. Я решил, что пока враждебные по отношению к беженцам группы будут оскорблять человеческий разум таким дерьмом, вряд ли они найдут большую поддержку среди экстремистов.

Одни острова Тихого океана теряют свои земли медленно, год за годом; другие быстро разрушаются так называемыми парниковыми бурями. Я слышал множество споров насчёт точного определения термина «экологический беженец», но, когда твой дом буквально исчезает в пучине океана, тут уж не остаётся никакой двусмысленности. И несмотря на это, чтобы протащить каждое заявление о присвоении статуса беженца через мучительные бюрократические процедуры, по‑прежнему требуется юрист. «Мэтисон&Сингх» — далеко не единственная в Сиднее контора, оказывающая подобного рода услуги, но, по какой‑то причине, нас единственных изоляционисты выбрали в качестве объекта своей агрессии. Возможно, это подготовка: уверен, требуется гораздо меньше храбрости, чтобы измазать краской переоборудованный таунхаус в Ньютауне, чем совершить нападение на сверкающую офисную башню на улице Маккуори, ощетинившуюся средствами безопасности.

Иногда это угнетает, но я стараюсь не терять чувство перспективы. Милая «Крепость Австралии» никогда не станет чем‑то большим, чем кучкой бандитов и хулиганов, являющуюся значительной помехой, но ничего не представляющую из себя в политическом смысле. Я видел их по телевизору: иногда маршируют вокруг своих тренировочных лагерей в дизайнерском камуфляже, иногда сидят в аудиториях и смотрят записи речей своего гуру — Джека Келли или (не замечая иронии) сообщения о международной солидарности от схожих организаций в Европе или Северной Америке. Они получают широкое освещение в средствах массовой информации, но, по‑видимому, это не сильно сказывается на темпах вербовки. Это как с шоу уродов: всем нравится смотреть, но никто не хочет участвовать.

Пару минут спустя приходит Ранджит с компакт‑диском, всем своим видом показывая, что с трудом идёт под тяжестью диска. Последние поправки в регламент УВКБ ООН. Это будет долгий день.

Я застонал. У меня сегодня ужин с Лорейн. Почему мы просто не засунем эту чёртову штуку в «LEX» и не запросим резюме?

И лишиться лицензии при следующей проверке? Нет, спасибо. У Ассоциации юристов строгие правила относительно использования псевдоинтеллектуальных программ — боятся, что иначе девяносто процентов их членов останутся без работы. Ирония в том, что для проверки экспертных систем организаций на предмет знания того, чего им знать не положено, они сами используют внедрённое программное обеспечение, обладающее всеми этими запрещёнными знаниями.

Фирм двадцать, не меньше, обучили свои системы даже налоговому праву.

Конечно. У них же есть программисты с семизначной зарплатой, способные замести следы. Он швырнул мне диск. Выше нос. Я быстренько просмотрел дома — там есть парочка хороших решений. Нужно только добраться до параграфа 983.

* * *

— Сегодня на работе я видела кое‑что очень странное.

— Да? — Меня сразу затошнило. Лорейн — судмедэксперт. Когда она говорит «странно», это, скорее всего, означает, что разжиженные ткани какого‑то трупа не такого цвета, как обычно.

— Я исследовала вагинальный мазок женщины, изнасилованной сегодня рано утром, и…

— О, пожалуйста.

Она нахмурилась.

— Что? Ты не позволяешь мне говорить о вскрытиях, ты не позволяешь мне говорить о пятнах крови. Ты же всегда рассказываешь мне о своей скучной работе.

— Прости. Продолжай. Просто говори потише. — Я оглядываю ресторан. Пока вроде бы никто не глазеет, но я знаю по собственному опыту, что в обсуждениях генитальных выделений есть что‑то такое, из‑за чего они, кажется, разносятся дальше, чем любой другой разговор.

— Я исследовала этот мазок. В нём были видны сперматозоиды, тест на другие компоненты семени оказался положительным, так что нет никаких сомнений, что у этой женщины был половой акт. Ещё я обнаружила следы белков сыворотки крови, не соответствующие её группе крови. Пока что всё ожидаемо, правда? Но когда я сделала анализ ДНК, единственным обнаруженным генотипом оказался генотип жертвы.

Она смотрит на меня многозначительно, но значение ускользает от меня.

— Что тут необычного? Ты всегда мне говорила, что с ДНК‑тестами могут быть проблемы. Образцы бывают грязными или разложившимися.

Она нетерпеливо меня прерывает.

— Да, но я не говорю о каких‑то трехнедельных образцах с окровавленного ножа. Этот образец был взят через полчаса после совершения преступления. Он доставлен мне для анализа спустя пару часов. Я видела неповрежденных сперматозоидов под микроскопом; если бы я добавила нужные питательные вещества, они бы поплыли перед моими глазами. Это не то, что я бы назвала деградацией.

— Ладно. Ты эксперт, поверю тебе на слово: образец не был разложившимся. Как тогда это объяснить?

— Я не знаю.

Чтобы не чувствовать себя полным идиотом, пытаюсь воскресить в памяти хоть что‑то из курса судебной медицины, прослушанного десять лет назад в рамках лекций по уголовному праву.

— Может, у насильника просто не было таких генов, которые ты искала? Вроде же вся суть в том, что они изменчивы?

Она вздыхает.

— Разные по длине. Полиморфизм длин рестрикционных фрагментов (ПДРФ). Это не то, что люди могут иметь, а могут не иметь. Это отрезки одинаковой последовательности, повторенной много раз; число повторений варьируется у разных людей. Послушай, это очень просто: рубим ДНК рестриктазой и помещаем смесь фрагментов на гель‑электрофорез; чем меньше фрагмент, тем быстрее он преодолевает гель, таким образом, всё сортируется по размеру. Затем переносим размазанный образец из геля на мембрану, чтоб зафиксировать, добавляем радиоактивные метки, маленькие кусочки комплементарной ДНК, которая только свяжется с фрагментами, которые нас интересуют. Делаем контактную фотографию радиации, чтобы показать места связи этих меток, т. е. в итоге получаем серию групп, одна группа для каждой длины фрагмента. Ты меня слушаешь?

— Более‑менее.

— В общем, структура мазка и структура образца крови женщины были абсолютно идентичны. Не было никаких дополнительных групп от насильника.

Я хмурюсь:

— Что это значит? Его профиль не обнаружился в пробе или совпал с её профилем? А что, если он — близкий родственник?

Она качает головой:

— Начнём с того, что различия слишком малы даже для брата, который, возможно, унаследовал тот же самый профиль ПДРФ. Кроме того, различия в белках сыворотки крови практически исключают возможность того, что это член семьи.

— Тогда какие ещё варианты? У него нет профиля? Действительно ли абсолютно у всех есть эти последовательности? Ну не знаю, может бывает какая‑то редкая мутация, когда они отсутствуют полностью?

— Вряд ли. Мы рассматриваем десять различных ПДРФ. Каждого из них у нас у всех по два экземпляра: по одному от каждого из родителей. Вероятность того, что у кого‑то возникли двадцать независимых друг от друга мутаций…

— Я уловил суть. Ладно, это загадка. Так что ты будешь делать дальше? Должны же быть какие‑то другие опыты, которые ты могла бы попробовать провести.

Она пожимает плечами.

— Предполагается, что мы делаем только официально требуемые тесты. Я сообщила о результатах, и никто не сказал: «Бросай всё и вытаскивай полезные данные из того образца». В этом деле пока нет подозреваемых, по крайней мере, мы не получали образцов для сравнения. Так что всё это — чистая теория.

— То есть, после того, как ты мне здесь десять минут ездила по ушам, ты собираешься просто забыть об этом? Не верю. Где твоё научное любопытство?

Она смеется:

— У меня нет времени для такой роскоши. Мы — конвейер, а не научно‑исследовательская лаборатория. Знаешь, сколько образцов мы обрабатываем за день? Я не могу делать посмертные описания для каждой пробы, которая не дает однозначные результаты.

Принесли наш заказ. Лорейн с аппетитом набросилась на свою еду, я начал ковыряться в своей. Набив полный рот, она невинно говорит мне:

— То есть не в рабочее время.

* * *

Я смотрю в телевизор с растущим недоверием.

— То есть вы утверждаете, что хрупкая экология Австралии просто не выдержит дальнейшего роста численности населения?

Сенатор Маргарет Алвик — лидер организации «Зеленого Альянса». Их слоган:

«Один мир, одно будущее».

По крайней мере, был таким, когда я в последний раз голосовал за них.

— Совершенно верно. Наши города сильно перенаселены; урбанизация посягает на важнейшие естественные среды обитания; становится всё сложнее найти новые источники воды. Разумеется, естественный прирост населения также необходимо контролировать, но гораздо большим бременем является иммиграция. Очевидно, чтобы взять под контроль рождаемость, потребуются сложные политические инициативы, которые растянутся на десятилетия, в то время как приток мигрантов — это тот фактор, который можно отрегулировать очень быстро. Законопроект, который мы представляем, в полной мере использует эти гибкие механизмы.

— В полной мере использует эти гибкие механизмы. Что это означает? Захлопнем двери и разведем мосты? Многие комментаторы выразили удивление, что касательно этого вопроса «зелёные» оказались на той же стороне, что и некоторые наиболее экстремальные ультраправые группировки.

Сенатор хмурится.

— Да, но это бессмысленное сравнение. У нас совершенно разные мотивы. В первую очередь, это нарушение экологического баланса, вызванное проблемами беженцев. Большая нагрузка на нашу хрупкую окружающую среду, вряд ли полезна в долгосрочной перспективе, так? Ради блага наших детей, мы должны сохранить то, что имеем.

На экране появились субтитры: «Обратная связь включена».

Я нажал кнопку «Взаимодействие» на пульте, быстро собрался с мыслями и заговорил в микрофон.

— А что теперь делать этим людям? Куда им идти? Их окружающая среда не просто «хрупкая» или «уязвимая», это зона бедствия! Откуда бы ни прибыли беженцы, держу пари, там перенаселение наносит гораздо больший урон, чем здесь.

Мои слова понеслись по оптоволоконным кабелям в студийный компьютер с сотнями тысяч слов других зрителей. Через секунду или две все полученные вопросы интерпретируют, стандартизируют, оценят их значимость и юридические последствия, а затем отсортируют их по популярности.

Репортер на экране говорит:

— Итак, сенатор, похоже зрители проголосовали за рекламную паузу, поэтому спасибо вам за уделенное время.

— Не за что.

* * *

Раздеваясь, Лорейн говорит:

— Ты же не забыл о своих уколах, да?

— Что? И рискнуть потерять мою восхитительную физическую форму? Один из побочных эффектов инъекций контрацептивов — это увеличение мышечной массы, хотя, по правде говоря, это едва заметно.

— Просто проверяю.

Она выключает свет и забирается в постель. Мы обнимаемся, ее кожа холодная, как мрамор. Она нежно целует меня, а затем говорит:

— Мне не хочется сегодня заниматься любовью. Просто обними меня, ладно?

— Ладно.

Она какое‑то время молчит, а потом говорит:

— Прошлым вечером я провела еще несколько исследований того образца.

— Да?

— Я отделила некоторые из сперматозоидов, и попыталась получить профиль ДНК из них. Но все это было пустым, кроме какого‑то слабого не специфичного связывания в самом начале. Это как если бы ферменты рестрикции даже не разрезали ДНК.

— И что это означает?

— Я пока не уверена. Сначала я подумала, что это результат какого‑то вмешательства: возможно, тот парень инфицировал себя искусственно созданным вирусом, который проник в стволовые клетки костного мозга и семенники и вырезал все последовательности, которые мы используем при профилировании.

— М‑да. Не слишком экстремально? Почему бы просто не использовать презерватив?

— Ну да. Большинство насильников так и поступают. В любом случае, полностью вырезать последовательности ради того, чтобы избежать разоблачения, глупо. Гораздо лучше внести случайные изменения: это внесет неразбериху, сорвет тесты, но, в то же время, будет не так очевидно.

— Но если мутация слишком неправдоподобна, а намеренно удалять последовательности глупо, то что остаётся? Последовательностей же нет, так? Ты же это доказала.

— Погоди, есть ещё кое‑что. Я попыталась амплифицировать ген с помощью полимеразной цепной реакции. У всех генов есть общие черты. На самом деле, у генов каждого живого существа на этой планете, вплоть до дрожжей, есть что‑то общее.

— И?

— Ничего. Ни следа.

По моей коже поползли мурашки, но я засмеялся.

— Что ты пытаешься сказать? Он пришелец?

— Со сперматозоидами, выглядящими, как человеческие, и человеческим белком крови? Сомневаюсь.

— Что, если эти сперматозоиды каким‑то были образом деформированы? Я имею в виду, не деградировали из‑за какого‑то воздействия, а с самого начала были ненормальными? Генетически повреждёнными. Отсутствуют части хромосом?

— На мой взгляд, они выглядят совершенно здоровыми. И я видела эти хромосомы, они тоже кажутся нормальными.

— За исключением того факта, что, похоже, они не содержат никаких генов.

— Ни одного из тех, которые я искала; это совсем не значит, что их нет вообще. — Она пожирает плечами. Возможно, образцы чем‑то загрязнены, чем‑то, что связывается с ДНК, блокируя действие полимеразы и рестриктазы. Не знаю, почему это воздействует только на ДНК насильника… Но разные типы клеток проницаемы для различных веществ. Нельзя исключать и такой вариант.

Я засмеялся. Столько суеты, а оказалось то, что я предполагал в первую очередь? Загрязнение?

Она колеблется.

— У меня есть другая теория. Но у меня пока не было возможности её проверить. Нет необходимых реагентов.

— Продолжай.

— Она немного притянута за уши.

— Больше чем пришельцы и мутанты?

— Может быть.

— Я слушаю.

Она заерзала в моих объятиях.

— Ты же знаком со структурой ДНК: две сахаро‑фосфатные спирали, соединённые парами оснований, содержащих генетическую информацию. В природе парами оснований являются аденин и тимин, цитозин и гуанин. Но люди смогли синтезировать другие основания и внедрить их в ДНК и РНК. А на рубеже веков группа учёных из Берна даже создала целую бактерию, использующую нестандартные основания.

— Хочешь сказать, они переписали генетический код?

— И да, и нет. Они сохранили код, но изменили кодовый набор символов, просто заменили каждую старую основу, причём везде. Самым трудным было не создать нестандартную ДНК, а приспособить остальные клетки к её распознаванию. Должны были быть изменены рибосомы, преобразующие РНК в протеины, и им пришлось переделать почти все энзимы, взаимодействовавшие с ДНК или РНК. К тому же, нужно было найти способ создания новой клеточной основы. И, конечно, все эти изменения должны были быть закодированы в генах. Смысл этого эксперимента был в том, чтобы избежать опасений, связанных с методами искусственных ДНК, ведь если бы произошла утечка этих бактерий, их гены никогда не проникли бы ни в какие природные штаммы, никакой организм не смог бы их использовать. И всё равно, вся эта идея оказалась неэкономичной. Нашлись более дешёвые способы, соответствующие новым требованиям безопасности, а работа над преобразованием каждого нового вида бактерий, который мог бы потребоваться биотехнологам, была слишком масштабной и тяжёлой.

— И к чему ты клонишь? Говоришь, эти бактерии всё ещё где‑то здесь? У этого насильника какое‑то мутантное венерическое заболевание, которое путает ваши тесты?

— Нет, нет. Забудь про эти бактерии. Представь, что кто‑то пошёл дальше, и проделал то же самое с многоклеточными организмами.

— А что, кто‑то это сделал?

— Не в открытую.

— Думаешь, кто‑то тайно проделал это на животных? А что потом? Опыты с людьми? Ты думаешь, кто‑то вырастил человеческое существо с альтернативной ДНК? Я с ужасом посмотрел на неё. Это — самая отвратительная вещь, какую я когда‑нибудь слышал.

— Не стоит так волноваться. Это просто теория.

— Но какие бы они были? Чем бы питались? Они смогли бы есть обычную пищу?

— Конечно. Все их белки состояли бы из тех же аминокислот, что и наши. Им бы пришлось синтезировать из прекурсоров в пище нестандартные основы, но обычным людям приходится синтезировать стандартные основы, так что в этом нет ничего такого. Если бы все детали были тщательно проработаны, если бы все гормоны и ферменты, связывающиеся с ДНК, были надлежащим образом модифицированы, эти люди совершенно не были бы больны или уродливы. Они бы выглядели абсолютно нормально. Девяносто процентов клеток их тела были бы точно такими же, как наши.

— Но зачем вообще это делать? Бактерии были созданы с определенной целью, а какое мыслимое преимущество даст человеку обладание нестандартной ДНК? Кроме возможности обманывать криминалистические тесты?

— У меня есть одна мысль: у них был бы иммунитет к вирусам. К любым вирусам.

— Почему?

— Потому что вирусу нужен клеточный механизм, работающий с обычными ДНК и РНК. Вирусы по‑прежнему смогли бы проникать в клетки таких людей, но, будучи внутри, они были бы неспособны размножаться. В клетке, полностью приспособленной к новой системе, вирус, состоящий из стандартных основ, будет просто бессмысленным мусором. Ни один из вирусов, поражающих обычных людей, не смог бы навредить тому, у кого нестандартная ДНК.

— Ладно, пусть эти гипотетические специально выведенные дети не могут заболеть гриппом, СПИДом или герпесом. И что? Тот, кто действительно хочет уничтожить вирусные заболевания, сконцентрировался бы на методах, подходящих для всех: дешевых лекарствах и вакцинах. Какая польза от этой технологии в Заире или Уганде? Это просто смешно! Ну сколько людей, по их мнению, захотят заводить детей таким способом, даже если смогут себе это позволить?

Лорейн странно смотрит на меня, а затем говорит:

— Очевидно, это только для богатой элиты. Что касается других способов борьбы: вирусы мутируют. Появляются новые штаммы. Со временем любое лекарство или вакцина могут потерять свою эффективность. А такой иммунитет навсегда. Никакие мутации не смогут создать вирус, состоящий из чего‑либо иного, кроме старых основ.

— Конечно, но эта «богатая элита» с пожизненным иммунитетом — в основном к заболеваниям, которые они и без того имели мало шансов подхватить — она же не сможет иметь детей, так ведь? Не обычным способом?

— Смогут, но только с себе подобными.

— Только с себе подобными. Что ж, лично мне кажется, что это довольно серьезный побочный эффект.

Она смеется и вдруг расслабляется.

— Ты прав, конечно, и я тебе говорила: у меня нет доказательств, все это чистейшей воды фантазии. Необходимые реагенты прибудут через пару дней, тогда я смогу провести анализ на альтернативные основы и исключить эту безумную идею раз и навсегда.

* * *

Почти одиннадцать, когда я понимаю, что мне не хватает двух важных файлов. Я не могу подключиться к офисному компьютеру из дома; определенные классы юридических документов должны находиться только на системах с без связи с сетями общего пользования. Так что у меня нет выбора, кроме как идти в офис и лично скопировать файлы.

Я замечаю граффитиста, находясь в квартале от него. На вид ему лет двенадцать. Он одет в черное, но в остальном его, похоже, не слишком волнует, что его заметят, и его наглость, по‑видимому, оправданна: велосипедисты проезжают мимо, не обращая на него внимания, а патрульные машины здесь редкость. Сначала я начинаю злиться: уже поздно, и мне нужно работать. Я не в настроении для столкновений. Проще всего, несомненно, было бы подождать, пока он уйдет.

Потом я беру себя в руки. Неужели я настолько равнодушный человек? Меня не волнует, если граффитисты разрисуют каждое здание и каждый поезд в этом городе, но это же расистская отрава. Расистская отрава, на стирание которой я каждое утро трачу двадцать минут.

Все еще незамеченный, я подхожу ближе. Пока не передумал, я проскальзываю в кованые железные ворота, которые он оставил открытыми; замок сломали несколько месяцев назад, и мы так его и не заменили. Он слышит меня, когда я иду по двору, и оборачивается. Он делает шаг в мою сторону и поднимает баллончик с краской на уровень глаз, но я выбиваю его у него из руки. Это меня злит: я мог ослепнуть. Он бежит к ограде и успевает наполовину подняться; я хватаю его за ремень джинсов и стаскиваю вниз. Хорошо, что прутья острые и ржавые.

Я отпускаю его ремень, и он медленно оборачивается, смотрит на меня, пытаясь выглядеть угрожающе, но ему это очень плохо удается.

— Убери от меня свои гребаные руки! Ты не коп.

— Слышал когда‑нибудь о гражданском аресте?

Я отхожу назад и закрываю ворота. Ну и что теперь? Пригласить его внутрь, чтобы я мог позвонить в полицию?

Он хватается за прутья ограды; очевидно, он не собирается никуда идти без борьбы. Чёрт. И что мне делать: тащить его, пинающегося и вопящего, внутрь здания? У меня нет желания нападать на детей, моя правовая позиция уже и так довольно непрочная.

Итак, это тупик.

Я прислоняюсь к воротам.

— Скажи мне только одно, — я показываю на стену. — Зачем? Зачем ты это делаешь?

Он фыркает.

— Могу задать тебе тот же гребаный вопрос.

— О чем?

— О том, что ты помогаешь им остаться в стране. Отнимаешь у нас работу. Отнимаешь наши дома. Гробишь нам всем жизнь.

Я смеюсь.

— Ты говоришь, как мой дедушка. Все это — дерьмо из двадцатого века, разрушившее планету. Думаешь, ты можешь построить забор вокруг этой страны и просто забыть обо всем, что осталось снаружи? Нарисовать на карте искусственную линию и сказать: люди внутри имеют значение, а те что снаружи — нет?

— В океане нет ничего искусственного.

— Нет? В Тасмании будут рады это слышать.

Он только недовольно хмурится.

— Здесь нечего обсуждать, нечего понимать. Враждебные по отношению к беженцам лоббисты всегда говорят о сохранении наших традиционных ценностей. Забавно. Вот мы, два англо‑австралийца, вероятно, родились в одном и том же городе, а наши ценности настолько непохожи, как будто мы с разных планет.

Он говорит:

— Мы не просили их плодиться, как сброд. Это не наша вина. Так почему мы должны им помогать? Почему мы должны страдать? Они могут просто свалить и сдохнуть. Утонуть в собственном дерьме и сдохнуть. Я так считаю, ясно?

Я отхожу от ворот и выпускаю его. Он переходит через улицу, а затем оборачивается и кричит непристойности. Я вхожу внутрь и беру ведро и жесткую щетку, но в конце концов только размазываю свежую краску по стене.

К тому времени, когда я подключаю свой ноутбук к офисному компьютеру, я больше не злюсь и даже не расстроен. Я просто подавлен.

И в качестве прекрасного завершения чудесного вечера посреди передачи одного из файлов пропадает электричество. Я целый час сижу в темноте, жду, появится ли оно. Не появляется, и я иду домой.

* * *

Все налаживается, нет никаких сомнений.

Законопроект Алвик был отклонен, у Зеленых новый лидер, так что для них еще не все потеряно.

Джека Келли посадили за контрабанду оружия. «Крепость Австралия» продолжает развешивать свои идиотские плакаты, но их в свое свободное время срывает группа студентов‑антифашистов. Когда мы с Ранжитом наскребли достаточно денег на охранную систему, граффити перестали появляться, а в последнее время стали редкими даже письма с угрозами.

Мы с Лорейн теперь женаты. Мы счастливы вместе и довольны своей работой. Ее повысили до заведующей лабораторией, а «Мэтисон&Сингх» процветает и даже получает деньги. О большем я и просить не мог. Иногда мы заводим разговор об усыновлении ребенка, но, по правде говоря, у нас нет времени.

Мы редко говорим о ночи, когда я поймал граффитиста. Той ночью в центре города электричество пропало на шесть часов. И той же ночью сломались несколько морозильных камер, заполненных криминалистическими пробами. Лорейн отвергает все параноидальные теории по этому поводу; доказательства утеряны, как она говорит. Пустые рассуждения бессмысленны.

Но мне иногда становится интересно, сколько еще людей придерживаются той же точки зрения, что и тот испорченный ребенок. Не обязательно в плане наций или расы, а вообще людей, которые проводят свои собственные линии, чтобы разделить нас и их. Не скоморохов в ботфортах, выставляющих себя напоказ перед камерами, а людей умных, находчивых, дальновидных. И безмолвных.

И мне интересно, какую крепость они строят.

Перевод: любительский.

ВО ТЬМУ

Аннотация:

(Into Darkness) — 1992год.

По неизвестным причинам в разных точках на поверхности Земли периодически появляется сфера, пространство-время в которой вывернуто так, что движение внутри неё возможно только от края к центру. Для спасения людей, попадающих в аномальную зону и не могущих выбраться, созданы специально оборудованные бригады.

Звук зуммера с каждой секундой становится громче и пронзительнее, и, соскакивая с кровати, я знал, что пробудился меньше чем за секунду. Готов поклясться, сначала он мне приснился — я спал и слышал звук задолго до того, как он возник в реальности. Такое случалось несколько раз. Может быть, это просто игры сознания, может быть, сны создаются, только когда пытаешься их вспомнить. А может, он мне снится каждую ночь, каждое мгновение сна, на всякий случай.

Свет над зуммером был красным. Не учебная.

Оделся я на бегу, устремляясь через комнату к кнопке подтверждения. Едва зуммер заткнулся, стало слышно приближающуюся сирену. Я долго возился, зашнуровывая ботинки, подхватил пристроенный возле кровати ранец и включил питание. Ранец замигал диодами, проходя процедуры самодиагностики.

Я вышел на обочину. Патрульная машина шумно затормозила, открылась задняя пассажирская дверца. Я знал водителя, Анжело, а вот второго полицейского раньше не видел. Пока мы набирали скорость, на терминале машины в обманчивом инфракрасном изображении появился логотип Воронки — непроницаемо черный круг посреди узора из разноцветных фигурок. Через мгновение его сменила карта местности — один из новеньких микрорайонов на северной окраине, сплошь тупики да дома кольцами, с отмеченным центром и границей Воронки. Пунктирная линия показывала, где должно быть Ядро. Оптимальные маршруты не были обозначены: слишком сильно это сбивает с толку. Я уставился на карту, пытаясь ее запомнить. Не то чтобы у меня не будет к ней доступа там, внутри, но если просто знаешь, экономишь уйму времени. Когда я закрыл глаза, чтобы понять, преуспел ли, запомнившийся узор расположения домов казался ничуть не лучше лабиринта из книжки с ребусами.

Мы выскочили на автостраду, и Анжело дал полный газ. Он хороший водитель, но иногда я задумываюсь, не самая ли это рискованная часть всего предприятия? Полицейский, которого я не знал, похоже, так не считал. Он обернулся ко мне:

— Я тебе вот что скажу. Я уважаю то, что вы делаете, но вы, должно быть, чертовы психи. Я бы внутрь этой штуки не полез и за миллион долларов.

— А сколько нобелевка? Больше миллиона? — ухмыльнулся в зеркале заднего вида Анжело.

— Сомневаюсь, — фыркнул я. — Не думаю, что Нобелевскую премию дадут за бег с препятствиями на восемьсот метров.

Средства массовой информации, похоже, решили выставить меня классным экспертом, не знаю почему. Может, из‑за того, что я однажды в интервью употребил термин «радиально анизотропный». Я, конечно, провел один из первых научных «прогрузов», но такое мог сделать любой бегун. Сегодня это обычное явление. На самом деле, по международному соглашению никому, имеющему даже микроскопический шанс внести вклад в теорию Воронки, не позволено рисковать жизнью и лезть внутрь. Если уж я чем‑то и отличаюсь от прочих, так это недостатком подготовки: большинство добровольцев имеют за плечами опыт работы хотя бы в обыкновенной службе спасения.

Я переключил часы в режим секундомера и синхронизировал их с показаниями терминала, потом проделал то же самое с таймером ранца. Шесть минут двенадцать секунд. Проявления Воронки подчиняются точно такой же статистике, как и радиоактивная нестабильность ядра атома элемента с периодом полураспада восемнадцать минут. Семьдесят девять процентов существуют шесть минут или дольше. Чтобы получить вероятность для любого конкретного времени, нужно умножить 0,962 на себя столько раз, сколько прошло минут, и вы не поверите, как быстро это число способно уменьшаться. Я заучил вероятности вплоть до одного часа (десять процентов), что, возможно, было разумно, а может, и нет. Вопреки тому, что подсказывает чутье, Воронка по прошествии времени не становится опаснее, «нестабильнее», равно как и произвольное отдельное радиоактивное ядро. В любой данный момент она может спокойненько задержаться на лишних восемнадцать минут, если, конечно, еще не исчезла. Ровно десять процентов проявлений длятся час или больше, половина Воронок все еще бывают на месте восемнадцать минут спустя — и с каждой минутой опасность не увеличивается.

Прежде чем задаться вопросом, какие сейчас ставки, бегун внутри Воронки должен оставаться живым. И тогда кривая вероятности заново начинается с этого момента. Прошлое не может причинить вреда. Шанс остаться в живых за прошедшие икс минут равен ста процентам, если тебе это уже удалось. Когда неизвестное будущее становится неизменяемым прошлым, риск так или иначе сразу превращается в определенность.

Верит ли во все это кто‑нибудь из нас, вопрос другой. Нельзя избавиться от внутреннего ощущения, что время уходит и шансов остается все меньше. Когда материализуется Воронка, каждый начинает следить за временем, как бы «теоретически необоснованно» это ни выглядело. Правда в том, что все эти рассуждения в итоге ни на что не влияют. Ты все равно делаешь, что можешь, и так быстро, как можешь.

Два часа ночи, автострада пустует, и все же для меня стало неожиданностью, что мы так шустро проскрежетали по съезду. Мой желудок болезненно свело. Хотел бы я чувствовать, что готов… но этого мне никогда не удавалось. Моя мечта — иметь вдоволь времени, чтобы настроиться, хотя я понятия не имею, к какому душевному состоянию стремлюсь, не говоря уже о том, как его достичь. Какая‑то сумасшедшая часть меня всегда надеется на отсрочку. Если я действительно рассчитываю, что Воронка исчезнет, прежде чем я до нее доберусь, то мне здесь вообще нечего делать.

Координаторы повторяют нам снова и снова: «Вы можете вернуться в любой момент. Никто о вас плохо не подумает». Это, конечно, правда (до того момента, когда возвращение становится физически невозможным), но я обойдусь без подобной свободы. Отступить можно, но если я принял вызов, то не хочу тратить силы на проигрывание вариантов, не хочу бесконечно подтверждать свой выбор. Я взвинтил себя так, что почти поверил: я не смог бы примириться с собой, если бы отступил, в то же время понимая, что другие смогли бы. И это немного помогает.

Я не выискиваю тень на фоне неба, знаю наверняка: мы уже близко. Во всех домах свет, во двориках собрались семьи. Многие машут руками, приветствуя нас, когда мы проезжаем мимо — это зрелище меня всегда угнетало. Когда группа подростков, распивающих на углу улицы пиво, стала выкрикивать оскорбления и неприлично жестикулировать, я невольно почувствовал какое‑то извращенное воодушевление. «Твари безмозглые», — пробурчал не знакомый мне полицейский. Я счел за лучшее промолчать.

Мы повернули за угол, и высоко справа я увидел тройку вертолетов, поднимающих на тросах огромный проекционный экран. Неожиданно край экрана потемнел, и по этой тоненькой дуге мой взгляд восстановил наползающий объект во всей его головокружительной завершенности.

Снаружи, днем Воронка представляет собой внушительное зрелище: отхвативший изрядный кусок неба гигантский черный купол, абсолютно тусклый. Ночью, однако, все по‑другому. Контур, заполненный бархатной чернотой, рядом с которой даже самая темная ночь кажется серой, по‑прежнему ни с чем не спутаешь. Но нет впечатления твердости — только ощущение пустоты иного рода.

Воронка появляется уже почти десять лет. Всегда в виде совершенной сферы радиусом чуть больше километра, обычно с центром, расположенным вблизи уровня земли. Известно, что в редких случаях она возникала на море и немного чаще — на необитаемой земле. Но подавляющее большинство ее проявлений приходится на населенные области.

Самая популярная на сегодняшний день гипотеза следующая: цивилизация будущего попыталась создать червоточину, которая позволила бы им исследовать прошлое, перенося образцы древней жизни в будущее для изучения. Они переборщили. Оба конца червоточины отлепились. Штуковина сжалась и деформировалась от (предположительно) чего‑то вроде межвременного туннеля, соединяющего геологические эпохи, до воротец, которые теперь ведут сквозь меньший отрезок времени, чем потребовалось бы, чтобы пересечь со скоростью света атомное ядро. Один конец — Воронка, радиусом километр, другой — раз в пять меньше, пространственно концентрический с первым, но расположенный на почти неизмеримо малый промежуток времени дальше в будущем. Мы называем внутреннюю сферу, место назначения червоточины, которое как будто бы расположено внутри нее, а на самом деле нет — Ядром.

Вопрос, почему этот сморщенный ошметок сломавшейся темпоральной техники отвалился в нашем времени, остается открытым. Может, мы просто оказались на полпути между начальной и конечной точками, а эта штука сжалась симметрично. Чистое невезение. Проблема в том, что она еще отнюдь не успокоилась. Она материализуется где‑нибудь на планете, несколько минут остается на месте, потом ослабляет хватку и исчезает, чтобы долю секунды спустя появиться на новом месте.

Анализ данных не принес сколько‑нибудь заметного результата. И спустя десять лет не родился метод прогнозирования точек появления. Однако у Воронки, должно быть, сохранились какие‑то остатки навигационной системы, иначе почему бы червоточина цеплялась за земную поверхность (явно отдавая предпочтение обитаемой суше), вместо того чтобы по случайной траектории уйти в межпланетное пространство? Похоже, какой‑то исполнительный, но выживший из ума компьютер отважно пытается привязать Воронку к области, которая отвечает запросам его ученых хозяев. Палеозойскую жизнь обнаружить не удается, так сгодятся и города двадцать первого века, коли уж все равно больше ничего нет. И каждый раз, когда не удается установить постоянное соединение, соскользнув в гиперпространство, он с бесконечной самоотверженностью и безграничной тупостью повторяет попытку.

Представляют интерес плохие новости. Внутри червоточины время связано с одним пространственным измерением, и то ли в силу своеобразия конструкции, то ли по физической необходимости любое перемещение, эквивалентное путешествию из будущего в прошлое, запрещено. В переводе на язык геометрических особенностей червоточины это означает, что, когда вокруг тебя материализуется Воронка, никакое движение в сторону от центра невозможно. Есть неопределенное количество времени — может быть, восемнадцать минут, может, больше или меньше, — чтобы в этих причудливых условиях найти дорогу к безопасности, к Ядру. Более того, свет подвержен такому же воздействию: он распространяется только внутрь. Все, что находится ближе тебя к центру, лежит в невидимом будущем. Ты бежишь во тьму.

Я слышал, как люди смеялись над тем, что это в общем‑то непросто. Я не такой садист, чтобы пожелать им узнать правду на собственной шкуре.

Вообще‑то движение вовне исключено не во всех случаях. Иначе любой, кого поймала червоточина, умирал бы на месте. Сердце должно гнать кровь, легкие — вдыхать и выдыхать, нервные импульсы — распространяться во всех направлениях. Каждая живая клетка зависит от циркуляции химических веществ, и я даже представить не могу, что творилось бы на молекулярном уровне, если бы электронные облака могли колебаться только в одном направлении.

Есть лазейка. Так как всем восьмистам метрам червоточины соответствует крохотный период времени, то размеру человеческого тела соответствует еще более малый промежуток, достаточно короткий, чтобы в игру вступили квантовые эффекты. Квантовая неопределенность допускает небольшие локализованные нарушения ограничений классического закона.

Таким образом, вместо мгновенной смерти происходит повышение кровяного давления, сердце бьется чаще, дышать становится труднее, мысли путаются. Ферменты, гормоны и другие биологически активные вещества слегка меняются, и оттого менее эффективно выполняют свою задачу, что в какой‑то степени влияет на все биохимические процессы. Например, гемоглобин легче отдает кислород. Вода уходит из тела, потому что броуновское движение вдруг становится не столь хаотичным, и это ведет к постепенному обезвоживанию.

Люди очень слабого здоровья в такой ситуации могут умереть. Других просто тошнит, они слабеют, теряются, и все это на фоне неизбежных шока и паники. Они принимают неверные решения. Попадают в ловушки.

Короче говоря, при каждом своем появлении Воронка уносит несколько сотен жизней. Бегуны могут спасти десять или двадцать человек — признаю, успех не бог весть какой. Но до тех пор, пока какой‑нибудь гений не придумал, как с наименьшими потерями избавиться от этой червоточины, это все же лучше, чем ничего.

Когда мы подъехали к «Южному оперативному центру» — паре фургонов, напичканных электроникой и припаркованных на чьей‑то лужайке перед домом, — экран парил над нами. Появился план незнакомой части города, изображение стабильное и совершенно четкое, хотя оно проецировалось с четвертого вертолета, а вся четверка плясала на сильном ветру, дующем внутрь. Люди в Воронке, конечно, видят происходящее снаружи, и данную карту, и остальные, и прочие вспомогательные указатели, — это спасет десятки жизней. Теоретически, довольно просто пройти по улице прямо к Ядру. В конце концов, нет направления, которое проще найти, нет пути, по которому легче двигаться. Неприятность в том, что прямая дорога к центру, скорее всего, приведет к препятствию, а ситуация, когда нет возможности вернуться по своим следам, попросту может убить.

Поэтому карта пестрит стрелками, показывающими оптимальные пути к Ядру (при условии, что на дорогах безопаснее). Другие два вертолета, зависшие над Воронкой, заняты еще более полезным делом: при помощи управляемых компьютером высокоскоростных красящих пушек и лазерно‑кольцевой инерциальной системы наведения, постоянно сообщающей попавшим в болтанку компьютерам их точное положение и ориентацию, они рисуют флуоресцентно‑отражающей краской такие же стрелки на невидимых улицах внизу. Ты не видишь стрелок впереди себя, но можешь оглядываться на уже пройденные. Это помогает.

Возле фургонов собралась небольшая толпа координаторов и пара бегунов. Подобная картина всегда казалась мне жалкой: этакое короткое, дешевое и доморощенное спортивное мероприятие, несмотря на воздушное движение… Когда я выскочил из машины, Анжело закричал: «Ногу сломаешь!». Я отмахнулся, не оборачиваясь. Громкоговорители выстреливали стандартные рекомендации поведения в Воронке, на дюжине языков, по очереди. Краем глаза я заметил: прибыла съемочная группа телевидения. Я бросил взгляд на часы — девять минут. Невольно подумалось: «Семьдесят один процент», хотя Воронка, несомненно, на сто процентов еще была здесь. Кто‑то хлопнул меня по плечу. Элейн. Она улыбнулась, сказала: «Джон, увидимся в Ядре», — и вбежала в стену тьмы, прежде чем я успел ответить.

Долорес раздавала задания на чипах памяти. Она написала большую часть программ, используемых бегунами по всему миру, но потом посвятила жизнь созданию компьютерных игр. Она даже написала игру, моделирующую Воронку, но продажи не особенно впечатляли, рецензенты сочли ее безвкусицей: «Что дальше? Поиграем в Авиакатастрофу?». Наверное, они считают, что в авиасимуляторы должна быть заложена неизменно тихая погода. Тем временем телепроповедники продают молитвы, отводящие червоточину: «Чтобы получить мгновенную защиту, просто вставьте вашу кредитную карту в слот „Магазина на диване“».

Что ты для меня припасла?

Трех младенцев.

И все?

Ты поздно пришел, получай крохи.

Я вставил картридж в свой ранец. На панели дисплея появился сектор улиц, обозначенный тремя яркими точками. Я закинул ранец на плечи и поправил дисплей на подвижном шарнире так, чтобы при случае на него можно было взглянуть. Особым образом изготовленную электронику можно заставить надежно работать внутри червоточины.

Еще нет десяти минут, пока нет. Я схватил со стола за одним из фургонов чашку воды. Предлагалась также разведенная смесь углеводов, предположительно оптимизированная для нужд нашего метаболизма; я это как‑то раз попробовал и сильно пожалел. Мое брюхо не было заинтересовано в поглощении чего‑либо, оптимизированного или нет. Кофе тоже имелся, но именно сейчас я в последнюю очередь нуждался в возбуждающем средстве. Глотая воду, я услышал свое имя и непроизвольно вслушался в речь телерепортера:

«…Джон Нэйтли, преподаватель средней школы и при этом почти герой, прибыл на свой одиннадцатый вызов в качестве бегуна‑добровольца. Если он сегодня уцелеет, то установит новый национальный рекорд. Но, конечно, его шансы пройти через Воронку уменьшаются с каждым вызовом, и на данный момент…»

Придурок несет чушь: шансы не уменьшаются с каждым вызовом, человек бывалый не подвергается дополнительному риску. Но не время наставлять его на путь истинный. Я несколько секунд махал руками в вялой попытке разогреться — без особой надобности: все мышцы моего тела были напряжены и не собирались расслабляться следующие восемьсот метров, что бы я ни делал. Я попытался прояснить голову и сосредоточиться на пробеге, чем быстрее пройдешь Воронку, тем меньше потрясение. И прежде чем сумел впервые за сегодня спросить себя — а правда, какого хрена я тут делаю? — оставил позади изотропную Вселенную, так что вопрос перешел в разряд чисто умозрительных.

Темнота не проглатывает тебя. Это, наверное, самое странное. Ты видел, как она проглатывает других бегунов, почему же она не проглатывает тебя? Вместо этого она расступается при каждом твоем шаге. Квантовая неопределенность вызывает постепенное затемнение, отодвигая границы видимости примерно на шаг. Днем это зрелище абсолютно сюрреалистичное, известны случаи, когда люди никак не могли привыкнуть и впадали в истерику при виде отступающей пустоты. Ночью же это выглядит просто неправдоподобно, будто охотишься за разумным туманом.

Сначала все идет даже слишком легко, воспоминания о боли и усталости кажутся смехотворными. Благодаря частым тренировкам в специальных сжимающих ремнях картина сопротивления при дыхании почти знакома. Бегуны когда‑то принимали специальные препараты для снижения кровяного давления, но при достаточной тренировке систему саморегуляции организма можно сделать довольно гибкой и постараться своими силами справиться с давлением. Странное тянущее ощущение в ногах при каждом шаге, возможно, свело бы меня с ума, если бы я не понимал (в общих чертах) его причин: движение внутрь затруднено, когда тянешь, а не толкаешь, ведь информация идет изнутри к периферии. Тащи я за собой десятиметровую веревку, я бы и шагу не смог ступить. Волоча веревку, я бы передавал информацию о своем местоположении в точку, ближайшую к наружной стороне. Это запрещено, и только квантовая неопределенность позволяет мне вообще переставлять ноги.

Улица осторожно поворачивала вправо, постепенно теряя радиальную направленность, а удобной возможности свернуть все не представлялось. Я держался середины дороги, двойной белой линии, когда граница между прошлым и будущим качнулась влево. Поверхность дороги всегда кажется идущей под уклон к темноте, но это просто очередной эффект червоточины. Нарушение теплового движения частиц, которое вызывают дующий внутрь ветер и медленное обезвоживание, порождает силу — или псевдосилу, — действующую и на твердые тела, отклоняя естественную вертикаль.

«…мне, пожалуйста!» — мужской голос, отчаянный и изумленный. Почти негодующий, как если бы кричавший думал, что я все это время слышал его, но прикидывался глухим по злобе или из равнодушия. Я обернулся на бегу — я выучился делать это так, что голова почти не кружится. Все казалось нормальным, вот только фонари не горели, и основным источником света были прожектора вертолетов и гигантская карта в небе. Крик доносился из павильона автобусной остановки (конструкции из противоударного пластика и армированного стекла) по меньшей мере метрах в пяти позади меня. С таким же успехом павильон мог стоять на Марсе. Проволочная сетка покрывала стекло, я различал за ним только смутный силуэт. «Помогите!»

К счастью, для этого человека я уже исчез во тьме. Мне не надо было придумывать уместный в этих обстоятельствах жест. Я отвернулся и прибавил ходу. Я не привык к смерти незнакомых людей, но уже притерпелся к собственной беспомощности.

За десять лет явлений Воронки возник международный стандарт: обозначать зону потенциальной угрозы в общедоступных местах особыми символами. Как и все остальные меры, это помогало… слегка. Есть и стандарты, призванные окончательно устранить опасность: исключить углы, где могут оказаться заперты люди. Но это будет стоить миллиарды и займет десятилетия, а истинной проблемы — помещений — даже не коснется. Я видел демонстрационные административные здания и дома без «ловушек», с дверями или занавешенными дверными проемами в каждом углу каждой комнаты, но этот способ распространения не получил. Мой собственный дом далек от идеала: узнав расценки на перестройку, я решил, что дешевле держать по кувалде у каждой стены.

Я свернул влево как раз вовремя и увидел цепочку светящихся стрелок, с шипением занимающих свое место на дороге у меня за спиной.

Я уже почти видел первый пункт своего назначения. Нажав кнопку на ранце, я стал изучать подходы, когда дисплей переключился на план нужного дома. Как только становится известно местоположение Воронки, программное обеспечение Долорес начинает рыскать в базах данных, составляя список мест, где есть реальная возможность помочь. Наша информация никогда не бывает полной, а временами вообще неверна. Статистические данные зачастую давно устарели, планы зданий могут оказаться неточными, перепутанными или просто отсутствовать. И все же это лучше, чем вслепую соваться в случайные дома.

За два дома до цели я сбавил скорость почти до шага, чтобы дать себе время лучше приспособиться к последствиям. Бег внутрь уменьшает составляющую циклических процессов в организме, направленную вовне относительно Воронки. Всегда кажется, что замедлять бег не стоит. Мне часто снится такой сон: я бегу по каньону не шире моих плеч, и стены расступаются, только если я передвигаюсь достаточно быстро. Вот как мое тело ощущает замедление.

Улица здесь отклонялась от радиуса почти на тридцать градусов. Я пересек лужайку перед соседним домом, потом перешагнул через невысокую, до колен, кирпичную стену. С этого угла открываются неожиданные вещи: большую часть того, что скрыто, так легко восстановить, что скрытое представляется почти видимым — для мысленного взора. Слева появился угол нужного здания. Я определил свое положение относительно него и направился прямо к боковому окну. Вход через парадную дверь стоил бы мне доступа почти к половине помещения, в том числе и к той комнате, которую «Предсказатель использования комнат» Долорес ошибочно назвал наиболее пригодной для детской. Информацию о назначении комнат можно передавать непосредственно бегунам, но мало кто дает себе такой труд.

Ломиком разбив стекло, я открыл окно и влез внутрь. Оставил на подоконнике маленький электрический фонарь — брать его с собой не имело смысла — и медленно прошел в комнату. Меня уже тошнило, голова кружилась, но я заставил себя сосредоточиться. Один лишний шаг, и спастись будет в десять раз сложнее. Два шага — и уже невозможно.

Когда показался туалетный столик, загроможденный игрушками, присыпкой, детским шампунем и другими мелочами, часть которых свалилась на пол, стало ясно, что я попал в нужную комнату. Потом слева под неожиданным углом появился угол детской кроватки. Она, наверное, сначала стояла вплотную к стене у входа, но затем почему‑то оказалась отодвинутой.

Я осторожно подобрался к ней, затем продвинулся еще на дюйм вперед, пока не стал виден холмик под одеялом. Ненавижу этот миг, но чем больше медлишь, тем сложней это дается. Я бочком подошел и поднял ребенка вместе с одеялом. Пинком откатил кроватку и двинулся вперед, постепенно подводя руки к груди, пока не опустил ребенка в сумку «кенгуру». У взрослого может хватить сил, чтобы немного продвинуть маленького ребенка наружу.

Ребенок не шевелился, он был без сознания, но дышал. Меня пробрала короткая дрожь — своего рода сокращенная эмоциональная разрядка, — затем я двинулся дальше. Взглянул на дисплей, чтобы перепроверить путь извне, и наконец‑то позволил себе вспомнить о времени. Тринадцать минут. Шестьдесят один процент. Что более существенно, до Ядра оставалось две‑три минуты — под горку, не останавливаясь. Выполнить одно задание — значит отказаться от остальных. Выбора нет: ребенка нельзя таскать с собой по домам, его даже нельзя положить где‑нибудь, чтобы после вернуться за ним.

Когда я вышел сквозь парадную дверь, от облегчения у меня кружилась голова. Или от того, что восстановился приток крови к мозгу. Пересекая лужайку, я набрал скорость и лишь краем глаза заметил женщину, кричавшую: «Подождите! Стойте!».

Я притормозил, и она поравнялась со мной. Я положил ей руку на плечо и, слегка подтолкнув вперед, сказал:

— Продолжайте двигаться как можно быстрее. Захотите говорить, зайдите мне за спину. Я поступлю так же. Хорошо?

Я обогнал ее. Она сказала:

— У вас моя дочь. С ней все в порядке? Умоляю, скажите… Она жива?

— С ней все нормально. Успокойтесь. Сейчас мы отнесем ее в Ядро, хорошо?

— Я хочу ее подержать. Дайте мне.

— Подождите, пока мы не окажемся в безопасности.

— Я сама отнесу ее.

Черт! Я покосился на женщину. Ее лицо блестело от пота и слез. Одну руку покрывали синяки и пятна.

— Я действительно считаю, что будет лучше оставить все, как есть.

— Какое вы имеете право? Это моя дочь! Отдайте ее мне!

Женщина негодовала. Ее можно было понять: она слишком много пережила. Я даже не могу себе представить, каково это: оставаться в доме, отчаянно надеясь на чудо, в то время как все соседи бегут мимо, а побочные эффекты делают тебя все слабее и слабее. Как ни бессмысленно, ни глупо было ее мужество, я не мог им не восхищаться.

Мне повезло. Бывшая жена и наши дочь и сын живут на другом конце города. У меня нет друзей, живущих поблизости. Мой эмоциональный профиль и география знакомств тщательно подобраны, мне не надо переживать за кого‑то, кого я, возможно, не сумею спасти.

Что же делать? Убежать от нее, пусть гонится за мной с криками? Может, и стоит. Но если я отдам ей ребенка, то смогу проверить еще один дом.

— Вы знаете, как обращаться с девочкой? Ни в коем случае не пытайтесь отодвинуть ее от темноты.

— Я знаю. Читала все эти статьи: как и что полагается делать.

— Хорошо. — Я, должно быть, свихнулся.

Мы перешли на шаг, и я передал ребенка матери. Я понял почти в последний миг, что мы достигли поворота ко второму дому. Когда женщина исчезла в темноте, я закричал ей вслед: «Беги! По стрелкам, быстро!».

Я проверил время. Пошла шестнадцатая минута. Хотя я все еще жив, а значит, шансы, что Воронка продержится еще восемнадцать минут, как всегда, пятьдесят на пятьдесят. Конечно, я в любую секунду могу умереть, но это имело ровно такую же вероятность, как в тот момент, когда я только зашел сюда. Сейчас я не глупее, чем тогда. Это чего‑нибудь да стоит.

Второй дом пустовал — легко понять почему. То, что компьютер полагал детской, на самом деле оказалось кабинетом, а спальня родителей располагалась ближе к внешней части. Открытые окна ясно показывали, какой путь избрали жильцы.

Странное чувство охватило меня, когда я оставил дом позади. Внутренний ветер, казалось, дул сильнее обычного, дорога поворачивала прямо во тьму, а меня затопило необъяснимое спокойствие. Я бежал изо всех сил, но боязнь внезапной смерти пропала. Мои легкие, мои мышцы испытывали прежние трудности, но я казался себе странным образом отделенным от них. Осознавая боль и напряжение, я оставался непричастным.

По правде говоря, я точно знаю, зачем я здесь. Снаружи я бы никогда в этом не признался: слишком уж диковинно, слишком странно это звучит. Разумеется, я рад спасать жизни — возможно, в этом тоже есть зерно истины. Без сомнения, я жажду славы героя. Настоящая же причина чересчур необычна, чтобы отнести это на счет самоотверженности или тщеславия.

Воронка делает осязаемой главную часть бытия. Нельзя видеть будущее. Нельзя изменить прошлое. Вся жизнь состоит из бега в темноту. Вот поэтому я здесь.

Мое тело не то чтобы онемело, но стало каким‑то обособленным — приплясывающая и дергающаяся заводная кукла. Я отвлекся от этих ощущений и сверился с картой — как раз вовремя. Мне пора было круто повернуть направо, и это вывело меня из состояния сомнамбулы. От зрелища раздвоенного мира заболела голова, поэтому я уставился под ноги, пытаясь вспомнить: застой крови в левом полушарии должен сделать меня более рациональным или менее?

Третий дом оказался в промежуточном положении. Спальня родителей несколько сдвинута вовне относительно детской, но дверной проем дает доступ только к половине комнаты. Я влез через окно, которым не смогли бы воспользоваться родители.

Ребенок был мертв. В глаза мне сразу бросилась кровь. Неожиданно я почувствовал страшную усталость. В двери виднелась щель, и я понял, что, должно быть, произошло. Мать или отец протиснулись внутрь и обнаружили, что могут дотянуться до ребенка — взять за руку, но не больше. Сопротивление не позволяет тащить внутрь, это сбивает людей с толку. Они этого не ждут, а когда замечают, то начинают бороться. Пытаясь вырвать самое дорогое из лап опасности, будешь тянуть изо всех сил.

Мне нетрудно выйти через дверь, но это чуть сложнее для человека, который этой дорогой пришел, особенно для отчаявшегося. Я обратил лицо в темноту внутреннего угла комнаты и крикнул: «Пригнитесь как можно ниже!». Потом показал как. Я выдернул из ранца пистолет с разрывными зарядами и высоко прицелился. В обычном пространстве я бы от отдачи полетел кувырком, а здесь почувствовал просто сильный удар.

Я шагнул вперед, лишая себя возможности воспользоваться дверью. Не было никаких признаков того, что я мгновением раньше пробил метровую дыру в стене. И правда, вся пыль и осколки — только с той стороны. Наконец я добрался до мужчины: он стоял в углу на коленях, обхватив руками голову. На миг мне почудилось, что он жив и принял такое положение, чтобы защититься от взрыва. Ни дыхания, ни пульса. Вероятно, переломанные ребра — проверять не хотелось. Одни люди могут продержаться час, стиснутые между каменными стенами и невидимой третьей, безжалостно зажимающей их в углу, если догадываются немного отступить. Другие исправно делают худшее: забиваются в глубь своей тюрьмы, подчиняясь некоему инстинкту, который в других условиях наверняка небесполезен.

А может, этот мужчина вовсе не был жертвой паники. Может, он просто хотел, чтобы все побыстрей закончилось.

Я пролез сквозь дыру в стене. Шатаясь, прошел через кухню. Чертов план врал, врал, врал! Двери, на которую я рассчитывал, не существовало. Я разбил кухонное окно — и порезал руку, выбираясь наружу.

Я отказывался смотреть на карту. Мне не хотелось знать время. Теперь, когда передо мной маячила единственная цель — спастись самому, — все потеряло смысл. Я смотрел в землю, на пробегающие волшебные стрелки, стараясь не считать их.

Заметив гниющий на дороге брошенный гамбургер, я сразу понял: что‑то не так. Здравый смысл обывателя подсказывал мне, что нужно повернуть обратно, но я еще не настолько глуп. Горло и нос защипало, словно от кислоты. Когда я смахнул слезы, случилось нечто невероятное.

Высоко во тьме впереди, слепя мои привыкшие к темноте глаза, возник сверкающий голубой свет. Я заслонил лицо, потом принялся вглядываться через щели между пальцами. Приспосабливаясь к яркому свету, я начал различать детали.

В воздухе, подобно перевернутому стеклянному органу, висел, купаясь в яркой плазме, пучок длинных, тонких, светящихся цилиндров. Их свет нимало не высвечивал дома и улицы внизу. Должно быть, галлюцинация. Я и раньше видел тени в темноте, но ничего столь потрясающего, ничего — так долго. Я побежал быстрее, надеясь, что видение выветрится из головы. Оно не исчезло и не дрогнуло. Только стало ближе.

Я замер, глядя на невероятный свет и не в силах подавить дрожь. Что если он не только у меня в голове? Есть лишь одно возможное объяснение. Какая‑то часть скрытого механизма червоточины проявила себя. Идиот навигатор показывает мне свою никчемную сущность.

Пока один голос в моей голове вопил: «Нет!», а другой доказывал, что у меня не остается выбора и что такой случай может больше не представиться, я достал пушку с разрывными зарядами, прицелился и выстрелил. Как будто хлопушка в лапках козявки могла повредить мерцающее творение цивилизации, чьи ошибки заставляют нас съеживаться от страха.

Однако сооружение растрескалось и взорвалось — бесшумно. Свет сжался в тонкий ослепительный луч, полоснувший меня по глазам. Только повернув голову, я понял, что на самом деле свет уже исчез.

Я снова побежал. Испуганный, ликующий. Я понятия не имел, что сделал, но червоточина пока не изменилась. В темноте задержалось остаточное изображение, неотвязно маячившее передо мной. Могут галлюцинации давать остаточное изображение? Навигатор решил показаться, решил позволить мне уничтожить его?

Я обо что‑то споткнулся и пошатнулся, но не упал. Обернулся и увидел человека, ползущего по дороге. Я резко остановился, пораженный столь обыденным зрелищем после своей трансцендентной встречи. Ноги у человека были ампутированы до бедер, он волокся по дороге практически на одних руках. Это было бы довольно тяжело и в обычном пространстве, а здесь усилия, наверное, убивали его.

Существовали специальные инвалидные коляски, которые функционировали в червоточине (колеса больше определенного размера прогибались и деформировались, если коляска останавливалась), и знай мы, что такая понадобится, прихватили бы ее с собой. Но они чересчур тяжелы для того, чтобы все бегуны брали с собой по штуке просто на всякий случай.

Человек поднял голову и прокричал: «Не останавливайся, придурок безмозглый!» — явно не сомневаясь, что кричит не в пустоту. Я смотрел на него и гадал, следует ли воспользоваться его советом. Он был силен: широкие кости и мощные мышцы под изрядным слоем жира. Сомневаюсь, что сумел бы его поднять, и уверен, что даже если сумел бы, то тащился бы вперед медленнее, чем он полз.

Вдруг меня осенило. Но и повезло тоже: взгляд наткнулся на дом, входная дверь которого, хотя и невидимая, определенно находилась в метре‑двух по направлению внутрь от того места, где я стоял. Я сбил петли молотком со стамеской, вынул дверь из проема и вернулся на дорогу. Человек уже догнал меня. Я наклонился и похлопал его по плечу: «Не желаете на санках покататься?».

Я шагнул вперед во времени — и до меня донеслись обрывки ругательств, а перед глазами предстала крупным планом безрадостная картина: его окровавленные предплечья. Я бросил дверь на дорогу перед ним. Он полз; я подождал, пока он снова сможет меня слышать:

— Да или нет?

— Да, — пробормотал он.

Моя неуклюжая уловка сработала. Он сидел на двери, откинувшись на руки. Я бежал сзади и толкал, наклонившись и положив руки ему на плечи. Толкание — одно из действий, которым червоточина не препятствует, а внутренняя сила создает впечатление, что бежишь под горку. Временами дверь разгонялась так, что приходилось на пару секунд ее отпускать, чтобы не перевернулась.

Мне не надо было видеть карту. Я знал карту, я точно знал, где мы, знал, что до Ядра меньше сотни метров. Про себя я повторял, как заклинание: «Опасность не возрастает. Опасность не возрастает». А в душе знал, что придумка с «вероятностями» бессмысленна: червоточина читает мои мысли, ждет первого проблеска надежды, и тогда, сколько бы — пятьдесят, или десять, или два метра — ни отделяло меня от безопасности, она возьмет верх.

Какая‑то часть моего «я» спокойно оценивала покрытое нами расстояние и считала: «Девяносто три, девяносто два, девяносто один…» Я принялся бормотать случайные числа, а когда это не помогло, начал считать произвольно: «Восемьдесят один, восемьдесят семь, восемьдесят шесть, восемьдесят пять, восемьдесят девять…»

Новая вселенная света, застоявшегося воздуха, шума — и людей, бессчетного количества людей — взорвалась вокруг меня. Я продолжал толкать человека на двери, пока кто‑то не подбежал и осторожно не отстранил меня. Элейн. Она подвела меня к крыльцу; другой бегун подошел с аптечкой к моему окровавленному пассажиру. Группки людей стояли или сидели подле электрических фонарей, заполняя улицы и дворики, насколько хватало глаз. Я указал на них Элейн:

— Посмотри. Разве они не прекрасны?

— Джон? Ты в порядке? Отдышись. Все позади.

— О черт, — я взглянул на часы. — Двадцать одна минута. Сорок четыре процента, — я истерически рассмеялся. — Я боялся сорока четырех процентов?

Мое сердце работало раза в два быстрее, чем нужно. Я немного походил; головокружение стало отпускать. Потом плюхнулся на ступеньки возле Элейн.

Немного погодя я спросил:

— Снаружи еще кто‑то есть?

— Нет.

— Отлично, — сказал я почти беззаботно. — Ну… а у тебя как?

Она пожала плечами:

— Нормально. Хорошенькая девчушка. Она где‑то здесь, с родителями. Никаких сложностей, расположение удачное.

Она снова пожала плечами. В этом вся Элейн: удачное расположение или нет, для нее всегда «ничего особенного».

Я перечислил свои достижения, опустив видение. Нужно поговорить с докторами, узнать, какого рода галлюцинации возможны, до того как начну рассказывать, что стрелял наугад в сверкающий голубой орган из будущего.

Вообще‑то, если я сделал что‑то полезное, то узнаю об этом довольно скоро. Если Воронка начала дрейф с планеты, новость не заставит себя долго ждать. Понятия не имею, с какой скоростью будет происходить отделение, но следующее появление вряд ли произойдет на поверхности Земли, это уж точно. Глубоко под земной корой или на полпути в космос…

Я потряс головой. Преждевременные надежды бессмысленны, я ведь даже не уверен, было ли что‑нибудь на самом деле.

— Что? — спросила Элейн.

— Так, ничего.

Я снова проверил время. Двадцать девять минут. Тридцать три процента. Я нетерпеливо посмотрел на улицу. Разумеется, для нас червоточина прозрачна, но граница четко обозначена тускнеющим освещением, ведь проникнуть наружу свет не способен. Хотя, когда Воронка переместится, высматривать тонкие оттенки света не понадобится. Пока червоточина на месте, она нарушает второй закон термодинамики (для начала, смещение теплового движения сильно уменьшает энтропию). Отбывая, она, мягко выражаясь, компенсирует это. Она действительно делает все занимаемое ею пространство однородным, на уровне до микрона. Скала в двухстах метрах под нами и атмосфера над нами уже довольно однородны, им это не важно, но все дома, все деревья, каждая травинка, все, что видно невооруженным глазом — все исчезнет. Не останется ничего, лишь концентрические полоски тонкой пыли, которую взвихрит отпущенный наконец на свободу плотно сжатый воздух Ядра.

Тридцать три минуты. Двадцать шесть процентов. Я оглядел утомленных людей, оставшихся в живых. Даже у тех, кто не потерял сейчас никого из семьи или друзей, чувства облегчения и благодарности за то, что они в безопасности, без сомнения, уже померкли. Они — мы — просто хотели, чтобы ожидание закончилось. Все связанное с течением времени, все связанное с неопределенной продолжительностью жизни червоточины — все утратило значение. Да, эта штука может отпустить нас в любой момент, но пока не отпускает, мы запросто можем проторчать здесь еще лишних восемнадцать минут.

Сорок минут. Двадцать один процент.

— Сегодня уши действительно полопаются, — сказал я.

Это плохо: изредка давление в Ядре возрастает настолько, что последующая декомпрессия вызывает кессонную болезнь. Но для этого должен пройти еще по меньшей мере час, и если нечто подобное станет действительно вероятным, с воздуха сбросят препараты, смягчающие эффект.

Пятьдесят минут. Пятнадцать процентов.

Все затихли, даже дети перестали плакать.

— Какой у тебя рекорд? — спросил я Элейн.

Она подняла глаза:

— Пятьдесят шесть минут. Ты там был. Четыре года назад.

— Угу. Я помню.

— Просто расслабься. Наберись терпения.

— Ты не чувствуешь себя немного глупо? Я вот о чем: если бы знал, то использовал бы это время.

Один час. Десять процентов. Элейн задремала, положив голову мне на плечо. Меня тоже стало клонить в сон, но беспокойные мысли не давали уснуть.

Я всегда полагал, что червоточина перемещается, потому что ее попытки закрепиться в конечном счете проваливаются. Но что если все обстоит с точностью до наоборот? Что если она перемещается, потому что ее попытки передвигаться успешны? Что если навигатор тщится повторить попытку как можно быстрее, но его увечное оборудование не может дать ничего лучше, чем пятидесяти процентная вероятность на каждые восемнадцать минут стараний?

Может быть, я положил конец этим стараниям. Может быть, я наконец успокоил Воронку.

В конце концов, давление может возрасти настолько, что само по себе станет смертельным. Для этого потребуется пять часов, и произойти это может в одном случае из ста тысяч, но так уже однажды было, и нет причин, по которым это не могло бы повториться. Что меня больше всего беспокоит: я не узнаю. Даже если увижу, как вокруг меня умирают люди, никогда не придет миг, когда я точно пойму, что это — последняя жертва.

Элейн пошевелилась, не открывая глаз:

— Все еще?

— Угу. — Я обнял ее одной рукой; она, похоже, не возражала.

— Что ж, не забудь меня разбудить, когда все закончится.

Перевод: О. Колесников

НЕУСТОЙЧИВЫЕ ОРБИТЫ В ПРОСТРАНСТВЕ ЛЖИ

Аннотация:

(Unstable Orbits in the Space of Lies) — 1992год.

12 января 2018 года человеческая раса перешла некий предел и испытала внезапное и необратимое изменение психического состояния. Сознание человека стало абсолютно прозрачным для верований, принципов и глубочайших убеждений. Идеи сражались друг с другом, и ареной битвы была человеческая мысль.

Теперь люди живут на сопредельных территориях, в каждой из которых правит своя система. А по узкой меже границ, как по орбите, путешествуют свободные бродяги…

Спокойнее всего мне спится посреди скоростного шоссе. В крайнем случае на его ответвлениях, проходящих через районы, где притяжение ближайших аттракторов примерно уравновешивается. Мы с Марией тщательно укладываем наши спальные мешки вдоль выцветших белых разделительных линий, уходящих на север (тут, возможно, сказывается едва ощутимое влияние Чайнатауна с его геомантией — ее не полностью подавляют научный гуманизм с востока, либеральный иудаизм с запада и воинствующий, антидуховный и антиинтеллектуальный гедонизм с севера), и я могу мирно уснуть, не опасаясь, что утром мы проснемся, всем сердцем веря в непогрешимость Папы, чувствительность Геи‑Земли, призрачные откровения медитации или волшебную целительную силу налоговой реформы.

Поэтому, когда я, проснувшись, обнаруживаю, что солнце уже высоко, а Мария куда‑то ушла, — я не впадаю в панику. Ночью она не могла попасть под влияние никакой веры, никакого мировоззрения, никакой культуры. Границы областей притяжения в течение дня колеблются на десятки метров в ту или другую сторону, но невозможно представить, чтобы они могли забраться так далеко в глубь нашей драгоценной пустыни, где властвует сомнение и традиционных устоев больше нет. Не представляю, почему Мария могла просто встать и уйти, не сказав ни слова, но она время от времени совершает абсолютно непостижимые поступки. Как и я, впрочем. Несмотря на это, мы уже год как вместе.

В панику я не впадаю, но и медлить не собираюсь, чтобы не отстать слишком далеко. Я встаю, потягиваюсь и начинаю думать, в какую сторону она могла бы пойти. Если после ее ухода не произошло существенных перемен, это все равно что спросить себя самого, куда я мог бы пойти.

С аттракторами бороться бесполезно, сопротивляться им бессмысленно, но между ними можно проложить курс, играя на противоречиях. Проще всего разогнаться, используя мощный, но довольно далекий аттрактор, а в последний момент отклониться в нужную сторону под действием противоположного влияния.

Как выбрать первый аттрактор — то есть ту веру, к которой вы будто бы склоняетесь? Всякий раз это делается по‑иному. Иногда приходится буквально нюхать воздух, словно идя по чьему‑то следу, иногда — углубляться в самоанализ, будто пытаясь узнать, во что же вы все‑таки верите «в глубине души», а иногда две эти противоположности вдруг перестают казаться противоположностями. Короче, все тот же проклятый дзен, в данный момент я понимаю это именно так — а такое понимание уже подсказывает ответ. Там, где я нахожусь, равновесие почти идеальное, но одно влияние все‑таки чуть сильнее восточные философии выглядят привлекательнее остальных. И хотя я знаю, что причина этого чисто географическая, на их привлекательность это нисколько не влияет. Я мочусь на цепное ограждение, разделяющее автостраду и железнодорожные пути — пусть ржавеет побыстрее! — свертываю спальный мешок, делаю глоток воды из фляги, закидываю на спину рюкзак и отправляюсь в путь.

Мимо проносится автоматический фургон — доставщик хлеба. Как жаль, что никого нет рядом! Чтобы обчистить такой фургон, нужны как минимум два ловких человека — один загораживает путь, другой вытаскивает из кузова еду. Наверное, потери от воровства так малы, что жители аттракторов предпочитают с ними мириться. Скорее всего защитные меры не окупят себя — впрочем, я уверен, что у каждой этической монокультуры существуют свои собственные — высоконравственные — причины не принуждать нас, безнравственных бродяг, к повиновению с помощью голода. Я вытаскиваю чахлую морковку, которую выкопал вчера вечером на одном из знакомых огородов. Жалкий завтрак! Но я усердно грызу ее, стараясь думать о свежих булочках, которые мы украдем с Марией, и в предвкушении почти перестаю замечать противный деревянный вкус.

Автострада немного отклоняется к юго‑востоку. Я дохожу до участка, по сторонам которого стоят пустые фабрики и заброшенные дома. Они практически не притягивают, и тем явственней начинает ощущаться растущая тяга Чайнатауна, который виден теперь прямо передо мной. Удобное словцо — Чайнатаун — никогда не отражало многообразия культур, которые гнездились здесь до Переплавки. В этом районе, кроме китайцев из Гонконга и Малайзии, жили еще корейцы и камбоджийцы, тайцы и тиморцы, и они исповедовали массу разновидностей всех религий, от буддизма до ислама. Все это разнообразие исчезло, а та однородная и устойчивая амальгама, которая сменила его, показалась бы крайне экзотической любому из прежних обитателей. Нынешних жителей этот причудливый гибрид, разумеется, вполне устраивает — отсюда и устойчивость, благодаря которой только и существует аттрактор. Если бы я прямиком вошел в Чайнатаун, я бы не только немедленно проникся идеями, близкими сердцу местных жителей, но и не пожелал расставаться с ними всю оставшуюся жизнь.

Однако то, что я войду прямо в Чайнатаун, не более вероятно, чем то, что Земля упадет прямо на Солнце. После Переплавки прошло уже почти четыре года, а меня еще не притянул ни один аттрактор.

* * *

Я слышал десятки «объяснений» того, что случилось в тот день, но почти все они казались мне сомнительными — потому что каждое основывалось на мировоззрении одного из аттракторов. Я иногда представляю это так: 12 января 2018 года человеческая раса перешла некий предел — возможно, предел численности населения — и испытала внезапное и необратимое изменение психического состояния.

Слово «телепатия» здесь не подходит. Никто не погрузился в океан беззвучных голосов, никто не терзался, вынужденный сочувствовать всем сразу. Повседневная болтовня сознания так и осталась у каждого в его голове. Банальный мыслительный процесс продолжал быть делом глубоко приватным. (Впрочем, делались предположения, что, напротив, мыслительные процессы всех смешались до такой степени, что образовали затянувшую всю планету пелену белого шума, которую наш мозг просто отфильтровывает, и мы ее не замечаем.) Так или иначе, бесконечная мыльная опера внутреннего мира человека по‑прежнему недосягаема для посторонних. Однако черепная коробка стала абсолютно прозрачной для верований, принципов и глубочайших убеждений.

Вначале возник полный хаос. Мои воспоминания об этом времени противоречивы и напоминают дурной сон. Кажется, я день и ночь бродил по городу, обретая новое божество (или его эквивалент) каждые шесть секунд. Не было ни голосов, ни видений, просто невидимые силы, как во сне, включали то одну, то другую веру. Люди двигались, спотыкаясь, до оцепенения запуганные происходящим — а идеи носились от одного к другому, как молнии. Откровения сменяли друг друга. Я готов был упасть на колени и молиться, чтобы это поскорее кончилось, — я бы так и сделал, если бы боги не исчезали с такой быстротой. Потом я разговаривал с другими бродягами, и все по‑разному описывали свое состояние в те, первые дни. Одним это напоминало наркотическую эйфорию, другим — оргазм, третьим казалось, что десятиметровые волны швыряют их то вверх, то вниз, час за часом, без передышки. Самое подходящее сравнение из моего опыта — тяжелый приступ гастроэнтерита, когда меня всю ночь напролет то рвало, то несло. Тогда болела каждая мышца, каждый сустав, кожа горела, я думал, что умираю. Но каждый раз, когда я думал, что не в силах исторгнуть еще что‑либо из моего тела, подступал новый спазм. К четырем часам утра моя беспомощность стала поистине запредельной. Перистальтический рефлекс безраздельно властвовал мной, как некое суровое, но в конечном счете благосклонное божество. Никогда раньше я не испытывал переживаний, которые бы так походили на религиозные.

По всему городу соперничающие системы верований вели борьбу за последователей, непрерывно мутируя и скрещиваясь друг с другом. Это было похоже на распространенные когда‑то битвы популяций компьютерных вирусов, устраивавшиеся для проверки тонких моментов эволюционной теорий. Было много общего и с происходившими в истории столкновениями тех же самых идей. Однако на этот раз масштабы и во времени, и в пространстве невероятно сократились, идеи сражались друг с другом, но ареной битвы была человеческая мысль, поэтому не потребовались ни разящие мечи крестоносцев, ни концлагеря. А еще на ум приходили полчища демонов, обрушившиеся на Землю, чтобы овладеть всеми, кроме праведников…

Хаос длился недолго. Сначала возникли небольшие участки, где те или иные системы стали постепенно одерживать верх (иногда это были места, связанные с соответствующим культом, а иногда просто случайные территории). Завладев этими плацдармами, системы стали расширять их границы, беря под свое влияние прилегающие популяции дезориентированных индивидуумов. Срабатывал эффект снежного кома — чем большую площадь захватывал каждый аттрактор, тем быстрее он рос. К счастью, по крайней мере в нашем городе ни один аттрактор не стал абсолютным победителем. Все аттракторы рано или поздно столкнулись с достойными соперниками или же достигли окраин или непригодных для жизни участков внутри города.

Через неделю после начала Переплавки из анархии в основном выкристаллизовалась нынешняя конфигурация аттракторов. Девяносто девять процентов жителей либо переехали, либо сами настолько изменились, что были вполне довольны тем, где они находятся и что собой представляют.

Случилось так, что я остался между аттракторами. Многие из них воздействовали на меня, но захватить не смог ни один. И до сих пор мне удается не покидать свою орбиту. Не знаю, какие таланты для этого нужны, но ясно, что у меня они есть — немногие из нас, бродяг, сумели по сей день сохранить свободу.

В первые годы обитатели того или иного аттрактора время от времени разбрасывали над городом листовки с автоматических вертолетов. В них они метафорически толковали последние события в духе своего единственно верного учения, воображая, что удачно найденная аналогия происшедшего принесет им новых адептов. До некоторых долго не доходило, что печатное слово как средство убеждения безнадежно устарело. То же самое касается радио и телевидения, но это и до сих пор ясно не всем. Не так давно мы с Марией поймали по маленькому телевизору в одном заброшенном доме передачу из сети анклавов, населенных рационалистами. Показывали «математическую модель» Переплавки; разноцветные точки плясали на экране, пожирая друг друга по определенным правилам, и все это комментировалось наукообразными заклинаниями о самоорганизующихся системах. И вдруг — подумать только! — точки одного цвета стали быстро сливаться в знакомые шестиугольные ячейки, разделенные узкими темными рвами. Как легко предсказывать прошлое! По темным линиям кое‑где ползли разноцветные точки, и мы все пытались найти среди них себя.

Не представляю, как могли бы выжить люди в аттракторах, если бы к моменту Переплавки не была налажена система автоматического снабжения всем необходимым, а также глобальная сеть связи — благодаря этому можно было ездить на работу, не покидая бассейна притяжения своего аттрактора. (Разумеется, такая инфраструктура была не везде, но эти несколько последних лет я не слежу за новостями «всемирной деревни» и не знаю, как теперь живут в менее автоматизированных районах.) Мы, маргиналы, зависим от благополучия общества даже в большей степени, чем жители аттракторов, поэтому я могу только радоваться, что большинство вполне удовлетворено положением дел. Я счастлив, что они живут мирно, торгуют и процветают.

Вот только я скорее умру, чем присоединюсь к ним. (По крайней мере здесь и сейчас я в этом уверен.)

* * *

Фокус в том, чтобы не останавливаться, не терять темпа. Абсолютно нейтральных зон не существует, по крайней мере найти их пока не удавалось никому. Но если они и есть, то наверняка слишком малы и непостоянны в пространстве, чтобы там жить. В почти нейтральном месте можно смело проспать ночь, но если жить там неделями, то обязательно попадешь под влияние хоть чуть‑чуть преобладающего аттрактора.

Не терять темп и — сомневаться. Предполагают, что мы не слышим внутренних монологов друг друга, потому что они, сливаясь, превращаются в белый шум. Неизвестно, верно это или нет, но моя цель — сделать нечто подобное с более устойчивыми и зловредными компонентами сигнала. Наверное, в центре Земли все человеческие верования в сумме образуют безобидный шум, но здесь, на поверхности, где физически невозможно быть на равном расстоянии от всех, я вынужден двигаться, чтобы по возможности снизить хотя бы усредненное воздействие.

Иногда я мечтаю о том, чтобы отправиться в деревню, найти роботизированную ферму и жить‑поживать по соседству с ней в блаженном одиночестве, воруя все необходимое для того, чтобы самому выращивать себе еду… А Мария? Она сама не знает, захочет ли там жить. Несколько раз мы с ней уже отправлялись на поиски такого места… но найти траекторию, минующую хитро переплетенные аттракторы, пока не смогли. Каждый раз тропа медленно, но верно поворачивала назад, к центру города. И все же выход должен быть, найти его — только вопрос времени. То, что маршруты, о которых ходили легенды среди бродяг, приводили нас в тупик, ничего не доказывает. Ведь те, кто набрел на верный путь и действительно покинул город, не могли рассказать оставшимся о своем успехе.

Впрочем, случается, что я с размаху останавливаюсь посреди дороги и спрашиваю себя, чего же я «на самом деле» хочу:

— Убежать в деревню и затеряться в тишине собственной бессловесной души?

— Перестать бесцельно бродить по дорогам и вернуться к цивилизации — ради стабильности, определенности, комфорта? Поверить в ту или иную изощренную ложь, составленную из поддакивающих друг другу маленьких обманов, и самому стать частью этой лжи?

— Или болтаться по своей орбите до самой смерти?

Ответ, естественно, зависит от места, где я в данный момент нахожусь.

* * *

Мимо проезжают автоматические грузовики, но я больше не обращаю на них внимания. Я внушаю себе, что мой голод — это ноша, дополнительный вес вроде рюкзака, и это помогает не думать о нем. Вскоре мое сознание проясняется, в голове остаются мысли только о мягком тепле утреннего солнца и о том, как приятно просто шагать по дороге.

Спустя некоторое время я заставляю себя насторожиться: меня охватывает покой и одновременно восхитительное чувство глубокого понимания. Понимания чего? Забавно, что об этом я не имею ни малейшего представления. Однако радость постижения от этого не становится меньше.

Я думаю о том, что все эти годы ходил кругами. Но ради чего?

Ради этого момента. Ради этой возможности сделать первые шаги по пути просветления.

Все, что для этого нужно — идти вперед, не сворачивая.

В течение четырех лет я следовал ложному дао — гнался за иллюзией свободы, боролся ради самой борьбы. Теперь я вижу, как превратить это путешествие в…

…во что? В кратчайший путь к вечному проклятию?

Проклятию? Никакого проклятия не существует. Есть только сансара, колесо бытия. Все усилия тщетны. Сейчас мое сознание погружено во тьму, но если я сделаю еще несколько шагов, истина очень скоро откроется мне.

На мгновение меня парализует благоговейный ужас. И только вера в то, что спасение моей души еще возможно, помогает сойти с магистрали, перелезть через забор и зашагать прямо на юг.

Эти боковые улицы мне хорошо знакомы. Я миную стоянку машин, где медленно плавятся выгоревшие на солнце пластмассовые остовы автомобилей, от длительного бездействия переключившиеся в режим самоуничтожения, прохожу мимо порно‑сексшопа, откуда воняет гниющим ковролином и мышиным пометом, затем мимо выставки подвесных лодочных моторов, где новейшие — четырехлетней давности — модели на топливных элементах напоминают странных ископаемых из иной эпохи.

И тут к сердцу подступает ностальгия — из‑за крыш показывается шпиль кафедрального собора, возвышающийся над всей этой мерзостью. Несмотря ни на что, я по‑прежнему чувствую себя немного блудным сыном, который возвратился наконец домой (а не просто в сотый раз проходит мимо). Я бормочу молитвы, повторяю церковные догматы, все эти необъяснимо успокаивающие формулы, дремавшие в памяти со времени последнего прохождения перигелия.

Вскоре я уже думаю лишь об одном — как мог я, зная о совершенной любви Господа ко мне, все‑таки пройти мимо? Немыслимо! Да как я смел отвернуться от Него?

Я подхожу к ряду идеально ухоженных домов. В них никто не живет, но здесь, в пограничной зоне, епархиальные роботы подстригают газоны, подметают листья, красят стены. Еще два‑три квартала к юго‑западу, и я никогда больше не отвернусь от истины. Я радостно ускоряю шаг.

Почти радостно.

Дело в том, что с каждым шагом становится все труднее не думать о том, какими причудливыми ошибками, фактическими и логическими, буквально переполнено Священное Писание. А уж о католических догмах и говорить нечего. Возможно ли, чтобы откровение, идущее от Бога совершенного и всеблагого, представляло собой такую мешанину угроз и противоречий? Почему оно так искаженно и запутанно представляет истинное место человека во Вселенной?

Искажение фактов? Но метафоры следует выбирать в соответствии с господствующими воззрениями. Разве должен был Господь озадачивать автора Книги Бытия описанием Большого Взрыва и первичного нуклеосинтеза? Противоречия? Нет, испытания веры и смирения. Какова самонадеянность — своими жалкими уловками пытаться ставить под сомнение слово Божье! Господь превыше всего, в том числе и логики.

Особенно логики.

Это плохо. Непорочное зачатие, чудеса с хлебами и рыбами, Воскресение лишь поэтические образы, которые не надо понимать буквально? Но если так, что тогда остается, кроме морализаторства из лучших побуждений и помпезной театральности? Если Бог на самом деле стал человеком, страдал, умер и вознесся, то я обязан Ему всем… но если это всего лишь красивая сказка, то я могу любить ближнего независимо от того, принимаю ли я регулярно в церкви дозы хлеба с вином.

Я уклоняюсь к юго‑востоку.

Здесь истина о мироздании приобретает куда более странный и величественный облик. Она состоит в законах физики, которые познают себя посредством человека. Наша судьба и предназначение закодированы в константе тонкой структуры и в величине омега‑плотности. Человеческая раса, в какой угодно форме, органической или машинной, будет развиваться в течение следующих десяти миллиардов лет до тех пор, пока мы не породим гиперразум, который, в свою очередь, вызовет — точно рассчитанный! — Большой Взрыв, благодаря чему мы и возникнем.

Если только не вымрем в течение нескольких ближайших тысячелетий.

В этом случае задачу выполнят другие разумные существа. Не имеет значения, кто несет факел.

Именно. Какое мое собачье дело, чем будет заниматься какая‑то цивилизация людей, роботов, хрен знает кого через десять миллиардов лет?

Наконец‑то за несколько кварталов впереди я замечаю Марию — и точно в нужный момент аттрактор экзистенциализма на западе быстро уводит меня прочь от пригорода космистов. Я ускоряю шаг, но лишь чуть‑чуть, и не только из‑за жары — внезапное ускорение может породить неожиданные философские неприятности.

Когда я уже близко, она оборачивается на звук шагов.

— Привет, — говорю я.

— Привет. — Она явно не испытывает особого восторга от встречи со мной. Впрочем, в таком месте это невозможно.

Я пристраиваюсь рядом, чтобы идти с ней в ногу:

— Почему ты ушла без меня?

Она пожимает плечами:

— Хотела немного побыть одна, как следует все обдумать.

Я смеюсь:

— Если ты хотела думать, надо было оставаться на шоссе.

— Впереди парк. Там ничем не хуже.

Она права. Но я все испортил своим присутствием. В тысячный раз я задаю себе вопрос: «Почему я так хочу, чтобы мы были вместе?» Из‑за того, что у нас так много общего? Но это общее и появилось в результате того, что мы всюду вместе — ходим по одним дорогам, развращая друг друга своей близостью. Может быть, из‑за наших различий? Ради редких моментов взаимной непостижимости? Но чем дольше мы вместе, тем более эфемерным становится покров тайны. Кружение по орбите друг вокруг друга может привести только к окончательному сближению и концу любых различий.

Тогда почему?

Честный ответ (здесь и сейчас) звучит так — ради еды и секса. Впрочем, завтра где‑нибудь в другом месте это заключение покажется мне циничным враньем.

Нас несет к зоне равновесия. Я больше не говорю ни слова. Смятение последних нескольких минут еще не улеглось до конца в моей голове, которая слегка кружится от хорошо перемешавшихся? обрывков взаимоисключающих прозрений. В конечном счете от всего этого остается только смутное недоверие. Помню, до Переплавки была такая школа мысли, которая по‑медвежьи добродушно, путая похвальную терпимость и примитивную готовность поверить во все что угодно, провозглашала, что в каждом учении есть что‑то ценное — и даже более того: если как следует разобраться, все они построены на одних и тех же «универсальных истинах», а значит, вполне могут жить в мире и согласии. Навряд ли хоть один из этих вялых экуменистов смог воочию увидеть наглядное опровержение своей теории — думаю, что все они уже через три секунды после Переплавки приняли ту веру, которая случайно оказалась поближе.

— Однако! — сердито бормочет Мария. Я сначала смотрю на нее, потом прослеживаю, куда направлен ее взгляд. Так значит, не только я буду нарушать ее вожделенное одиночество. Парк уже виден, и там, в тени, собрались десятка два бродяг. Такое случается, хотя и редко. В зонах равновесия движение по орбите самое медленное, и ничего удивительного, что иногда целая группа наших попадает в штиль.

Когда мы подходим ближе, я замечаю странную вещь — все, кто растянулся на траве, смотрят в одну и ту же сторону. Они явно за кем‑то или за чем‑то наблюдают, но деревья заслоняют это место от нас.

Вскоре мы можем различить доносящийся оттуда женский голос. Слов разобрать невозможно, а интонация прямо‑таки медоточивая, но вместе с тем уверенная. Женщина говорит мягко, но настойчиво.

— Может быть, лучше не подходить. Вдруг равновесие сместилось, — Мария нервничает.

— Не знаю. — Меня это тоже волнует, но я заинтригован. Никакого усиления тяги со стороны знакомых аттракторов я не чувствую, однако само любопытство может оказаться новой наживкой какой‑нибудь старой идеи.

Я говорю:

— Давай хотя бы попробуем пройти по кромке парка. Надо же выяснить, в чем дело.

Если ближайший бассейн расширился и захватил парк, то удаленность от оратора не гарантирует, что мы останемся на свободе. Опасность не в ее словах или личном присутствии. Мария, я уверен, понимает это не хуже меня, но все же, кивнув, соглашается принять такую «стратегию».

Мы перемещаемся на середину дороги на восточной границе парка — и не испытываем ничего особенного. Ораторша на вид средних лет. Жесткая от грязи одежда, грубо подстриженные волосы, загорелое обветренное лицо, поджарая комплекция вечно полуголодного ходока — бродяга чистой воды. Только голос не вяжется с внешностью. Она установила на земле раму, похожую на мольберт, на которой растянута большая карта города. Шестиугольники бассейнов аккуратно нарисованы разными цветами. Раньше люди часто обменивались такими картами. Может быть, она хочет обменять эту свою драгоценность на что‑то полезное? Пожалуй, шансов на это не много — сейчас каждый бродяга носит философскую карту местности в голове.

Она берет указку и проводит ею вдоль тонких голубых линий, которых я сначала не заметил. Линии вьются по всей карте в просветах между бассейнами.

Она говорит:

‑..Но, разумеется, это не случайно. Нам удалось так долго избегать бассейнов не благодаря везению или особой ловкости. — Она окидывает взглядом толпу, замечает Марию и меня, делает короткую паузу, затем спокойно продолжает:

— Дело в том, что нас захватил наш собственный аттрактор. Он совсем не похож на другие — он не связан с определенным набором идей, привязанных к определенному месту, но тем не менее это аттрактор, и он притянул нас, сорвав с тех или иных неустойчивых орбит, на которых мы могли находиться. Я нанесла его — или часть его — на карту, как сумела. Он может состоять из бесчисленного множества мелких деталей, но даже на этом грубом наброске видны пути, по которым все вы не раз ходили.

Я впериваюсь взглядом в карту. С такого расстояния трудно различить отдельные голубые нити, но видно, что они покрывают маршрут, который мы с Марией выбрали несколько дней назад. Однако…

— Подумаешь, нацарапали какие‑то там линии между бассейнами, — выкрикивает пожилой мужчина. — Что это доказывает?

— Линии проходят не между всеми бассейнами. — Она показывает на карту. Бывал кто‑нибудь из вас здесь? Здесь? А здесь? Никто? А здесь? Или здесь? Но почему, как вы думаете? Ведь все это широкие коридоры между аттракторами, и с виду они совсем не опаснее других проходов. Тогда почему мы никогда не были в этих местах? По той же причине, что и жители неподвижных аттракторов: эти места — не наша территория. Не наш аттрактор.

Я, конечно, понимаю, что она говорит ерунду, но сами слова настолько чудовищны, что меня охватывает паническая клаустрофобия. Наш аттрактор! Нас захватил наш собственный аттрактор. Я обвожу взглядом границу города на карте — голубая линия нигде не приближается к ней. Собственно, я никогда и не бывал дальше от центра, чем проходит голубая линия…

Ну и что? Этой женщине не везет, так же как и мне, только и всего. Если бы ей удалось вырваться из города, она не стояла бы здесь и не объясняла, почему это невозможно сделать.

Женщина из толпы, явно беременная, говорит:

— Вы просто нарисовали свой собственный маршрут. Вы ходили по безопасным местам, и я ходила по безопасным местам, и все мы здесь знаем, каких мест нужно избегать. Вот и все. Кроме этого, у нас нет ничего общего между собой.

— Вы ошибаетесь! — Ораторша опять проводит указкой вдоль голубой линии. Мы не шатаемся по городу без цели. Мы — жители этого странного аттрактора, вот кто мы такие. Это отличает нас от других и, если хотите, объединяет.

Из толпы доносится смех, кое‑кто выкрикивает ругательства. Я шепчу Марии:

— Ты знаешь ее? Встречала ее когда‑нибудь раньше?

— Кажется, нет.

— И не могла встречать. Ты что, не понимаешь? Это же такой робот‑миссионер!

— Миссионеры говорят совсем не так.

— Она миссионер рационалистов. Не христиан, не мормонов, а рационалистов.

— У них не бывает миссионеров.

— Ты обрати внимание на язык. «Странный аттрактор!» Типичный рационал истеки и жаргон.

Мария пожимает плечами:

— Бассейны, аттракторы — это тоже слова рационалистов, но мы же все так говорим. Не все ли равно, кто придумал эти слова?

— Я построю свой храм на песке, — продолжает женщина. — Я никого не зову вы все равно сами придете ко мне.

Я беру Марию за руку и говорю:

— Пошли!

Но она резко вырывается:

— Почему она тебе так не нравится? Вполне возможно, она права.

— Ты что, с ума сошла?

— У всех есть свой аттрактор, почему у нас его не может быть? Именно такого, странного… Посмотри, он самый красивый на этой карте.

Я в ужасе мотаю головой:

— Да что ты такое говоришь?! Мы свободны! Мы столько мучились, чтобы остаться свободными!

Она пожимает плечами:

— Может, и свободны. А может быть, попали в плен к тому, что ты называешь свободой. Может быть, нам больше не надо бороться. Разве это плохо? Какая разница — ведь мы все равно делаем то, что нам хочется?

Женщина начинает без всякой суеты упаковывать свой мольберт, а слушатели понемногу расходиться. Краткая проповедь, видимо, не произвела ни на кого большого впечатления. Каждый спокойно удаляется по выбранной им орбите.

Я говорю:

— Это в бассейнах люди делают то, что им хочется. А я не хочу быть похожим на них.

— Поверь мне, ты на них совсем не похож, — смеется Мария.

— Да, не похож! Они богатые, жирные, самодовольные, а я голоден, измучен и терзаюсь сомнениями. Но ради чего? Почему я так живу? Этот робот хочет отнять единственное, что придает смысл моей жизни.

— Ты знаешь, я тоже устала и хочу есть. Но если у меня будет свой аттрактор, все это приобретет какой‑то смысл.

— Вот как? — Я иронически смеюсь. — Ты будешь ему поклоняться? Молиться?

— Нет. Но я не буду жить в постоянном страхе. Если мы действительно захвачены аттрактором, можно не бояться, что один неверный шаг все погубит, что из‑за малейшей ошибки можно съехать в какой‑нибудь бассейн. Разве тебя это не радует?

— Чепуха! Причем опасная чепуха. — Я качаю головой. — Избегать бассейнов искусство. Это дар! И ты прекрасно это знаешь. Мы осторожно пробираемся по каналам, уравновешивая противодействующие силы…

— А я больше не могу все время ходить, как по проволоке! Меня от этого тошнит!

— То, что тебя тошнит, еще ничего не значит. Она хочет, чтобы мы стали самодовольными. Чем больше людей будет думать, что двигаться по орбитам легко, тем больше их попадет в бассейны: Мой взгляд случайно останавливается на женщине‑пророке, которая взваливает на себя свои пожитки и направляется прочь.

— Посмотри на нее, — говорю я. — Отличная имитация, но все равно это робот, подделка. Они наконец поняли, что никакие брошюры и машины‑проповедники не помогут, вот и послали такую машину, которая внушает нам, что мы не свободны.

Докажи, — говорит Мария.

Что?

— У тебя есть нож. Если она робот, догони ее и разрежь оболочку. Тогда все увидят, что ты прав.

Женщина — та, которая робот, идет через парк на северо‑запад, удаляясь от нас.

— Ты же знаешь, я не могу этого сделать, — говорю я.

— Но если она робот, она же ничего не почувствует.

— Она слишком похожа на человека. Нет, я не смогу воткнуть нож в такую точную имитацию человеческого тела.

— Просто ты и сам не веришь, что она робот. Ты сам понимаешь, что она права.

Отчасти я рад тому, что мы ссоримся — это значит, что мы все‑таки очень разные. Но она говорит слишком страшные вещи, чтобы оставить их без ответа.

Мгновение поколебавшись, я ставлю на землю свой рюкзак и мчусь вдогонку за пророчицей.

Заслышав меня, она оборачивается и останавливается. Рядом никого нет. За несколько метров от нее я резко торможу, чтобы перевести дыхание. Она рассматривает меня со спокойным любопытством. Я гляжу на нее, чувствуя себя с каждой секундой все глупее. Нет, я не могу броситься на нее с ножом — вдруг она все‑таки не робот, а просто бродяга, у которой бывают странные идеи.

Она говорит:

— Вы хотите что‑то спросить?

Неожиданно для самого себя я выпаливаю:

— Откуда вы знаете, что никто никогда не уходил из города? Почему вы так уверены?

Она качает головой:

— Я этого не говорила. Мне кажется, что аттрактор представляет собой замкнутый контур. Никто из тех, кого он притянул, не мог уйти. Но другие могли.

— Какие другие?

— Те, кто не находился в бассейне притяжения аттрактора.

Я злобно и растерянно смотрю на нее:

— При чем тут бассейн? Я говорю не о людях из бассейнов, я говорю о нас.

Она смеется:

— Прошу прощения. Я имела в виду не бассейны неподвижных аттракторов. У нашего странного аттрактора тоже есть бассейн — все точки, из которых вы попадаете на него. Форма этого бассейна, как и самого аттрактора, может быть невероятно сложной. В промежутках между шестиугольниками есть точки, из которых вы сваливаетесь на неподвижные аттракторы, поэтому некоторые бродяги и оказались там. Другие точки принадлежат бассейну странного аттрактора. Но могут быть и такие, которые…

— Которые — что?

— Которые позволяют уйти в бесконечность. Вырваться из города.

— Где эти точки?

— Кто знает? — Она пожимает плечами. — может оказаться, что из одной точки вы попадете на странный аттрактор, а из соседней — на траекторию, которая в конце концов выведет вас из города. Единственный способ это выяснить проверить все точки по очереди.

— Но ведь вы сказали, что мы все уже захвачены аттрактором.

Она кивает:

— Да, после такого длительного движения по орбитам все, что было в бассейнах, уже дол вынесено на аттрактор. Аттракторы стабильны. Из бассейна вы можете попасть на аттрактор, но из аттрактора деваться уже некуда. Так что те, чья судьба — жить в неподвижном аттракторе, сейчас уже там. Те, чья судьба покинуть город, уже покинули его. А те, кто все еще двигается по орбите, так и будут по ней двигаться. Надо понять это, принять это, научиться с этим жить. А если потребуется — выдумать нашу собственную веру, нашу религию…

Я хватаю ее за руку, вытаскиваю нож и быстро провожу острием по ее предплечью. Она взвизгивает и вырывается, потом зажимает рану другой рукой. Через секунду она отнимает руку, чтобы осмотреть порез, и я вижу тонкую красную линию на предплечье и расплывшийся ее отпечаток — на ладони.

— Ненормальный! — кричит она, отходя от меня подальше.

К нам подходит Мария. Пророчица — кажется, настоящая! — кричит, обращаясь к ней:

— Уберите его! Он сумасшедший!

Мария берет меня за руку, а затем, неизвестно почему, вдруг прижимается ко мне и начинает языком щекотать мне ухо. Я громко хохочу. Женщина неуверенно пятится, затем поворачивается и спешит прочь.

Мария говорит:

— Не бог весть какой разрез. Но то, что он открыл, — явно в мою пользу. Я выиграла.

Поколебавшись, я признаю свое поражение:

— Ладно уж, выиграла.

* * *

Ночь опять застает нас на шоссе. На этот раз к востоку от центра города. Мы глазеем на звездное небо над зазубренной линией брошенных небоскребов и едим сегодняшнюю добычу — огромную вегетарианскую пиццу. В голове слегка гудит — остаточные явления от воздействия кластера астрологов.

Наконец Мария говорит:

— Венера зашла. По‑моему, мне пора спать.

Я киваю:

— Ладно. А я дождусь Марса.

В памяти всплывают обрывки сегодняшней пикировки. Я помню почти все, что сказала женщина в парке.

…после такого длительного движения по орбитам все, что было в бассейнах, уже должно быть вынесено на аттрактор…

То есть все мы уже бесповоротно захвачены. Но почему она в этом так уверена? Откуда она знает?

А если она ошибается? Если еще не все прибыли в конечный пункт назначения, где им суждено обрести покой?

Астрологи говорят:

— Все ее мерзкие, редукционистские, материалистические инсинуации — грубая ложь. За исключением того, что касается судьбы. Вот это нам нравится. Судьба это хорошо.

Я встаю и перехожу метров на десять южнее, чтобы отделаться от их влияния. Потом оборачиваюсь и смотрю, как спит Мария.

Может оказаться, что из одной точки вы попадете на странный аттрактор, а из соседней — на траекторию, которая в конце концов выведет вас из города. Единственный способ это выяснить — проверить все точки по очереди.

В данный момент все, что она говорила, представляется мне сильно искаженным и безграмотным изложением рационалистской модели. И я в отчаянной надежде хватаюсь за ту половину ее версии, которая мне подходит, отбрасывая остальное прочь. Метафоры мутируют и скрещиваются, совсем как когда‑то…

Я подхожу к Марии, наклоняюсь, чтобы легонько поцеловать в лоб. Она даже не шевелится.

Потом я вскидываю рюкзак на спину и пускаюсь в путь по шоссе. И в этот миг мне кажется, что я чувствую, как безлюдный простор за пределами города, проникая сквозь все преграды, подступает ко мне и зовет за собой.

Перевод: Е. Мариничева, Л. Левкович‑Маслюк

ДНЕВНИК, ПОСЛАННЫЙ ЗА СОТНЮ СВЕТОВЫХ ЛЕТ

Аннотация:

(The Hundred Light-Year Diary) — 1992год.

Люди находят способ передавать послания в прошлое. Теперь в школах проходят то, каким станет мир через сто лет: нас ожидает эпоха всеобщего благоденствия, победа над войнами, болезнями, преступностью. Но что, если потомки лгут?

На Мартин‑Плейс[17], как обычно в обеденную пору, фланировала пестрая толпа бездельников. Я нервно всматривался в лица, но Элисон пока что не видел. Никого даже близко похожего.

Час тридцать семь минут четырнадцать секунд.

Мог ли я ошибиться в чем‑то настолько для себя важном? Ведь осознание ошибки уже заполнило бы мой разум… Знание это, впрочем, не имело никакой особой ценности. Разумеется, состояние личности от него бы изменилось. Естественно, оно в какой‑то мере повлияло бы на мои действия. Но я уже понимал, что произойдет в конечном счете, и каким окажется это влияние. Я напишу то, что читал.

Волноваться нет смысла.

Я сверился с часами.

1:27:13 превратились в 1:27:14. Кто‑то похлопал меня по плечу. Я обернулся.

Элисон.

Конечно же, Элисон.

Я никогда не видел ее во плоти до сегодняшнего дня, но сжатый по методу Барнсли моментальный снимок, забивший весь мой канал связи на месяц, вскоре будет отослан.

Я помедлил и выдал то, что мне нужно было сказать, сознавая, что веду себя очень глупо:

— Приятно тебя тут встретить.

Она засмеялась. Меня внезапно поглотило счастье. Немыслимое, непостижимое. В точности такое, как описано в моем дневнике, как я читал там сотню раз. Удивительно! Впервые я прочел эту запись, когда мне было девять лет. Следующей ночью я опишу ее такой, сев за компьютер. Я буду вынужден так поступить, но как иначе обуздал бы я свою эйфорию?

Наконец‑то я встретил женщину, с которой проведу жизнь.

У нас впереди еще пятьдесят восемь лет. Мы будем любить друг друга до самого конца.

— Где пообедаем?

Я нахмурился, решив сперва, что она шутит, и одновременно озадачившись, отчего я оставил себе такую лазейку.

— У Фульвио, разве ты… — начал было я и тут же вспомнил, что она понятия не имеет о таких вещах. 14 декабря 2074 года я запишу восхищенно: Э. никогда ни о чем тривиальном не думает, она концентрируется на главном.

Дело в том, — вывернулся я, — что они не успеют все приготовить. Они все расписание перекроят, но…

Элисон приложила палец к губкам, склонилась вперед и поцеловала меня. На миг я впал в прострацию и застыл, подобно статуе. Через секунду‑другую вернул поцелуй.

Когда мы оторвались друг от друга, я тупо промямлил:

— Я не знал… Я думал, что мы… Я…

— Джеймс, не валяй дурака.

Она была права.

Я смущенно засмеялся.

Чушь какая‑то: через неделю мы займемся любовью, и я уже знаю каждую подробность, но этот нежданный поцелуй тем не менее сконфузил меня.

— Пошли, — сказала Элисон, — может, и не успеют они ничего приготовить, но мы подождем и поболтаем. Надеюсь, ты не стал читать все наперед, иначе нам будет очень скучно.

Она взяла меня за руку и повела за собой. Я повиновался. Меня трясло.

На полпути к ресторану ко мне вернулся дар речи.

— Но ты… ты что, знала, как все будет?

Она рассмеялась.

— Нет. Но я не говорю себе всего. Люблю сюрпризы. Буду любить. А ты?

Ее обычный подход меня как‑то сковывал.

Э. никогда ни о чем тривиальном не думает.

Об этом разговоре я ничего не знал и затруднялся в выборе слов. Импровизация удавалась мне скверно.

— Сегодня очень важный для меня день, — скучным тоном начал я. — Я всегда думал, что я сохраню для себя наиболее аккуратное и полное, какое только возможно, описание этого дня. То есть, с точностью до секунды нашей встречи. Но я не могу себе вообразить, почему этой ночью мне даже не захочется упомянуть наш первый поцелуй.

Она крепко стиснула мою руку, подалась ко мне и заговорщицким тоном прошептала:

— Но ты так поступишь. Ты утаишь ее от себя. И я тоже. Ты в точности знаешь, что намерен написать, и в точности знаешь, о чем собираешься рассказать. И ты знаешь, что этот поцелуй останется нашей маленькой тайной.

* * *

Фрэнсис Чэнь не был первым астрономом, открывшим охоту на времяреверсивные галактики, но ему первому пришла в голову мысль вести ее из космоса. Он запустил на капитально замусоренную орбиту Земли свой небольшой телескоп. К тому времени все серьезные астрономические проекты переместились в относительно чистый регион внутрисистемного пространства у темной стороны Луны. Десятилетиями космологи строили теории относительно грядущего сжатия Вселенной, перехода ее в фазу, обратную расширению, и надеялись уловить ее свет, знаменующий (возможно) разворот всех стрел времени.

Чэнь полностью засветил фотодетектор и стал искать участок космоса, наблюдение за которым приведет к обращению экспозиции. То есть — утечке тока из массива пикселей, которая сформирует доступное распознаванию изображение. Фотоны от обычных галактик, улавливаемые обычными телескопами, оставляют след в виде изменений зарядового состояния ячеек электрооптической полимерной сетки; наблюдение же за времяреверсивными галактиками приводит к утечке заряда с детекторов, эмиссии фотонов, покидающих телескоп в начале долгого путешествия в будущее Вселенной, чтобы десятки миллиардов лет спустя звезды поглотили их и присоединили их неизмеримо малую лепту к горению великой ядерной топки, повернутому вспять — от уничтожения к формированию протозвезды.

Когда Чэнь объявил об успехе наблюдений, его встретили почти с единодушным скептицизмом. И это была вполне обоснованная реакция, поскольку Чэнь наотрез отказался сообщать координаты наблюдаемого им объекта. Он вообще дал только одну пресс‑конференцию, и я смотрел ее запись много раз.

— А что бы произошло, если бы вы нацелили на эту штуку незаряженный фотодетектор? — спрашивал озадаченный журналист.

— Я не смог бы.

— В каком смысле не смогли бы!

— Представьте себе, что вы наводите детектор на обычный источник света. Если детектор исправен, ячейки так или иначе зарядятся. Никакого смысла не имеет заявление «наведу этот детектор на источник света, но сигнала не будет зарегистрирован». Это невозможно. Такого не произойдет.

— Ну да, но…

— Теперь представьте себе обращенную во времени ситуацию. Если вы наведете детектор на источник света, расположенный в зоне обращенного времени, он обязательно должен быть перед этим заряжен.

— Но если вы перед этим специально его разрядите, а потом…

— Простите, но вы не сделаете этого. Вы не сможете.

Вскоре после этого Чэнь удалился в самоизгнание, но, поскольку работу его спонсировали правительственные организации, и она выдержала все проверки аудиторов, копии его заметок остались в архивах. Почти пять лет прошло, прежде чем их там раскопали, и к тому времени теоретики разработали новые модели, делавшие результаты эксперимента Чэня правдоподобнее. Как только координаты попали в открытый доступ, на них набросилась добрая дюжина исследовательских коллективов. Через несколько дней стало ясно, что данные Чэня соответствуют действительности.

Большинство вовлеченных в заварушку астрономов от комментариев воздерживались, но трое позволили себе следующую аналогию.

Представьте астероид, проходящий в нескольких сотнях миллиардов километров от Земли и блокирующий от наблюдения с нее галактику Чэня. В системе отсчета, связанной с времяреверсивной галактикой Чэня, заслон галактики астероидом с околоземной орбиты будет замечен с опозданием на полчаса, когда наконец прибудут последние фотоны, успевшие покинуть галактику до прохождения астероида по линии наблюдения. В нашей системе отсчета время течет в противоположном направлении. Для нас величина задержки будет отрицательной. Мы можем рассматривать детектор, а не галактику, как источник фотонов, однако от детектора потребуется остановить эмиссию фотонов ровно за полчаса до того, как астероид перекроет линию наблюдения, и возобновить ее только тогда, когда путь фотонам до галактики расчистится. Причина и следствие. У детектора нет никакой причины терять заряд и излучать фотоны, даже если причина эта лежит в световом конусе будущего.

Теперь заменим неконтролируемый и маловероятный астероид простым электронным затвором. Окружим линию наблюдения зеркалами, понизив эффективную размерность эксперимента. Пускай затвор и детектор размещены практически вплотную друг к другу. Осветите факелом свое отражение в зеркале, и увидите сигнал, пришедший из прошлого. Осветите зеркало светом, пришедшим из галактики Чэня, и увидите сигнал, приходящий из будущего.

Хаззард, Капальди и Ву разместили пару собранных в космосе зеркал на расстоянии нескольких тысяч километров. Используя множественные отражения, они добились длины оптического пути почти в две световых секунды. На одном конце «линии задержки» они поместили телескоп, направленный к галактике Чэня, на другом — фотодетектор. (С технической точки зрения, впрочем, «другой конец» находился на том же спутнике, что и телескоп.) В первых экспериментах телескоп снабжали затвором, срабатывавшим вследствие «случайного» распада в небольшом количестве радиоактивного изотопа.

Последовательность положений «открытый затвор — закрытый затвор» была введена в компьютер и сопоставлена с графиком скорости разрядки детектора. Два набора данных вполне предсказуемо совпадали. С тем исключением, разумеется, что детектор начинал разряжаться за две секунды до открытия затвора и переставал разряжаться за две секунды до закрытия.

После этого ученые заменили изотопный спусковой крючок ручным управлением и попытались изменить будущее.

Хаззард несколькими месяцами позднее говорил в интервью:

— Сперва мне все это казалось извращенным тестом на скорость реакции: вместо того, чтобы нажать на зеленую кнопку, когда загорается зеленая лампочка, мы должны были нажимать на красную, и наоборот. Сперва я искренне поверил, что «подчиняюсь» велениям сигнала, потому что не в состоянии был отточить рефлексы до такой степени, чтобы выкинуть какой‑то противоречащий ему фокус. Теперь‑то мне ясно, что, рассуждая так, я всего лишь пытался рационализировать происходящее, но тогда я в это и правда верил. Я настроил компьютер так, чтобы нарушить условленный протокол, но у меня, конечно, ничего не получилось.

— Когда бы дисплей ни заявлял, что вот сейчас я открою затвор, и как бы ни был выражен этот факт, я его открывал.

— Кем вы себя чувствовали? Бездушным автоматом? Узником судьбы?

— Нет. Все это происходило как бы не нарочно, без координации. Я просто не мог нажать неверную кнопку, хотя и пытался. А потом — уже мгновение спустя — во мне зарождалось ощущение естественности, нормальности случившегося. Меня ведь никто не принуждал открыть затвор. Я открывал его именно в тот миг, когда чувствовал в этом потребность, и наблюдал результат. Да, я наблюдал его еще до фактического события, но это мне уже не казалось настолько важным. Стремление к тому, чтобы не открыть его, казалось мне настолько же абсурдным, как если бы я пытался изменить что‑то уже наверняка случившееся в прошлом. Вот вы не можете переписать историю. Вы от этого чувствуете себя бездушным автоматом?

— Э‑э, нет.

— Так вот, здесь все точно так же.

Устройство легко удалось масштабировать. Замыкая детектор и триггер в петлю обратной связи, эффективную задержку увеличили до четырех секунд, потом четырех часов и четырех дней. Теоретически она могла составить даже четыре века. Истинную трудность представляла ширина полосы пропускания; факт блокировки галактики Чэня или отсутствия таковой мог кодировать единственный бит информации. А сколь угодно малой частоту стробирования затвора сделать тоже нельзя, потому что потеря заряда детектором, после которой он снова готов к засветке, длится почти полсекунды.

И хотя в современных машинах Хаззарда длина эффективного светового пути составляет до сотни световых лет, а сенсоры детекторов насчитывают много гигапикселей, с чувствительностью каждого элемента, достаточной для мегагерцевой частоты модуляции, проблему ширины канала так и не удалось устранить. Правительства и крупные корпорации захапали себе большую часть полосы, оставив народу сущие крохи, но им все мало.

Впрочем, Декларацией прав человека всем от рождения дарованы сто двадцать восемь бит в сутки. Используя самые совершенные методики сжатия данных, в них можно втиснуть до ста слов текста. Чтобы описать будущее в мельчайших деталях, этого явно недостаточно, однако сводка событий дня туда вполне поместится.

Сто слов в день. Три миллиона слов за всю жизнь. Последняя запись в моем дневнике получена в 2032‑м, за восемнадцать лет до моего рождения и за сто лет до моей смерти. Историю следующего тысячелетия учат в школах. Конец голода и болезней, конец национализма и геноцидов, конец бедности, эксплуатации и нетерпимости. Впереди у нас славные времена.

Разумеется, если потомки нам не лгут.

* * *

Свадьба получилась примерно такой, какой и должна была быть. Мой лучший друг Приа явился с рукой на перевязи всем напоказ. Мы смеялись над этим происшествием с того самого дня, когда впервые познакомились — десять лет назад, в старших классах.

— А если бы я не пошел в тот переулок? — пошутил он.

— Тогда мне бы пришлось сломать ее. Не переводи мне стрелки на свадьбу!

Переводить стрелки — термин из сказочек для детей. Перевод стрелок — это когда ты корчишь устрашающие гримасы, исходишь потом и, сцепив зубы, принимаешь окончательное решение раз и навсегда — не участвовать ни в чем неприятном для тебя, что, как тебе известно, должно с тобой произойти. В фэнтези‑чипах описывался способ избежать этих неприятностей, спихнув их в параллельную вселенную. Достичь этой вселенной можно было путем длительных духовных практик и тренировок воли. Очень существенное значение имел также выбор правильной марки энергетика.

На самом‑то деле с широким внедрением машин Хаззарда нападений с увечьями и убийств стало гораздо меньше. Как и жертв естественных катастроф, промышленных катастроф и прочих ЧП. Это не значит, что таких несчастных случаев удавалось парадоксальным образом избежать. Просто о них стали гораздо реже писать в дневниковых записях из будущего. А эти весточки в каждом случае оказывались так же достоверно надежны, как и в первые годы хаззардизации.

Оставались, разумеется, «неизбежные трагедии». Лица, обреченные в них участвовать, реагировали по‑разному. Некоторые покорялись судьбе и плыли по течению. Некоторые искали утешения в сомнамбулизме. Другие погружались в виртуальную реальность, ища там выхода в параллельную вселенную.

Когда я в полном согласии с графиком наведался к Приа в сент‑винсентскую больницу, оказалось, что на нем живого места нет. Его рука, как и предсказывал дневник, была сломана. Кроме того, грудь, живот и плечи моего друга представляли собой сплошной синяк.

В заключение нападавшие воткнули ему бутылку в задний проход и по очереди изнасиловали.

Я стоял у его койки в совершеннейшем ступоре. На языке у меня вертелись извинения за все те глупые шутки, какие отпустил я в адрес Приа за прошлые годы. Я не мог отогнать от себя чувство вины за случившееся.

Я солгал ему. Я солгал себе.

Потом его накачали транками и анестетиками, и он пришел в себя.

— Блядь, Джеймс, да не напишу я ничего, — проскрежетал он. — Я не буду пугать ребенка описанием того, как это было. Он со страху помрет. И тебе я этого очень не советую.

Я виновато кивнул и поклялся, что не буду.

Разумеется, смысла в клятве не было никакого, но несчастный Приа почти обезумел.

Когда настало время отчитываться за день, я неохотно скормил компьютеру сказочку о последствиях драки. Дневник рассказал мне ее задолго до первой встречи с Приа.

Неохотно?

Или выбора у меня вообще нет? Обречен ли я замыкать этот круг, писать то, что я уже прочитал в прошлом?

Или обе возможности справедливы?

Мотивы времяреверсивного скрипторинга довольно замысловаты, но я уверен, что всегда так и было.

Знание будущего не означает, что человеческий фактор полностью вычеркнули из определяющих его форму уравнений. Некоторые философы судачили об «утрате свободы воли» (я всегда думал, что их у нее никогда и не водилось), но ни единого вразумительного определения этой свободы в их работах я не нашел. Будущее всегда детерминировано. Что же еще определяет человеческие действия, как не уникальный и сложный жизненный опыт каждого индивида вкупе с отпечатавшимися в памяти переживаниями? Кто суть мы, когда решаем, что нам делать? Какой большей свободы могли бы мы пожелать? Если выбор не зиждется лишь на связи причины и следствия, как бы мы могли его достигнуть? Что бы его определяло? Квантовые флуктуации нейронов? (Прежде чем квантовый индетерминизм признали артефактом старого асимметричного восприятия времени, бытовала и такая теория[18]). Или некая мистическая субстанция, именуемая душой? А что тогда определяет ее поведение? Законы метафизики ничуть не уступали сложностью законам нейрофизиологии.

Я полагал, что мы ничего не утратили. Напротив, обрели единственную прежде недоступную форму свободы: свободу знать, кто мы такие. Это знание ныне гравировалось в будущем наравне с прошлым. Жизни наши уподобились натянутым меж двух стен резонирующим струнам. Стоячие волны. Информация из прошлого и будущего сталкивается и интерферирует[19].

Информация.

И дезинформация?

Элисон оперлась мне на плечо и заглянула в экран.

— Да ты шутишь!

Я нажал кнопку проверки. Абсолютно ненужная процедура, но все ею пользовались.

Текст, напечатанный мною, полностью совпадал с пришедшей некогда из будущего версией. (Строились мысленные эксперименты насчет того, чтобы полностью устранить человека из этого процесса и автоматически переслать в прошлое то, что должно было быть туда передано. Никто не осуществил этого эксперимента на практике, так что, по всей видимости, подобное невозможно.)

Я нажал «Сохранить». Лазер прожег на чипе сегодняшнюю запись. После моей смерти дневник считают с него.

— А если бы я его предупредил? — сказал я в пространство, чувствуя себя полным идиотом. Но я знал, что мне предстоит это сказать.

Элисон покачала головой.

— Тогда бы ты его предупредил. И все равно бы случилось то, что случилось.

— А если нет? Разве не может жизнь обернуться к нам лучшей стороной, чем та, что описана в дневнике? Разве не могло так получиться, что драки вообще не случилось бы?

— Нет. Не могло.

Я некоторое время еще посидел за компьютером, уставившись на слова, которые уже не мог стереть.

Слова, которые я никогда не мог стереть.

Но я ведь пообещал Приа солгать самому себе. И ему тоже. Я поступил правильно. Разве не так?

Я уже много лет знал, как поступлю, но отсюда не следовало, что слова эти предопределены.

Не судьба и не рок написали их. Это сделал я.

Я выключил компьютер, встал и начал переодеваться. Элисон пошла в ванную.

— Мы займемся сегодня любовью? — окликнул я ее. — Я не помню.

— Ты меня спрашиваешь, Джеймс? — рассмеялась она. — Это же ты у нас всегда все такое записывал.

Я сел на постель, внезапно пристыженный. Ну да, блин. Брачная ночь. Это можно было и между строк прочесть.

Но в импровизации я не мастак.

* * *

Австралийские федеральные выборы 2077‑го выдались самыми бурными за пятьдесят лет. Им суждено было остаться такими почти до нового века. Дюжина независимых кандидатов, в том числе трое приверженцев нового культа Слуг Отвратившего Лик Свой Господа, поработали на статистику, но так или иначе было ясно, что правительство удержится и славно проработает еще четыре года: о договоренностях позаботились заранее. Предвыборная кампания изобиловала обвинениями лидера так называемой оппозиции в адрес нового премьер‑министра. Оппозиционеры не уставали перечислять обещания, которые премьер после выборов нарушит. Та отвечала статистикой грядущих злоупотреблений лидера оппозиции на посту госказначея в середине 2080‑х. Экономисты спорили о причинах будущей рецессии. Большинство находили ее необходимым злом, предваряющим преуспеяние 2090‑х, и сходились на том, что Свободный Саморегулирующийся Рынок в немыслимой вневременной мудрости Своей найдет/отыскал лучший из вариантов. Я полагал такие выводы лучшим доказательством тезиса «ясновидение не исцеляет от бездарности».

Временами я задумывался, как должны чувствовать себя политики, произнося речи, о которых им впервые рассказали родители, преподнося дневник и объясняя, что ждет их чадо впереди. Видеоролики в канал Чэня обычным людям запихивать не дозволялось; лишь высокопоставленные персоны наделялись привилегией обладания детальными записями своего будущего. Двусмысленность и эвфемизм были изгнаны из их жизней. Камеры могли солгать — подделать цифровое видео не стоит особых трудов. Но не лгали. По большей части… Меня не удивляло, что люди загораются энтузиазмом (или притворяются в том) при виде предвыборных выступлений, даже зная, как плачевны будут результаты. Я достаточно хорошо разбирался в истории, чтобы понять: так всегда и бывало. Но меня интересовало, что происходит в головах самих политиков, вынужденных синхронизировать движения губ и жесты с видеозаписями интервью и дебатов, парламентских заседаний и отчетно‑выборных партийных конференций, особенно если учесть, как высоко было качество голокартинки. Они знали наперед каждый жест и каждый звук своей речи. Не охватывает ли их отчаяние? Не чувствуют ли они себя марионетками? (Если да, то, вероятно, так всегда и бывало.)

Или я опять ударяюсь в рационализацию? В конце концов, я каждый вечер вносил новую запись в дневник — записывал то, что мне предстояло записать — и был при этом столь же скован в своих действиях, однако всегда ведь находил им потом вполне разумные обоснования. Почти всегда.

Лиза числилась в предвыборном штабе кандидата, которому суждено было выиграть выборы. Я встретил ее перед голосованием на вечеринке с раздачей пожертвований в партийный фонд. Прежде я ничего не слышал об этом кандидате, но из дневника знал, что на рубеже веков его партия опять будет на гребне волны, со значительным отрывом от конкурентов, а я, возглавляя крупную инженерную фирму, получу от его однопартийцев из правительства несколько выгодных контрактов. По моему собственному выражению, этого ничто не будет предвещать, и для убедительности я послал самому себе выписки банковских транзакций за шесть месяцев вперед. Все же, впервые увидев сумму пожертвований, я слегка ошалел. С тех пор, однако, я приучил себя к этой мысли, и столь существенный дар уже не казался мне в корне противоречащим моим привычкам.

Вечер выдался чрезвычайно скучный (я описал его как «приемлемый»). Когда гости уже начинали расходиться, Лиза села рядом и сказала тоном, констатирующим очевидное:

— Я вам доверяю и собираюсь проехаться с вами в такси.

Я молчал всю дорогу до ее квартиры, благо такси управлялось роботом. Элисон на выходные уехала к школьной подруге, чья мать в эту ночь умрет. Я знал, что не должен изменять ей. Я любил свою жену. Я всегда ее любил. Или, по крайней мере, заявлял, что люблю.

А если этого доказательства недостаточно — ну как бы я утаил от самого себя такой секрет на всю оставшуюся жизнь?

Такси остановилось.

— Что дальше? Ты пригласишь меня на кофе? — спросил я. — И я вежливо откажусь?

— Понятия не имею, — ответила Лиза, — эти выходные для меня тайна.

Лифт был сломан. Записка от управляющей компании извещала: Не работает до 11:06 3 февраля 2078 г.

Я поднялся за Лизой на двенадцать этажей, придумывая извинения.

Я уже доказал, что свободен и способен действовать спонтанно. Я доказал, что события моей жизни — не просто коллекция уловленных во времени мошек.

По правде говоря, знание будущего никогда не доставляло мне особых неудобств. Я не обманывал себя иллюзиями, что могу прожить жизнь, отличную от этой единственной. Мысль о непредвиденном провале в цепи расписанных событий ввергла меня в панику, голова закружилась. Ложь, которую я прежде иногда вписывал на чип, была по сравнению с этим мелкой, простительной. Если же между строк дневника удается вычитать нечто абсолютно непредвиденное… значит, я больше не могу доверять самому себе. Кем я стану? Что со мной произойдет?

Мне показалось, что я ступаю по зыбучему песку.

Мы раздели друг друга. Я трясся.

— Зачем мы это делаем?

— Потому что мы это можем.

— Ты меня знаешь? Ты напишешь обо мне? О нас!

— Нет, — покачала головой Лиза.

— Но… как долго?.. Мне нужно знать. Одна ночь? Месяц? Год? Когда это закончится?

Я схожу с ума: да как можно ввязываться в интрижку; даже не зная, как она закончится?

Она засмеялась.

Не спрашивай меня. Загляни в собственный дневник, если тебе так важно.

Уйти я не мог. Заткнуться тоже.

— Ты же наверняка что‑то напишешь. Ты знала, что мы поедем в этом такси.

— Нет. Я просто так сказала.

— Ты…

У меня отнялся язык.

— Но ведь так и получилось, гм?

Она вздохнула, погладила меня по спине и увлекла в постель. Я утонул в зыбучем песке.

— А мы…

Она закрыла мне рот рукой, и я наконец заткнулся.

— Никаких больше вопросов. У меня нет дневника. Я вообще ничего не знаю.

* * *

Лгать Элисон оказалось удивительно легко. Я обрел уверенность, что потом как‑то выкручусь. Лгать самому себе — еще легче. Я стал воспринимать дневниковые записи как бессмысленный обязательный ритуал и едва смотрел, что вношу туда. Когда все же удостаивал дневник вниманием, выдержка сразу мне изменяла. Среди лживых, предательских многоточий и эвфемизмов попадались фрагменты откровенной, так и не распознанной в прошлом иронии. Теперь‑то я понимал, что значат эти места. От некоторых панегириков супружеской верности и семейным ценностям меня просто тошнило. Я с трудом мог поверить, что так и не разгадал скрытого подтекста.

Но ведь не разгадал.

Риска выдать себя не было. Я волен был распоряжаться своим сарказмом так, как решил.

Как решу.

И ни больше ни меньше.

Приверженцы культов неведения заявляли, что знание будущего выхолащивает души. Утратив способность различать дурное и благое, мы утрачиваем и человеческий облик. Сомнамбулисты исповедовали в целом ту же доктрину, однако рассматривали вышеуказанное обстоятельство не как трагедию, предвещавшую апокалипсис, а как освобождение. Конец ответственности, вины и тревоги, дерзаний и провалов: падение в бездушность, увязание в великом космодуховном бланманже, пока тела выполняют предписанные им действия.

Я сам, зная будущее, или, точнее сказать, веруя в это знание, не чувствовал себя ни лунатиком, ни зомби в бесчувственном аморальном трансе. Я сохранял чувство контроля за своей жизнью. Я ощущал себя единой, растянутой на десятилетия личностью, и никто иной, как я сам, пытался увязать нити судьбы воедино[20]. Как могло это вневременное существо явиться чем‑то меньшим, нежели человек? Я вырос на том, что знал о себе: о том, кто я есть, кем я был и кем мне суждено стать.

Но, разрезав ткань судьбы ножницами лжи, я впервые начал чувствовать себя именно что бездушным автоматом.

* * *

Закончив школу, люди обычно уделяли истории мало внимания, будь то прошлая или будущая история. А что уж говорить о серой зоне, простиравшейся между ними и именуемой настоящим. Журналисты продолжали собирать информацию и раскидывать ее во времени, но работа их с дохаззардианских времен претерпела существенные изменения. Тогда прямые трансляции были скорейшим способом распространения информации и обладали реальной, хотя и быстротечной, значимостью. Профессия журналиста не отмерла полностью, застыв в шатком равновесии между апатией и любопытством. Хотя из будущего поступали ровно те же новости, какие они могли нам предложить в настоящем, кто‑то ведь должен был эти новости собрать и отправить в прошлое. Аргументация изобиловала изъянами (например, в пространственно‑временной динамике возникали самоочевидные вопросы насчет гипотетических альтернативных миров, отмененных собственной противоречивой историей), но я в них не углублялся. Равновесие установилось, отрицать это не было смысла. Мы научились удерживать себя от излишней пытливости.

Когда 8 июля 2079‑го китайская армия вторглась в Кашмир для «стабилизации обстановки в регионе», сиречь затем, чтобы отсечь тибетских сепаратистов от линий снабжения оружием и провизией, я не уделил этому происшествию особого внимания. Я знал, что ООН с завидной прямотой урегулирует конфликт. Историки уже десятилетия подряд воспевали дипломатическое мастерство генерального секретаря в разрешении кризиса; ей даже выдали Нобелевскую премию мира за три года до этого события, так сказать, авансом. Редкий жест для консервативной Королевской академии. Я с трудом припоминал, как все обернется, и сверился с общепланетным справочником. Оттуда явствовало, что 3 августа китайцы из региона уберутся, и конфликт будет исчерпан с минимальными жертвами. Удовлетворенный, я занялся своими делами.

Но Приа ковырялся в подпольных сетях для хакеров и фриков; от него‑то я и получил первую информацию. Особого вреда эти сети, разумеется, ни для кого не представляли — так, сплетни и злословия. Меня удивляло, что участники сообществ там находят. Иллюзию подключения ко всемирной деревне, пульсометру планеты? Кому нужно привязываться к настоящему моменту, если прошлое и будущее равнодоступны по любому запросу? Кому нужны малозначимые повседневные новости, если взвешенная, проверенная временем версия событий доступна так же оперативно или даже быстрее?

Когда Приа уныло сообщил мне, что в Кашмире развязана полномасштабная война, а счет жертв пошел уже на тысячи, я ограничился ехидным замечанием:

— Ну да, и Мауре выдали Нобелевку за геноцид.

Приа пожал плечами.

— Ты вообще слышал о человеке по имени Генри Киссинджер?

Я признался, что нет.

* * *

Я упомянул этот разговор при встрече с Лизой, полушутя, надеясь, что и она посмеется вместе со мной.

Она извернулась в постели и сказала, глядя мне в лицо:

— Ну да, он прав.

Я не принял этой реплики всерьез. Лиза отличалась специфическим чувством юмора, она вполне могла и поддразнивать меня.

— Не может такого быть, — сказал я наконец. — Я проверял. Все историки сходятся в том, что…

Лиза уставилась на меня с искренним удивлением, быстро сменившимся жалостью. Я знал, что она невысокого мнения о моем интеллекте, но не подозревал, что она меня за такого ребенка держит.

— Джеймс, историю всегда писали победители. Почему в будущем это правило должно нарушиться? Поверь мне, так все и происходит в действительности.

— Откуда ты знаешь?

Идиотский вопрос, конечно. Ее начальник работал в МИДе и должен был занять министерское кресло, как только партия в очередной раз придет к власти. Если у него и нет еще доступа к разведданным, то вскоре появится.

— Ну, мы помогали эту войну финансировать, — сказала Лиза, — вместе с Европой, Японией и Штатами. Спасибо эмбарго, после Гонконгского восстания Китай не мог закупать военные беспилотники. Они выставили людей в устаревшей броне против лучших вьетнамских роботов. Четыреста тысяч солдат и сто тысяч гражданских погибнут, пока участники коалиции сидят в Берлине и режутся в солипсистские видеоигры.

Я глядел мимо нее во тьму, не в силах вымолвить хоть слово.

— Почему? — спросил я наконец, недоверчиво. — Разве нельзя было все уладить заранее?

Она сердито посмотрела на меня.

— Как? Стрелки перевести, что ли? Предотвратить то, о чем знаешь наперед?

— Нет, но… если бы все знали правду, если бы это не утаивали…

— И что с того? Если бы люди знали, что война разразится, ее бы не произошло? Блин, когда ж ты наконец повзрослеешь. Война идет. Прямо сейчас. Больше мне нечего сказать.

Я вылез из постели и стал одеваться, хотя домой спешить смысла не было. Элисон все знает. Вероятно, она с детства знала, что ее муженек окажется подонком.

Полмиллиона погибших.

Это не рок, не судьба, не воля Господня и не Историческая Необходимость, коей мы обречены повиноваться. Это мы сами натворили. Своим враньем и подчинением лжи, которой нас кормят. Полмиллиона человек провалились в междусловные пробелы.

Тут меня вырвало прямо на ковер. Придя в себя, я принес щетку и старательно отчистил его.

Лиза печально созерцала мою возню.

— Ты не вернешься, так ведь?

Я слабо усмехнулся.

— Откуда мне знать?

— Ты не вернешься.

— Я думал, ты не ведешь дневника.

— Не веду.

И я наконец понял, почему.

* * *

Когда я включил компьютер, Элисон проснулась и сонно, беззлобно заметила:

— Некуда спешить, Джеймс. Если ты на сегодняшний вечер дрочил с двенадцати лет, утром ты его наверняка не забудешь.

Я игнорировал ее.

Она вылезла из постели, подошла к столу и заглянула мне через плечо.

— Это правда?

Я кивнул.

— И ты все это время знал! Ты собираешься это послать?

Я пожал плечами и нажал кнопку проверки. На экране выплыло окошко:

95 слов, 95 ошибок.

Я долго сидел, глядя на этот вердикт. О чем я думал? Надеялся перевернуть историю? Надеялся, что мой выплеск ярости переведет войну на другую колею, и реальность растворится вокруг меня, сменившись иным, новым, лучшим миром?

Да нет. История, прошлая и будущая, предопределена. Я не мог вмешаться в работу управляющих ею уравнений, но и мириться с ложью тоже устал.

Я вдавил кнопку «Сохранить» и выжег на чипе девяносто пять слов.

Навеки.

(Я уверен, что у меня не было выбора.)

Эта дневниковая запись стала для меня последней. Вероятно, те же компьютеры, что отцензурировали ее при «посмертной передаче», заполнили оставшееся место экстраполированной безобидной ложью, скормив маленькому Джейми сказочку.

Я блуждал по сетям, прослеживая весь спектр противоречивых слухов и не зная, кому верить. Я ушел от жены и бросил работу. Я перевел стрелки и оставил позади сладкое вымышленное будущее. Уверенности в себе как не бывало.

Когда я умру? Не знаю.

Кого я полюблю? Не знаю.

К чему придет наш мир, к утопии или Армагеддону? Не знаю.

Но у меня теперь открыты глаза, и я улавливаю в сетях крупицы ценных сведений. Там тоже не обходится без подделок и искажений, но лучше уж я буду терзать себя какофонией миллиона говорящих вразнобой голосов, чем снова завязну в болоте гладкой и правдоподобной лжи виновников геноцида, контролирующих машины Хаззарда[21].

Временами я задумываюсь, какой бы стала моя жизнь без их вмешательства, но вопрос этот, разумеется, идиотский.

Она не могла бы стать иной.

Всеми манипулируют. Все — дети своего времени.

И наоборот.

Что бы ни уготовило мне неизменное будущее, одно я знаю наверняка.

Кто я — по‑прежнему еще предстоит решить.

О большей свободе я не мог и просить.

И о большей ответственности — тоже.

Перевод: К. Сташевски

ПРОГУЛКА

Аннотация:

(The Walk) — 1992год.

Молодой хакер бредет по безлюдному лесу. У него остались считанные шаги, чтобы убедить корпоративного наемника отвести нацеленный в затылок пистолет…

Ветки и листья хрустят, хрустят на каждом шагу и это не тонкий шелест, а резкие отрывистые звуки неповторимого и непоправимого ущерба. Они вколачивают мне в голову осознание того факта, что никто не пройдет тем же путем. Поднимая и опуская ноги, я каждый раз подтверждаю: да, помощи ждать не откуда, никто не вмешается и не отвлечет угрозу на себя.

Мне плохо. С тех пор, как мы вылезли из машины, меня донимает тошнота. Частью сознания я продолжаю надеяться, что у меня получится ускользнуть: повалиться на месте и не вставать. Тело не повинуется, оно упрямо прет вперед, словно в мире нет занятия легче, чем переставлять ноги по тропе, как будто чувство равновесия не нарушилось, как если бы тошнота и головокружение были всецело порождены моей фантазией. Я мог его одурачить: осесть на землю и отказаться идти дальше.

И все закончится.

Но я этого не делаю.

Потому что не хочу, чтобы все заканчивалось.

Я пытаюсь снова.

— Послушай Картер, ты станешь богачом. Я буду работать на тебя до конца своей жизни. — Хороший штрих: своей жизни, не твоей; так сделка звучит выгодней. — Ты хоть знаешь, сколько я заработал для Финна за шесть месяцев? Полмиллиона. Считай, они твои.

Он не отвечает. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом. Он останавливается тоже, держа между нами дистанцию. Картер не выглядит, как палач. Ему, вероятно, около шестидесяти: седовласый, с обветренным, почти добрым лицом. Он по‑прежнему отлично сложен, но похож на какого‑нибудь спортивного деда — боксера или футболиста лет сорок назад, — занятого сейчас садоводством.

Он слегка качнул пистолетом в мою сторону.

— Дальше. Мы пересекли санитарные зоны, но туристы, сельские жители, разгуливающие кругом… Лишняя осторожность не помешает.

Я колеблюсь. Он удостоил меня мягким, наставляющим взглядом.

А если бы я стоял на своем? Он застрелил бы меня прямо здесь, и нес тело оставшуюся часть пути. Я представил, как он с трудом тащит мой труп, небрежно перекинутый через плечо… И тем не менее, он может показаться порядочным только на первый взгляд. На самом деле этот человек — гребаный робот: у него есть какой‑то нервный имплантант, некая форма причудливой религии; все знают это.

Я шепчу:

— Картер, пожалуйста.

Он поводит пистолетом.

Я разворачиваюсь и начинаю снова идти.

Я до сих пор не понимаю, как Финн поймал меня. Я думал, что был лучшим хакером, которого он имел. Кто мог меня выследить извне? Никто! Должно быть, он посадил кого‑то внутри одной из корпораций, в которую я ввинтился по его поручению, просто так, чтобы проверить меня. Параноидальный ублюдок! И я никогда не брал больше десяти процентов. Я захотел взять пятьдесят, и хотел этого добиться несмотря ни на что.

Я напрягаю свой слух, но я не могу уловить ни малейшего намека на посторонние звуки — только пение птиц, писк насекомых, треск из веток под ногами… Сраная природа. Я отказываюсь умирать здесь. Я хочу закончить свою жизнь как человек: в реанимации, максимум на морфине, в окружении очень дорогих врачей и безжалостных, безмолвных аппаратов жизнеобеспечения. Потом труп может вылететь на орбиту — желательно вокруг Солнца. Меня не волнует, сколько это стоит до тех пор, пока я не стану в конечном итоге, блин, частью естественного цикла взаимодействия углерода, фосфора, азота. Гея, я разведусь с тобою. Иди сосать питательные вещества из кого‑то другого, до кого дотянешься, сука!

Напрасный гнев, потерянное время. Пожалуйста, не убивай меня, Картер: я не могу быть поглощенным обратно в бездумную биосферу. Вдруг это тронуло бы его? Что, тогда?

— Мне двадцать пять лет, мужик. Я даже не жил. Я провел последние десять лет, возясь с компьютерами. У меня даже нет детей. Как можно убить того, у кого еще даже нет детей? — На секунду я повелся на мою собственную риторику, я всерьез думаю потребовать лишиться девственности — но это перебор… и это звучит менее эгоистично, менее гедонистично — отстаивать свои права на отцовство, — чем ныть о сексе.

Картер засмеется.

— Ты хочешь бессмертия через детей? Забудь. У меня два сына. Они совсем не похожи на меня. Они совершенно другие люди.

— Да? Печально. Но я все равно хочу воспользоваться своим шансом.

— Шансом для чего? Для того, чтобы сделать вид, что ты продолжишь жить через своих детей? Для того, чтобы обмануть себя?

Я понимающе смеюсь, стараясь, чтобы это прозвучало так, словно мы разделяем шутку, которую способны оценить только два циника‑единомышленника.

— Конечно, я хочу обмануть себя. Я хочу врать себе ещё пятьдесят лет. Для меня это звучит очень даже неплохо.

Он молчит.

Я немного замедляюсь, сократив шаг, делаю вид, что это из‑за неровной местности. Зачем? Я всерьез думаю, что несколько лишних минут дадут мне шанс разработать какой‑то ослепительно блестящий план? Или я просто так, без всякой цели, тяну время? Просто продлеваю агонию?

Я чувствую внезапные рвотные позывы и останавливаюсь; спазмы были глубокими, но не вызвали ничего, кроме слабого кислого вкуса. Когда они закончились, я стираю с лица пот и слёзы и пытаюсь унять дрожь. Больше всего я злюсь, что я забочусь о своем достоинстве, что мне не наплевать, умру ли я в луже рвоты, плача как ребёнок, или нет. Как будто дорога к моей смерти — это всё, что сейчас имеет значение; как будто эти последние несколько минут моей жизни заслонили всё остальное.

Однако, они, эти минуты, есть, так ведь? А всё остальное — в прошлом, ушло.

Да — и это тоже пройдёт. Если я умру, мне незачем примиряться с собой, нет причины готовиться к смерти. Я встречу своё исчезновение так же быстротечно и так же бессмысленно, как встречал любой другой момент своей жизни.

В эти минуты имеет смысл только одно — пытаться найти способ выжить.

Тогда я задерживаю дыхание, я стараюсь растянуть паузы между вдохами.

— Картер, сколько раз ты это делал?

— Тридцать три.

Тридцать три. Это достаточно трудно принять, даже когда какой‑то одурманенный фанат оружия нажимает на спуск своего автомата, и поливает толпу огнём, — но тридцать три неспешных прогулки в лес…

— Так расскажи мне: как большинство людей принимают это? Я действительно хочу знать. Они блюют? Они плачут? Они клянчат?

Он пожимает плечами.

— Иногда.

— Они пытались подкупить тебя?

— Почти всегда.

— Но ты неподкупен?

Он не отвечает.

— Или никто не сделал правильного предложения? Чего же ты хочешь, если не денег? Секса? — Его лицо осталось невозмутимым, без гримасы отвращения, так что, вместо того, чтобы отшутиться — такое отступление могло бы разозлить его, — я, как в бреду, продолжил. — Это так? Ты хочешь, чтобы я…? Если так, я это сделаю.

Он снова укоряюще глядит на меня. Ни презрения к моей жалкой мольбе, ни отвращения к моему нелепому предложению, только лёгкое раздражение от того, что я напрасно трачу его время.

Я тихо смеюсь, чтобы скрыть своё унижение от этого абсолютного равнодушия, этого отказа признать меня даже ничтожеством.

Я говорю:

— Значит, люди принимают это довольно плохо. И как тебе это?

Он невозмутимо ответил:

— Я это довольно хорошо понимаю.

Я снова обтираю лицо.

— Блин, ты сделаешь это, не так ли? Это что — чип в твоем мозгу для этого? Позволяет спать по ночам после того, как сделаешь это?

Он колеблется, потом говорит, махнув пистолетом:

— Двигайся. У нас нужно отойти еще дальше.

Я оборачиваюсь, оцепенело осмысливая: я только что сказал человеку, который мог бы спасти мою жизнь, что он безумный недочеловек, машина для убийства.

И я шагаю дальше.

Я оглядываюсь по сторонам, гляжу в пустое идиотское небо, и отказываюсь от потока воспоминаний связанных в моей памяти с этой поразительной синевой. Все это исчезло, все кончено.

Никакого Прустовского воспоминания. Нет для меня Билли Пилигрима с его путешествиями во времени. У меня нет необходимости бежать в прошлое: я собираюсь жить в будущем.

Я смогу это пережить. Как? Картер может быть беспощадным и неподкупным — в таком случае, мне просто придется его одолеть. Возможно, я вел сидячий образ существования, но я моложе его более чем вдвое, и это должно что‑то значить. По крайней мере, бегать я должен быстрее. Пересилить его? Борьба с заряженным пистолетом?

Может быть, не получится. А может быть, я получу шанс бежать.

Картер говорит:

— Не трать свое время, пытаясь придумать способы торговаться со мной. Этого не будет. Вам бы лучше думать о том, чтобы принять неизбежное.

— Я не желаю принимать это.

— Это не так. Ты не хочешь, чтобы это произошло — но это произойдет. Так найди способ справиться с ним. Ты ведь должен был думать о смерти раньше.

Жалостные советы от моего убийцы — это именно то, что мне нужно.

— Если хочешь знать правду — ни разу. Это — ещё одно, что я не удосужился сделать. Так что, может дашь мне пару десятилетий чтобы с этим разобраться?

— На это не понадобится десятилетие. Это займёт совсем немного времени. Взгляни на это как: тебя же не беспокоит, что за пределами твоей кожи есть пространство — а тебя в нём нет? Что выше твоего черепа нет ничего, только воздух? Конечно, нет. Так почему ты больше беспокоишься о том, что настанет время, когда тебя не будет нигде, чем то, что существует пространство, не занятое тобой. Ты думаешь, твоя жизнь будет уничтожена — каким‑то образом исчезнет просто от того, что она имеет конец? Разве пространство над твоей головой исключает существование твоего тела? Всё имеет пределы. Ничто не простирается бесконечно — ни в каком направлении.

Я смеюсь, сам того не желая: от жестокости он перешёл к сюрреализму.

— Ты, действительно, веришь в это дерьмо, да? Ты на самом деле так думаешь?

— Нет. Это вполне обоснованная точка зрения… Но сейчас мне она не кажется правильной — и я не хочу, чтобы она была правильной. Я выбрал нечто совершенно иное. Остановись здесь.

— Что?

— Я сказал: стоп.

Я растерянно оглядываюсь, отказываясь верить, что мы уже пришли. Это не было какое‑то особенное место — обычное, окружённое уродливыми эвкалиптами, по колено в засохшем подлеске — а чего я ожидал? Искусственной полянки? Места для пикников?

Я оборачиваюсь к нему, прочёсывая свой парализованный мозг в поисках хоть какой‑нибудь стратегии, чтобы добраться до его оружия — или выбраться из зоны его досягаемости прежде, чем он сможет выстрелить, — когда он, совершенно искренне, говорит:

— Я могу помочь тебе. Я могу облегчить это.

Секунду я пристально смотрю на него, потом срываюсь на рыдания: долго, неуклюжие, взахлёб. Он терпеливо ждет, пока я, наконец, не смог выдавить:

— Как?

Левой свободной рукой он лезет в карман своей рубашки, достает какой‑то маленький предмет, и на ладони протягивает мне мне, — посмотреть. На мгновение я подумал, что это капсула, какое‑то лекарство, — но это не так.

Не совсем так.

Это аппликатор нейронного импланта. Через прозрачную оболочку я смог разглядеть серую крупинку самого импланта.

У меня есть одно мгновение, лихорадочная игра воображения обнадеживает: это мой шанс, наконец, обезоружить Картера.

— Лови. — Он бросает это устройство прямо мне в лицо, а я поднимаю руку и на лету ловлю его.

Он говорит:

— Конечно, это на твоё усмотрение. Я не собираюсь заставлять тебя его использовать.

Я внимательно разглядываю вещь. Мне в лицо лезут мухи, и я отмахиваюсь от них свободной рукой.

— Что мне это даст? Двадцать секунд космического блаженства перед тем, как ты вышибешь мне мозг? Какие‑то галлюцинации, достаточно яркие, чтобы заставить меня думать, что всё это было сном? Если ты хотел облегчить мне боль от понимания, что я умру, тебе нужно было просто выстрелить мне в затылок пять минут назад, когда я думал, что у меня есть шанс.

Он сказал:

— Это не галлюцинация, это система… отношений. Философия, если хочешь.

— Что ещё за философия? Вся эта чушь о… границах в пространстве и времени?

— Нет. Я говорил тебе. Я не покупал это.

Я почти срываюсь.

— Так это твоя религия? Ты хочешь обратить меня прежде, чем убьёшь? Хочешь спасти мою гребаную душу? Вот так ты справляешься мыслями о тех, кого убиваешь? Думаешь, ты спасаешь их души?

Он беззлобно покачал головой.

— Я не называл бы это религией. Нет никакого Бога. Нет никаких душ.

— Нет? Ну, если ты предлагаешь мне все утешения атеизма, мне для этого имплант не нужен.

— Ты боишься умереть?

— А ты как думаешь?

— Если воспользуешься имплантом — бояться не будешь.

— Ты хочешь сделать меня смертельно храбрым, а потом убить? Или неизлечимо тупым? Я предпочёл бы кайф.

— Не храбрым. И не тупым. Понимающим.

Возможно, у него не было ко мне сострадания, но я всё ещё был человеком в достаточной мере, чтобы оказать ему эту честь.

— Понимающим? Думаешь, купиться на какую‑то жалкую ложь о смерти — это быть понимающим?

— Никакой лжи. Этот имплант не изменит никаких твоих убеждений.

— Я не верю в жизнь после смерти, так что…

— Чью жизнь?

— Что?

— Когда ты умрешь, будут другие люди продолжать жить?

Мгновение я просто не могу говорить. Я борюсь за свою жизнь, а он считает, что все это — некие абстрактные философские дискуссии. Я почти кричу:

— Перестань играть со мной! Покончим с этим!

Но я не хочу конца.

До тех пор, пока я могу продолжать говорить с ним, всё ещё остается шанс, что я смогу заинтересовать его, отвлечь его внимание, возможность какого‑то чудесного спасения.

Я делаю глубокий вдох.

— Да, другие люди будут продолжать жить.

— Миллиарды. Возможно, сотни миллиардов, в грядущих столетиях.

— Не нужно этого дерьма. Я никогда не верил, что Вселенная исчезнет, когда я умру. Но если ты думаешь, что это большое утешение…

— Насколько разными могут быть два человека?

— Я не знаю. Ты чертовски другой.

— Ты не думаешь, что среди всех этих сотен миллионов, миллиардов, будут такие же люди, как ты?

— О чем ты вообще… вообще говоришь? Реинкарнация?

— Нет. Статистика. Не может быть никакой «реинкарнации» — нет души, чтобы возродиться. Но в итоге — совершенно случайно — появится кто‑то, кто будет воплощать все то, что определяет тебя.

Я не знаю, почему, но чем безумнее это все становится, тем бо'льшую надежду я ощущаю — как будто изощренная больная сила картеровских рассуждений может сделать его уязвимым в других отношениях.

Я говорю:

— Этого просто не может быть. Как кто‑то может иметь мои воспоминания и мой опыт?

— Воспоминания ничего не значат. Твой опыт не определяет твою сущность. Случайные детали твоей жизни являются поверхностными, как и твой внешний вид. Они могут иметь форму того, чем ты являешься, — но не быть неотъемлемой частью твоей личности. Это ядро, глубокая абстракция.

— Душа по‑другому…

— Нет.

Я неистово качаю головой. Нет ничего, чтобы угодить ему. Я слишком плохой актер, чтобы сделать аргумент убедительным — и тот лишь может купить мне немного больше времени.

— Ты думаешь, что я должен чувствовать себя лучше при мысли о смерти, потому что когда‑нибудь в будущем у меня будут общие, абстрактные мысли с незнакомыми мне людьми?

— Ты говорил, что хочешь детей.

— Я лгал.

— Хорошо. Потому в этом нет смысла.

— И я должен чувствовать удовлетворение от мысли о ком‑то, кто никакого отношения не имеет ко мне вообще, у которого нет каких‑либо воспоминаний обо мне, нет чувства общности…

— Сколько у тебя общего теперь, с самим собой, когда тебе было пять лет?

— Не так много.

— Не думаешь ли ты, что там могут быть тысячи людей, которые бесконечно больше похожи на тебя, чем ты есть сейчас. Даже более того — больше, чем, когда ты был ребенком?

— Возможно. В некотором роде, может быть.

— А когда тебе было десять? Пятнадцать?

— В чем вопрос? Хорошо — люди меняются. Медленно. Незаметно.

Он кивает.

— Незаметно — точно! Но делает ли это каждого менее реальным? Кто проглотит эту ложь? Видеть жизнь тела, как жизнь одной личности — это иллюзия. Идея о том, что «ты» — все события, начиная от «твоего» рождения — ничто, кроме занимательной фантастики. Это не персона: это композит, мозаика.

Я пожимаю плечами.

— Возможно. Это все‑таки ближе всего к… личности … что может быть у каждого.

— Но это не так! И это отвлекает нас от истины! — Картер говорит с воодушевлением, но без фанатизма. Мне показалось, что он начнет сейчас разглагольствовать — но вместо этого, он продолжил более спокойно, более разумно, чем когда‑либо. — Я не говорю, что воспоминания не имеют никакого значения; конечно, имеют. Но есть часть тебя, которая от них не зависит — и эта часть будет жить снова. Однажды кто‑то, где‑то, будет думать как ты, действовать, как ты. Даже если это всего лишь на секунду или две — но эта личность будет тобой.

Я качаю головой. Я начинаю чувствовать себя немного ошеломленным от этой неумолимой «логики сновидений» — и в опасной близости от потери связи с тем, что поставлено на кон.

Я категорически говорю:

— Это фуфло. Никто не может так думать.

— Ты ошибаешься. Я думаю. И ты сможешь — если захочешь.

— Ну, я не хочу.

— Я знаю, — это кажется абсурдным сейчас, — но я обещаю тебе, что имплант изменит все это. — Он рассеянно массирует свое правое предплечье. Его, должно быть свело от удерживания пистолета. — Ты можешь умереть боясь, или ты можешь умереть успокоенным. Это твой выбор.

Я сжимаю аппикатор в кулаке.

— Ты предлагаешь это всем своим жертвам?

— Не всем. Некоторым.

— И как много этим воспользовались?

— Пока еще ни один.

— Я не удивлен. Кто захочет умирать, обманывая сам себя?

— Ты сказал, что ты хочешь.

— Жить! Я сказал, что хочу жить, обманывая себя.

Я смахиваю мух с моего лица в сотый раз; они бесстрашно лезут снова. Картер в пяти метрах; если я сделаю шаг в его сторону, он выстрелит мне в голову без малейшего колебания. Я напрягаю свой слух, но не слышу ничего, кроме сверчков.

Использование импланта купит мне еще немного времени: четыре или пять минут, прежде чем он сработает.

Что мне терять?

Нежелание Картера, убивать меня, «непросвещенного»? В конце концов, это ничего не меняет, раз уже было тридцать три раза.

Мое желание остаться в живых? Может да, может нет. Изменения в моих взглядах на смерть говорят о моем небезразличии. Даже верующие в славную загробную жизнь, как известно, тяжело борются, чтобы отложить поездку.

Картер сказал мягко:

— Решайся. Я буду считать до десяти.

Шанс действительно умереть? Шанс цепляться за собственный страх и смятение до самого конца?

Да пошло оно все… Если я умру, то нет никакой разницы, как я встречу это. Это моя философия.

Я говорю:

— Не мешай.

Я толкаю аппликатор глубоко в мою правую ноздрю, и нажимаю на спусковой крючок. Чувствую слабую боль, когда имплант прокалывает мою носовую мембрану, направляясь к мозгу.

Картер восторженно смеется. Я чуть не присоединяюсь к нему. Из ниоткуда, у меня есть еще пять минут, чтобы спасти мою жизнь.

Я говорю:

— Хорошо, я сделал то, чего ты хотел. Но все, что я говорил раньше, остается в силе. Дай мне жить, и я сделаю тебя богатым. Миллион в год. По меньшей мере.

Он качает головой.

— Ты фантазируешь. Куда мне идти? Финн найдет меня через неделю.

— Тебе не нужно будет никуда идти. Я бы покинул страну — и я переводил бы деньги на твой орбитальный счет.

— Да? Даже если ты сделаешь это, какая польза от этих денег мне? Я не мог бы рисковать их тратить.

— Как только у тебя будет достаточно, ты мог бы купить некоторую защиту. Купить некоторую независимость. Освободиться от Финна.

— Нет.

Он снова смеется.

— Почему ты все еще ищешь выход? Разве ты не понимаешь? В этом нет никакой необходимости.

Сейчас имплант, должно быть, выпускает наномашины, укрепляя связи между моим мозгом и крошечным оптическим процессором, чья нейронная сеть воплощает причудливые убеждения Картера. Раз — и его маразм влезет мой мозг. Но это неважно — я всегда могу его удалить: это проще всего в мире. Если это все же то, чего я хочу.

Я говорю:

— Не нужно ничего. Тебе нет необходимости убивать меня. Мы всё ещё можем оба уйти отсюда. Почему ты ведёшь себя, как будто у тебя нет выбора?

Он качает головой.

— Ты бредишь.

— Да пошел ты! Послушай меня! Все что Финн имеет — это деньги. Я могу погубить его, если это то, что нужно. Из любой точки мира! — Я даже не знаю, лгал ли я больше в жизни. Могу ли я сделать это? Для того, чтобы спасти свою жизнь?

Картер наконец говорит тихо:

— Нет.

Я не знаю, что сказать. У меня нет больше аргументов, нет больше доводов. Я хотел повернуться и убежать, но я не могу этого сделать. Я не могу поверить, что я убежал бы — и я не могу заставить его нажать на курок на мгновение раньше.

Солнечный свет ослепительный, я закрываю глаза от яркого света. Я еще не сдался. Я притворюсь, что имплант не сработал — это смутит его и купит мне еще несколько минут.

А потом?

Волна головокружения захлестывает меня. Я шатаюсь, но с трудом все‑таки удерживаю равновесие. Я стою, глядя на свою тень на земле, мягко покачиваясь, чувствуя себя невероятно легким.

Затем я смотрю вверх, щурясь.

— Я…

Картер говорит:

— Ты умрешь. Я собираюсь стрелять в твою голову. Ты меня понимаешь?

— Да.

— Но это не конец для тебя. Не конец — это очень важно. Ты веришь в это, не так ли?

Я киваю нехотя.

— Да.

— Знаешь, что умрешь, но ты не боишься?

Свет режет глаза и я снова их закрываю. Я устало смеюсь.

— Ты ошибаешься, я до сих пор боюсь. Ты солгал мне, так? Ты говно. Но я понимаю. Все, что ты сказал, имеет смысл.

И он это делает. Все мои возражения кажутся абсурдными, совершенно непродуманными. Меня возмущает то, что Картер был прав — но я не могу притворяться, что мое нежелание поверить ему было продуктом какой угодно, но недальновидности и самообмана. Что потребовался нейронный имплант, чтобы позволить мне видеть очевидное. И это только подтверждает, как я должен был быть обескуражен.

Я стою, закрыв глаза, чувствуя тепло солнца на затылке. Жду.

— Ты не хочешь умирать… но ты знаешь, что это единственный выход? Ты принимаешь это? — Кажется, он отказывается мне верить, как если бы он нашёл мою мгновенную трансформацию слишком хорошей, чтобы быть правдой.

Я кричу ему:

— Да пошел ты!.. Давай! Покончим с этим!

Он некоторое время молчит. Затем мягкий стук, и шум падения.

Насекомые на мои руки и лицо почему‑то больше не садятся.

Через мгновение я открываю глаза и опускаюсь, дрожа, на колени. На какое‑то время я теряю над собой контроль: рыдаю, бью о землю кулаками, рву горстями траву, кричу на птиц за их молчание.

Потом встаю на ноги и подхожу к трупу.

Он верил во все, утверждал, — но ему все же нужно было что‑то еще. Больше, чем абстрактная надежда на то, что когда‑то, где‑то на планете, выпадет стать им — по чистой случайности. Ему нужен кто‑то, придерживающийся тех же убеждений прямо перед глазами в момент смерти — кто‑то другой, кто знал, что он собрался умереть, кто‑то, кто просто боится, как и он.

И во что мне верить?

Я смотрю на небо, и воспоминания, с которыми я борюсь, прежде отсутствующие, начинают кувыркаться в моём черепе. От ленивых детских праздников, до самого последнего выходного, что я провёл со своей бывшей женой и сыном, такой же душераздирающей синевой проходит через них всех. Объединяет их всех.

Не так ли?

Я смотрю вниз на Картера, пинаю его ногой, и шепчу:

— Кто умер сегодня? Скажи мне. Кто на самом деле умер?

Перевод: любительский

СБЛИЖЕНИЕ

Аннотация:

(Closer) — 1992год.

В будущем любовники, тела которым в связи с появлением «жемчужин» и статистов — уже не преграда для познавания друг друга, главные герои рассказа Грега Игана, сталкиваются с возможностью уже не просто изощренных любовных игр со сменой пола, а реальным шансом стать друг другом. В прямом смысле. Но пойдет ли подобное знание на пользу любви?

Никто не хочет жить вечно один.

— Интимность, — сказал я однажды Шиане, после того, как мы занимались любовью, — это единственное лекарство от солипсизма.

Она засмеялась и сказала:

— Не будь таким амбициозным, Майкл. Интимность пока не излечила меня от мастурбации.

Впрочем, солипсизм никогда не был моей проблемой. С самого начала, рассматривая этот вопрос, я понял, что не может быть никакого способа доказать реальность внешнего мира, а уж о доказательстве существования других умов я и не думал. Но я признавал, что принимая и то и другое на веру, было единственным практическим способом поведения в повседневной жизни.

Вопрос, который волновал меня: если предположить, что существуют другие люди, как же они понимают, что существуют? Как они чувствуют это? Могу я когда‑нибудь по‑настоящему понять, что такое сознание другого человека — нечто больше чем сознание обезьяны, или кошки, или насекомого? Если нет, то я был один.

Я отчаянно хотел верить, что другие люди были как‑то познаваемыми, но это не было тем, что я мог заставить себя принять как само собой разумеющееся. Я знал, что не может быть абсолютных доказательств, но я хотел бы в чем‑то убедиться, я был вынужден.

Ни литература, ни поэзия, ни драма, однако личный резонанс, который бы я обнаружил, мог вполне убедить меня, что я увидел душу автора. Язык эволюционировал для сотрудничества в завоевании физического мира, но не для того, чтобы описать субъективную реальность.

Любовь, гнев, зависть, обида, горе — все они были определены, в конечном счете, с точки зрения внешних обстоятельств и наблюдаемых действий. Когда изображение или метафора казались мне правдоподобными, это только лишь доказывало, что я разделял с автором множество определений, культурно санкционированный список словесных ассоциаций.

В конце концов, многие издатели используют компьютерные программы — высоко специализированные, но бесхитростные алгоритмы, без самой отдаленной возможности самосознания, для того, чтобы регулярно производить как литературу, так и литературную критику, неотличимую от человеческого продукта. Не просто формальный мусор, ибо несколько раз я глубоко был затронут работами, которые как я позже обнаружил, были созданы бездумным программным обеспечением. Это не доказывает, что человек в литературе не говорит ничего о внутренней жизни, но конечно дает большое поле для сомнений.

В отличие от многих моих друзей у меня не было никаких угрызений совести, когда в возрасте восемнадцати лет пришло мое время для «переключения». Мой органический мозг был удален и отброшен, а тело передали в управление моей «жемчужине» — Устройству Н'доли, нейронной компьютерной сети, вживленной вскоре после моего рождения, которая с тех пор научилась подражать моему мозгу на уровне отдельных нейронов. Я ничуть не смутился этому не потому, что я был убежден в идентичности работы мозга и жемчужины, а поскольку с самого раннего возраста я ассоциировал себя только с жемчужиной.

Мой мозг был разновидностью устройства начальной загрузки, не более, и оплакивать его потерю было бы так же нелепо, как скорбеть по моему выходу из некоторых примитивных стадий эмбрионального развития нервной системы. То, что делали люди сейчас было просто переключением, неотъемлемой частью жизненного цикла, даже если это происходило при посредничестве нашей культуры, а не генов.

Вид каждой смерти, и наблюдение за постепенным отказом их собственных органов, помогли убедиться до‑Н'доли людям в их обычной человечности; этому способствовали и бесчисленные отсылки в их литературе в попытке оправдать смерть. Можно сделать вывод, что Вселенная будет продолжаться без них, производя общее чувство безнадежности или незначительности, которое они рассматривали как их определенное свойство.

Теперь, когда стало символом веры то, что в ближайшие несколько миллионов лет физики найдут способ для нас выйти за пределы Вселенной, и это было прямой противоположностью пути к духовному равенству, потерявшему все, чем могла обладать его сомнительная логика.

Шиана была инженером связи. Я был редактором голографических новостей. Мы встретились в прямом эфире во время засеивания Венеры терраформирующими наномашинами — это вызвало большой общественный интерес, так как большая часть необитаемой поверхности планеты уже была продана. Было несколько технических проблем с трансляцией, которые могли бы быть катастрофическими, но вместе с ней нам удалось обойти их, и даже скрыть нестыковки. В этом не было ничего особенного, мы просто делали свою работу, но после этого я был в восторге от нашего участия. После двадцати четырех часов я понял, что безумно в нее влюблен.

Тем не менее, когда я подошел к ней на следующий день, она дала понять, что она ничего не чувствовала ко мне; химия, которая, как я представлял себе, была «между нами», осталась лишь в моей голове. Я был разочарован, но не удивлен. Работа не сводила нас вместе, как раньше, но я звонил ей время от времени, и шесть недель спустя моя настойчивость была вознаграждена. Я взял ее на перформанс «В ожидании Годо» в исполнении попугаев и насладился безмерно, но после этого не видел Шиану более месяца.

Я почти потерял надежду, когда она однажды без предупреждения появилась на пороге моей двери и потащила меня с собой на «концерт» интерактивных компьютеризированных импровизаций. «Аудитория» которая была там собрана, больше походила на макет Берлинского ночного клуба из 2050‑х гг. Изображение с парящей камеры, блуждающей по сцене, подавалось в компьютерную программу, первоначально разработанную для оценки фильмов. Люди танцевали и пели, кричали и дрались, занимались всеми видами театрального представления в надежде привлечь камеру и воспроизвести музыку. Сначала я чувствовал себя запуганным и заторможенным, но Шиана не оставила мне никаких шансов и мне пришлось присоединится к ним.

Это было хаотично, безумно, порой даже ужасно. Одна женщина пырнула другую ножом на смерть за столом около нас, что показалось мне как отвратительное (и дорогостоящее) потакание своим слабостям, но когда вспыхнул бунт под конец, и люди начали разбивать умышленно хрупкую мебель, я последовал за Шианой в рукопашную схватку, подбадривая ее.

Музыка — оправдание для всего мероприятия — была чушью, но меня на самом деле это не заботило. Когда мы шли, хромая в ночи, все в синяках и болячках, и хохотали во весь голос, я знал, что, по крайней мере, мы разделили что‑то, что заставило нас чувствовать себя ближе к друг другу. Мы отправились к ней домой, и легли спать вместе, слишком больные и уставшие, чтобы сделать нечто больше, чем сон, но когда мы занялись любовью утром, я уже чувствовал себя непринужденно с ней, и мне было сложно поверить, что это был наш первый раз.

Вскоре мы стали неразлучны. Мои предпочтения в развлечениях отличались от ее, но я переносил ее любимые «арт‑формы», оставаясь более или менее невредимым. Она переехала ко мне по моему приглашению, мимоходом изменив мой устоявшийся ритм и старательно организованный домашний быт.

Мне приходилось собирать по кусочкам ее прошлое из случайных фраз; она считала слишком скучным просто сидеть и последовательно рассказывать. Ее жизнь была столь же непримечательной, как моя: выросла в пригороде, семья из среднего класса, получила профессию, нашла работу. Практически как и все она переключилась в восемнадцать.

У нее не было определенных политических убеждений. В работе она была хороша, но в десять раз больше энергии направляла в свою социальную жизнь. Она была интеллектуальна, но ненавидела все очевидно интеллектуальное. Она была нетерпелива, агрессивна, грубо нежна. И я даже на секунду не мог представить, что творилось в ее голове. Сначала я практически никогда не понимал, о чем она думала. В том смысле, что я не знал, как она ответит, если спросить что‑то неожиданно; как описать ее мысли до того момента, как они были прерваны вопросом. Позже я даже не представлял ее побуждений, ее восприятия самой себя, ее представления о том, кем она являлась, что делала и почему.

Даже в грубой комичной форме, которую романисты используют для описания характера, я не смог бы описать Шиану.

И если бы она дала мне комментарии о её психическом состоянии и еженедельную оценку причин ее действий на последнем психодинамическом жаргоне, все бы это абсолютно ничего не значило, кроме кучи бесполезных слов. Если бы я мог представить себя в ее условиях, смоделировать собственную личность с ее убеждениями и навязчивыми идеями, сопереживать до тех пор, пока я не смог бы предвидеть каждое ее слово, каждое ее решение, то все равно бы не осознал больше того момента, когда она закрывала глаза, забывала свое прошлое, ничего не желала, просто была.

Конечно, большую часть времени, ничего больше не имело значения. Вместе мы были достаточно счастливы, являлись мы чужими или нет — независимо от этого моё «счастье» и «счастье» Шианы означало в любом реальном смысле то же самое. По прошествии многих лет, она стала менее самодостаточной, более открытой. У нее не было никаких великих темных секретов для обсуждения, не было и бесчисленных травмирующих детских испытаний, но она все‑таки впустила меня в ее мелкие страхи и мирские неврозы. Я сделал то же самое, и даже, неумело, объяснил свою своеобразную навязчивую идею. Она была не совсем обижена. Просто озадачена.

— Что бы это на самом деле означало? Понимать, на что это похоже, когда ты — это кто‑то ещё? Ты должен был бы иметь другие воспоминания, другую личность, другое тело — всё. И тогда ты просто стал бы им, а не собою, и ты бы не узнал ничего. Это не имеет смысла.

Я пожал плечами.

— Не обязательно. Конечно, совершенное познание было бы невозможно, но ты всегда можешь стать ближе. Не думала ли ты, что, чем больше вещей, которые мы делаем вместе, чем больше опыта мы разделяем, тем ближе мы становимся?

Она нахмурилась.

— Да, но это не то, что ты говорил пять секунд назад. Два года или две тысячи лет из «общего опыта», увиденных через разные глаза ничего не означают. Тем не менее, независимо от того, столько времени два человека провели вместе, как ты можешь узнать, что даже в кратчайший момент общего опыта, они прошли его по одному и тому же пути?

— Я знаю, но…

— Если ты признаешь то, чего ты хочешь, невозможным, может тогда ты перестанешь волноваться об этом.

Я засмеялся.

— Независимо от того, что ты думаешь, я же ведь рационален?

Когда технология стала доступной, это была идея Шианы, а не моя, чтобы попробовать нам все модные соматические изменения. Шиане всегда не терпелось испытать что‑то новое.

— Если мы действительно будем жить вечно, — сказала она. — Нам лучше оставаться любопытными, если мы хотим остаться в здравом уме.

Я не хотел, но любое сопротивление, казалось ханжеским. Ясно, что это игра не приведет к совершенному познанию, которого я жаждал (и знал, что никогда не достигну), но я не мог отрицать возможность того, что это может быть один незрелый шаг в правильном направлении.

Во‑первых, мы обменялись телами. Я обнаружил, что это приятно иметь грудь и влагалище, что это нравится мне, но не Шиане. Правда, мы менялись телами достаточно долго для прохождения шока и новизны. Но я так и не получил представление об её опыте владения телом, который она имела с рождения.

Моя жемчужина была изменена настолько, насколько было нужно, чтобы позволить мне контролировать эту незнакомую машину. А это было едва ли более, чем требуется для контроля другого мужского тела. От менструального цикла отказались десятилетиями раньше, и хотя я мог взять все необходимые гормоны, чтобы позволить себе иметь эти периоды и даже забеременеть (хотя финансовые препятствия для воспроизводства потомства резко увеличились в последние годы), это не сказало бы абсолютно ничего о Шиане, которая ничего такого не делала.

Что касается секса, удовольствие от сношения ощущалось почти таким же, и в этом не было ничего удивительного, так как нервы из влагалища и клитора соединялись с моей жемчужиной также как из моего пениса. Даже в проникновении не было различий, которые я ожидал; если я не предпринимал особых усилий, чтобы оставаться осведомленным о наших соответствующих геометриях, мне было бы трудно заботится о том, кто, кому и что делает. Оргазмы были получше, это пришлось признать.

На работе никто не удивился, когда я перевоплотился в Шиану, так как многие из моих коллег уже прошли через подобное. Юридическое определение идентичности в последнее время было смещено с ДНК маркеров тела в сторону соответствия со стандартным набором маркеров с серийным номером Н'доли. Когда даже закон может идти в ногу с вами, вы знаете, что не сможете сделать ничего более радикального или чрезвычайного.

Трех месяцев Шиане оказалось достаточно.

— Я никогда не понимала, почему ты такой неуклюжий, — сказала она. — Или, что кончать так скучно.

Затем ей пришлось сделать своего клона, чтобы мы оба были женщинами. Безмозглые запасные тела, Статисты, когда‑то были невероятно дороги, когда их необходимо было выращивать практически на нормальной скорости, и оставлять активными, постоянно содержать, чтобы они были достаточно здоровыми, чтобы использовать. Тем не менее физиологические эффекты от течения времени и тренировки не происходят по мановению волшебной палочки; на достаточно глубоком уровне всегда есть сформированный биохимический сигнал, который в конечном счете может быть подделан. Зрелые Статисты, с крепкими костями и идеальным мышечным тонусом, теперь могут быть произведены с нуля за год — четыре месяца беременности и восемь месяцев комы, а теперь даже более безмозглыми, чем раньше, успокаивая этическую панику среди тех, кто желал знать, как много происходит внутри голов старых, активных версий.

В нашем первом эксперименте, самая трудная часть для меня всегда была, не смотреть в зеркало и видеть Шиану, но, глядя на Шиану и видеть себя. Я потерял ее гораздо больше, чем потерял возможность быть самим собой. Теперь, я был почти счастлив при отсутствии своего тела (емкость памяти поддерживалось жемчужиной на основе минимального мозга Статиста). Симметрия бытия ее близнеца обратилась ко мне; теперь, конечно, мы были ближе чем когда‑либо. Прежде, мы просто поменяли местами наши физические различия. Теперь и они были отменены.

Симметрия была иллюзией. Я изменил пол, а она — нет. Я был с женщиной, которую я любил, а она жила с пародией на саму себя. Однажды утром она разбудила меня, молотя меня по груди так сильно, что остались синяки. Когда я открыл глаза и защищая себя, она посмотрела на меня с подозрением.

— Ты там? Майкл? Я схожу с ума. Я хочу вернуть тебя.

Ради получения всего странного эпизода и покончить с этим навсегда и, возможно, также открыть для себя то, что Шиана только что пережила, я согласился на третью перестановку. Не было никакой необходимости ждать год; мой Статист должен быть выращен в то же время, как у нее.

Так или иначе, это было гораздо больше дезориентирующим, столкнуться с своим «я» без камуфляжа в виде тела Шианы. Я нашел мое собственное лицо непроницаемым; когда мы оба были в масках, которые не беспокоили меня, но теперь это заставило меня чувствовать себя нервным, и время от времени параноиком, без всякой рациональной причины.

К сексу тоже нужно было привыкнуть. В конце концов, я нашел это приятным, запутанным и неопределенным самовлюбленным способом. Неотразимое чувство равенства я чувствовал когда мы занимались сексом как женщины, и оно никогда не возвращалось ко мне когда мы сосали друг другу член. Шиана никогда не утверждала подобного. Все это было моими собственными измышлениями.

На следующий день мы вернулись к тому, с чего начали (ну почти, — на самом деле, мы оставили наши дряхлые, двадцатишестилетние тела на хранение, и поселились в наших здоровых Статистах), я видел сюжет из Европы — этот вариант мы еще не пробовали, и он становится повальным: гермафродиты, однояйцевые близнецы. Наши новые тела могут быть нашими биологическими детьми, с равной долей характеристик нас обоих. Мы оба сменили пол, оба потеряли партнеров. Мы будем равны во всех отношениях.

Я взял копию сюжета домой для Шианвы. Она смотрела задумчиво, потом сказала:

— Улитки являются гермафродитами, не правда ли? Они висят в воздухе вместе на нити слизи. Я уверена, что есть даже что‑то у Шекспира, про славное зрелище совокупляющихся слизней. Представь: ты и я, занимающиеся любовью слизняки.

Я упал на пол, смеясь. И внезапно перестал.

— Где, у Шекспира? Я не думаю, что ты даже читала Шекспира.

В конце концов, я пришел к убеждению, что с каждым годом, я узнаю Шиану немного лучше — в традиционном понимании этого слова, том смысле, что большинство пар, казалось, найдет достаточным. Я знал, что она ожидала от меня, я знал, как не причинить ей боль. У нас были ссоры и разногласия, но должно быть, была какая‑то основная стабильность, ведь в итоге мы всегда предпочитали оставаться вместе.

Ее счастье имело очень большое значение для меня и порой я едва мог поверить, что я когда‑либо думал, о том, что весь ее субъективный опыт может быть принципиально чужим мне. В действительности, каждый мозг, и, следовательно, каждая жемчужина, были уникальными — но там было и что‑то экстравагантное, в предположении, что природа сознания может радикально отличаться между отдельными людьми, когда использовалось то же основное оборудование, и те же самые основные принципы нейронной топологии.

Иногда, когда я просыпался ночью, то поворачивался к ней и шептал, неслышно, навязчиво: «Я тебя не знаю. Я понятия не имею, кто или что ты». Я лежал и думал об упаковке и уходе. Я был один, и было бы фарсом угадывать шараду притворства иначе. Иногда я просыпался ночью, с абсолютным убеждением в том, что я умираю, или с чем‑то ещё столь же абсурдным. В господстве некоторого полузабытого сна все виды путаницы возможны. Это никогда не имело значения, и утром я всегда был самим собой снова.

Когда я увидел сюжет о сервисе Крэйга Бентли — он назвал это «исследованиями», но его «добровольцы» платили за привилегию участвовать в его экспериментах. Мне было тяжело заставить себя включить в бюллетень, несмотря то, что все мои профессиональное существо кричало, что это все наши зрители хотели увидеть тридцать вторую часть техношока: странную, даже слегка пикантную, но не слишком тяжелую для понимания.

Бентли был кибернейрологом, он изучал устройство Н'доли как нейрологи когда‑то изучали мозг. Имитация работы мозга нейро‑сетевым компьютером не требовала глубокого понимания своих высокоуровневых структур; исследование этих структур продолжалось в их новом воплощении. За жемчужиной легче наблюдать и манипулировать, по сравнению с мозгом.

В его последнем проекте, Бентли предлагал парам что‑то большее чем предложения обычного рынка, к примеру, о сексуальной жизни слизней. Он предлагал восемь часов существования с идентичными мыслями.

Я сделал копию оригинала, десятиминутную часть, которую передал по оптическому волокну, затем разрешил моей редактирующей консоли выбрать наиболее яркие тридцать секунд для трансляции. Была сделана хорошая работа по изучению меня. Я не мог лгать Шиане. Я не мог скрыть эту историю, и не мог быть безразличным. Единственная честная вещь состояла в том чтобы показать ей файл, сказать ей что я чувствовал, и спросить ее, чего бы она хотела.

Так я и сделал. Когда изображение головидения погасло, она повернулась ко мне, пожала плечами, и мягко сказала:

— Хорошо. Это звучит забавно. Давай попробуем.

На Бентли была футболка с изображением девяти портретов, сеткой три‑на‑три. Вверху слева был Элвис Пресли. Внизу справа была Мэрилин Монро. Остальные ячейки были различными переходами между ними.

— Вот как это работает. Перемещение займет двадцать минут, в течение которых вы будете бесплотны. Через первые десять минут вы получите одинаковый доступ к воспоминаниям друг друга. Последующие десять минут вы постепенно будете приближаться к общей личности.

— Как только это произойдет, ваши Н'доли будут идентичны — в том смысле, что оба будут иметь одинаковые нейронные связи со всеми одинаковыми долевыми коэффициентами — но они также будут и в разных состояниях. Мне нужно будет отключить вас, чтобы исправить это. Затем вы проснетесь…

— Кто проснется?

— … в идентичных электромеханических телах. Клоны не могут быть достаточно подобными.

— Вы будете восемь часов одни, в одинаковых комнатах. На самом деле скорее всего похожих на гостиничные номера. Вы будете иметь доступ к головидению, чтобы не скучать, если вам это нужно — но без видеосвязи, конечно. Вы можете подумать, что вы получаете одинаковый сигнал, если вы попытаетесь позвонить по одному и тому же номеру одновременно — но на самом деле, в таких случаях коммутационным оборудованием произвольно позволяется сделать один вызов, который сделает ваши окружения разными.

Шиана спросила:

— Почему мы не можем созвонится друг с другом? Или еще лучше встретиться? Если мы одинаковы, мы будем говорить те же самые вещи, делать одно и тоже — мы стали бы тогда еще одной идентичной частью среды друг друга.

Бентли поджал губы и покачал головой.

— Возможно, я позволю нечто подобное в будущем эксперименте, но сейчас я считаю, что это было бы потенциально слишком опасным.

Шиана покосилась на меня, что означало: «этот человек зануда».

— Завершение будет таким же как и начало, только в обратном порядке. Во‑первых, ваши личности будут восстановлены. Затем, вы потеряете доступ к памяти друг друга. Конечно, ваши воспоминания о совместном опыте останутся нетронутыми. Нетронутыми мной. Я не могу предсказать, как пройдет разделение личностей, восстановление фильтрации, подавление, переосмысливание этих воспоминаний. В течение нескольких минут вы можете получить в итоге очень разные впечатления о том, что пережили. Все, что я могу гарантировать, это восемь часов, в которые вы двое будете идентичными.

Мы говорили об этом. Шиана была полна энтузиазма, как и всегда. Она не сильно волновалась, думая на что это будет походить; все, что действительно имело для нее значение, это получение еще одного романтического опыта.

— Что бы ни случилось, мы будем собой снова в конце этого, — сказала она. — Чего там бояться? Ты же знаешь старую шутку насчет Н'доли?

— Что за старая шутка?

— Все, терпимо — пока не бесконечно.

Я не мог решить, что я чувствовал. Несмотря на обмен воспоминаниями, мы бы в конечном итоге не знали бы друг друга, а стали переходным процессом, искусственным третьим человеком. Тем не менее, в первый раз в нашей жизни, мы бы прошли через точно такой же опыт, с точно такой же точкой зрения — даже если бы потратили на это восемь часов запертыми в отдельных комнатах, воспринимая себя бесполым роботом с кризисом личности. Это был компромисс, но я не мог придумать более лучший и реальный путь.

Я позвонил Бентли и согласился.

В полной сенсорной депривации мои мысли, казалось, рассеивались в темноте вокруг меня, прежде чем они успевали сформироваться. Такая изоляция длилась недолго, так как наши краткосрочные воспоминания слились, мы достигли своего рода телепатии. Один из нас будет придумывать сообщение, а другой будет «помнить», обдумывая его, и отвечая похожим образом.

— Я действительно не могу ждать, пока ты раскроешь все свои маленькие грязные секреты.

— Я думаю, ты будешь разочарована в том, что я еще не сказал тебе.

Я, вероятно, подавлен.

— Ах, но подавление не стирается. Кто знает, что будет там?

— Мы узнаем достаточно скоро.

Я пытался думать о всех мелких грехах, которые я совершил за года, все позорные, эгоистичные, недостойные мысли, но ничего не приходило в голову, хотя был смутный белый шум вины. Я попытался снова, и добился, увидев Шиану, когда она была ребенком.

Мальчик скользнул рукой между ног, а затем завизжал от испуга и убежал. Но она описала этот случай мне давно. Было ли это ее памятью или моей реконструкцией?

— Моя память. Я так думаю. Или, возможно, моя реконструкция. Ты знаешь, часть времени когда я говорила тебе, что случилось со мной перед тем, как мы встретились, память из рассказанного стала гораздо яснее для меня, чем собственно воспоминания о себе. Почти заменила ее.

— Так же и для меня.

— Тогда в некотором смысле, наши воспоминания уже движутся в направлении своего рода симметрии, в течение многих лет. Мы оба помним, что было сказано, даже если бы мы оба услышали это от кого‑то другого.

Соглашение. Молчание. Момент замешательства. Затем:

— Бентли использовал это изящное разделение «памяти» и «личности»; оно на самом деле так чисто? Жемчужины это компьютеры, основанные на технологиях нейронных сетей и те не можешь говорить о «данных» и «программах» в абсолютном смысле.

— В общем, нет. Его классификация должна быть произвольной, в некоторой степени. Но кому какая разница.

— Это важно. Если он восстанавливает «личность», но позволяет «воспоминаниям» сохраняться, ошибочная классификация может оставить нас.

— Что?

— Всё зависит от этого, не так ли? С одной стороны, такое полное «восстановление» и абсолютно не затронутое, что весь опыт мог бы и не быть. А с другой стороны…

— Постоянно.

— … слияние.

— Разве это не точка?

— Я не знаю больше.

Тишина. Сомнения.

Тогда я понял, что я понятия не имел, был ли это мой черед ответить. Я проснулся, лежа на кровати, слегка ошеломленный, как будто ожидая ментальной паузы для перехода.

Чувствовал себя немного неловко, но в меньшей степени, чем когда я проснулся в каком‑то другом Статисте. Я взглянул на бледный гладкий пластик моего туловища и ног, затем махнул рукой перед лицом. Я выглядел как бесполый манекен с витрины, но Бентли показал нам тела заранее, это не было большим шоком. Я медленно сел, потом встал и сделал несколько шагов.

Я чувствовал себя немного оцепеневшим и опустошенным, но мои кинестетическое чувство и проприоцепция были прекрасными; я чувствовал себя расположенным между глазами, и я чувствовал, что это тело было моим. Как и с любой современной пересадкой, моя жемчужина управляла напрямую, чтобы приспособить изменения, избегая необходимости нескольких месяцев физиотерапии.

Я оглядел комнату. Она была скудно обставленной: одна кровать, один стол, один стул, одни часы, один комплект головидения. На стене висела репродукция литографии Эшера «Узы единства,» портрет художника и, по‑видимому, его жены, их лица, как очищенные лимоны в спиралях кожуры, соединенные в единую, взаимосвязанную группу. Я проследил внешнюю поверхность от начала до конца, и был разочарован, так как ожидал, что это будет подобием ленты Мёбиуса.

Окон нет, одна дверь без ручки. На стене, рядом с кроватью, висело зеркало в полный рост. Я стоял некоторое время, и смотрел на мой нелепый вид. И вдруг мне пришло в голову, что если у Бентли была настоящая любовь к играм в симметрию, он мог построить одну комнату, как зеркальное отражение другой, модифицировать набор головидения, и изменить одну жемчужину, одну копию предоставив мне, изменив правое на левое. То, что выглядело как зеркало, не могло быть ничем иным, кроме как окном между комнатами. Я неловко улыбнулся моим пластиковым лицом и мое отражение выглядело соответствующим образом смущенным.

Идея привлекала меня, какой бы маловероятной она не была. Ничего, кроме эксперимента в ядерной физике не могло выявить отличие. Нет, не верно; маятник с свободным ходом, как у маятника Фуко, будет проходить тот же путь в обеих комнатах, не давая игре никаких шансов. Я подошел к зеркалу и стукнул его. Оно похоже не поддалось, за ним либо кирпичная стена или что‑то наподобие, глухой удар с противоположной стороны, мог бы дать объяснение. Я пожал плечами и отвернулся. Бентли мог бы сделать все, что я знал, вся установка могла быть смоделирована компьютером. Мое тело не имело никакого значения.

В комнате всё было неуместным. Место было… Я сел на кровать. Я вспомнил кого‑то, Майкла, вероятно задающегося вопросом, буду ли я паниковать, когда я останусь в своей сущности, но я не нашел никаких оснований для этого. Если бы я проснулся в этой комнате без недавних воспоминаний, и попытался разобраться, кем я был из моих прошлых, я бы не сомневался, что сошел бы с ума, но я точно знал, кем я был, у меня было два длинных пути, ведущие к моему нынешнему состоянию.

Перспектива быть измененным обратно в Шиану или Майкла больше не беспокоила меня в целом. Пожелания восстановить их отдельные личности переносились мной спокойно. Желание их личной целостности проявлялось во мне как облегчение при мысли об их повторном появлении, а не как страх перед моей собственной гибелью. В любом случае, мои воспоминания не были вычеркнуты, у меня не было никакого смысла иметь цели, которые один или другой из них не будут преследовать.

Я чувствовал себя более как их наименьший общий знаменатель, нежели любой другой вид синергетического сверхразума. Я был меньше, но не больше, чем сумма моих частей. Моя цель была строго ограничена: я был здесь, чтобы насладиться странностями Шианы и ответить на вопрос Майкла, и когда пришло время, я был бы счастлив раздвоится и возобновить две жизни, которые я помню и ценю. Итак, какой же я испытывал опыт?

Таким же путем как и Майкл? Таким же путем как и Шиана? Я не претерпел никаких фундаментальных изменений, но даже если и я пришел к такому выводу, я начал задаваться вопросом, был ли я в том положении, чтобы судить.

Возможно ли, что воспоминания о том, как быть Майклом, и воспоминания о том, как быть Шианой, содержат неизмеримо большее, чем два из них могли бы выразить словами и обменяться в устной форме? Действительно ли я что‑нибудь узнал о природе своего существования, или моя голова просто наполнилась поддержанным описанием — интимным, и подробным, но не таким непрозрачным, как язык?

Если мой разум радикально отличался, была ли разница в том, что я мог точно чувствовать — или все мои воспоминания в момент запоминания, просто изменялись в понятия, которые казались знакомыми? Прошлое, в конце концов, не было более узнаваемым, чем внешний мир. Это самое существование также должно было приниматься на веру и могло ввести в заблуждение.

Я удрученно уронил голову на руки. Я был ближе, чем они могли бы стать, и что получил я? Надежда Майкла осталась столь же резонной, столь же недоказанной, как всегда.

Через некоторое время, мое настроение начало улучшаться. По крайней мере, у Майкла поиск был завершен, даже если он закончился неудачей. Теперь у него нет никакого выбора, кроме как принять это и двигаться дальше.

Я ходил по комнате некоторое время, щелкая по каналам головидения. Я на самом деле начал скучать, но я не собирался тратить восемь часов и несколько тысяч долларов, на просмотр телесериалов. Я размышлял о возможных путях испортить синхронизацию двух моих копий.

Это было непостижимо, как Бентли мог подогнать комнаты и тела с такой превосходной точностью, что инженер, достойный этого имени не мог найти какой‑либо способ нарушения симметрии. Даже подбрасывание монеты могло бы сделать это, но у меня не было монеты. Бросить бумажный самолётик? Это звучало многообещающее — самолётики очень чувствительны к воздушным потокам — но единственной бумагой в комнате была картина Эшера, и я не мог заставить себя разорвать её. Я мог бы разбить зеркало и осмотреть формы и размеры фрагментов, которые бы добавили доказательства или опровергли мои предыдущие размышления, но, после того как я поднял стул над головой, я вдруг передумал. Два противоречащих друг другу набора краткосрочных воспоминаний были достаточно запутанными в течение нескольких минут сенсорной депривации; взаимодействие с физической средой в течении нескольких часов могло сильно травмировать. Лучше повременить, пока я отчаянно не захотел развлечения.

Поэтому я лег на кровать и сделал то, что большинство клиентов Бентли, вероятно, в конечном итоге делает.

Когда они соединялись, Шиана и Майкл оба имели опасения за приватность, и оба были выпустили компенсирующие, не говоря уже об оборонительных, ментальные заявления об искренности, не желая дать другому подумать, что они что‑то скрывают.

Их любопытство было противоречивым; они хотели понять друг друга, но, конечно же, не подсматривать.

Все эти противоречия продолжались во мне, но уставившись в потолок, стараясь не смотреть на часы снова, по крайней мере, еще тридцать секунд, я на самом деле не хотел принимать решение. Это была самая естественная вещь в мире, позволить моему разуму отправиться назад по течению наших взаимоотношений, с обеих точек зрения.

Это было очень своеобразным воспоминанием. Почти всё казалось неопределенным, удивительным и совершенно знакомым, как расширенная атака дежавю. Это было не так, как они часто излагают намеренно, чтобы обмануть друг друга о чем‑то важном, но вся мелкая ложь во спасение, все скрытые пустые обиды, все необходимые, похвальные, необходимые, любящие обманы, которые держали их вместе, несмотря на их различия — это все наполнило мою голову со странной туманом замешательства и разочарования.

Это не было в каком‑то смысле разговором, я не был множественной личностью. Шианы и Майкла просто не было — чтобы оправдать, объяснить, что они обманывали друг друга снова и снова с самыми лучшими намерениями. Возможно, мне следовало бы попытался сделать всё это от их имени, но я был уверен в своей роли, не в силах принять какую‑либо сторону. Так что я лежал, парализованный симметрией, позволяя их воспоминаниям просто течь.

После этого, время понеслось так быстро, что у меня уже не было шанса разбить зеркало.

Мы пытались побыть вместе.

Мы выдержали неделю.

Бентли сделал, в соответствии с требованиями закона, снимки (снэпшоты) наших жемчужин до проведения эксперимента. Мы могли бы вернуться к ним, а потом уже ему пришлось бы объяснить почему, но самообман — легкий выбор, если вы сделаете это вовремя. Мы не могли простить друг друга, потому что не было ничего, чтобы прощать. Никто из нас не сделал чего‑то, что другой мог не понять, и посочувствовать, полностью.

Мы знали друг друга слишком хорошо, вот и всё. Подробности, после крошечных гребаных микроскопических подробностей. Это не было больно, это было больше. Оно нас ошеломило. Это подавляло нас. Мы не знали друг друга, как мы знали себя, это было хуже всего. В самом себе, детали размылись в самих процессах мышления; умственное разделение возможно, но потребуется больших усилий, чем можно выдержать.

Наше взаимное разделение не принесло никакого напряжения; это естественное состояние, в которое мы попадали в присутствие друг друга. Наши оболочки были содраны, но они не раскрыли проблески душ. Все, что мы могли видеть под кожей: было винтиками и гаечками. И я узнал теперь, что Шиана всегда хотела больше всего в любовнике, чтобы он был чужим, непостижимым, таинственным, тёмным.

Главный смысл для нее — из возможности быть кем‑то ещё — был смысл противостояния непохожести. Без этого, она считала, что вы могли бы также говорить с самим собой. Я обнаружил, что теперь тоже разделяю эту точку зрения (изменение, точное происхождение которого я не хотел знать, но потом…, я всегда знал, что она была сильной личностью, и был должен догадаться, что что‑то будет стертым). Вместе нам было бы также хорошо, как и по отдельности, поэтому у нас не было выбора, кроме как расстаться.

Никто не хочет провести вечность в одиночестве.

Перевод: любительский

ВИДЕТЬ

Аннотация:

(Seeing) — 1995год.

После покушения и операции Филипп Лоу стал видеть мир с двух точек зрения — обычной и нематериальной.

Я смотрю сверху вниз на покрытую пылью тыльную поверхность осветительной системы, висящей на потолке операционной. К серому металлу приклеен желтенький листочек — один уголок завернулся, — на котором аккуратно написано от руки:

В случае выхода из своего тела звонить:

137‑4597

Странно — никогда не видел, чтобы местные номера начинались с единицы. Но когда я приглядываюсь повнимательнее, оказывается, что это не единица, а семерка. Да и пыли никакой нет, просто игра света на неровно окрашенной поверхности. Какая может быть пыль в стерильной операционной — с ума я схожу, что ли?

Я переключаю внимание на свое тело, полностью покрытое зеленой тканью, за исключением маленького квадратика над правым виском, куда вводит свой зонд макрохирург, прослеживая путь, по которому шла пуля. Операционный стол полностью в распоряжении тощего робота, а двое людей в халатах и масках, немного в стороне, смотрят на экран. По‑моему, они наблюдают на рентгене за движением зонда внутри черепа, но сверху мне плохо видно, что происходит на экране. Впрыснутые в меня микрохирурги, должно быть, уже остановили кровь, починили сотни кровеносных сосудов и разрушили тромбы. Но сама пуля слишком массивна и химически инертна, чтобы отряд микророботов мог убрать ее, предварительно раздробив на мелкие кусочки, словно камень в почке. Остается только добраться до нее зондом и вытащить наружу. Я читал о таких операциях, а потом не мог заснуть и все думал, когда же придет моя очередь. Часто мне случалось представлять, как это будет выглядеть, — и могу поклясться, что в своем воображении я видел точно такую же картину, какую наблюдаю сейчас. Не могу сказать, то ли это обезумевшая ложная память, то ли я прямо сейчас генерирую эту галлюцинацию на основе своих навязчивых страхов.

Совершенно спокойно я начинаю обдумывать, что означает моя необычная позиция. С одной стороны, выход из тела должен предвещать близкую смерть, с другой стороны, ведь те тысячи людей, которые рассказывали о таких явлениях, остались живы! Но я не знаю, сколько испытавших это умерли, так что о моих шансах выжить судить трудно. Разумеется, у меня тяжелая физическая травма, но никаких признаков приближения смерти я не замечаю.

Неприятно одно: мое нынешнее положение напоминает дурацкие рассказы о том, как «душа отделяется от тела» и потом скользит по световому туннелю прямо в загробную жизнь.

Постепенно начинают всплывать смутные воспоминания о том, что происходило перед нападением. Я приехал, чтобы выступить на годичном собрании «Цайтгайст энтертэйнмент»[22] (и зачем я, впервые за столько лет, решил физически присутствовать? Продажа «Гиперконференс Системс» — еще не повод забывать о технологиях дистанционного участия в таких собраниях). А этот припадочный, Мэрчисон, стал что‑то орать у входа в «Хилтон». Будто я — я! — надул его с контрактом на мини‑сериал. (А я вообще не читал этого контракта и тем более не вникал в отдельные статьи. Ох, лучше бы он пошел и скосил из автомата весь юридический отдел.) Потом пуленепробиваемое стекло «роллс‑ройса» автоматически поднимается. Сейчас станет тихо. Зеркальное стекло медленно ползет вверх, бесшумно, надежно — и вдруг застревает…

В одном я ошибся — я всегда думал, что в меня будет стрелять кто‑нибудь из этих чертовых киноманов со слишком цепкой памятью. Один из тех, кого взбесили выпущенные «Цайтгайстом» «Продолжения киношедевров». Компьютерные инкарнации режиссеров мы всегда делали с особой тщательностью, под наблюдением психологов, историков кино, старались воссоздать личность маэстро как можно точнее, но некоторые пуристы всегда найдут, к чему придраться. Целый год после выхода трехмерной версии «Ханны и ее сестер II» меня угрожали убить. Но я никак не ожидал, что человек, только что подписавший контракт на семизначную сумму вознаграждения за права на его биографию — причем отпущенный под залог лишь благодаря щедрому авансу «Цайтгайста», — будет стрелять в меня из‑за скидки на отчисления за спутниковую трансляцию версии, дублированной на язык иннуитов!

Я замечаю, что невероятное объявление на крышке осветительного блока исчезло. Если наваждение рассеивается, что сие предвещает — спасение или гибель? Какой бред здоровее — стабильный или неустойчивый? Может быть, в мое сознание вот‑вот ворвется реальность? Интересно, что я должен был бы сейчас видеть? Наверное, ничего, кроме абсолютной тьмы, если я действительно накрыт этим зеленым покрывалом и лежу под общим наркозом, да еще с закрытыми глазами. Я пытаюсь «закрыть глаза», но просто не знаю, как это сделать. Я изо всех сил стараюсь потерять сознание (если предположить, что сейчас я в сознании). Я пытаюсь расслабиться, заснуть, но меня отвлекает легкое жужжание зонда в руках хирурга.

Я слежу — физически не в силах отвести свой нефизический взгляд — за тем, как из черепа медленно выходит сверкающая серебряная игла. Кажется, что это никогда не кончится, а я тем временем тщетно пытаюсь понять, как можно отличить мазохистский театр сновидений от проблеска реальности.

Наконец — я чувствую это за секунду до того, как это действительно происходит — появляется кончик иглы, намертво прикрепленный капелькой сверхпрочного клея (какая проза!) к затупленной, слегка помятой пуле.

Я вижу, как ткань, покрывающая мою грудь, вздымается и опускается в выразительном вздохе облегчения. Странное дело, если учесть, что я под наркозом и подключен к аппарату искусственного дыхания. Неожиданно наваливается ошеломляющая усталость, я больше не в силах что‑либо воображать, мир перед моим взором рассыпается, превращается в психоделический узор, потом гаснет.

* * *

Я слышу знакомый голос, но не могу понять, откуда он доносится:

— А это от «Серийных убийц за ответственность перед обществом». «Глубоко потрясены… трагедия для индустрии развлечений… молимся за скорейшее выздоровление мистера Лоу»… Так, потом отрекаются от каких‑либо связей с Рандольфом Мэрчисоном… пишут, что все, что он якобы делал с теми, кого соглашался подвезти на машине, — это патология совершенно другого типа, чем та, что связана с покушением на знаменитость, а безответственные заявления, искажающие суть вопроса, будут встречены соответствующими акциями…

Я открываю глаза и громко говорю:

— Может кто‑нибудь мне объяснить, для чего это зеркало на потолке над моей кроватью? Здесь что в конце концов, больница или бордель?

Наступает тишина. Прищурившись, я смотрю в зеркало, не в силах повернуть глаза, чтобы определить, каков размер этого причудливого украшения. Я жду объяснений. Внезапно мелькает мысль: «Может быть, я парализован, и это для меня единственный способ видеть, что происходит вокруг?» На миг меня охватывает паника, но я подавляю ее: скорее всего паралич временный, скоро это пройдет. Нервы можно регенерировать, все остальное можно заменить. Я выжил, и это главное, а дальше — просто восстановительный период. И разве не этого я всегда ожидал? Получить пулю в голову… быть на волоске от смерти… прийти в себя совершенно беспомощным?

В зеркале я вижу четырех человек, собравшихся вокруг моей кровати. Несмотря на необычный ракурс, я легко узнаю их. Джеймс Лонг, мой личный помощник, это его голос меня разбудил. Андреа Стюарт, старший вице‑президент «Цайтгайста». Моя жена, Джессика, с которой мы давно живем порознь — о, я верил, что она придет. И Алекс, мой сын — наверное, бросил все и примчался из Москвы первым же рейсом.

А на кровати, почти скрытая переплетением трубок и кабелей, подсоединенных к десятку мониторов и насосов, бледная, забинтованная, костлявая фигура. Это, по‑видимому, я.

Джеймс смотрит на потолок, потом на кровать и мягко говорит:

— Мистер Лоу, там нет зеркала. Наверное, надо сказать врачам, что вы проснулись?

Я пытаюсь грозно посмотреть на него, но не могу повернуть голову:

— Вы что, ослепли? Зеркало прямо надо мной. А если кто‑нибудь следит за всеми этими приборами, он и без вас поймет, что я проснулся, а если не поймет, то…

Джеймс смущенно покашливает. Это условный знак, к которому он прибегает на деловых встречах, когда я уж очень сильно отклоняюсь от фактов. Я снова делаю попытку посмотреть ему в глаза, и на этот раз…

На этот раз получается. По крайней мере я вижу, как человек на кровати поворачивает голову…

…и все пространство в моем восприятии вдруг переворачивается с ног на голову, как будто рассеялась некая всеобъемлющая оптическая иллюзия. Пол превращается в потолок, потолок в пол, но при этом ничто не сдвигается ни на миллиметр. Мне кажется, что я ору во всю силу моих легких, но слышу лишь слабый испуганный вскрик. Проходит секунда, другая — и уже невозможно представить, как я мог не понимать столь очевидного.

Никакого зеркала нет. Это я сам смотрю на все с потолка, так же как наблюдал за извлечением пули. Я до сих пор наверху. Я так и не спустился.

Я закрываю глаза, и комната постепенно тает, окончательно исчезая лишь через две‑три секунды.

Я открываю глаза. Ничего не изменилось.

Я говорю:

— Это сон? Глаза у меня открыты или нет? Джессика! Скажи мне, что происходит. Лицо у меня забинтовано? Я ослеп?

— Вашей жены здесь нет, мистер Лоу, — говорит Джеймс. — Мы пока не смогли ее разыскать. — Помедлив, он добавляет:

— Ваше лицо не забинтовано…

Я злобно смеюсь:

— Как это нет? А кто же стоит рядом с вами?

— Никто не стоит рядом со мной. В данный момент возле вас находимся только мисс Стюарт и я.

Андреа откашливается и говорит:

— Филипп, он прав. Прошу тебя, постарайся успокоиться. Ты только что перенес серьезную операцию, теперь все будет хорошо, ты только не волнуйся.

Как она оказалась в ногах кровати? Фигура на постели поворачивает к ней голову, обводя взглядом ту часть комнаты, где только что были другие, — и вдруг с той же легкостью, что и дурацкое объявление, моя жена и сын исчезают.

Я говорю:

— Я схожу с ума.

Впрочем, нет. Я ошеломлен, меня заметно поташнивает, но до помешательства еще далеко. Я отмечаю, что мой голос — как и следовало ожидать — исходит, кажется, из моего единственного рта, того, который принадлежит лежащему внизу человеку — а отнюдь не оттуда, где находился бы мой рот, если бы я по‑настоящему, собственной персоной, парил под потолком. Говоря, я ощущал, как вибрирует гортань, как двигаются язык и губы, и это происходило там, внизу, но не вызывает ни малейших сомнений и то, что я нахожусь под потолком. Все мое тело как будто превратилось в придаток, вроде пальца или ноги. Я могу им управлять, оно связано со мной, но никоим образом не вмещает в себя основу моей личности. Я прикасаюсь кончиком языка к зубам, глотаю слюну — знакомые, понятные ощущения. Но при этом я не устремляюсь вниз, чтобы «занять» место, где все это происходит — это было бы так же странно, как почувствовать, что моя душа переселилась в большой палец на ноге только из‑за того, что я пошевелил им в тесном ботинке.

Джеймс говорит:

— Я приведу врачей.

Разбираться в том, откуда слышал бы его голос тот, кто находится под потолком, и откуда его голос доносится ко мне, и как такое может быть, выше моих сил. Во всяком случае, мне показалось, что он сам произнес эти слова.

Андреа опять откашливается:

— Филипп, ты не возражаешь, если я позвоню? Токио откроется через час, и когда они услышат, что в тебя стреляли…

Я обрываю ее:

— Не надо звонить. Поезжай туда сама. Лично. Вылетай первым же суборбитальным — на бирже это производит хорошее впечатление. Я так рад, что ты была здесь, когда я пришел в себя, — особенно тому, что хоть твое присутствие оказалось реальным. Но лучшее, что ты можешь для меня сделать постараться, чтобы «Цайтгайст» вышел из этой истории без единой царапины.

Говоря это, я пытаюсь заглянуть ей в глаза, но не могу сказать, насколько успешно. Уже двадцать лет мы не любовники, но она по‑прежнему мой самый близкий друг. Я и сам не знаю, почему мне так не терпится поскорее выставить ее… такое ощущение, что здесь, наверху, я выставлен на всеобщее обозрение и она может случайно взглянуть вверх и увидеть меня — нечто такое, что моя плоть обычно скрывает от чужих глаз.

— Ты так думаешь?

— Уверен. Со мной может нянчиться Джеймс, за это он и получает деньги. А я буду спокоен, только если буду знать, что ты присматриваешь за «Цайтгайстом».

На самом деле, едва она уходит, цена акций моей компании сразу начинает казаться чем‑то совершенно абстрактным, далеким, о чем было бы просто нелепо думать всерьез. Я поворачиваю голову так, что человек на постели снова смотрит прямо «на меня». Я провожу рукой по груди, и почти все кабели и трубки, которые «заслоняли» меня, исчезают, и остается только немного смятая простыня. Я усмехаюсь, и это выглядит довольно странно. Как будто я вспоминаю, когда последний раз смеялся, глядя в зеркало.

Джеймс возвращается, и с ним четыре неопределенные фигуры в белых халатах. Когда я поворачиваю к ним голову, четыре фигуры конденсируются в две молодого мужчину и женщину средних лет.

Женщина говорит:

— Мистер Лоу, я доктор Тайлер, ваш невролог. Как вы себя чувствуете?

— Как чувствую? Как будто под потолком вишу.

— У вас еще кружится голова после наркоза?

— Нет! — Я едва удерживаюсь, чтобы не заорать: «Смотрите на меня, когда я с вами разговариваю!» — но вместо этого я ровным голосом продолжаю:

— У меня не кружится голова. У меня галлюцинации. Я вижу все так, будто нахожусь под потолком и смотрю оттуда вниз. Вы меня понимаете? Я наблюдаю оттуда, как двигаются мои собственные губы, когда я сейчас говорю с вами. Я нахожусь вне своего тела, вот в эту самую минуту, прямо перед вами, — точнее, прямо над вами. Это началось в операционной. Я видел, как робот извлек пулю. Знаю, мне показалось, это был всего лишь очень подробный сон, и на самом деле я ничего не видел… но это продолжается до сих пор. И я не могу спуститься.

Доктор Тайлер твердо говорит:

— Хирург не извлекал пулю. Она не проникла в ваш череп, а только задела его. От удара кость растрескалась, мелкие осколки проникли в ткань мозга, но поврежденный участок очень мал.

Я с облегчением улыбаюсь, но тут же беру себя в руки — моя улыбка выглядит как‑то непривычно застенчиво:

— Все это прекрасно. Но я по‑прежнему здесь, наверху.

Доктор Тайлер хмурится (откуда я это знаю?). Она склоняется надо мной, ее лицо от меня скрыто, но информация каким‑то образом достигает меня телепатия? Бред какой‑то: те вещи, которые я должен «видеть» собственными глазами — те, которые я имею полное право знать, — достигают моего сознания каким‑то непостижимым путем, а мое так называемое «видение» комнаты — смесь догадок и благих пожеланий — маскируется под безыскусную правду.

— Вы можете сесть?

Я медленно сажусь. Я очень слаб, но отнюдь не парализован и, неуклюже перебирая локтями и ступнями, постепенно принимаю вертикальное положение. Это усилие заставляет меня остро почувствовать каждый сустав, каждый мускул, каждую косточку — но острее всего ощущение, что все это соединено друг с другом так же, как всегда. Тазовая кость по‑прежнему соединена с бедренной, и это главное, хоть «я», кажется, довольно далек пока и от той и от другой.

Тело мое перемещается, но поле зрения при этом не изменяется. Меня это уже не удивляет — с некоторого момента подобные вещи кажутся не более странными, чем то, что поворот головы влево не заставляет весь мир вращаться вправо.

Доктор Тайлер вытягивает правую руку:

— Сколько пальцев?

— Два.

— А так?

— Четыре.

Она закрывает свою руку от наблюдения с воздуха планшетом:

— А так?

— Один. Но я его не вижу, я сказал наугад.

— Вы угадали. А теперь?

— Три.

— Правильно. А теперь?

— Два.

— Все верно.

Она прячет руку от лежащего на кровати человека и показывает ее «мне», висящему под потолком. Трижды подряд я даю неверный ответ, затем верный, затем неверный и опять неверный.

Все это вполне логично: я знаю только то, что видят мои глаза, остальное чистейшее гадание. Итак, доказано, что я не наблюдаю мир с высоты трех метров над кроватью. Тем не менее спуститься мне так и не удается.

Доктор Тайлер неожиданно резким движением выбрасывает вперед два пальца, целясь мне прямо в глаза, и останавливает их почти у самого лица. Я даже не вздрагиваю — с такого расстояния это не страшнее, чем смотреть «Три простака».

— Рефлекс мигания сохранен, — говорит она, но я чувствую, что от меня ждали большего, чем мигание. Она обводит взглядом комнату, находит стул, ставит его рядом с кроватью. Потом она говорит своему коллеге:

— Принесите швабру.

Она встает на стул:

— Давайте попробуем точно определить, где, как вам кажется, вы находитесь.

Молодой человек возвращается с двухметровой белой пластиковой трубой.

— Это от пылесоса, — Говорит он. — В частном крыле нет швабр.

Джеймс держится в стороне, то и дело застенчиво поглядывая на потолок. Он начинает дипломатично проявлять беспокойство.

Доктор Тайлер берет трубу за один конец, поднимает ее кверху и принимается водить другим концом по потолку:

— Скажите мне, когда я буду приближаться к вам, мистер Лоу.

Труба угрожающе надвигается слева и пересекает поле зрения в нескольких сантиметрах от меня.

— Уже близко?

— Я… — Труба угрожающе скрежещет по потолку, и очень неприятно помогать нацеливать ее на себя.

Когда труба наконец накрывает меня, я подавляю клаустрофобию и заставляю себя посмотреть в длинный темный туннель. На его дальнем конце, в кружочке яркого света виднеется носок белой, на шнурках, туфли доктора Тайлер.

— Что вы сейчас видите?

Я описываю свои наблюдения. Неподвижно держа верхний конец, она наклоняет нижний конец к кровати до тех пор, пока не нацеливает его точно на мой забинтованный лоб и встревоженные глаза — странную светящуюся камею.

— Попробуйте… двигаться по направлению к свету, — предлагает она.

Я пробую. Скрипя зубами, скривившись от напряжения, я всеми силами стараюсь подтолкнуть себя вперед, в туннель. Обратно, в свой череп, в свою цитадель, в свою персональную комнату отбора. К трону своего эго, к якорю, на котором держится моя личность. Обратно домой.

Но ничего не происходит.

* * *

Я всегда знал, что рано или поздно получу пулю в голову. Это должно было случиться — я делал слишком много денег, мне слишком сильно везло. Глубоко в душе я понимал, что рано или поздно баланс должен быть восстановлен. И я всегда думал, что мой будущий убийца промахнется и я останусь искалеченным, лишенным речи, лишенным памяти — и буду вынужден бороться за то, чтобы снова стать самим собой, чтобы переоткрыть самого себя. Или пересоздать.

И у меня будет шанс начать жизнь сначала.

Но почему искупление оказалось облечено в такую форму?

Я легко локализую места булавочных уколов в любое место, от макушки до пяток, независимо от того, открыты ли мои глаза. И тем не менее я не заключен в пространстве, ограниченном поверхностью моей кожи.

Доктор Тайлер показывает мне‑нижнему фотографии жертв пыток, смешные мультфильмы, порнографию. Я поеживаюсь от ужаса, улыбаюсь, возбуждаюсь — еще даже не зная, на что именно я «смотрю».

— Такое бывает, когда нет связи между полушариями, — размышляю я вслух. Больным показывают картинку, занимающую половину поля зрения, и они эмоционально реагируют на нее, но не в силах объяснить, что же там нарисовано.

— Ваш corpus callosum — мозолистое тело — в полном порядке, мистер Лоу. Ваш мозг не рассечен.

— Горизонтально — нет. А вертикально?

Наступает мертвая тишина. Я говорю:

— Это шутка. Что, уж и пошутить нельзя?

Я «вижу», как она записывает на своем планшете: «неадекватное беспокойство». Невзирая на высоту, я прочитываю эти слова без усилий, но духу не хватает спросить у нее, действительно ли она их написала.

К моему лицу подсовывают зеркало, а когда его убирают, я вижу себя внизу уже не таким бледным и измученным, как раньше. Потом зеркало поворачивают ко мне‑верхнему, и видно, что там, где «я» нахожусь, — пусто, но я и так это знал.

При каждом удобном случае я «осматриваюсь» при помощи своих глаз, и мое видение комнаты становится все более детальным, устойчивым, реалистичным. Я делаю опыты со звуками, постукиваю пальцами по раме кровати, по своим ребрам, подбородку, голове. Убедившись, что я слышу своими обычными ушами, я убеждаюсь и в другом — щелкнуть пальцами возле моего уха — не значит щелкнуть пальцами рядом со мной.

Наступает время, когда доктор Тайлер разрешает мне попробовать походить. Поначалу я двигаюсь неловко, с трудом удерживаю равновесие из‑за того, что вижу все в необычном ракурсе, но скоро научаюсь видеть только то, что необходимо — расположение предметов, — и игнорировать остальное. Когда мое тело пересекает комнату, я, оставаясь почти точно над ним, перемещаюсь по потолку вслед. Забавно, но не возникает никакого противоречия между чувством равновесия, подсказывающим, что я стою прямо, и взглядом сверху вниз, предполагающим — казалось бы! — что мое тело распластано над полом. Наверное, подсознание помогает держать равновесие, используя то, что я действительно вижу, а не искаженное «ясновидение» скрытых от меня предметов.

Я уверен, что мог бы пройти, не торопясь, хоть километр. Я усаживаю свое тело в инвалидную коляску, и неразговорчивый санитар выкатывает его — и меня из комнаты. Плавное и непроизвольное перемещение моей точки наблюдения сперва пугает, но затем я начинаю понимать — руки, ноги, спина, ягодицы едут в кресле, а они — часть меня, значит, и весь я должен следовать за ними. Это то же самое, что у бегуна на роликовых коньках — его тело пристегнуто к конькам и вынуждено двигаться туда, куда едут они.

Мы едем по коридорам, по наклонным спускам и подъемам, въезжаем в лифты, выезжаем из лифтов, катим через вращающиеся двери… мелькает дерзкая мысль: а не попробовать ли прогуляться в одиночестве? Не повернуть ли налево, когда санитар будет поворачивать направо? Но оказывается, я даже не могу вообразить такое.

Мы выезжаем на пешеходную дорожку, соединяющую два главных корпуса больницы. На дорожке тесно, и мы некоторое время едем бок о бок с другим больным, которого тоже везут в кресле. Его голова, как и моя, забинтована, он примерно моих лет, и мне становится любопытно узнать, что с ним случилось и каковы перспективы. Но — не время и не место заводить разговоры на эту тему. С моей высоты эти две фигуры в больничных халатах почти неотличимы, и я ловлю себя на мысли: «Почему меня гораздо больше волнует, что произойдет с одним из этих тел, чем с другим? Неужели это так важно… ведь я даже не могу отличить одно от другого?»

Я изо всех сил вцепляюсь в поручни кресла, борясь с искушением помахать самому себе рукой: мол, вот он я!

Наконец мы добираемся до Отделения медицинских снимков. Меня пристегивают к самодвижущемуся столу, в кровь вводят коктейль изотопов и вкатывают головой в камеру, состоящую из нескольких тонн сверхпроводящих магнитов и детекторов частиц. При этом комната сразу не исчезает. Техники, вырвавшиеся из пут реальности, деловито хлопочут вокруг сканера, как статисты в старых кинопленочных фильмах, плохо притворявшиеся, что управляют ракетой или атомной станцией. Постепенно все погружается во тьму.

Когда меня вывозят из камеры, глаза уже привыкли к темноте, и в первые несколько секунд свет в комнате кажется невыносимо ярким.

* * *

— Мы раньше не сталкивались с поражением точно такой локализации, признается доктор Тайлер, задумчиво разглядывая снимок. Она держит его под таким углом, что я могу и смотреть, и одновременно видеть, что на нем изображено. Тем не менее она предпочитает обращаться только ко мне‑нижнему, отчего возникает странное чувство — будто я ребенок, привыкший к опеке взрослых, а они почему‑то забыли о нем и, присев на корточки, играют с его плюшевым мишкой.

— Мы точно знаем, что это ассоциативный кортекс — то есть место, где происходит обработка и интеграция сенсорных данных на высоком уровне. Здесь ваш мозг моделирует мир и ваше место в нем. По симптомам похоже, что вы потеряли доступ к первичной модели и имеете дело с вторичной.

— Что это еще за первичная модель, вторичная модель? Я смотрю теми же глазами, что и раньше, верно?

— Да.

— Так почему я не вижу все так же, как раньше? Если испортится фотокамера, у вас будут получаться плохие снимки, но не снимки с птичьего полета!

— Фотокамеры тут ни при чем. Зрение совсем не похоже на фотографию — это сложный акт познания. Игра света на вашей сетчатке ничего не означает до тех пор, пока не подвергнется анализу. А анализ — это выделение границ, определение движения, подавление шума, упрощение, экстраполяция и так далее, вплоть до построения гипотетических объектов, сопоставления их с реальностью, сравнения их с памятью и с ожиданиями. Конечный продукт — это не кино в вашей голове, а совокупность выводов об окружающем мире. Мозг собирает эти выводы и по ним строит модели того, что вас окружает. Первичная модель использует данные практически обо всем, что вы непосредственно видите в данный момент — и ни о чем больше. Она опирается на минимальные допущения. В общем, это очень хорошая модель, но она не возникает автоматически, как только вы на что‑то посмотрели. И она не единственная, мы все непрерывно создаем другие модели; большинство людей могут вообразить, как выглядит их окружение практически под любым углом зрения. Я недоверчиво смеюсь:

— Но никто не может так живо вообразить вид комнаты с потолка. Я, во всяком случае, не мог бы.

— Дело в том, что у вас, возможно, произошло переназначение некоторых нейронных путей, которые раньше участвовали в создании первичной модели…

— Я не хочу ничего переназначать! Мне нужна моя первичная модель! — Увидев тревожное выражение на своем лице, я медлю, но в конце концов заставляю себя спросить:

— А вы можете… исправить это повреждение? Пересадить туда новые нейроны?

Доктор Тайлер мягко говорит моему Плюшевому Мишке:

— Мы можем заменить поврежденную ткань, но этот участок еще не настолько изучен, чтобы непосредственно, с помощью микрохирургов, пересаживать нейроны. Мы не знаем, какие нейроны с какими надо соединить. Все что мы можем сделать ввести некоторое количество еще недоразвившихся нейронов в область повреждения и предоставить им самим сформировать связи.

— А… они сформируют правильные связи?

— Весьма вероятно, что да.

— Ах вот как — весьма вероятно… И сколько времени это займет?

— Несколько месяцев, не меньше.

— Я бы хотел проконсультироваться еще с кем‑нибудь.

— Разумеется.

Она сочувственно похлопывает меня по руке, но уходит, не оглянувшись.

Несколько месяцев. Не меньше. Комната начинает медленно поворачиваться так медленно, что в конечном счете остается на месте. Я закрываю глаза и жду, пока это ощущение пройдет. Но я продолжаю видеть, окружающее не растворяется. Десять секунд. Двадцать секунд. Тридцать секунд. Вот он я, лежу в постели, глаза закрыты… но я же не делаюсь от этого невидимым, правда? Окружающее никуда не исчезает, верно? Вот что самое противное во всей этой галлюцинации то, что она такая логичная.

Я прикладываю ладони к глазам и сильно нажимаю. Мозаика ярких треугольников быстро разбегается от центра моего поля зрения к краям, дрожащий серо‑белый узор скоро заслоняет всю комнату.

Когда я убираю руки, остаточное изображение постепенно растворяется во тьме.

* * *

Мне снится, что я смотрю сверху вниз на мое спящее тело, а потом уплываю прочь, свободно, без усилий, поднимаясь высоко в воздух. Я проплываю над Манхэттеном, затем — над Лондоном, Москвой, Цюрихом, Найроби, Каиром, Пекином. Я всюду, куда дотянулась «Сеть Цайтгайст». Я опутываю собой всю планету. Тело мне не нужно, я двигаюсь по орбите вместе со спутниками, я перетекаю по оптическим кабелям. От трущоб Калькутты до особняков Беверли‑Хиллз я «Цайтгайст», я — дух времени…

Неожиданно я просыпаюсь, сквозь сон слыша собственную ругань, но еще не понимая, в чем дело.

Оказывается, я помочился в постель.

* * *

Джеймс привозит ко мне десятки знаменитых неврологов со всего света и организует дистанционные консультации с десятками других. Они спорят о деталях в интерпретации моих симптомов, но все дают примерно одинаковые рекомендации по лечению.

Итак, берется небольшое количество моих нейронов, собранных во время первой операции. Генетической инженерией они переводятся в зародышевое состояние, стимулируются для деления in vivo, затем впрыскиваются в поврежденную зону. Все под местным наркозом, и я по крайней мере «вижу» примерно то, что на самом деле происходит.

В последующие дни, когда еще слишком рано ожидать какого‑либо эффекта, я замечаю, что обескураживающе быстро начинаю адаптироваться к своему статус‑кво. Координация улучшается настолько, что я снова могу уверенно и без посторонней помощи выполнять простые действия, как то: есть и пить, испражняться, мыться, бриться. Необычная перспектива нисколько мне не мешает. Поначалу, каждый раз, когда я принимаю душ, мне мерещится прячущийся в клубах пара Рэндольф Мэрчисон (которого играет имитация Энтони Перкинса). Но потом это проходит.

Приезжает Алекс, ему наконец‑то удалось вырваться из заваленного работой московского бюро «Цайтгайст Ньюс». Я наблюдаю за их встречей, странно растроганный тем, что оба не знают, о чем говорить. Теперь мне трудно понять, почему сложные отношения с сыном раньше причиняли мне столько мучений. Да, этих двоих не назовешь близкими людьми, но мир‑то от этого не рухнет. Таких миллиарды — ну и что?

К концу четвертой недели я начинаю смертельно скучать и жутко раздражаться от тестов с кубиками, которые мой психолог, доктор Янг, требует выполнять дважды в неделю. Пять красных и четыре голубых кубика могут превратиться в три красных и один зеленый, когда поднимается перегородка, скрывающая их от моих глаз, и это повторяется бесконечно… но это подрывает веру в истинность моего видения не больше, чем картинки, где ваза, если на нее внимательно посмотреть, превращается в два профиля, или узоры с пробелами, которые волшебным образом заполняются, если их совместить со слепым пятном сетчатки.

Под давлением доктор Тайлер вынуждена признать, что нет причин дальше держать меня в больнице, но…

— Но я бы предпочла и дальше наблюдать вас.

— Думаю, я сам смогу наблюдать за собой, — отвечаю я.

* * *

Двухметровый выносной экран видеофона лежит на полу моего кабинета. Примитивно, но зато не позволяет «ясновидению» узнать, что происходит на маленьком экране, который у меня перед глазами.

Андреа говорит:

— Ты помнишь эту группу из «Криэйтив Консалтантс», которую мы наняли прошлой весной? Они предложили блестящую идею — «Киноклассика, которая могла бы существовать» — фильмы, которые могли бы стать событием, но по каким‑то причинам не были закончены. Они собираются начать серию с «Трех взломщиков» это голливудский римейк «Костюма для вечеринки» с Арнольдом Шварценеггером в роли Депардье, а режиссером будет Леонард Нимой или Айвен Рейтман. Отдел маркетинга провел моделирование, оно показало, что двадцать три процента подписчиков могут взять пробный экземпляр. Стоимость тоже не очень высока — у нас уже есть права на моделирование большинства артистов, которые будут нужны.

Я киваю головой своей марионетки:

— Это просто замечательно. У нас с тобой есть еще какие‑нибудь дела?

— Только одно — «История Рэндольфа Мэрчисона».

— А что с ней такое?

— Отдел психологии зрителей не хочет утверждать последнюю версию сценария. Дело в том, что нападение Мэрчисона на тебя нельзя не упомянуть. Это слишком известный эпизод, и…

— Я никогда не требовал выбрасывать этот эпизод. Я только не хочу, чтобы рекламировалось мое состояние после операции. В Лоу стреляют. Он остается жив. Вот и все. Есть прекрасная история о зверском убийстве путешествующих автостопом, и не надо ее засорять ненужными подробностями о болезнях второстепенного персонажа.

— Разумеется, не надо, но проблема не в этом. Проблема в том, что если мы упоминаем покушение, то не можем не сказать о поводе к нему. А поводом был сам мини‑сериал, и отдел психологии считает, что зрителям не понравится такая рефлексивность. Если речь идет о выпуске новостей — другое дело, главным предметом программы является сама программа, то, что делает ведущий, и есть новости — к этому все привыкли и принимают как должное. Но документальная драма — другое дело. Здесь нельзя сначала использовать литературный, повествовательный стиль — тем самым дав понять зрителям, что они могут не бояться сопереживать, это не страшно, это просто развлечение — а потом вдруг взять и перевести все дело на тот самый сериал, который они смотрят.

— Хорошо. Отлично. — Я пожимаю плечами. — Если выхода нет, снимай проект. Ничего не случится, спишем его в убытки.

Она с несчастным видом кивает. Уверен, именно такого решения она и хотела — но ей неприятно, что все было сделано так небрежно.

Когда она вешает трубку и экран гаснет, неизменная комната быстро приобретает скучный вид. Я переключаюсь на кабельное вещание и пробегаю по десятку‑другому каналов «Цайтгайста» и его основных конкурентов. Передо мной весь мир, глазей на что хочешь — от голода в Судане до гражданской войны в Китае, от парада рисунков на теле в Нью‑Йорке до кровавых последствий взрыва в Британском парламенте. Весь мир! А может быть, модель мира — частью правда, частью догадки, частью благие пожелания.

Я откидываюсь в кресле назад до тех пор, пока не встречаю собственный взгляд. И говорю:

— Мне здесь осточертело. Давай пойдем куда‑нибудь.

* * *

Я смотрю, как снежная пыль оседает на мои плечи, прежде чем резкий порыв ветра унесет ее прочь. Оледенелая пешеходная дорожка пустынна — в этой части Манхэттена люди не ходят пешком даже в самую замечательную погоду, не то что в такой собачий холод, как сегодня. Единственные, кого я с трудом могу различить сквозь пелену снега, — четыре моих телохранителя, двое впереди и двое сзади.

Я хотел получить пулю в голову. Я хотел погибнуть и возродиться вновь. Я хотел найти волшебный путь к искуплению. А что я получил?

Я поднимаю голову, и рядом со мной материализуется оборванный бородатый бродяга, притопывающий ногами, дрожащий, обхвативший себя руками, пытаясь согреться. Он ничего не говорит, но я останавливаюсь.

Один из тех, кого я вижу внизу, тепло одет, на нем пальто, боты. На другом — истертые до дыр джинсы, ветхий летный бушлат, дырявые бейсбольные тапочки.

Просто оскорбительное неравенство. Тепло одетый человек снимает свое пальто, отдает его дрожащему и идет дальше.

А я думаю: «Какая прекрасная сцена для „Истории Филиппа Лоу“!»

Перевод: Е. Мариничева, Л. Левкович‑Маслюк

ПОХИЩЕНИЕ

Аннотация:

(A Kidnapping) — 1995год.

Кто-то взломал офисную систему связи. И вот на экране бесстрастная маска вещает страшные слова: «Ваша жена у нас, переведите полмиллиона долларов на этот счет, если не хотите, чтобы она пострадала…»

Мой офисный компьютер умеет искусно отделываться от телефонных звонков, но об этом вызове он меня даже не предупредил. На семиметровом настенном экране напротив моего стола, где я просматривал новую работу Крейцига — блестящую абстрактную анимацию под названием «Спектральная плотность», — неожиданно появилось лицо молодого человека непримечательной внешности.

Я сразу же заподозрил, что это маска. Черты лица были самые обыкновенные мягкие каштановые волосы, бледно‑голубые глаза, тонкий нос, квадратный подбородок, но само лицо казалось чересчур симметричным, слишком гладким, лишенным индивидуальности. На заднем плане узор из ярко раскрашенных шестиугольных керамических плиток медленно двигался по обоям — безнадежно слабый ретрогеометризм, призванный придать лицу большее правдоподобие. Все это пронеслось у меня в голове в одно мгновение; на экране, доходившем до потолка галереи, высотой почти в четыре моих роста, изображение можно было рассмотреть с самой крайней дотошностью.

Молодой человек сказал:

Ваша жена у нас,

Переведите полмиллиона

Долларов на этот счет,

Если не хотите, чтобы она

Страдала.

Неестественный ритм его речи, с нажимом на каждое слово, напоминал чтение плохих стихов поэтом‑хиппи на каком‑нибудь перформансе (Эта вещь называется «Требование выкупа»…). Пока маска говорила, в нижней части экрана вспыхнул шестнадцатизначный номер счета.

— Пошли вы к черту, — сказал я. — Это не смешно.

Маска исчезла, на ее месте появилась Лорен. Ее лицо горело, волосы были растрепаны, словно после борьбы, но никаких следов смятения или истерии, она жестко держала себя в руках. Я впился глазами в экран. Комната будто закачалась, по рукам и груди почти мгновенно потекли струйки пота.

Она сказала:

— Дэвид, слушай: со мной все в порядке, мне никто не сделал больно, но…

Связь прервалась.

Секунду я просидел в оцепенении, мокрый от пота. Голова кружилась так, что я не решался пошевелить даже пальцем. Потом я сказал офису: «Покажите запись этого разговора». Я ожидал услышать:

«Вас сегодня ни с кем не соединяли», но я ошибся. Все повторилось еще раз.

«Ваша жена у нас…»

«Пошли вы к черту…»

«Дэвид, слушай…»

Я сказал офису:

— Позвоните мне домой.

Не знаю, почему я это сделал, на что надеялся. Наверное, просто рефлекс так падающий пытается ухватиться за что‑нибудь надежное, даже если точно знает, что не дотянется.

Я сидел и слушал гудки в трубке. Я думал: как‑нибудь справлюсь. Лорен будет цела и невредима — надо только заплатить деньги. Все уладится, шаг за шагом, все распутается непременно, неумолимо, даже если каждая секунда на этом пути сейчас кажется непреодолимой пропастью.

После седьмого гудка мне показалось, что я сижу здесь уже несколько дней и без сна. По телу разлилась слабость, оно онемело, я его почти не чувствовал.

А потом Лорен взяла трубку. На экране я видел студию у нее за спиной, знакомые наброски углем на стенах. Я открыл рот, но не мог сказать ни слова.

Легкое недовольство на ее лице сменилось тревогой.

— Что с тобой, Дэвид? — спросила она. — У тебя сердечный приступ?

Еще несколько секунд я был не в силах ответить. Я чувствовал огромное облегчение и одновременно досаду, что меня так легко одурачили, но расслабиться не мог, боясь, что все это вдруг исчезнет; в самом деле, если кто‑то обманул мою офисную систему связи, то и этот разговор может быть поддельным… Изображение Лорен, схваченной похитителями, ничем не отличалось от той Лорен, которую я вижу сейчас в студии, в полной безопасности. В любой момент «женщина» на экране может начать бесстрастно повторять: «ваша жена у нас…»

Но этого не случилось. Тогда я собрался с духом и все рассказал настоящей Лорен.

* * *

Было ужасно обидно, что я попался на такой элементарный трюк. Но контраст между намеренно неестественной маской и скрупулезно выверенным изображением Лорен сделал свое дело — меня заставили, пусть ненадолго, поверить своим глазам. Мне будто сказали: вот так выглядит имитация (о, специалист моего уровня моментально замечает такие вещи…), а значит, вот это (сделанное в тысячу раз тщательнее) — настоящие съемки. И я поверил — ненадолго, но всерьез.

Оставался один вопрос — что это было? Шутка какого‑то психа? Многовато хлопот ради сомнительного удовольствия заставить меня дрожать от страха целых шестьдесят секунд. Вымогательство? Тогда расчет мог быть один — заставить меня перевести деньги сразу, пока я не опомнился, но для этого надо было не вешать трубку, а наоборот, давить изо всех сил, чтобы я не успел и подумать об обмане.

Значит, ни то, ни другое.

Я дал Лорен посмотреть запись, но она отнеслась к ней не очень серьезно:

— Телефонный хулиган есть телефонный хулиган, какой бы хитрой техникой он ни владел. Помню, мой брат, когда ему было десять лет, наугад набирал номер и начинал тонким голосом (женским, как ему казалось) визжать, что его насилуют. Я в свои восемь лет считала это идиотизмом, но его друзья просто со смеху лопались от такой забавы. Вот и тебе звонил такой же шутник.

— У десятилетних мальчишек, знаешь ли, не может быть видеосинтезатора за двадцать тысяч долларов!

— Ну, положим, у некоторых он может быть, а кроме того, хватает и сорокалетних мужчин с таким же утонченным чувством юмора.

— …которые точно знают, как ты выглядишь, где мы живем, где я работаю…

Мы спорили минут двадцать, но так ни на чем и не остановились. Лорен явно не терпелось поскорей вернуться к работе, и я неохотно позволил ей это сделать.

Но сам я уже не мог ничем заниматься, поэтому закрыл галерею и поехал домой.

Предварительно я позвонил в полицию. Лорен не хотела этого, но в конце концов сказала:

— Звонили не мне, а тебе, так что поступай как хочешь — трать свое время, отвлекай людей от работы…

Меня соединили с детективом Николсоном из Отдела электронной преступности, и я показал ему запись. Он говорил со мной сочувственно, но ясно дал понять, что едва ли сможет мне помочь. Факт преступления налицо, а требование выкупа преступление серьезное, несмотря на то, что надувательство было раскрыто мгновенно. Однако установить личность вымогателя практически невозможно. Даже если указанный счет действительно принадлежит вымогателю, это счет Орбитального банка, а тот ни за что не выдаст своего клиента. Телефонная компания может установить наблюдение за номерами тех, кто мне будет звонить, но если этот вызов шел через территорию государства Орбита — а скорее всего так оно и есть, — то там след потеряется. Уже десять лет, как разработан проект соглашения, запрещающего обмен деньгами и информацией со спутниками, но он до сих пор не ратифицирован. Видимо, очень немногие страны могут себе позволить отказаться от прелестей сотрудничества с полулегальной экономикой Орбиты.

Николсон попросил дать ему список наших потенциальных врагов, но я не смог припомнить ни одного имени. За много лет у меня не раз случались деловые конфликты разной степени серьезности — главным образом с обиженными художниками, которые в конце концов забирали свои работы из галереи, — но я искренне не мог представить себе, чтобы кто‑нибудь из этих людей решил отомстить мне так зло и вместе с тем так по‑детски. Напоследок он спросил:

— Ваша жена когда‑нибудь делала сканирование?

Я рассмеялся:

— Не думаю. Она терпеть не может компьютеры. Даже если сканирование подешевеет в тысячу раз, она не станет его делать.

— Понимаю. Ну что ж, спасибо за помощь. Если что‑либо подобное повторится, просим немедленно ставить нас в известность.

Когда он повесил трубку, я запоздало подумал, что надо было спросить: «А если бы моя жена сделала сканирование? Вы хотите сказать, что хакеры уже научились проникать в скэн‑файлы?»

Эта мысль меня расстроила. Впрочем, какое это могло иметь отношение к шутке, которую со мной сыграли? Ведь столь детального компьютерного описания Лорен не существовало в природе, и шутники должны были как‑то иначе раздобыть информацию для моделирования ее внешности.

* * *

Я ехал домой на ручном управлении, и пять раз чуть‑чуть превысил предельную скорость, поглядывая на приборную доску, где дисплей высвечивал все увеличивающуюся сумму штрафа. Наконец автомобиль сказал: «Еще одно нарушение, и у вас отберут права».

Прямо из гаража я пошел в студию. Лорен, конечно, была там. Я стоял в дверях и молча наблюдал, как она возится с набросками. Она снова работала углем, но я не видел, что именно она рисует. Частенько я поддразнивал ее за эти архаические методы:

— Откуда такая преданность традиции? У этих материалов столько недостатков. Раньше художники мирились с ними, так как не имели выбора, но теперь‑то зачем притворяться? Расскажи компьютеру, чем именно тебе так дороги уголь и бумага, или холст и масло, и получишь на экране любой материал, только он будет гораздо лучше настоящего.

Но она всегда отвечала одно и то же:

— Я делаю то, что умею, то, что люблю, то, к чему привыкла. Что в этом плохого?

Мне не хотелось мешать ей, но не хотелось и уходить. Если она и заметила меня, то не подавала виду. Я стоял и думал: «Как я все‑таки люблю тебя. А ты, оказывается, такая сильная — как гордо ты держала голову в самый разгар…»

Я вздрогнул. В самый разгар — чего? Когда похитители подтолкнули тебя к объективу камеры? Но ведь этого не было!

Конечно, на самом деле этого не было. Но я знал, что Лорен вела бы себя именно так, она не дрогнула бы, не потеряла самообладания. И я испытывал восхищение ее отвагой и хладнокровием, хоть мне и напомнили о них весьма странным способом.

Я повернулся, чтобы уйти, но она сказала:

— Если хочешь, оставайся. Мне не мешает, когда ты смотришь.

Я сделал несколько шагов в студию, где царил хаос. После холодной пустоты галереи, похожей на пещеру, здесь было очень уютно:

— Можно взглянуть?

Она отошла от мольберта с почти законченным рисунком. На рисунке женщина, прижав к подбородку стиснутые кулаки, глядела прямо на зрителя, глядела завороженно и тревожно, будто старалась, но не могла отвести взгляд от чего‑то страшного.

— Это — ты? Что, автопортрет? — спросил я, не сразу уловив сходство.

— Да, я.

— Разреши узнать, на что ты так смотришь?

Она пожала плечами:

— Трудно сказать. Наверное, на неоконченную работу. Это, вероятно, портрет художника, который работает над своим собственным портретом.

— А ты не хочешь попробовать поработать с камерой и зеркальным экраном? Можно запрограммировать любую стилизацию твоего отражения, которая будет фиксироваться в момент твоей реакции на само отражение…

Она с улыбкой покачала головой:

— Не проще ли вставить зеркало в раму?

— Почему зеркало? Люди хотят видеть не себя, они хотят проникнуть в душу художника.

Я подошел ближе и поцеловал ее, но она почти не обратила на это внимания.

— Я рад, что ничего не случилось, — сказал я нежно.

— Я тоже, — засмеялась она. — Не волнуйся, теперь я никому не позволю меня похитить, а то тебя хватит удар, прежде чем ты успеешь заплатить выкуп.

Я приложил палец к ее губам:

— Не вижу ничего смешного. Я на самом деле был в ужасе. Кто знает, что у них на уме? Намекали на какие‑то пытки…

— Пытки на расстоянии? Что‑то в стиле ву‑ду? — Она высвободилась из моих объятий, подошла к верстаку. Стена над ним была увешана рисунками, которые она считала неудачными и хранила «себе в назидание».

Взяв с верстака нож для бумаги, она крест‑накрест рассекла свой старый автопортрет, который я очень любил.

Потом повернулась ко мне и с притворным изумлением сказала:

— И совсем не больно!

* * *

Мне удалось избегать разговоров на эту тему вплоть до позднего вечера. Обнявшись, мы сидели в гостиной перед камином. Пора было ложиться спать, но так не хотелось покидать этот уютный уголок (хотя по одному слову дом воспроизвел бы точно такое же приятное тепло в любом другом месте).

— Меня тревожит, — сказал я, — что кто‑то тайно снимал тебя видеокамерой, причем достаточно долго. Они ведь идеально смоделировали твой голос, лицо, манеры…

— Какие манеры? — Лорен сердито посмотрела на меня. — Эта, на экране, и одной фразы не успела сказать. Никто за мной не следил, просто подключились к телефону и записали мой разговор с кем‑нибудь. Они же сумели прорваться через твоего электронного секретаря? По‑моему, это компания скучающих хакеров, которые не знают, чем им заняться.

— Может быть. Только для такого дела нужен не один разговор, а десятки разговоров. Не знаю как, но они собрали кучу информации. Я разговаривал с художниками, которые занимаются имитационными портретами — десять — двенадцать секунд в движении требуют многих часов позирования, и все равно очень трудно обмануть специалиста. Конечно, я должен был сразу заподозрить подделку, но ведь не заподозрил — потому, что ты выглядела очень убедительно, вела себя именно так, как я ожидал…

Она раздраженно передернула плечами:

— Ничего общего со мной! Мелодраматично, неестественно! Между прочим, потому они и показали такой маленький отрывок.

Я покачал головой:

— Никто не может верно оценить свое собственное изображение. Поверь, даже за эти несколько секунд мне стало абсолютно ясно, что на экране ты.

Разговор затянулся почти до утра. Лорен стояла на своем, а мне пришлось признать, что мы вряд ли можем принять какие‑либо добавочные меры безопасности — независимо от того, вынашивает ли кто‑нибудь злодейские планы. Дом и так оборудован сверхсовременной системой охраны, у нас с Лорен есть хирургически имплантированные аварийные радиомаяки, а сама мысль о том, чтобы нанять вооруженную охрану, внушает мне отвращение.

Пришлось мне согласиться и с тем, что серьезный похититель не стал бы предварительно разыгрывать нас по телефону.

В конце концов я устал и сдался (почему‑то мне казалось, что надо принять какое‑то решение немедленно). Да, я, наверное, делаю из мухи слона. Да, я, наверное, не могу в душе признать, что меня просто одурачили. Да, наверное, это была просто шутка.

Злая шутка. Технически сложная шутка. Шутка без всякой видимой цели.

* * *

Когда мы улеглись в постель, Лорен почти сразу уснула, а я еще долго лежал и думал. Мысли о загадочном звонке на некоторое время уступили место другим заботам.

Как я и сказал детективу, Лорен никогда не делала сканирования. Но сканирование сделал я. Была составлена подробнейшая карта моего тела, с точностью до отдельных клеток. Помимо прочего, эта карта включала описание всех нейронов моего мозга и всех связей между ними. Тем самым я купил себе нечто вроде бессмертия — что бы ни случилось, самый свежий снимок моего тела мог «воскреснуть» в качестве Копии — точной компьютерной модели меня — и жить в виртуальной реальности. И эта модель будет как минимум действовать и думать так, как я. У нее будут те же воспоминания, та же вера, те же цели и желания. Пока такие модели действуют медленнее, чем оригинал, виртуальная реальность слишком упрощена, а роботы телеприсутствия, служащие для взаимодействия с внешним миром, неуклюжи и комичны. Но время идет, и эта технология быстро прогрессирует.

Мою мать уже воскресили в суперкомпьютере под названием «Кони‑Айленд». Отец умер еще до того, как изобрели сканирование. Родители Лорен живы и сканирования не делали.

Я делал его дважды, последний раз три года назад. Коррекцию следовало провести гораздо раньше, но это означало опять столкнуться со всеми неприятными реалиями моей будущей посмертной жизни. Лорен никогда не осуждала меня за мой выбор, перспектива моего будущего виртуального воскрешения, видимо, не слишком ее занимала, но она четко дала понять, что не последует этому примеру.

Я давно выучил наизусть все «за» и «против» в наших с ней спорах.

Лорен: Я не хочу, чтобы компьютер имитировал меня после моей смерти. Какая мне будет от этого польза?

Дэвид: Не надо так презирать имитацию — вся жизнь состоит из имитации. Каждый орган в твоем теле все время перестраивается, внешне сохраняя прежнее обличье. Каждая клетка, умирая в акте деления, заменяет себя двумя самозванцами. В твоем теле не осталось ни единого атома, с которым ты родилась. Что же определяет твою идентичность самой себе? Не физический объект, а некоторая совокупность информации. Так что, если твое тело будет имитировать не оно само, а компьютер, вся разница сведется к тому, что он будет делать меньше ошибок.

Лорен: Если ты веришь в это… что ж, замечательно. Но я отношусь к смерти иначе. Я боюсь ее, как и все, но сознание того, что меня просканировали, нисколько не уменьшит этот страх. Я не стану чувствовать себя бессмертной, это вообще не принесет мне никакого утешения. Зачем же мне это делать?

И я никогда не мог решиться сказать ей (даже мысленно): «Сделай это потому, что я не хочу потерять тебя. Сделай это ради меня».

* * *

Следующее утро я провел в переговорах с куратором большой страховой компании, желавшей заново отделать несколько сот холлов, лифтов и залов заседаний, как реальных, так и виртуальных. Я без труда продал ей некоторое количество электронных обоев достаточно солидного вида, разработанных достаточно прославленными юными талантами.

Некоторые голодные художники помещают в сетевые галереи снимки своих работ, сделанные с несколько пониженным разрешением. Они хотят, чтобы снимок не вызывал отвращения и в то же время не был слишком точной копией оригинала зачем тогда покупать оригинал? За произведение искусства никто не станет платить, не увидев его, а в сетевых галереях видеть и иметь — это одно и то же.

С этой точки зрения нет ничего лучше обычных физических галерей — если их содержать с умом. В моей галерее тщательно досматривали каждого посетителя в поисках микрокамер или записывающих устройств, подключенных к зрительным участкам коры мозга. Покидая галерею, они не уносили с собой ничего, кроме впечатлений. Будь моя воля, я бы еще брал у каждого анализ крови на генетическую предрасположенность к эйдетической памяти, но это, увы, незаконно.

Днем я, как обычно, просматривал работы честолюбивых экспонентов. Досмотрев до конца ту вещь Крейцига, которую мне помешали досмотреть накануне, я принялся просеивать кучу мелких работ. За двадцать лет в галерейном бизнесе я научился сортировать произведения искусства в соответствии со вкусами своей избранной клиентуры с той же легкостью, с какой другие сортируют гайки и болты на ленте конвейера. Мое эстетическое чувство не притупилось, а, напротив, заметно отточилось за эти годы — другое дело, что лишь о совершенно исключительных работах я мог думать в иных категориях, нежели рыночные.

Когда на экран снова ворвалось изображение «похитителя», я даже не удивился — подсознательно я ждал этого весь день. Сжавшись от тягостных предчувствий, я испытывал в то же время искренний интерес — хотелось наконец понять, для чего же задуман весь этот маскарад. Второй раз они меня не обманут, чего же тогда бояться? Зная, что Лорен в безопасности, я мог взглянуть на происходящее чуть более отстраненно и попытаться найти ключи к разгадке этой тайны.

Маска сказала:

Ваша жена у нас,

Переведите полмиллиона

Долларов на этот счет,

Если не хотите, чтобы она

Страдала.

Вновь появился синтезированный образ Лорен. Я деланно рассмеялся. В чем эти люди хотят меня убедить? Я пристально и спокойно изучал изображение на экране. Грязная комната, в которой мне показывали Лорен на этот раз, явно давно не ремонтировалась. Очередной элемент «реализма», чтобы подчеркнуть отличие от предыдущей маски. На этот раз «она», кажется, ни от кого не отбивалась; не было никаких признаков плохого обращения с «ней» (кажется, «ей» даже удалось умыться), но в выражении «ее» лица появилось нечто новое неуверенность и даже легкий намек на панику.

Потом она посмотрела прямо в объектив камеры и сказала:

— Это ты, Дэвид? Они не дают мне увидеть тебя, но я знаю, что ты здесь. И я знаю, что ты уже делаешь все возможное, чтобы вытащить меня отсюда, но, пожалуйста, поторопись. Пожалуйста, заплати им эти деньги как можно скорее.

Мое напускное равнодушие затрещало по всем швам. Я понимал, что это всего лишь хорошая компьютерная анимация, но слышать, как «она» взывает ко мне, было почти так же тяжело, как если бы звонила настоящая Лорен. У меня в голове не было выключателя, который можно было повернуть и потом спокойно слушать, как любимый человек умоляет спасти ему жизнь.

— Ты, садист, сука — заорал я, закрыв лицо руками. — Думаешь, я тебе заплачу, чтобы ты больше не звонил?! Да я починю телефон, и все дела! А тебе советую включить интерактивное кино и выдрать свой собственный труп!

Ответа не было, и когда я оторвал руки от лица, экран уже погас.

Я подождал, пока руки перестали дрожать — от злости, — и на всякий случай позвонил детективу Николсону. Я переслал ему запись второго звонка. Он поблагодарил. Я сказал себе, что поступил правильно — компьютер будет анализировать манеру преступника, и тут любое свидетельство ценно; может, и задержат подонка, если он еще с кем‑нибудь захочет сыграть ту же шутку.

Затем я позвонил в компанию, у которой приобрел программы управления офисом, и рассказал о своих проблемах — опуская детали субъективного свойства.

Меня соединили с женщиной — специалистом по поиску неисправностей. Она попросила открыть доступ к диагностическому каналу; я сделал это. На пару минут она исчезла. А я думал: сейчас найдет какую‑нибудь пустячную неисправность, починит, и все будет в порядке.

Когда она появилась на экране вновь, ее лицо было настороженным:

— Программы работают нормально, — сказала она. — Никаких признаков нелегального подключения или подслушивания. Когда вы последний раз меняли пароль прямого соединения?

— Э‑э‑э… я его ни разу не менял с тех пор, как установил систему.

— То есть в течение пяти лет пароль не менялся? Мы не рекомендуем так поступать.

Я виновато кивнул, но сказал:

— Не представляю, как кто‑нибудь мог его узнать. Даже если бы они назвали несколько тысяч слов наугад…

— При четвертой неудачной попытке угадать пароль система поставила бы вас в известность. К тому же проверяется голос говорящего. Пароли обычно крадут при помощи подслушивающей аппаратуры.

— Кроме меня, пароль знает только жена, но думаю, она им ни разу не пользовалась.

— В файле записаны два отпечатка голоса. Кому принадлежит второй?

— Мне. На случай, если придется вызывать систему управления офисом, находясь дома. Впрочем, я никогда этого не делал, так что сомневаюсь, что пароль хоть раз произносился вслух.

— Так, вот тут есть протоколы обоих прямых звонков…

— Это ни к чему, я записываю все свои разговоры и уже передал копии в полицию.

— Нет, я говорю не о записи разговоров. Из соображений безопасности начальная стадия разговора — тот момент, когда произносится пароль записывается отдельно и в зашифрованном виде. Если хотите прослушать эти записи, я скажу вам, как это сделать. Но чтобы санкционировать декодирование, вам придется самому сказать вслух пароль.

Дав объяснения, она отключилась, и вид у нее при этом был просто несчастный. Разумеется, она не знала, что звонивший имитировал Лорен. Она, видимо, полагала, что мне сейчас предстоит узнать, что звонки с угрозами исходили от моей жены.

Она, разумеется, ошибалась — но ошибался и я.

Через пять лет трудно вспомнить такой пустяк, как пароль. С третьей попытки я наконец угадал его и, собрав всю волю, приготовился вновь увидеть на экране поддельную Лорен.

Но экран остался темным, а голос, который сказал «Бенвенуто», был моим собственным.

* * *

Когда я вернулся домой, Лорен еще работала, и я не стал ей мешать. Я прошел в свой кабинет и проверил, нет ли почты на терминале. Ничего нового не было, но, пролистав список полученных сообщений за прошлый месяц, я нашел последнюю видеооткрытку от матери. Нам было очень трудно общаться непосредственно из‑за различия в скорости реакций, поэтому мы предпочитали обмениваться предварительно записанными монологами.

Я сказал терминалу, что хочу просмотреть открытку. Там в конце было что‑то важное, чего я никак не мог припомнить. Я хотел услышать это еще раз.

Моя мать постепенно омолаживала свою внешность с того момента, когда она воскресла на «Кони‑Айленде». Сейчас ей было на вид лет тридцать. Она много занималась и своим домом, который уже превратился из почти точной копии ее последнего дома в реальном мире в подобие французского особняка восемнадцатого века, с резными дверями, креслами в стиле Луи XV, изысканной драпировкой на стенах и канделябрами.

Она задала дежурные вопросы о моем и Лорен здоровье, о том, как идут дела в галерее, о рисунках Лорен. Она сделала несколько едких замечаний о политической жизни на Острове и за его пределами. Ее моложавая внешность и роскошное жилище не были самообманом — она действительно уже не была старухой и действительно жила во дворце, а не в четырехкомнатной квартире. Было бы нелепо притворяться, что она обречена жить так, как в последние годы своей органической жизни. Она прекрасно знала, кто она и где находится, и стремилась извлечь из своего положения все что возможно.

Сначала я хотел быстро прокрутить все эти пустяки, но не смог. Я вслушивался в каждое слово, меня гипнотизировал сам вид этой несуществующей женщины, я пытался разобраться в своих чувствах к ней, найти истоки привязанности, верности, любви к этой… совокупности информации, чья прежняя телесная оболочка давно разложилась.

Наконец она сказала:

— Ты все спрашиваешь, счастлива ли я, не одиноко ли мне, нашла ли я себе кого‑нибудь. — Она помолчала. — Нет, я не одинока. Твой отец, как ты знаешь, умер до того, как возникла эта технология. И ты знаешь, как я любила его. Так вот, я до сих пор люблю его. И поэтому он по‑прежнему со мной. Если можно считать, что я жива, то он тоже жив. Он продолжает жить в моей памяти. Здесь, как нигде больше, этого совершенно достаточно.

Когда я смотрел эту запись впервые, последняя фраза показалась мне почти пошлой. Моя мать обычно не говорила подобных банальностей. Но сейчас я ощутил в ее заверениях вполне определенный намек, от которого у меня мурашки пробежали по коже.

Он продолжает жить в моей памяти.

Здесь, как нигде больше, этого совершенно достаточно.

Естественно, они не афишируют подобные вещи — органический мир еще не готов их принять. Но Копии могут себе позволить бесконечное терпение.

Вот почему мамин приятель ни разу мне не написал. Ему проще подождать столько десятилетий, сколько потребуется, пока я не попаду на «Кони‑Айленд» «лично» — вот тогда‑то мы с ним увидимся «снова».

* * *

Когда тележка закончила сервировать ужин в столовой, Лорен спросила:

— Сегодня никаких приключений не было? Техника не подвела?

Я медленно, подчеркнуто спокойно покачал головой, чувствуя себя так, будто изменил жене или еще похуже. Видимо, я хорошо скрывал переполнявшую душу тоску — по‑моему, Лорен ничего не заметила. Она сказала:

— Конечно, это не та шутка, которую можно повторять дважды.

— Угу.

Лежа в постели, я вглядывался в давящую тьму, стараясь понять, что же делать дальше. Впрочем, похитители наверняка уже знали, как я поступлю. Они бы не стали затевать такое дело, не будучи уверены, что я им в конце концов заплачу.

Теперь мне все стало ясно. Слишком ясно. У Лорен не было скэн‑файла, но они взломали мой. Зачем? На что им человеческая душа? К чему гадать, она сама все расскажет. Из всего, что они сделали, самое простое было добыть пароль прямой связи. Они разыграли с моей Копией штук сто различных сценариев и выбрали тот, который давал максимальную отдачу.

Сто воскрешении, сто иллюзий различных вариантов вымогательства, затем сто смертей. Все это слишком эксцентрично, чтобы взволновать меня, слишком нереально. Поэтому они и не сказали:

— Ваша Копия у нас…

Но поддельная Лорен — Копия даже не реальной женщины, а ее образа в моем сознании: о какой привязанности, верности, любви к ней может идти речь?

На «Кони‑Айленде» создан новый метод воскрешения — воспроизведение чьей‑либо памяти о человеке. Но в какой мере похитители воспользовались этим методом? Что именно они «пробудили к жизни»? Какова сложность компьютерной модели, стоящей за «ее» словами, «ее» жестами, «ее» выражением лица? Была ли она способна, подобно Копии, действительно испытывать те эмоции, которые изображала? Или она лишь воздействовала на мои чувства, ничего при этом не ощущая?

Мне не дано этого знать. Свою воскрешенную мать я считал в полном смысле «человеком», она так же относилась к моему отцу, воскрешенному по ее памяти, выхваченному из ее виртуального мозга. Но как мне было убедить себя, что вот этот сгусток информации отчаянно нуждается в моей помощи?

Я лежал в темноте, рядом с живой, из крови и плоти, Лорен, и думал о том, что может сказать мне через месяц ее компьютерная модель, созданная на основе моей памяти.

Модель Лорен: Дэвид, это ты? Они говорят мне, что ты здесь, что ты слышишь меня. Если это правда… я не понимаю. Почему ты не отдал им деньги? Что случилось? Может быть, полиция говорит тебе, что не надо платить? (Молчание). Я чувствую себя нормально, я держусь, но я не понимаю, что происходит. (Долгое молчание.) Обращаются со мной терпимо. Еда опротивела, но это не смертельно. Мне дали бумагу, я сделала несколько набросков…

Я знал, что никогда не смогу до конца избавиться от сомнений. Я не смог бы жить, терзаясь каждую ночь — а вдруг я ошибаюсь? Вдруг у нее все‑таки есть сознание? Вдруг она точно такой же человек, каким стану я, когда меня воскресят? А я предал ее, бросил…

Похитители знали, что делали.

* * *

Компьютеры работали всю ночь, высвобождая мои средства, вложенные в различные предприятия. На следующее утро, в девять часов, я перевел полмиллиона долларов на указанный счет и стал ждать. Сначала я хотел восстановить прежний пароль прямого вызова — «Бенвенуто», но потом решил, что при наличии моего скэн‑файла им не составит труда угадать новый пароль.

В десять минут десятого на гигантском экране снова появилась маска похитителя и сказала обычным голосом, без всякой декламации:

— То же самое через два года.

Я кивнул:

— Хорошо.

За два года — но ни месяцем меньше! — я мог восстановить эти деньги так, чтобы Лорен ничего не знала.

— Пока вы платите, она останется в анабиозе. Для нее не будет времени, не будет событий. Не будет никаких неприятностей.

— Благодарю вас, — поколебавшись, я заставил себя спросить:

— А потом, когда я…

— Что?

— Когда я буду воскрешен… вы отпустите ее ко мне?

— О, разумеется! — Маска великодушно улыбнулась.

* * *

Не знаю, как я смогу все объяснить модели Лорен. Не знаю, что она сделает, когда узнает о своей истинной природе. Может быть, воскрешение на «Кони‑Айленде» для нее — воплощенный ад? Но из чего я мог выбирать? Оставить ее на растерзание похитителям — до тех пор, пока они не откажутся от своего плана? Или выкупить ее у них — для того, чтобы больше никогда не включать?

Когда мы оба будем на «Кони‑Айленде», она сама решит, как быть дальше. А пока мне остается только взывать к небесам в надежде, что ей хорошо в ее бездумном анабиозе.

Пока что мне предстоит жить с Лорен из плоти и крови. И я должен, конечно, рассказать ей все. Каждую ночь, лежа рядом с ней, я воображаю наш предстоящий разговор.

Дэвид: Как я мог обречь ее на страдания? Как я мог оставить на произвол судьбы ту, которая в буквальном смысле соткана из всего, что я люблю в тебе?

Лорен: То есть ты спас модель модели? Спас ничто, которое не может страдать, не может ждать, которое нельзя ни бросить, ни спасти…

Дэвид: Разве я — ничто? Ты — ничто? Понимаешь, любой из нас для другого не более чем Копия, портрет, спрятанный в его голове.

Лорен: Ты считаешь, что я — всего лишь идея в твоей голове?

Дэвид: Нет! Но кроме этой идеи, другой тебя у меня нет. Значит, эта идея и есть предмет моей любви к тебе. Неужели ты этого не понимаешь?

И тут происходит чудо. Она понимает. В конце концов она все понимает.

И так каждую ночь.

Я с облегчением закрываю глаза и спокойно засыпаю.

Перевод: Е. Мариничева, Л. Левкович‑Маслюк.

КОВРЫ ВАНА

Аннотация:

(Wang's Carpets) — 1995год; цикл «Вселенная «Диаспоры»

Далекое будущее, 43 столетие, и человечество очень сильно изменилось, но один вопрос остается неизменным — одни ли мы во Вселенной? И куда двигаться дальше? Как развиваться? И вот в созвездии Лиры была обнаружена планета, которую назвали Орфей, и на которой нашли очень странную форму жизни…

Паоло Венетти приходил в себя. Он лежал в любимой церемониальной ванне, шестиугольном бассейне на внутреннем дворике — черного мрамора с золотыми блестками — и ждал клонирования: его должны были скопировать тысячу раз и раскидать по пространству в десять миллионов кубических световых лет. Он облачился в традиционное тело, достаточно неуютное одеяние, но теплые струи, обтекающие спину и плечи, понемногу нагоняли приятную апатию. Паоло мог достичь такого состояния мгновенно, отдав себе приказ, но ситуация требовала полного ритуала: изысканной, вручную сотворенной имитации физических причин и следствий.

В тот самый момент, когда эмигранты достигли цели, прибежала, постукивая коготками по мрамору, маленькая серая ящерица. Остановилась на дальнем конце бассейна, и Паоло с восхищением смотрел на ее пульсирующее горлышко, следил, как она наблюдала за ним, а затем повернулась и скрылась в винограднике, окружающем дворик. Вокруг было полно птиц и насекомых, грызунов и мелких рептилий; они были прекрасны сами по себе, но служили и более абстрактной эстетике — смягчали неприятную лучевую гармонию одинокого наблюдателя, закрепляли имитацию, воспринимая ее с разных сторон. Правда, ящериц не спрашивали, хотят ли они клонирования. Зверьки участвовали в игре не по своей воле.

Небо над внутренним двориком было теплое и синее, безоблачное и бессолнечное — изотропное. Паоло спокойно ждал, приготовившись встретить любую из полдюжины возможных судеб.

Тихо ударил незримый колокол — три раза. Паоло удовлетворенно рассмеялся.

Один удар означал бы, что он остался на Земле; отнюдь не достижение, конечно, однако здесь были бы и свои преимущества. Все, кого он по‑настоящему ценит, живут в полисе Картер‑Циммерман, и далеко не каждый решил участвовать в эмиграции на каком‑то уровне; его земное «я» никого бы не потеряло. Помочь тысяче кораблей безопасно достичь места также было бы приятно. А оставаться членом обширного земного сообщества, контактирующего со всей мировой культурой в реальном времени — это само по себе неплохо.

Два удара означали бы, что клон из Картер‑Циммермана достиг безжизненной планетной системы. Паоло построил научную — но не ортодоксальную — модель такой ситуации, прежде чем решился принимать ее в расчет. Было бы очень полезно обследовать несколько неизведанных планет, хотя бы пустынных, не прибегая к хитроумным предосторожностям, необходимым, если рядом есть чужая жизнь. Популяция К‑Ц уменьшилась бы наполовину, и не осталось бы многих из его близких друзей, но он наверняка соорудил бы себе новых.

Четыре удара означали бы, что найдены разумные существа. Пять — техническая цивилизация. Шесть — космические путешественники.

Три удара давали знать, что разведчики обнаружили несомненные признаки живых существ, и этого уже было достаточно для торжества. До самого начала предстартового клонирования — вплоть до субъективного момента перед звоном колокола — сообщений о внеземной жизни не было. И не было никакой уверенности, что эмигранты ее найдут.

Паоло приказал библиотеке полиса дать информацию; библиотека сейчас же сообщила непроцедурной памяти его смоделированного традиционного мозга все нужные сведения. Клон из К‑Ц достиг Веги, второй ближайшей звезды из тысячи намеченных, в 27 световых годах от Земли. Паоло закрыл глаза, увидел изображение звездной карты с тысячью линий, протянутых от Солнца, затем — крупным планом — траекторию своего путешествия. Понадобилось три столетия, чтобы достичь Веги, однако почти все обитатели двадцатитысячного полиса запрограммировали свои внешние «я» так, чтобы их будили только если они прибудут в желательное место, не иначе. Девяносто два гражданина выбрали противоположное решение: испытать на себе любые путешествия с начала и до конца, пусть даже с риском гибели. Паоло теперь знал, что корабль, летевший к Фомальгауту, ближайшей к Земле цели, столкнулся с каким‑то обломком и аннигилировал. Немного взгрустнул, думая об этих людях. Он не был близок ни с кем из них, предшественников клонирования, и история сверхлюдей, два века назад погибших в межзвездном пространстве, казалась ему такой же далекой, как древние бедствия телесной эпохи.

Паоло обследовал новое обиталище с помощью камер одного из зондов‑разведчиков — сквозь непривычные фильтры своей наследственной системы зрения. В традиционных цветах Вега выглядела неистово сияющим бело‑голубым диском, украшенным протуберанцами. Масса — три солнечных; диаметр и жар — вдвое, а яркость в шесть раз больше солнечной. Стремительно сжигается водород; Вега уже истратила половину из отпущенных ей пятисот миллионов лет жизни в главной звездной последовательности[23].

Единственная планета Веги, Орфей, казалась бесформенной кляксой даже сквозь лучшие лунные интерферометры; теперь Паоло смотрел на ее сине‑зеленый полумесяц, висящий в десяти тысячах километрах от Картер‑Циммермана. Орфей — твердая планета, хотя и покрытая почти целиком жидкой водой; состав — никель, железо, силикаты; несколько больше Земли и несколько теплее; до пылающей Веги миллиард километров. Торопясь увидеть всю планетную поверхность, Паоло замедлил ход своего времени в тысячу раз и К‑Ц теперь облетал Орфей за двадцать субъективных секунд. На каждом витке дневной свет обнажал новую широкую панораму. Два узких, цвета охры континента с горными хребтами выступают над океаном; сверкающие ледяные шапки на полюсах — очень большая на северном, ее белые полуострова отсвечивают в темноте арктической ночи.

Атмосфера состоит в основном из азота; его в шесть раз больше, чем на Земле — возможно, он выделился из природного аммиака под воздействием ультрафиолета. Следы водяных паров и двуокиси углерода; того и другого недостаточно для парникового эффекта. Высокое атмосферное давление препятствует испарению — Паоло не увидел ни намека на облака; обширные теплые океаны связывают углекислоту и возвращают ее в кору планеты.

По сравнению с Солнечной системой, Вега и планета были молоды, но при большей массе Веги и более густом протозвездном облаке[24] период родовых травм мог быть короче: ядерная вспышка и колебания яркости звезды на первом этапе, сгущение планеты из пыли и период бомбардировок — все могло пройти быстро. Библиотека доложила, что на Орфее относительно стабильный климат, и там не было серьезных потрясений по крайней мере сто миллионов лет.

Достаточный срок для появления примитивной жизни.

…Чья‑то рука схватила его за лодыжку, погрузила в воду. Он не сопротивлялся и позволил картине планеты уйти в сторону. Только два человека в К‑Ц имели свободный доступ к Паоло, но его отец не станет шутить с сыном, которому исполнилось две тысячи лет.

Элена дотащила его до дна, отпустила лодыжку и повисла над ним — темный силуэт на фоне сверкающей водяной поверхности. Она была в облике предков, но явно жульничала: говорила совершенно отчетливо и не пускала пузырей.

— Соня! Я ждала тебя семь недель!

Паоло изобразил равнодушие, хотя уже начал задыхаться. Велел внутреннему «я» преобразовать тело в двоякодышащий вариант человека — биологически и исторически достоверный, пусть не совсем соответствующий наследственному фенотипу[25]. Вода хлынула в его модифицированные легкие, и модифицированный мозг принял это с готовностью.

— Зачем мне без пользы маяться в сознании и ждать, пока зонды закончат осмотр? — спросил он. — Я проснулся, когда появилась полная информация.

Элена забарабанила кулаками по его груди; он потянул ее вниз, инстинктивно снизив свою плавучесть, и они, целуясь, покатились по дну бассейна. Она проговорила:

— Ты знаешь, что мы прибыли первыми из всех К‑Ц? Летевшие на Фомальгаут погибли. Так что там осталась только одна пара нас с тобой. Там, на Земле.

— Вот как? — спросил он и вспомнил: Элена решила не просыпаться, если любая из других ее версий обретет жизнь. Какая бы судьба не ждала оставшиеся корабли, другим версиям Паоло придется жить без Элены. Он грустно кивнул и еще раз поцеловал ее. — Так что я хотел сказать? Что теперь ты в тысячу раз для меня драгоценней?

— Да.

— Эй, а как насчет тебя‑меня на Земле? В пятьсот раз; так будет точнее.

— Пятьсот? Это непоэтично.

— Не сдавайся так легко. Перекоммутируй свои языковые центры.

Элена провела ладонями от его груди до бедер. Они творили любовь своими почти традиционными телами; Паоло изумился, когда тело вышло из повиновения, но вспомнил, что надо отключить сознание и капитулировать перед этим странным ощущением. Это не было похоже на цивилизованную любовь: уровень обмена информацией между ними был ничтожным с самого начала — но была примитивная основательность большинства наследственных удовольствий.

Потом они всплыли на поверхность, лежали на воде под сияющим бессолнечным небом. Паоло думал: «Я мгновенно пролетел двадцать семь световых лет. Обращаюсь вокруг первой планеты, на которой оказалась иная жизнь. И ничем не пожертвовал — не оставил позади ничего по‑настоящему ценного. Это слишком хорошо… слишком хорошо». Уколола жалость к другим его «я» — было трудно представить их жизнь без Элены, без Орфея, но с этим пока ничего нельзя было поделать. Хотя до прибытия других кораблей оставалось время, чтобы посоветоваться с Землей, он уже решил — в основном ради клонирования. — что по велению сердца нельзя изменять ход своего многообразного будущего. Что бы ни думало его земное «я», оба они не могут изменить условия пробуждения. Больше нет «я», имеющего право принимать решения за тысячу других «я».

Ничего, ничего, подумал Паоло. Они еще отыщут — или соорудят — свои поводы для счастья. И не исключено, что один из них еще услышит четыре удара колокола…

Элена сказала:

— Если бы ты спал еще дольше, пропустил бы голосование.

Голосование? Разведчики на низкой орбите уже собрали всю информацию, какую могли, о биологии Орфея. Чтобы двигаться дальше, необходимо послать в океан микрозонды — развитие контакта, которое потребует участия двух третей полиса. Нет причин думать. что несколько миллионов крошечных роботов могут причинить хоть какой‑то вред: все вместе они оставят в воде лишь несколько килоджоулей тепловой энергии. Однако начались разногласия, и это мнение надо отстаивать. Граждане Картер‑Циммермана говорят, что готовы продолжать наблюдение еще десять лет — или тысячу, — обдумывать результаты и гипотезы, прежде чем начать вторжение… а тот, кто не согласен, может проспать все это время или найти себе другое занятие.

Паоло стал копаться в новой информации от библиотеки — насчет «ковров», единственной формы жизни, найденной пока что на Орфее. Свободно плавающие существа, живущие в океанских глубинах у экватора; очевидно, ультрафиолет их убивает, если они поднимаются слишком близко к поверхности. Вырастают до сотни метров, затем делятся на десятки частей, которые продолжают расти. Напрашивается вывод, что ковры — колонии одноклеточных организмов, но серьезных доказательств этому пока нет. Разведывательным зондам трудно наблюдать за поведением ковров через километровую толщу воды даже при мощном нейтринном потоке Веги, облегчающем задачу; нечего думать о дистанционных наблюдениях на микроскопическом уровне и тем более о биохимическом анализе. Спектроскопия показывает, что верхний слой воды полон очень интересных обломков молекул, но установить их связь с живыми коврами так же трудно, как воссоздать биохимию человека по его пеплу.

Паоло повернулся к Эленс и спросил:

— Что ты об этом думаешь?

Она театрально зевнула — должно быть, тема бесконечно обсуждалась, пока он спал.

— Микрозонды не принесут вреда. Они могут доложить, из чего состоят ковры, не потревожив ни единой молекулы. В чем здесь риск? Пресловутый культурный шок?

Паоло плеснул водой ей в лицо — ласково; казалось, причиной этого импульсивного жеста было его двоякодышащее тело.

— Но ты не можешь быть уверена, что они лишены разума.

— А ты знаешь, кто жил на Земле спустя двести миллионов лет после того, как она сформировалась?

— Может быть, микроорганизмы. Или вообще никто. Но ведь Орфей — не Земля.

— Верно… И все‑таки, если даже предположить, что ковры разумны, то как они заметят присутствие таких крошечных роботов? А если они единые организмы, им незачем реагировать на окружение: там нет хищников, не надо добывать пищу, они просто дрейфуют по течению, так что у них вообще не может быть развитых органов чувств, тем более с микронным разрешением. А если это колонии одноклеточных существ, то повстречайся подобная колония с микрозондом и почувствуй своими рецепторами его присутствие… какой от этого вред?

— Понятия не имею. Но мое невежество не гарантирует безопасности.

Теперь Элена плеснула водой в Паоло.

— Раз ты сам говоришь о своем невежестве, поступи просто — отдай голос за то, чтобы послали микрозонды. Согласна, мы должны быть осмотрительны, но непонятно, зачем мы здесь, если нельзя узнать, что происходит в океане. И узнать немедленно! Не желаю ждать, пока на этой планете разовьется что‑то настолько смышленое, чтобы посылать в космос информацию о своей биохимии. Если мы не решимся на пустяковый риск, Вега превратится в «красного гиганта»[26] прежде, чем мы узнаем хоть самую малость.

Это было сказано просто так, мимоходом, однако Паоло попробовал представить себе такую картину. Пройдут двести миллионов лет; будут ли и тогда граждане К.‑Ц спорить, насколько этично вторгаться на Орфей, либо потеряют к этому всякий интерес и двинутся к другим звездам, либо модифицируют себя в некие существа, абсолютно лишенные ностальгического сочувствия к органическим формам жизни?

Грандиозная картина — даже для того, кто прожил двадцать столетий. Фомальгаутский клон был уничтожен единственным крошечным метеоритом. В окрестностях Веги куда больше мусора, чем в межзвездном пространстве; даже в окружении защитников, столь же бесчисленных, как разведывательные зонды, веганский К.‑Ц нельзя считать неуязвимым. Элена права: надо ловить момент, иначе можно замкнуться на своих планетах и забыть, что когда‑то мы были искателями. Он вспомнил чистосердечное удивление своего приятеля из Эштон‑Лаваля, тот говорил: «Ради чего искать инопланетян? В нашем полисе тысяча вариантов природной среды, биллионы связанных между собой видов. Что вы надеетесь найти там, далеко, такого, чего не можете вырастить у себя дома?».

Что он надеялся найти? Всего лишь ответы на несколько простых вопросов. Единственно ли человеческое сознание; охватывает ли оно все сущее в пространстве‑времени с тем, чтобы объяснить самое себя? Или же когда‑то была равнодушная Правселенная, породившая миллионы разновидностей сознательной жизни, страдающих той же манией величия, что и мы? Большинство полисов исповедует антропо‑космологию; они замкнулись в себе; их позиция такова: физическая Вселенная создана человеческой мыслью, и потому не имеет особого статуса, возвышающего ее над виртуальной реальностью. Она могла появиться раньше — но ведь любая виртуальная реальность нуждается в компьютерном аппарате, подчиненном физическим законам, и это не ставит ее в привилегированное положение, когда речь идет о «действительности», противоположной «иллюзии». Если граждане Э‑Л правы, то нисколько не честнее ставить физическую вселенную выше новой искусственной реальности, чем оставаться не в виде программы, а во плоти и крови — или не в человеческом облике, а в обезьяньем, или в форме бактерии.

— Мы не можем валяться здесь до бесконечности; банда тебя ждет, — сказала Элена.

— Где ждет?

Паоло ощутил укол ностальгии. На Земле его друзья собирались на изображении — в реальном времени — кратера Маунт‑Пинатуго, снятом непосредственно с обзорных спутников. Запись изображения не даст такого эффекта.

— Сейчас покажу.

Она взяла его за руку. Бассейн, небо, дворик исчезли; Паоло снова смотрел на Орфей… ночная сторона, но вовсе не темная, окрашенная во все цвета его ментальной палитры — от длинных радиоволн до изотопных гамма‑лучей и рассеянного космического излучения; все это перекодировано. Теперь половина абстрактных знаний, внедренных в Паоло библиотекой, лежала перед ним, как на ладони. Ровный термический отблеск океана говорил о трехстах градусах по Кельвину, и то же нашептывало инфракрасное свечение атмосферы.

Он стоял на длинной, металлической по виду балке у края огромной геодезической сферы, висящей над космическим пространством. Взглянул вверх и увидел полную звезд ленту Млечного Пути, идущую вокруг него от зенита до надира; он различал отсвет каждого газового облака, мог выделить каждую линию поглощения и излучения[27], почти ощущал рассекающую его плоскость симметрии галактического диска. Некоторые созведия виделись искаженными, но общая картина была скорее знакомой, чем чужой. Паоло распознал по цвету большинство старых вех. Теперь он знал свое местоположение. В двадцати градусах от Сириуса, к югу в земной системе отсчета слабо, но отчетливо светило Солнце.

Элена стояла рядом; внешне она совсем не изменилась, хотя оба стряхнули с себя биологические путы. И Паоло, и она казались реальными макрообъектами, свободно падающими в вакууме[28], не будучи притом моделями, построенными химическим путем — и тем более из плоти и крови. Они имели человеческий облик, но без тонкой микроструктуры, причем их разум вообще не был связан ни с чем телесным, а напрямую работал от сети процессоров.

Паоло радовался возвращению к норме. Церемониальный переход к древнему облику был освященной веками традицией К.‑Ц, на время появлялось чувство самоутверждения, однако каждый раз. выходя из этого состояния, он ощущал себя так, словно освободился от кандалов, выкованных миллион лет назад. На Земле были полисы, в которых его теперешняя структура считалась бы почти такой же архаичной: сенсорная чувствительность доминирует над сознанием, иллюзия телесной формы, координаты единого времени. Последний человек во плоти умер еще до того, как изготовили Паоло, и полис К‑Ц был консервативен почти настолько, насколько это доступно социуму, состоящему из сверхлюдей — если не сравнивать его с сообществами роботов Глайснера. Правда, глайснеры, упрямо сохранявшие телесный облик, первыми достигли звезд, но эмигранты из К‑Ц скоро их опередят, считал Паоло.

Вокруг собирались друзья, без малейших усилий проделывая акробатические трюки в невесомости; здоровались с Паоло и сетовали, что он не выходил из гибернации до последней минуты. Подлетел Герман — химерическая гроздь руконог и сенсорных органов.

— Нравится тебе новое место встречи? — спросил он, паря над плечом Паоло. — Мы его назвали «спутником Пинатуго». Согласен, здесь диковато, но не хотелось изображать спуск на Орфей — это вызвало бы подозрения.

Паоло ментальным взором посмотрел на картинку, показанную зондом‑разведчиком: типический кусок твердой почвы, выветренный красный камень. Проговорил:

— Внизу совсем неприютно, мне кажется. — Хотелось прикоснуться к грунту, чтобы тактильное ощущение сопровождало зрительное. Однако он воздержался, потому что этикет запрещал перемещаться куда‑то во время разговора.

В вакууме они говорили, пользуясь модулированными инфракрасными лучами.

— Не слушай Германа, — вмешалась Лайсла. — Герман хочет затопить Орфей нашей чужеродной машинерией, не думая, к каким последствиям это приведет.

Лайсла выглядела, как бирюзовая бабочка со стилизованными золотыми изображениями человеческого лица на каждом крыле.

Паоло был удивлен — из слов Элены он вывел, что друзья пришли к согласию насчет запуска микрозондов, и только он, все проспавший, может поднять эту тему.

— О каких последствиях речь? Ковры…

— Забудь о коврах! Даже если они так просты, как кажется, мы не знаем, что там есть кроме них. — Крылья Лайслы вибрировали, и блестящие человеческие лица на крыльях, казалось, одобрительно поглядывали друг на друга. — На нейтринных изображениях мы едва достигаем разрешающей способности в метрах и отсчета времени в секундах. И ничего не знаем о малых формах жизни.

— И не узнаем, если тебя послушаемся, — объявил Карпал, бывший глайснер, как всегда, имевший облик человека. Когда Паоло бодрствовал в прошлый раз, Карпал был возлюбленным Лайслы.

— Но мы здесь пробыли только малую часть орфеанского года! Остается еще масса информации, которую можно собрать без вторжения! На берега могут быть выброшены редкие формы океанской жизни.

Элена сухо возразила:

— Точно, редкие… На Орфее ничтожные приливы, низкие волны и очень мало штормов. На берегу все поджарит ультрафиолет, прежде чем мы увидим что‑то более полезное, чем в воде.

— Вовсе не обязательно. Ковры кажутся уязвимыми, но другие виды могут быть защищены много лучше, если они обитают у поверхности. Кроме того, Орфей сейсмически активен; по крайней мере, надо обождать, чтобы цунами выплеснул несколько кубических километров воды на берег, и посмотреть, что тогда объявится.

Паоло улыбнулся — о цунами он не подумал. Может быть, стоит и подождать.

— Что мы потеряем, обождав несколько сотен местных лет? — стояла на своем Лайсла. — И уж самое малое, соберем базисные данные о сезонных изменениях климата, сумеем пронаблюдать аномалии, бури и землетрясения — вдруг обнаружится что‑то замечательное…

Несколько сотен местных лет? То есть несколько земных тысячелетий?! Паоло перестал сомневаться. Если бы ему захотелось обитать в геологическом времени, он мог перейти в полис Лоханд, где «Орден умозрительных наблюдателей» изучал эрозию земных гор за субъективные секунды. А Орфей висел внизу — прекрасная головоломка, ждущая разрешения. И Паоло ответил:

— Но если там нет ничего «замечательного»? Мы не знаем, насколько редка жизнь — во времени или в пространстве. Эта планета драгоценна, а время уходит сквозь пальцы. Неизвестно, как быстро эволюционирует жизнь на Орфее, целые виды могут появиться и исчезнуть, пока мы размышляем: стоит ли собирать информацию. Ковры могут вымереть прежде, чем мы узнаем о них хоть самую малость. Вот это будет потеря!

Но Лайсла стояла на своем:

— А если мы навредим экологии Орфея. Или его культуре. Это будет уже не потеря. Это будет трагедия.

Прежде чем ответить, Паоло ассимилировал все хранилище передач от своего земного «я» — почти за триста лет. Ранние передачи содержали подробные мысленные привои, и теперь было приятно ощутить предстартовое волнение эмигрантов, видеть тысячи высеченных из астероидов микроскопических кораблей, уходящих в пламенных вспышках с орбиты вокруг Марса. Потом начались обычные прозаические дела: Элена, банда, бесстыдные сплетни, текущие исследовательские проекты Картер‑Циммермана, слухи о разногласиях между полисами, не вполне циклические перемены в искусствах (перцептуальная эстетика[29] вновь одерживает победу над эмоциональной… хотя полисы Валладас и Кониши берутся соединить обе системы).

После первых пятидесяти лет его земное «я» начало сворачивать сообщения; ко времени гибели фомальгаутского клона послания превратились в простые аудио‑видеомонологи. Паоло не был удивлен. Все правильно: они разделились, а чужим людям мысленные привои не посылают.

Большинство передач адресовалось всем кораблям без исключения. Однако 43 года назад его земное «я» отправило особое послание клону, летящему к Веге.

«Новый лунный спектроскоп, построенный в прошлом году, только что уловил четкие признаки воды на Орфее. Если модели верны, там вас ждут обширные океаны умеренного пояса. Итак, удачи».

Видеоряд показал куполы спектроскопа, вздымающиеся над скалами обратной стороны Луны; спектральные диаграммы Орфея; набор моделей планеты. Затем — основной текст:

«Возможно, это покажется странным: столько трудов, чтобы разглядеть тень того, что вы увидите воочию, и очень скоро. Это трудно объяснить. По‑моему, причиной здесь не ревность и даже не беспокойство. Просто потребность в независимости.

Возобновился старый спор: нужно ли нам перестроить свои сознания, чтобы справляться с межзвездными расстояниями? Одно‑единственное „я“ охватывает тысячи звезд — без клонирования. Между ментальными событиями проходят тысячелетия. Локальные сообщества работают над бессознательными системами».

К этому прилагались доводы «про» и «контра»; Паоло прочел резюме:

«Не думаю, однако, что эта идея получит особую поддержку — новые астрономические проекты служат ей противоядием. Надо смириться с фактом: мы отстали… и потому цепляемся за Землю — смотрим во Вселенную, но крепко вросли в свою почву.

И все‑таки я продолжаю спрашивать себя: куда мы двинемся? История не может нас вести. Устав К‑Ц говорит: „Понимай и уважай Вселенную“ — но какую? В каком масштабе? С помощью каких чувств и какого разума? Мы можем стать кем угодно — будущими галактическими гномами, например. Можем ли мы пойти на это, не потеряв себя? Телесные люди сочиняли фантазии насчет инопланетян, прибывающих, чтобы завоевать Землю, украсть наши „бесценные“ ресурсы, вывезти их, чтобы не было „соперничества“… словно у рас, способных на такие путешествия, не достанет возможностей, или мудрости, или воображения на то, чтобы отвергнуть животные побуждения. „Завоевание галактики“ — вот чем занялись бы бактерии, заполучив космические корабли; ничего лучшего они бы не знали, и не имели бы иного выбора.

У нас прямо противоположное состояние: огромная возможность выбора. Поэтому — а не только для того, чтобы снять с себя заклятье антропокосмизма — нам надо найти иную жизнь. Найти инопланетян, перед которыми стояли те же решения, найти иных, которые поняли, как надо жить, в кого превращаться. Нам надо понять, что это значит — жить во Вселенной».

Паоло разглядывал скверные нейтринные изображения ковров, продвигающиеся мелкими судорожными движениями вокруг его двенадцатигранной комнаты. Над ним плыли неровные, лохматые прямоугольники — «детеныши» большого лохматого прямоугольника, минуту назад разделившегося на двадцать четыре части. Моделирование показывало, что под воздействием океанских течений ковры могут разрываться, достигнув критического размера. В таком чисто механическом создании колоний — если гипотеза верна — было мало общего с жизненным циклом настоящих организмов. Огорчительная картина. Паоло привык получать поток сведений обо всем, что его интересовало, и вот эмигранты совершили великое открытие, но он видел только призрачные монохромные изображения. Невыносимо!

Он взглянул на схему нейтринных детекторов, стоявших на зондах; здесь не было возможностей для усовершенствования. Атомные ядра детекторов приведены в нестабильное высокоэнергетичное состояние и удерживаются в нем гамма‑лучами прецезионных лазеров. Изменений нейтринного потока на одну десятую — пятнадцатую долю достаточно, чтобы поднять уровень энергии и нарушить баланс. Но ковры отбрасывают такую слабую тень, что едва заметны при максимальном разрешении.

— …Ты проснулся, — проговорил Орландо Венетти.

Паоло пдвернулся. Отец стоял рядом; он выглядел как пышно одетый человек неопределенного возраста. Орландо был существенно старше Паоло и не упускал случая поиграть в патриарха даже теперь, когда разница в возрасте была меньше двадцати пяти процентов.

Паоло выдворил ковры из комнаты во внешнее пространство за пятиугольным окном и принял отцовскую руку. Та область сознания Орландо, что была сцеплена с сознанием Паоло, выражала радость по поводу его выхода из гибернации; она любовно вспоминала общие переживания и надеялась, что гармония между отцом и сыном сохранится на будущее. Приветствие Паоло было таким же: заботливо выстроенное «разоблачение» его эмоционального состояния. Больше ритуал, чем акт общения, но Паоло возводил такие барьеры даже перед Эленой. Никто не открывается полностью перед другой личностью — разве что оба хотят слиться навсегда.

Орландо кивком показал на ковры и заметил:

— Надеюсь, ты усвоил, как это важно.

— Ты же знаешь, что усвоил, — сказал Паоло, хотя и не включил этого в свое приветствие. — Первая инопланетная жизнь!

«К‑Ц опередили роботов Глайснера — наконец‑то!» — наверное, так отец воспринимает эту ситуацию. Роботы первыми достигли Альфа Центавра и планет вне Солнечной системы.

— Вот такой крючок и нужен, чтоб изловить граждан маргинальных полисов, — сказал Орландо. — Тех, кто не совсем впал в солипсизм[30]. Это их встряхнет. А как думаешь ты?

Паоло пожал плечами. Земляне‑сверхлюди вольны заниматься всякой чепухой, если им нравится; это не мешает Картер‑Циммерману исследовать физическую вселенную. Но Орландо было мало посрамить глайснеров, он со страстью ждал времени, когда культура К‑Ц станет основной на Земле. Любой полис может увеличить свое население за микросекунду в миллиард раз, если пожелает сомнительной чести — превзойти числом все остальные. Привлечь других граждан к миграции труднее, а подбить их на переделку своих местных уставов еще сложнее. У Орландо была миссионерская жилка, он хотел, чтобы все полисы разобрались в своих ошибках и вместе с К‑Ц двинулись к звездам.

— Эштон‑Лаваль вывел разумных существ. Я не слишком уверен, что известие о гигантских водорослях вызовет на Земле бурю восторга, — ответил Паоло.

Его отец ядовито возразил:

— Эштон‑Лаваль столько раз принимался за свое так называемое «эволюционное» моделирование, что мог сотворить любые чудеса за последние шесть дней. Они там захотели говорящих рептилий, и — оп‑ля! — получили говорящих ящериц. Но и в нашем полисе есть сверхлюди, сами себя модифицировавшие, и они дальше от нас, чем творения Эштон‑Лаваля.

Паоло улыбнулся.

— Очень хорошо. Забудь об Эштон‑Лавале. Но забудь и о маргинальных полисах. Наше решение — ценить физическую Вселенную. Именно такой выбор нас характеризует, и он столь же случаен, как любой другой выбор ценностей. Почему ты не хочешь это признать? У нас — не Единственный Верный Путь, по которому следует подгонять инакомыслящих.

Он понимал, что спорит отчасти ради самого спора — сам он отчаянно хотел бы доказать несостоятельность антропокосмистов, но всегда втягивался в споры с Орландо. Почему? От страха оказаться всего лишь кленовой копией отца и ничем более? Вопреки полному отсутствию унаследованной памяти о событиях, вероятностному вкладу отца в его онтогенез[31] и совсем другим алгоритмам, на которых построено его сознание?

Орландо сделал приглашающий жест — половина изображений ковров вернулась в комнату — и спросил:

— Ты проголосуешь за микрозонды?

— Конечно.

— Теперь все зависит от этого. Неплохо начинать с дразнящей картинки, но если мы вскоре не покажем детали, интерес к этому на Земле в два счета пропадет.

— Пропадет интерес? Да ведь только через пятьдесят четыре года мы узнаем, обратили ли на это хоть немного внимания. Орландо разочарованно и покорно смотрел на сына.

— Если ты не заботишься о других полисах, подумай о К‑Ц, — буркнул он. — Это поможет нам, укрепит нас. Мы обязаны извлечь из этого максимум возможного.

Паоло был ошеломлен.

— Но у нас есть устав! Зачем нам укрепляться? Ты говоришь так, будто полису что‑то угрожает.

— Как по‑твоему, что будет, если мы найдем тысячу безжизненных планет? Думаешь, устав не изменится?

Паоло не продумывал такой сценарий будущего и ответил не сразу.

— Возможно, изменится. Но из всех К‑Ц, где переделывали устав, некоторые граждане уходили и основывали новые полисы на прежний лад. Для начала есть мы с тобой. Можем назвать свой полис Венетти‑Венетти.

— После того, как половина твоих друзей отвернется от физического мира? И Картер‑Циммерман после двух тысяч лет ударится в солипсизм? И при этом ты будешь счастлив?

Паоло рассмеялся.

— Но… пока таких бедствий не предвидится, верно? Мы нашли жизнь. Очень хорошо, я согласен: это укрепит К‑Ц. Эмигранты могли «сгинуть»… но, к счастью, все удалось. Я рад, я горд. Ты это хотел услышать?

— Ты слишком многое принимаешь на веру. — кисло произнес Орландо.

— А ты слишком заботишься о том. что я думаю. Я — не твой… наследник.

Орландо принадлежал к первому поколению, сканированному с живых тел, и долго не мог воспринять простой факт: само понятие поколения потеряло свой древний смысл.

— Ты не нуждаешься в том, чтобы я от твоего имени защищал будущее К‑Ц, — отрезал Паоло. — Или будущее сверхчеловечества. Ты сам на это способен.

Орландо выглядел уязвленным — сознательно надетая маска, однако под ней все еще что‑то крылось. Паоло ощутил укол жалости, но гордость не позволяла взять эти слова обратно. Отец подвернул обшлага красно‑золотых одежд и повторил, исчезая из комнаты:

— Ты слишком многое принимаешь на веру.

За стартом микрозондов наблюдала вся банда, явилась даже Лайсла — правда, она надела траур, приняв вид гигантской темной птицы. Карпал нервно ерошил ее перья. Герман явился в виде членистой гусеницы на шести человеческих ногах с локтями вместо коленей; временами он сворачивался в диск и катался по балкам спутника Пинатубо. Паоло и Элена все еще говорили в унисон — они только что занимались любовью. Герман перевел спутник на низкую орбиту, прямо под один из зондов‑разведчиков, и изменил масштабность всего окружения, так что нижняя поверхность зонда, утыканная аналитическими модулями и корректирующими двигателями, казалась замысловатым планетным ландшафтом, закрывающим половину неба. Атмосферные капсулы — керамические, каплевидные, по три сантиметра в длину — выстреливались из стартовых труб, проносились мимо, подобно камушкам, и исчезали во тьме, не пролетев и десяти метров. Все происходило аккуратно и точно, хотя отчасти было изображением действий в реальном времени, а отчасти — экстраполяцией. Паоло думал: «Мы вполне могли бы устроить чистую имитацию… и притвориться, что падаем вместе с капсулами». Элена взглянула на него виновато‑предостерегающе и мысленно возразила: «Ага, но зачем тогда вообще их отправлять? Почему бы просто не изобразить океан Орфея, набитый разными формами жизни? И не изобразить заодно всех эмигрантов?». В К‑Ц еретичество не считалось преступлением, никого еще не изгоняли за нарушение устава. Однако временами пытались классифицировать все акты имитации, и это ощущалось, как ходьба над пропастью по канату: акты, которые способствуют пониманию физической вселенной (хорошо); акты, которые попросту удобны, дают отдохновение, эстетичны (приемлемо); и те, что служат основой для отказа от реальности (пора подумать об эмиграции).

Голосование о запуске микрозондов закончилось: 72 процента «за», то есть перекрыто требуемое большинство в три четверти; пять процентов не голосовали. (Дело в том, что граждане, созданные после прибытия на Вегу, не допускались к голосованию… в Картер‑Циммермане никто и помыслить не мог о подтасовке — Боже упаси!) Паоло удивил такой малый перевес: он слышал только одно правдоподобное объяснение того, как микрозонды могут причинить вред. Интересно, нет ли у проголосовавших против другой, скрытой причины, не имеющей отношения к экологии или гипотетической культуре Орфея? Например, желания и впредь наслаждаться неразрешимостью загадок планеты. Он с некоторой симпатией относился к таким порывам, но куда выше ценил предстоящее удовольствие наблюдения за жизнью Орфея, за ее эволюцией.

Лайсла сказала несчастным голосом:

— Моделирование эрозии береговой линии показывает, что на северо‑запад Лямбды в среднем каждые девяносто орфеанских лет накатываются цунами. — Она продемонстрировала данные; расчеты казались достоверными, но теперь в них был только академический интерес. — Мы могли бы и подождать, — настойчиво повторила она.

Герман помахал ей своими глазами‑стебельками и спросил:

— Берега, покрытые органическими остатками, да?

— Нет, но условия едва ли…

— Никаких оправданий! — Герман всем телом обвился вокруг балки и радостно задрыгал ножками.

Он принадлежал к первому поколению и был даже старше Орландо — его сканировали в конце XXI века, до того, как образовался Картер‑Циммерман. Но за столетия Герман вымел из себя почти все конкретные воспоминания и десятки раз перестроил свое «я». Однажды он сказал Паоло: «Понимаешь, я думаю о себе, как о собственном пра‑правнуке. Смерть не так уж плоха, если наращивать ее постепенно. Точная копия бессмертия…».

— Все пытаюсь вообразить, что будет, если другой клон К‑Ц натолкнется на что‑нибудь поинтересней — вроде существ, роюших ходы в земле, как черви, — пока мы изучаем эти плоты из водорослей, — сказала Элена. Сегодня она облеклась в тело более стилизованное, чем всегда: человеческое, но бесполое, безволосое и гладкое, с невыразительным лицом гермафродита.

— Если они роют ходы в земле, то где они были последние две тысячи лет? — спросил кто‑то. Паоло ответил со смехом:

— Вот именно! Но я знаю, о чем ты думаешь: нашли первую инопланетную жизнь, а она, похоже, разумна не более, чем водоросль. Но заклятье все‑таки снято. Находим водоросли каждые двадцать семь световых лет. Может, нервная система найдется через пятьдесят? А разум — через сто?

Он умолк, внезапно осознав, что чувствует Элена: лучше бы не просыпаться, если первая инопланетная жизнь оказалась не тем, чего бы хотелось. Он предложил ей мысленный привой, выражающий приязнь и поддержку — она отказалась и проговорила вслух:

— Мне нужно войти в четкие границы, прямо сейчас. Хочу сама этим заняться.

— Понимаю.

Он разрешил неполной модели Элены, созданной, когда они занимались любовью, исчезнуть из его сознания. Модель не имела разума и уже не была связана с прототипом, но сохранять ее теперь, когда Элена пожелала самостоятельности, было бы в некотором роде проступком. Паоло серьезно относился к близости с женщинами. Его прежняя любовница попросила, чтобы он удалил из себя все, что о ней знал, и Паоло это сделал. Теперь он помнил о ней только одно: она попросила ее забыть.

— Падают на планету! — объявил Герман.

Паоло взглянул на панораму, демонстрируемую разведчиком; там были видны первые капсулы, раскрывающиеся над океаном и выпускающие микрозонды. Специальные крошечные устройства превращали керамические оболочки зондов (а затем и себя) в двуокись углерода и несколько простых веществ — только тех, что содержались в дожде микрометеоритов, непрерывно падающем на поверхность Орфея. Зонды не должны ничего передавать: закончив сбор информации, они будут всплывать на поверхность и модулированно менять свой коэффициент отражения в ультрафиолете. А зонды‑разведчики должны будут их отыскивать и считывать послания — прежде, чем микрозонды уничтожат себя так же основательно, как это делали капсулы.

— Это надо отпраздновать! — воскликнул Герман. — Я отправляюсь к Сердцу. Кто со мной?

Паоло взглянул на Элену. Она покачала головой и ответила:

— Иди с ним.

— Не передумаешь?

— Нет. Уходи. — Ее кожа приобрела зеркальный блеск, на застывшем лице отражалась поверхность планеты. — Я в порядке. Просто нужно время, чтобы все продумать. В одиночестве.

Герман обвился вокруг балок спутника, растягивая свое змеевидное тело, поигрывая ножками и крича:

— Двинули, двинули! Карпал! Лайсла! Давайте праздновать!

Элена исчезла. Лайсла иронически фыркнула и тоже удалилась, хлопая крыльями в космической пустоте — в насмешку. Паоло и Карпал смотрели, как Герман становится все больше и движется все быстрее — рывок, он весь вытянулся и обмотался вокруг рамы спутника. Паоло сделал свои ступни немагнитными и отлетел в сторону. Карпал последовал за ним. Тогда Герман сжался, как удав, и разломал спутник.

Некоторое время они парили в пустоте: две человекоподобные машины и гигантская гусеница, окруженные тучей вращающихся обломков — нелепый набор воображенных предметов, сияющих в свете настоящих звезд.

В Сердце, как всегда, была толпа; оно стало больше с тех пор, как Паоло был здесь в последний раз, хотя Герман и сжался до своих исходных размеров. Компания принялась искать подходящее место, чтобы впитать в себя здешнюю атмосферу. Огромная мускульная камера вверху сходилась куполом, влажно отблескивала, пульсируя в такт музыке. На Земле Паоло навещал искусственные среды других полисов; чаще всего они создавались только как обрамления, для восприятия людей со сходными эмоциями. Он не понимал, в чем привлекательность общения с большими группами чужаков. Древняя социальная иерархия могла быть в чем‑то неправильной — нелепо пытаться создавать добродетель из ограничений, навязывать их умам, приковыван‑ным к плоти, — но сама идея массовой телепатии как формы отказа от себя казалась Паоло нелепой… даже в некотором роде архаичной. Несомненно, людям пошла бы на пользу хорошая порция внутренней жизни других людей, это мешало бы им порабощать друг друга, но любой цивилизованный сверхчеловек может уважать и ценить своих сограждан, не становясь ими в буквальном смысле слова.

Они отыскали подходящее место и сделали себе мебель, стол и два стула — Герман решил стоять, и пол раздвинулся, освобождая ему пространство. Паоло оглядывался, выкрикивал приветствия тем, кого узнавал по виду, но не стал идентифицировать излучение остальных присутствующих. Здесь можно было встретить кого угодно, однако не хотелось тратить время на обмен любезностями со случайными знакомыми.

— Я ознакомился с информацией от самых достойных обсерваторий; это мое противоядие от помешательства на Веге, — сказал Герман. — Странные вещи творятся вокруг Сириуса. Мы видели гамма‑лучи от электронно‑позитронной аннигиляции, гравитационные волны… непонятные горячие пятна на самом Сириусе… — Он повернулся к Карпалу и невинным голосом спросил: — Как по‑твоему, что собираются делать эти самые роботы? Ходят слухи, что они хотят стащить с орбиты «белого карлика»[32] и использовать его как часть гигантского корабля.

— Никогда не слушаю болтовню, — отрезал Карпал.

Паоло знал, что он неизменно выступает как верная репродукция своего человекоподобного глайснеровского тела, а его разум всегда сохраняет форму психологического прототипа, хотя и отделился от тела пять поколений назад. Чтобы оставить своих и примкнуть к К‑Ц, требовалась изрядная отвага: роботы ни разу не пригласили его обратно.

— Имеет ли значение, что они делают, куда направляются и как туда попали? — спросил Паоло. — Места более чем достаточно для всех. Даже если они затмят наших эмигрантов, даже явятся на Вегу, мы можем изучать Орфей вместе, разве не так?

На карикатурном лице Германа‑гусеницы появилось потешное выражение тревоги: глаза расширились и разъехались в стороны. Он объявил:

— А если они утащат «белого карлика»! А потом еще вздумают строить сферу Дайсона[33]! — Он наклонился к Карпалу. — Тебя ведь уже не тянет к звездной инженерии, а?

— К‑Ц использовал несколько мегатонн астероидного материала Веги. Результат неудовлетворительный, — сухо отозвался Карпал. Паоло попытался сменить тему разговора.

— Кто‑нибудь слышал что‑то с Земли за последнее время? У меня ощущение, что я отключен.

Последнее послание, которое он получил, было просто‑таки древнее.

— Ты мало потерял: со времени новых наблюдений, когда нашли признаки воды, все толкуют насчет Орфея, — ответил Карпал. — Там больше волнуются из‑за гипотетической жизни, чем мы, знающие, что жизнь есть. Но они полны надежд.

Паоло засмеялся.

— Верно. Мое земное «я» как будто надеется, что эмигранты найдут развитую цивилизацию, полную ответов на все вопросы бытия сверхчеловечества. Смешно: мудрые вселенские советы от водорослей…

— А вы знаете, что после старта поднялась волна эмиграции из К‑Ц?

Эмиграция и самоубийства, — сказал Герман. Он перестал крутиться и вертеться, стоял почти спокойно (редкий признак серьезности). — Подозреваю, это поставило на первое место астрономическую программу. Она вроде бы пресекла панику, по крайней мере, на некоторое время. Земной К‑Ц обнаружил воду раньше всех эмигрантских клонов, и когда там узнают, что мы нашли жизнь, то почувствуют себя участниками открытия.

Паоло ощутил беспокойство. Эмиграция и самоубийства… Не из‑за этого ли Орландо был столь мрачен? Неужто разыгрались надежды после трехсот лет ожидания?

Взволнованное жужжание растеклось по залу, тон разговоров внезапно поднялся. Герман благоговейно прошептал:

— Всплыли первые микрозонды. Уже пошла информация.

Сердце не было мудрецом, но у него хватало ума на то, чтобы ловить желания хозяев. Хотя все могли самостоятельно подключиться к библиотеке, музыка оборвалась и под потолком появилось гигантское табло с резюмирующей информацией. Паоло пришлось вытянуть шею, чтобы ее рассмотреть — неизведанное ощущение.

Микрозонды с высоким разрешением зарисовали один из ковров. Как и ожидалось: неровный прямоугольник, несколько сотен метров в длину, однако нейтринная томограмма двух‑трехметрового участка показала изысканное, сложного строения полотнище, тонкое, как слой эпидермиса, но покрытое замысловатыми пространственными завитками. Паоло обратился к общей информации: весь ковер совершенно ровный, хотя и выглядит неаккуратным. Ни разрывов, ни соединений, просто его полотнище изгибается так, что кажется в десять тысяч раз более толстым, чем на самом деле.

Отдельная картина показывала микроструктуру, начиная с края ковра; зонд медленно двигался к середине. Паоло несколько секунд рассматривал молекулярную диаграмму, прежде чем смог понять ее смысл.

Ковер не был колонией одноклеточных существ. Не был и многоклеточным организмом. Он оказался одной молекулой, двухмерной, весом в 25 000 000 килограммов. Гигантское полотнище полисахарида, сложной смеси из связанных Сахаров — пентозы и гексозы — с боковыми цепочками алкилов и амидов[34]. Немного похоже на оболочку растительной клетки — только этот полимер много прочнее целлюлозы, а поверхность на двадцать порядков больше.

— Надеюсь, капсулы были безупречно стерильными, — заметил Карпал. — Земные бактерии сожрали бы это с восторгом. Огромный углеводный пирог, притом беззащитный.

Герман обдумал это и проговорил:

— Возможно… Если только в бактериях есть ферменты, способные отгрызть кусочек — в чем я сомневаюсь. Но вряд ли мы об этом узнаем: если даже на поясе астероидов остались споры от прошлых экспедиций, все корабли эмигрантов в пути были дважды проверены на стерильность. Мы не завезли оспу в эту Америку.

Паоло все еще изумлялся:

— Но как эта штука создается? Как она… растет? Герман, успевший посоветоваться с библиотекой, ответил:

— Края ковра катализируют его рост. Полимер апериодический, нет ни одного компонента, который бы регулярно повторялся. Но как будто есть примерно двадцать тысяч базисных структурных групп, различных полисахаридов, составляющих кирпичики…

Паоло видел их: длинные связки переплетенных цепочек, пронизывающих ковер по всей его толщине — двести микронов; в каждой были кубические образования, сцепленные тысячами связей с четырьмя соседними группами.

— …Даже на такой глубине океан полон радикалов[35], созданных ультрафиолетовым излучением. Каждая структурная группа превращает их в полисахариды и строит очередную структурную группу.

Паоло снова заглянул в библиотеку — посмотреть на модель этого процесса. Центры катализа, разбросанные по поверхности групп, удерживали радикалы достаточно долго для образования связей между ними. Некоторые простые сахара сразу включались в полимер; другим позволялось плавать в растворе одну‑две микросекунды — пока не понадобятся. На этом уровне использовалось лишь несколько основных химических ходов, но молекулярная эволюция и должна была начать свой путь от нескольких случайных точек автокатализа, чтобы дойти до двадцати тысяч самовоспроизводящихся структур. Пока «структурные группы» плавали в океане подобно свободным молекулам, «живых форм», в которые они входили, практически нельзя было увидеть. Но соединившись, они стали двадцатью тысячами цветных кусочков гигантской мозаики.

Она поражала воображение. Паоло надеялся, что Элена, где бы она ни была, подключилась к библиотеке. Колония земных водорослей могла быть более «развитой», но в этом первобытном чудище содержалось несравнимо больше информации о вероятности создания жизни. В нем все биохимические роли исполняли углеводы, они были транспортировщиками информации, энзимами, источниками энергии, структурным материалом. На Земле ничто подобное не могло бы выжить, поскольку там есть организмы, питающиеся углеводами, и если бы имелись разумные орфеанцы, они вряд ли отыскали какую‑то свою связь с такими странными предшественниками.

Карпал таинственно улыбнулся, и Паоло спросил:

— Что такое?

— Черепицы Вана. Ковры сделаны из черепиц Вана. Герман снова обскакал Паоло с библиотекой.

— «Ван» — телесный математик XX века. Хао Ван, — сообщил он. — «Черепицы» — любой набор форм, способный покрыть плоскость. «Черепицы Вана» — четырехугольники с краями разных очертаний, сопрягающимися с краями прилегающих четырехугольников. Можно покрыть плоскость черепицами Вана, если при каждом шаге выбирать правильную черепицу. В случае с коврами — если вырастить правильную.

Карпал кивнул и промолвил:

— Нам надо бы назвать их «коврами Вана» в честь этого математика. Его уравнения обрели жизнь через двадцать три столетия. Паоло идея понравилась, но он выразил сомнение:

— Будет трудновато получить большинство в две трети. Это малость невразумительное название. Герман возразил со смехом:

— Да кому нужно твое большинство? Если мы желаем называть их коврами Вана, то и будем называть. В К‑Ц используются девяносто семь языков, и половину ввели после основания полиса. Вряд ли нас изгонят, если мы создадим новое наименование.

Паоло согласился, хотя и был слегка обескуражен. По правде говоря, он совсем забыл, что Герман и Карпал фактически не пользуются модернизированной латынью. Все трое распорядились, чтобы их внешние «я» усвоили это наименование и впредь воспринимали слово «ковер» как «ковер Вана», но если они сами будут произносить наименование в разговоре с другими, пусть делают обратный перевод.

Паоло выпил в честь гигантского инопланетного существа — первой формы жизни, встреченной людьми и сверхлюдьми, которая не была с ними в биологическом родстве. По крайней мере, настал конец мысли о том, что земная жизнь уникальна.

Тем не менее пока они не совсем опровергли идеи антропокосми‑стов. Не до конца. Те утверждают, что человеческое сознание было посевным материалом, из которого выкристаллизовалось пространство‑время; иными словами, что Вселенная — всего‑навсего воплощение человеческих мыслей. Но в этом случае и не нужно находить никаких инопланетян. Антропокосмистов не смутят ковры Вана: они будут настаивать, что эти объекты — наши физические, если не биологические двоюродные братья, неизбежный побочный продукт антропогенеза, физических законов, позволяющих создать жизнь.

Окончательная проверка состоится тогда, когда эмигранты — или роботы Глайснера — найдут абсолютно не родственных людям разумных существ, живущих во Вселенной, созданной якобы человеческой мыслью. Антропокосмисты в большинстве своем считают такую встречу невозможной и заявляют, что иной разум, в отличие от заурядной инопланетной жизни, должен создаваться внутри иной вселенной — поскольку шанс на то, что две неродственные формы мыслящих существ построят одну и ту же физику (и космологию), практически равен нулю, а любая иная биосфера ни в коем случае не породит разума эволюционным путем.

Паоло посмотрел не карту эмиграции и приободрился. Иная жизнь уже открыта, хотя поиск едва начался: еще предстояло обследовать 998 звездных систем. И если результаты окажутся не более доказательными, чем на Орфее — что же, он готов и дальше посылать клоны, готов ждать. Земля ожидала появления разума много дольше, чем четверть миллиарда лет, остающихся до схода Веги с главной последовательности… Но Орфей — не Земля.

Орландо праздновал открытие, совершенное микрозондами, вполне в обычаях первого поколения. Искусственное окружение — сад, залитый солнцем и уставленный столами с яствами, а в приглашениях вежливо рекомендовался полный человеческий вид. Паоло имитировал эту оболочку, надев тело‑куклу с большей частью физиологических функций, но разум оставил нескованным.

Орландо представил ему свою новую любовницу Кэтрин; она имела облик высокой темнокожей женщины. Паоло не узнал ее и проверил идентификационный код, который она излучала. Полис К‑Ц невелик; оказалось, что однажды Паоло встречался с Кэтрин, но тогда она была мужчиной по имени Сэмюэл, физиком при главном термоядерном устройстве, запускающем все корабли с эмигрантами. Паоло с удивлением понял, что многие гости прибывают к отцу в женском обличье. У основной части граждан К‑Ц была принята условная принадлежность к полу; эта манера появилась еще в XXIII веке, и Орландо так старательно навязывал ее сыну, что Паоло не желал ее придерживаться.

«Интересно, — подумал он, — как долго еще просуществует этот обычай».

Они с отцом были одного пола, и потому он видел в отцовской любовнице женщину — вопреки тому, что Кэтрин на самом деле мужчина. Орландо появился в обличье гетеросексуального мужчины, каким его тело и было создано. Сэмюэл тоже сознавал себя мужчиной, и оба могли видеть друг друга как гетеросексуальных женщин. Это был типичный для К‑Ц компромисс: никто не вправе отвергнуть старый порядок и полностью отказаться от пола (как принято в большинстве других полисов), но никто не может противиться тому, чтобы в бестелесном виде пол изменялся.

Паоло блуждал от стола к столу, для вида пробовал пищу и скучал по Элене. О коврах Вана разговаривали мало, гости попросту праздновали победу над противниками микрозондов и радовались их унижению — ведь стало ясно, что «вторжение» не нанесло вреда. Страхи Лайслы были напрасны, в океане не оказалось другой жизни, кроме ковров разных размеров. Но Паоло не мог отделаться от мысли, что она и ей подобные боялись не зря.

«Там могло быть все, что угодно, — думал он. — Неизвестные твари, слабые и беззащитные, причем настолько, что мы не смогли бы их сохранить. Нам просто повезло».

Он оказался наедине с Орландо почти случайно — оба спасались от гостей, уйдя в сторонку, на газон.

Паоло спросил:

— Как, на твой взгляд, это воспримут дома?

— Ну, все‑таки впервые нашли жизнь, верно? Пусть примитивную. По крайней мере, это поднимет интерес к эмигрантам до того времени, когда отыщется новая инопланетная биосфера. — Орландо, казалось, смирился с тем, что на Земле жаждут каких‑то потрясающих результатов и не смогут должным образом оценить открытие. — И химизм совершенно неизвестный. Если бы оказалось, что он основан на ДНК и протеине, то половина земного К‑Ц вымерла бы от скуки. Посмотрим в глаза правде: возможности ДНК смоделированы до конца.

Еретическая мысль. Паоло улыбнулся и спросил:

— Полагаешь, если бы природа не придумала чего‑то оригинального, у наших людей пошатнулась бы преданность уставу? Иными словами, если бы солипсистские полисы оказались изобретательней, чем Вселенная?

— Именно так.

Некоторое время они шли в молчании, затем Орландо повернулся к сыну.

— Давно хотел тебе сообщить. — сказал он. — Мое земное «я» умерло.

— Почему? Почему он решился?..

Смерть — это самоубийство, другой причины быть не могло, разве что Солнце превратилось бы в «красного гиганта» и выжгло все вплоть до орбиты Марса.

— Почему — не знаю. Либо из‑за голосования о доверии к эмигрантам, либо он потерял надежду получить от нас добрые вести, не мог больше выносить ожидания и боялся дурных новостей. О причинах не сообщил. Просто велел внешнему «я» послать сообщение, что это сделано.

Паоло был потрясен. Если клоновая часть самого Орландо погибла от пессимизма, то каковы же настроения у остальных членов земного К‑Ц?

— Когда это произошло?

— Примерно через пятьдесят лет после старта.

— Мое земное «я» ничего не сообщило.

— Должен был сказать я, а не он.

— Я так не думаю.

— И ошибаешься.

Паоло смущенно умолк. Как выразить свое горе из‑за гибели далекого «я» Орландо — рядом с тем Орландо, которого он считал подлинным? Смерть частички клона была странной полусмертью, событием, которое трудно понять. Земное «я» Паоло потеряло отца; сам отец потерял земное «я». Что это значило для отца? Главной его заботой всегда был земной К‑Ц, подумал Паоло и заговорил, выбирая слова:

— Герман сказал, что там поднялась волна эмиграции и самоубийств… когда спектроскопы нашли воду на Орфее. Но если они узнают, что нашли нечто большее, чем воду…

Орландо осадил его:

— Нечего мне объяснять, как и что! Мне самоубийство не угрожает.

Они стояли посреди газона, глядя друг на друга в упор. Паоло перебрал десяток возможных тональностей общения, но ни одна не показалась верной. Можно ручаться: отец отлично знает обо всем, что он чувствует, но к чему это знание может привести? В окончательном виде либо к единству, либо к разрыву. Никаких промежуточных решений.

Но тут Орландо воскликнул:

— Чтобы я убил себя и оставил судьбу сверхчеловечества в твоих руках? Да ты рехнулся, черт тебя побери!

Они захохотали и рука об руку пошли дальше.

Похоже было, что Карпал никак не соберется с мыслями и потому молчит. Паоло хотелось предложить ему мысленный привой спокойствия и собранности, но он был уверен, что друг этого не примет, и спросил:

— Почему бы тебе не выложить все напрямик? Я тебя одерну, если будешь нести чушь.

Карпал недоверчиво оглядел белый додекаэдр и осведомился:

— Ты в этом живешь?

— По временам.

— И это твое основное окружение? Без деревьев, без неба? Без мебели?

Паоло удержался, не повторил одну из наивных, как у робота, шуток Германа.

— Добавлю, когда захочу. Это как… как музыка. Да не расстраивайся ты из‑за моего дурного вкуса!

Карпал сделал кресло, грузно уселся и заговорил.

— Хао Ван двадцать три века назад создал сильное уравнение. Рассмотрим последовательность черепиц Вана как информационную ленту машины Тьюринга[36]…

Паоло запросил в библиотеке расшифровку этого термина: «Концептуальный прототип вычислительного устройства в наиболее общем виде, воображаемая машина, пропускающая через себя в обе стороны бесконечную одномерную ленту с информацией, считывающая и вписывающая символы по заданному набору правил».

— …При верном исходном наборе черепиц следующий их ряд будет выглядеть как лента машины Тьюринга после того, как машина выполнила первый шаг вычислений. Очередной ряд — как лента после второго шага и так далее. Для любой машины Тьюринга есть набор черепиц Вана, имитирующий данную машину.

Паоло дружелюбно покивал. Он не слышал о таких оригинальных выводах, но они не были неожиданными.

— Ковры должны ежесекундно проделывать миллиарды вычислений… но то же делают и молекулы воды вокруг них, — сказал он. — Нет физических процессов, при которых не проделывались бы какие‑то расчеты.

— Верно. Однако в коврах процессы не совсем такие, как при беспорядочных движениях молекул.

— Может быть, — сказал Паоло. Карпал улыбнулся и не ответил. — А что? Ты обнаружил схему? Только не говори, что набору из двадцати тысяч полисахаридов в черепицах как раз удалось сложиться в машину Тьюринга для расчета величины «пи».

— И не скажу. То, что они составляют, и есть универсальная машина Тьюринга. Они могут вычислять все, что угодно, в зависимости от информации, с которой начнут. Каждый дочерний фрагмент сходен с программой, вводимой в химический компьютер. Он же исполняет программу.

Дело становилось все любопытней, но Паоло с трудом удавалось себе представить, где у этой гипотетической машины Тьюринга читающая‑пишущая «головка». Он хмыкнул и спросил:

— Иными словами, ты говоришь, что любые два ряда отличаются друг от друга только одной черепицей — там, где «машина» делает отметку на «ленте»?

Мозаики, которые он видел, были очень сложными, и между рядами не было ничего общего — даже отдаленно.

— Нет‑нет. Для простоты Ван дал примерную схему, в точности похожую на классическую машину Тьюринга… но ковры больше похожи на произвольный набор различных компьютеров с частично совпадающей информацией, причем все работают параллельно. Это же биологическая, а не сконструированная машина, она беспорядочна и фантастична, как, скажем… как геном млекопитающего. На деле там есть математическое сходство с упорядоченностью гена: на каждом уровне я обнаружил сети Кауфмана, и вся система удерживается на гиперадаптивном уровне между пассивным и хаотическим поведениями.

С помощью библиотеки Паоло воспринял и это. По‑видимому ковры, подобно земным формам жизни, эволюционно пришли к сочетанию устойчивости и гибкости, которое максимизировало их участие в естественном отборе. Вскоре после формирования Орфея должны были образоваться тысячи химических систем с автокатализом, однако в драматический первый период существования системы Веги химизм и климат изменились, произошел отбор этих систем, и результатом его были ковры. Теперь, после ста миллионов лет относительной стабильности, при отсутствии хищников и соперников, их сложность представляется избыточной, но устойчивость сохранилась.

— Итак, если ковры стали универсальными компьютерами… и им не надо реагировать на сигналы среды… что они делают со всей своей компьютерной мощью?

— Сейчас увидишь, — торжественно ответил Карпал.

Они попали в новую среду и поплыли над схемой ковра, его картой, протянувшейся вдаль, испещренной складками, подобно настоящему ковру Вана, но в то же время сильно стилизованной. Составляющие его «кирпичики» полисахаридов выглядели как квадратные черепицы; с каждого края они были другого цвета. Соприкасающиеся края квадратов имели дополнительные цвета — чтобы было видно комплементарное взаимодействие[37] границ блоков. Карпал пояснил:

— Одной группе микрозондов все‑таки удалось проанализировать целый дочерний фрагмент — правда, состав краев, инициирующих жизнь, в основном предположительный, поскольку эта штука росла, пока мы составляли карту.

Он нетерпеливо взмахнул рукой, все лишние детали изображения исчезли, разгладились морщинки и складки. Передвинувшись к рваному краю ковра, Карпал запустил имитацию процесса роста. Паоло смотрел, как мозаика наращивает себя, точно следуя правилам укладки черепицы: без случайных столкновений радикалов, содержащих центры катализа, без неподходящих краев у двух соседних новорожденных «черепиц» — такие ошибки привели бы к дезинтеграции обоих блоков. Все эти случайные, беспорядочные перемещения давали безупречно точные результаты. Затем Карпал повел Паоло вверх, туда, где можно было видеть тонкие структуры — как они сплетаются, перекрывают сложные частицы, подплывающие к растущему краю ковра, как те встречаются, иногда взаимодействуя, иногда проходя сквозь ткань. Подвижные псевдомагниты, квазистабильные волновые образования в одномерном мире… Второе измерение ковра больше походило на время, чем на пространство.

Карпал словно читал мысли Паоло.

— Одно измерение, — сказал он. — Хуже, чем «страна двумерия». Ни математической связности, ни сложности. Какие события возможны в такой системе? Ничего интересного, верно? — Он хлопнул в ладоши, и окружение словно взорвалось. В сенсорном аппарате Паоло мелькнули цветные полосы, сплелись, превратились в светящийся дым. — Скверно. Все происходит в многомерном частотном пространстве. Я ввел уравнения Фурье, разложил край ковра больше чем на тысячу составляющих, и обо всех информация независимая. Здесь мы имеем узкий срез, пласт всего шестнадцати измерений — но приспособленный для демонстрации важнейших компонентов и максимума деталей.

Паоло совершенно растерялся, не понимал, где он; его обвила дымка непонятного цвета. Воскликнул:

— Ты настоящий глайснеровский робот! «Всего шестнадцать измерений»! Как тебе это удалось?

Карпал обиженно ответил:

— Почему, на твой взгляд, я присоединился к К‑Ц? Думал, что вы, люди, более гибки.

— То, что ты делаешь… — заговорил Паоло и осекся. Как это назвать? Ересью? Но такого понятия нет. Официально нет. — Ты показывал это еще кому‑нибудь?

— Конечно, не показывал. О ком ты подумал? О Лайсле… или даже о Германе?

— Хорошо. Я умею молчать. — Паоло вызвал свое внешнее «я» и переместился в додекаэдр. Заговорил, обращаясь к пустому помещению: — Как мне к этому относиться? Физический мир имеет три пространственных измерения плюс время. Граждане Картер‑Циммермана обитают в физическом мире. Игры со многими измерениями — занятие солипсистов.

Уже когда он произносил эти слова, то понял, как напыщенно они звучат. Чистое доктринерство, а не следование моральному принципу. Но ведь с этой доктриной он прожил двадцать столетий…

Карпал был скорее изумлен, нежели обижен.

— Я предложил единственный способ разобраться, в чем дело. Разумный путь постижения. Разве ты не хочешь узнать, что такое эти ковры в действительности?

И Паоло поддался на соблазн. Подумал: пойти на то, чтобы оказаться в пласте шестнадцати измерений?! Но ведь пойти не для того, чтобы получить новые впечатления, а чтобы разобраться в реальной физической системе! И никто не будет знать…

Он просмотрел свою упрощенную — не разумную — модель самопредсказания. Вероятность 93 процента, что после мучительных пятнадцати субъективных минут сомнений он согласится. Не стоит заставлять Карпала ждать так долго.

— Ты должен одолжить мне мыслеобразующий алгоритм, — сказал Паоло. — Мое внешнее «я» не разберется, где надо начинать.

Когда это было сделано, он собрался с духом и переместился в окружение Карпала. Секунду там не было ничего, кроме непонятной дымки, такой же, как раньше. Затем все внезапно сформировалось.

Вокруг них поплыли какие‑то существа, ветвистые трубочки, похожие на подвижные кораллы. Они были ярко окрашены во все цвета ментальной палитры Паоло — кажется, Карпал попытался впихнуть в модель добавочную информацию, которой и в шестнадцати измерениях не видно… Паоло взглянул на свое тело — все на месте, но вокруг, в тринадцати измерениях, его тело выглядело, как булавочная головка; он поскорее отвел глаза. Его измененной системе восприятия «коралл» представлялся куда более естественным — деревце занимало все шестнадцатимерное пространство, и на нем проступали неясные знаки того, что оно занимает и другие пространства. Не было сомнений, что оно «живое»; во всяком случае, оно казалось куда более живым, чем ковер. Карпал заговорил:

— Каждая точка этого пространства кодирует некоторый вид квазипериодической модели черепиц. Каждое измерение представляет какую‑то ее характеристику, наподобие длины волны, хотя аналогия не точная. Позиция внутри измерения отражает другие качества модели. Таким образом, локализованные системы вокруг нас являются наборами из нескольких миллиардов моделей с широким набором сходных признаков.

Они переместились к стайке формаций, похожих на медуз: вялые гиперсферы с тонкими усиками (более телесными, чем Паоло). Между ними метались крошечные создания, сверкающие, как драгоценные камни. Паоло только теперь заметил, что здесь ничто не выглядит твердым объектом, плывущим в нормальном пространстве: при движении на гиперповерхностях[38] шли мерцающие деформации — видимые процессы распада и восстановления.

Карпал вел его дальше через этот тайный океан. Здесь были спиральные формации, несметные их количества скручивались воедино, затем каждая группа распадалась на десятки осколков и вновь соединялась — не всегда из прежних частей. Были ослепительно многоцветные цветы без стеблей, замысловатые гиперконусы из паутинных пятнадцатимерных лепестков, испещренных гипнотизирующе сложными лабиринтами капилляров. Были когтистые чудища, они корчились, свивая в узлы членистые ножки — это походило на схватку безголовых скорпионов.

Паоло нерешительно предложил:

— Можно дать людям увидеть это в трех измерениях. Достаточно, чтобы понять: здесь есть жизнь. Хотя они и будут сильно потрясены.

Жизнь — но встроенная в случайные расчеты ковров Вана и никак не связанная с внешним миром. Это противоречило всей философии Картер‑Циммермана. Если природа создает «организмы» столь же отгороженные от реальности, как обитатели погруженных в себя полисов, то где же привилегированный статус физической Вселенной, где четкое различие между правдой и иллюзией? От эмт рантов ждут добрых новостей триста лет — но как отнесутся на Земле к такому открытию?

— Есть еще одна вещь, которую я должен тебе показать, — проговорил Карпал.

Он называл этих тварей кальмарами — понятно, почему. «Может быть, они — дальние родичи медуз? — подумал Паоло. — Трогают друг друга щупальцами так, что это выглядит вполне чувственно». Но Карпал пояснил:

— Здесь нет никакого подобия света. Мы наблюдаем это в специально созданной системе, не имеющей ничего общего со здешней физикой. Существа получают информацию друг от друга только путем прикосновений; на деле — прекрасный способ обмена сведениями при таком количестве измерений. То, что ты видишь, есть тактильный обмен сведениями.

— О чем?

— Полагаю, просто болтовня. Социальное общение. Паоло разглядывал клубок щупальцев; они подергивались.

— Думаешь, они разумны?

Карпал широко, удовлетворенно ухмыльнулся.

— В них есть управляющая структура с гораздо большим числом связей, чем в человеческом мозге. Она коррелирует сведения, полученные от оболочки. Я составил ее схему и начал анализировать функции.

Он повел Паоло в другое окружение, демонстрирующее информационную структуру «мозга» так называемого кальмара. К счастью, она была трехмерная и существенно стилизованная — состояла из полупрозрачных цветных блоков с ярлычками, обозначающими мысленные связи. Паоло видел подобные диаграммы сверхчеловеческих сознаний; эта была далеко не такой сложной, но тем не менее пугающе знакомой.

Карпал показал ему другую схему и объяснил:

— Так они ощущают свое окружение. Множество тел кальмаров и туманные сведения о последних положениях нескольких мелких созданий. Обрати внимание, что символы активизируются в присутствии других кальмаров и контактируют с их изображениями. — Он провел пальцем вдоль линии контакта. — Такова упрощенная деталь вот этой полной структурной схемы.

«Полная структурная схема» была набором изображений с ярлычками, указывающими на поиск данных памяти, простые тропизмы[39], ближайшие цели. На главные задачи бытия и поведения.

— У кальмара есть схемы, причем не только тел других кальмаров, но и их мыслей. С успехом или без, но он явно пытается узнать, о чем думают другие. Это не все. — Карпал продвинул палец к другой группе связей, идущих к менее грубой схеме мыслей кальмара. — Он также думает о своих собственных мыслях. Я бы назвал это сознанием, а ты? Паоло едва смог спросить:

— И ты держал это при себе? Узнал так много и слова никому не сказал?!

Карпал сильно смутился и забормотал:

— Понимаю, я был эгоистом, но расшифровав взаимодействие между элементами черепиц, не смог заставить себя надолго отвлечься, ведь быстро такое не расскажешь, правда? И пришел к тебе потому, что хотел твоего совета — как лучше всего сообщить новости.

Паоло горько рассмеялся.

— Как лучше всего сообщить, что первое инопланетное сознание запрятано в глубинах биокомпьютера? И все, что эмигранты пытались найти, оказалось вот этим? Как лучше всего объяснить гражданам К‑Ц, что вместо трехсотлетнего путешествия они могли оставаться на Земле и строить имитационные системы, так мало соотносящиеся с физической Вселенной, как только возможно?

Карпал воспринял его вспышку добродушно.

— Я в основном раздумывал, как им объяснить, что если бы мы не добрались до Орфея и не открыли ковры Вана, у нас не было бы случая сказать солипсистам из Эштон‑Лаваля, что все их детально разработанные формы жизни, все экзотические воображаемые вселенные меркнут рядом с тем, что есть здесь, в реальности. И найти это смогли только эмигранты Картер‑Циммермана.

Паоло и Элена стояли на краю спутника Пинатубо и наблюдали, как зонд‑разведчик нацеливает свой мазер на отдаленную точку пространства. Паоло показалось, что он видит слабое рассеяние микроволн на железистой метеорной пыли. «Неужели разум Элены дифрагирует по всему космосу? — подумал он. — Лучше не думать об этом».

— Когда повстречаешься с моими «я», не побывавшими у Орфея, — сказал он, — ты, надеюсь, дашь им мысленные привои, чтобы они не завидовали.

Она передернула плечами.

— А! Кто знает… Не могу я возиться с моделированием. Но думаю, что сумею. Надо было попросить об этом прежде, чем я себя склонировала. Впрочем, пусть не завидуют. Еще будут планеты куда более странные, чем Орфей.

— Сомневаюсь. Ты серьезно так думаешь?

— Я бы не клонировалась, если бы в это не верила.

Элена не могла изменить судьбу замороженных клонов своего предыдущего «я», но все они имели право на эмиграцию. Паоло взял ее за руку. Луч мазера почти достиг Регулуса, сверкающего ультрафиолетом, но Паоло смотрел на холодный желтый свет Солнца.

В окрестностях Веги эмигранты К‑Ц пока что восприняли известие о кальмарах удивительно спокойно. Карпал подал информацию так, что удар удалось смягчить: открытие было сделано только благодаря далекому путешествию сквозь реальную физическую Вселенную. Удивительно, но даже самые консервативные граждане дали себя уговорить. До старта самой неприятной перспективой казалась встреча с «инопланетными солипсистами» — ни с чем более отвратительным эмигранты не могли бы соприкоснуться. Но теперь, столкнувшись со странным фактом, они нашли способ увидеть его в благоприятном свете. Орландо даже объявил: «На такое должны „клюнуть“ даже граждане маргинальных полисов. Подумайте только: путешествие сквозь реальное пространство для того, чтобы обнаружить настоящую виртуальную реальность на иной планете! Мы можем пропагандировать это как синтез воззрений двух миров».

Паоло все еще беспокоился из‑за Земли, на которой его земное «я» и другие граждане с надеждой ждали подробной информации с Орфея. Смогут ли они, восприняв сообщение о коврах Вана, вернуться в свои искусственные миры, безразличные к физической реальности? Он думал также, будут ли побеждены антропокосмисты. Наверное, нет. Обнаружено иное сознание, но это сознание замкнуто в своем микрокосме, его восприятие себя и окружающего мира не подтверждает нашу трактовку реальности и не противоречит ей. Тысячелетия пройдут, прежде чем К‑Ц распутает этические проблемы, связанные с первым контактом… если только ковры Вана и наследственные наборы информации «кальмаров» проживут до тех пор.

Он посмотрел вокруг, увидел величественное сияние галактики, почувствовал, как галактический диск приблизился к нему и пролетел сквозь него. И подумал: может ли эта странная случайная красота быть всего лишь оправданием для тех, кто узрел ее существование? Всего лишь суммой всех ответов на все вопросы, заданные Вселенной людьми и сверхлюдьми — ответов, созданных самими вопросами?

Паоло не мог в это поверить, но вопрос остался без ответа.

До времени.

Перевод: А. Мирер

ПРИЧИНЫ ДЛЯ СЧАСТЬЯ

Аннотация:

(Reasons to Be Cheerful) — 1997год.

Главный герой болен. У него опухоль головного мозга, медуллобластома. Необычный случай, поскольку, проявляется побочный эффект — выработка лей-энкефалина, который дает больному радость. Он был счастлив, пока не подвергся лечению, в результате которого опухоль исчезла, но сам больной впал в неподдающуюся лечению депрессию. Его ничего не радует, он влачит унылое существование. И тут врачи предлагают ему очередной эксперимент. Удастся ли ему вновь обрести счастье?

1

В сентябре 2004 года, вскоре после своего двенадцатого дня рождения, я вступил в период почти полного счастья. Мне никогда не приходило в голову задаться вопросом, почему я счастлив. Хотя занятия в школе были по‑прежнему нудными, учился я достаточно хорошо и мог позволить себе на уроках витать в облаках. А дома у меня оставалось достаточно времени, чтобы читать в книгах и на интернет‑сайтах о молекулярной биологии и физике элементарных частиц, о кватернионах и эволюции галактик, создавать собственные абстрактные мультфильмы и компьютерные игры на сюжеты из византийской истории. И несмотря на то что я был тощим, нескладным ребенком и спорт как таковой вызывал у меня смертельную скуку, мое тело меня вполне устраивало и я получал истинное удовольствие от бега. А бегал я постоянно.

У меня были пища, кров, любящие родители, поддержка. Почему не чувствовать себя счастливым? И хотя мне не удавалось окончательно избавиться от неприятных мыслей о школьной рутине, вредных одноклассниках и мелких проблемах, с легкостью гасивших вспышки моего энтузиазма, все шло прекрасно до тех пор, пока неожиданно не обратилось в прах. Счастье всегда приносило с собой уверенность, что оно будет длиться вечно, и пусть я тысячи раз видел, как это оптимистическое заблуждение рушится, я был еще молод и недостаточно циничен и удивился, когда тревожные признаки в конце концов появились.

У меня начались приступы рвоты, и доктор Эш, наш семейный врач, назначила мне курс антибиотиков и на неделю освободила от занятий. Родители едва ли удивлялись, что эти незапланированные каникулы радовали меня гораздо больше, нежели угнетала загадочная инфекция. Тем не менее мать с отцом были озадачены тем, что я не давал себе труда изображать больного. Впрочем, в этом не было нужды, ведь меня, как по расписанию, рвало три‑четыре раза в день.

Антибиотики не помогли. Меня шатало, я спотыкался на ровном месте. В кабинете врача я не мог различить букв в таблице для определения остроты зрения. Доктор Эш направила меня к невропатологу в Вэстмидский госпиталь, и тот велел немедленно сделать томограмму. В тот же день меня положили в больницу. Моим родителям диагноз сообщили сразу, но мне потребовалось еще три дня, чтобы вытянуть из них всю правду.

У меня была опухоль, медуллобластома, она заблокировала один из наполненных жидкостью желудочков головного мозга, и у меня поднялось внутричерепное давление. Вообще‑то медуллобластомы смертельны, но после операции, жесткой лучевой и химиотерапии две трети пациентов, которым поставили диагноз на этой стадии, могли протянуть еще лет пять.

Я вообразил себя на железнодорожном мосту с прогнившими шпалами, и выбора у меня не было: только идти вперед, проверяя каждую подозрительную доску, прежде чем наступить на нее. Я осознавал ожидающую меня опасность, осознавал отчетливо, но не чувствовал ни настоящего страха, ни настоящей паники. Самым близким к страху ощущением было волнующее головокружение, словно мне предстояло всего лишь покататься на карусели.

Это объяснялось следующим образом.

Большая часть симптомов была связана с повышением черепного давления, но анализ спинномозговой жидкости выявил также существенное повышение уровня вещества, называемого лей‑энкефалин — эндорфина, нейропептида, который возбуждает те же рецепторы, что и опиаты, например морфин и героин. Видимо, где‑то на своем зловещем пути мутация, «запустившая» деление раковых клеток, также активировала гены, отвечающие за выработку лей‑энкефалина.

Это был необычный случай, не просто побочный эффект. Я тогда мало знал об эндорфинах, но мои родители повторили то, что сказал им невропатолог, а позднее я прочитал обо всем этом в книгах. Лей‑энкефалин не относится к анальгетикам, вырабатываемым на случай, когда боль угрожает жизни; он не обладает притупляющим действием, свойственным анестезирующим веществам. Скорее это некий примитивный способ передачи положительных эмоций; лей‑энкефалин высвобождается, когда поведение субъекта или обстоятельства предвещают радость. Бесчисленное множество других нервных импульсов головного мозга модулирует это простое сообщение, создавая почти безграничную палитру положительных эмоций, а соединение лей‑энкефалина с нейронами‑мишенями служит лишь первым звеном в длинной цепочке данных, передаваемых другими нейромедиаторами. Не вдаваясь в эти тонкости, могу подтвердить один простой факт: лей‑энкефалин давал мне радость.

Узнав обо всем, родители буквально сломались, именно я утешал их, сияя безмятежной улыбкой, как некий блаженный маленький мученик из слезоточивых телепередач об онкологических больных. Дело было не в моей внутренней силе или зрелости; я физически был неспособен горевать о своей судьбе. И благодаря специфическому воздействию лей‑энкефалина я мог бесстрашно смотреть правде в глаза, как если бы меня до ушей напичкали примитивными опиатами. Голова у меня оставалась ясной, но эмоции били через край, я просто излучал бодрость.

Сначала мне установили желудочковый шунт — тонкую трубку, которая проникала глубоко в череп и способствовала снижению давления; затем должна была последовать более инвазивная и рискованная процедура удаления опухоли; операцию назначили на конец недели. Доктор Мейт‑ленд, онколог, подробно объяснила, как будет проходить лечение, и предупредила, что после операции меня ожидают месяцы дискомфорта и опасность рецидива. Что ж, ремни были пристегнуты, и я готов был отправиться в путь.

Тем не менее, когда первый шок остался позади, родители не захотели сидеть сложа руки и гадать, доживу ли я до зрелости: шансы были один к двум. Они обзвонили весь Сидней, затем еще несколько городов, желая услышать мнение других специалистов.

Мать нашла на Золотом Берегу частную клинику — единственный австралийский филиал сети «Дворцы Здоровья», расположенной в Неваде; там на онкологическом отделении предлагали новый метод лечения медуллобластомы. В спинномозговую жидкость вводили генетически модифицированный вирус герпеса, который поражал делящиеся раковые клетки и активировал мощный цитотоксический препарат, а тот в свою очередь убивал инфицированные клетки. После лечения, согласно статистике, восемьдесят процентов больных проживали еще пять лет. Кроме того, такая методика исключала риск хирургического вмешательства. Я сам просмотрел цены на веб‑сайте больницы. Они предлагали комплексное соглашение: три месяца пребывания в стационаре с питанием, все процедуры и рентгеновские снимки, все лекарства за шестьдесят тысяч долларов.

Мой отец работал электриком на стройке. Мать — продавщицей в супермаркете. Я был единственным ребенком, так что мы отнюдь не бедствовали, но родителям пришлось получить вторую закладную на дом и еще на пятнадцать‑двадцать лет погрязнуть в долгах, чтобы оплатить лечение. При той и другой методике шансы были примерно одинаковые. Я слышал, как доктор Мейтленд предупреждала родителей, что сравнивать их нельзя — лечение с помощью вируса разработано совсем недавно. Было бы более понятно, если бы они последовали ее совету и выбрали традиционный способ.

Может быть, моя питаемая энкефалином святость как‑то на них повлияла. Может быть, они не пошли бы на такие большие жертвы, если бы я сохранял свой обычный угрюмый вид или если бы я просто панически боялся, а не проявлял этого противоестественного мужества. Я так никогда и не узнал этого наверняка. В любом случае, мое мнение об отце и матери не изменилось бы. Хотя энкефалин и не заполнил их мозги, они все же, наверное, поддались его влиянию.

Весь полет на север я держал отца за руку. Мы никогда не были близки, скорее, немного разочарованы друг в друге. Я знал, что он предпочел бы иметь более крепкого, атлетически сложенного, более общительного сына, а мне отец всегда казался ленивым конформистом, чьи взгляды на жизнь основывались на безоговорочно принятых банальных чужих мыслях. Но во время этого путешествия, за которое мы едва перекинулись парой слов, я почувствовал, что его разочарование превратилось в какую‑то пылкую, неистовую, покровительственную любовь, и устыдился того, что мало уважал его. Я позволил лей‑энкефалину убедить себя в том, что, когда все это закончится, наши отношения изменятся к лучшему.

Со стороны «Дворец Здоровья» на Золотом Берегу казался обычным дорогим приморским отелем — и даже внутри он почти ничем не отличался от гостиниц, которые я видел в кино. Мне предоставили отдельную комнату, где были телевизор шире кровати и компьютер с выходом в Интернет. После недели обследований в мой желудочковый шунт вставили капельницу и ввели через нее сначала вирус, а затем, через три дня, препарат.

Опухоль начала уменьшаться почти сразу же; мне показали снимки. Родители выглядели счастливыми, но ошеломленными. Похоже, они не слишком доверяли заведению, куда миллионеры приезжали делать операции на мошонке, и считали, что из них только выкачают деньги и накормят первоклассными байками, а я тем временем угасну. Но опухоль продолжала уменьшаться, и когда этот процесс приостановился на два дня, онколог повторил процедуру, после чего щупальца и клубки на экране томографа стали совсем тонкими, почти прозрачными.

Теперь у меня были все основания для буйной радости, но я, напротив, начал испытывать растущее беспокойство и решил, что это следствие снижения уровня лей‑энкефалина в организме. Возможно даже, что опухоль вырабатывала такое количество этой штуки, что я очутился на вершине блаженства, и у меня не было иного пути, кроме как вниз.

А теперь каждое облачко тревоги в моем солнечно‑ясном расположении духа только подтверждало добрые вести на экране томографа.

Однажды утром я проснулся от кошмара — это был первый кошмар за несколько месяцев; мне приснилась опухоль в образе когтистого чудовища, которое мечется у меня в голове. Я слышал, как оно бьется панцирем о мой череп, словно скорпион, запертый в банке. Я был напуган, весь взмок от пота… я освободился от этого чудовища. Страх вскоре уступил место ярости: болезнь сделала меня слабым, но теперь я мог противостоять ей, кричать о том, что думаю, изгнать демона при помощи праведного гнева.

Я действительно чувствовал себя в какой‑то степени обманутым. Я переживал спад после борьбы со своей злой судьбой, которая теперь уже сама отступала. И прекрасно понимал, что кривлю душой, представляя себя разгневанным победителем болезни — вроде того, как если бы вилочный погрузчик снял с моей груди камень, а я вообразил бы, что убрал валун сам, легким дуновением. Но я старался принимать свои запоздалые эмоции такими, как есть.

Спустя шесть недель после того, как я поступил в клинику, снимки были хорошими; в крови, спинномозговой и лимфатической жидкости не наблюдалось белков, характерных для раковых клеток. Тем не менее существовал риск, что в организме остались какие‑то пораженные клетки, и мне назначили короткий, мощный курс совершенно других препаратов, не связанных с вирусом герпеса. Сначала мне сделали тестикулярную биопсию под местным наркозом, что было скорее неловко, нежели болезненно; у меня также взяли образец костного мозга из бедра, чтобы способность организма производить сперму и кровяные клетки можно было восстановить, если бы лекарства уничтожили их источник. Я облысел, и рвало меня теперь чаще и гораздо сильнее, чем в начале болезни. Но когда я стал жаловаться, одна из сестер железным тоном объяснила мне, что дети вдвое младше меня подвергались этому лечению месяцами.

Эти традиционные препараты никогда не смогли бы вылечить меня, но, очистив организм от остатков раковых клеток, они значительно сократили риск рецидива. Я узнал красивое слово — апоптоз, самоубийство клеток, запрограммированная смерть — и повторял его себе снова и снова. В конце концов я стал получать почти удовольствие от ощущения тошноты и усталости; чем более несчастным я чувствовал себя, тем легче мне было представить судьбу раковых клеток, представить, как их мембраны сморщиваются, словно воздушные шарики, когда лекарства приказывают им покончить с собой. Умирайте в страданиях, ничтожные зомби! Я думал, что, наверное, придумаю про это игру или даже целую серию игр, кульминацией которой станет «Химиотерапия III: Битва за мозг». Я сделаюсь богатым и знаменитым, я смогу заплатить долг родителям, и жизнь на самом деле будет такой же замечательной, как заставляла меня считать раковая опухоль.

Меня выписали в начале декабря, и я был совершенно здоров. Родители казались настороженными и ликующими попеременно, словно постепенно избавлялись от убеждения в том, что за преждевременную радость придется поплатиться. Побочные эффекты химиотерапии исчезли; волосы отрасли заново, осталась только небольшая плешь на том месте, где когда‑то размещался шунт, и желудок мой нормально удерживал пищу. Смысла возвращаться в школу не было, до конца учебного года оставалось две недели, и у меня сразу же начались летние каникулы. По электронной почте я получил пошлое, неискреннее, написанное под диктовку учителя письмо, от одноклассников в духе «поправляйся скорее», но друзья пришли к нам домой, немного смущенные и испуганные, и приветствовали меня, вернувшегося с порога смерти.

Так почему же мне было так плохо? Почему каждое утро, когда я открывал глаза и видел за окном ясное голубое небо — мне разрешали спать сколько захочется, отец и мать обращались со мной как с принцем, но держались в стороне и не ворчали, если я сидел перед компьютером по шестнадцать часов, — почему же при первом луче дневного света мне хотелось зарыться лицом в подушку, сжать зубы и шептать: «Лучше бы я умер, лучше бы я умер»?

Ничто не приносило мне ни малейшей радости. Ничто — ни мои любимые Интернет‑магазины и веб‑сайты, ни звуки нджари[40], которыми я когда‑то наслаждался, ни самая дорогая, соленая, сладкая и высококалорийная еда, которую я получал по первому слову. Я не мог заставить себя прочесть до конца страницу ни в одной книге, не мог написать десяти строчек кода. Я не мог смотреть в глаза своим друзьям, не мог допустить мысли об общении по Интернету.

Все, что я делал, все, о чем я думал, вызывало у меня ужасное чувство досады и страха. Единственное сравнение, приходившее мне в голову, — документальный фильм об Освенциме, который показывали в школе. Фильм‑хроника открывался длинной панорамой, камера неумолимо приближалась к воротам лагеря, и когда я наблюдал эту сцену, на душе у меня становилось все мрачнее и мрачнее — я уже хорошо знал, что произойдет внутри. Я не сходил с ума; я ни минуты не верил, что за каждой радужной картинкой меня подстерегает какое‑то неописуемое зло. Но когда я просыпался и видел небо, меня охватывало то же тошнотворное предчувствие, как если бы я смотрел в ворота Освенцима.

Возможно, я боялся, что опухоль появится снова, но боялся не настолько. Быстрая победа над вирусом в первом раунде значила немало, и отчасти я действительно считал себя везучим и испытывал соответствующую благодарность. Но я не мог больше радоваться своему спасению, теперь, после энкефалинового блаженства, мне было так плохо, что хотелось покончить с собой.

Родители встревожились и потащили меня к психологу на «консультации для выздоравливающих». Эта идея показалась мне такой же отвратительной, как и все остальное, но у меня не было сил сопротивляться. Доктор Брайг и я проанализировали вероятность того, что я подсознательно стремлюсь быть несчастным, потому что привык связывать счастье с риском смерти, и тайно страшусь, что новое появление главного симптома опухоли — радости — возродит саму болезнь. Часть моего разума отвергала это удобное объяснение, но другая часть уцепилась за него. Видимо, подсознательно я надеялся, что подобные сложные умозаключения помогут мне вытащить мои несчастья на свет Божий, где тоска и печаль потеряют надо мной власть.

Но депрессия и отвращение, которое вызывало во мне все вокруг — пение птиц, рисунок на кафеле в ванной, запах тостов, форма моих рук, — только усиливались.

Я решил, что, возможно, повышение уровня лей‑энкефалина, вызванное опухолью, спровоцировало мои нейроны сократить количество соответствующих рецепторов, или я стал «толерантным» к лей‑энкефалину, как наркоман‑героинщик к опиатам, то есть в моем организме начало вырабатываться регуляторное вещество, блокирующее рецепторы. Когда я поделился своими соображениями с отцом, он настоял, чтобы я обсудил все это с доктором Брайтом. Тот изобразил живейший интерес, но явно не принял мои слова всерьез. Он по‑прежнему говорил родителям, что мое состояние — совершенно нормальная реакция на перенесенное заболевание и что мне необходимы только время, терпение и понимание.

В начале нового учебного года меня отправили в школу, но после того как я целую неделю тупо сидел за партой, уставившись в никуда, родители устроили так, чтобы я обучался на дому. Дома мне действительно удавалось пускай медленно, но все же осваивать школьную программу в периоды оцепенения, которые чередовались с приступами всепоглощающей депрессии. В эти же промежутки относительной ясности мысли я продолжал размышлять о возможных причинах своего состояния. Я порылся в медицинской и биологической литературе и обнаружил статью об исследовании влияния высоких доз лей‑энкефалина на кошек, но там утверждалось, что эффект толерантности непродолжителен.

Затем, одним мартовским утром, глядя на электронный микроснимок раковой клетки, инфицированной вирусом герпеса, вместо того чтобы изучать биографии давно умерших ученых, я наконец выработал более или менее логичную теорию. Вирус при помощи особых белков присоединялся к инфицируемой клетке, затем проникал сквозь мембрану. Но если вирус позаимствовал от многочисленных РНК‑транскриптов раковой клетки копию гена лей‑энкефалина, он уже мог цепляться не только к размножающимся клеткам опухоли, но и к любому нейрону с лей‑энкефалиновым рецептором в моем мозгу.

А затем появился цитотоксический препарат, активируемый вирусом, и убил все подряд.

Каналы, которые в норме стимулировались погибшими нейронами, отмирали, лишенные входящей информации. Все участки моего мозга, способные испытывать положительные эмоции, постепенно гибли. И хотя временами я просто ничего не чувствовал, мое настроение определялось колеблющимся соотношением сил. Не встречающая ни малейшего сопротивления депрессия могла в любой момент полностью мной завладеть.

Я ни словом не обмолвился родителям. У меня не хватило духа рассказать им, что в битве за мою жизнь, которую они изо всех сил помогали мне выиграть, я оказался покалеченным. Я попытался связаться с онкологом, который лечил меня на Золотом Берегу, но мои звонки зависали в режиме ожидания, а письмо, отправленное по электронной почте, осталось без ответа. Мне удалось поговорить наедине с доктором Эш. Она вежливо выслушала мою теорию, но отказалась направить меня к невропатологу, поскольку симптомы у меня были исключительно психологическими, а в анализах крови и мочи не обнаружилось никаких стандартных признаков клинической депрессии.

Периоды просветления становились все короче. Вскоре я уже проводил в постели большую часть дня, рассматривая затемненную комнату. Мое отчаяние было настолько однообразным, абсолютно не связанным с реальными событиями, что до некоторой степени притуплялось собственной абсурдностью: никого из моих близких не убили, рак был почти на сто процентов побежден, я еще мог отличить свои ощущения от настоящего горя и настоящего страха.

Но я был не в состоянии отбросить уныние и чувствовать то, что мне хотелось. Моя свобода выбора ограничивалась попытками отыскать причины моей тоски — обмануть себя мыслью, что это моя собственная, абсолютно естественная реакция на какую‑то придуманную цепь несчастий — или отречься от нее как от чего‑то инородного, привнесенного извне, поймавшего меня в эмоциональную ловушку, сделавшее меня бесполезным и бесчувственным, словно паралитик.

Отец не стал обвинять меня в слабости или неблагодарности, он просто тихо исчез из моей жизни. Мать все еще старалась достучаться до меня, утешить или расшевелить, но дошло до того, что у меня едва хватало сил пожать ей руку в ответ. Я не был в буквальном смысле этого слова парализован или слеп, я не онемел, не помутился рассудком… Но все яркие миры, когда‑то принадлежавшие мне, — физические и виртуальные, реальные и воображаемые, интеллектуальные и эмоциональные, — стали невидимыми, недостижимыми. Скрылись в тумане. Утонули в дерьме. Были погребены под пеплом.

К тому моменту, когда меня приняли на неврологическое отделение, мертвые участки моего мозга отчетливо просматривались на томограмме. Но даже если бы диагноз поставили раньше, остановить процесс все равно было бы невозможно.

И я понимал: теперь никто не в состоянии забраться внутрь моего черепа и восстановить механизм счастья.

2

Будильник разбудил меня в десять, но мне потребовалось еще три часа, чтобы найти в себе силы пошевелиться. Я отбросил простыню и сел на край кровати, вяло бормоча ругательства и пытаясь избавиться от неизбежной мысли о том, что вставать не стоило. Какие бы грандиозные достижения ни сулил мне сегодняшний день (ухитриться не только отправиться в магазин, но еще и купить что‑нибудь, помимо полуфабрикатов), какая бы невероятная удача ни обрушилась на меня (например, страховая компания перечислит деньги прежде, чем наступит срок платить за квартиру), завтра я проснусь с точно таким же чувством.

Ничто не поможет, ничто не изменится. Все заключалось в этих шести словах. Но я давно уже смирился с этим, разочарованиям не осталось места. И нечего было сидеть и в тысячный раз жаловаться на проклятую очевидность.

Верно?

К дьяволу. Просто вставай.

Я проглотил свои «утренние» лекарства, шесть капсул, которые я с вечера положил на тумбочку, затем отправился в ванную и помочился ярко‑желтой жидкостью, состоявшей в основном из продуктов распада вчерашней дозы. Ни один антидепрессант в мире не мог обеспечить мне искусственный рай, но эта штука поддерживала достаточно высокий уровень дофамина и серотонина[41] в моем организме и избавляла меня от полного ступора — от капельниц, судна и обтираний губкой.

Я побрызгал в лицо водой, пытаясь выдумать причину для того, чтобы выйти из дому, в то время как в холодильнике еще полно еды. Оттого, что я, небритый, немытый, целыми днями торчал дома, мне делалось только хуже: я был тощим и вялым, словно какой‑то бледный паразитический червь. Но по‑прежнему могла пройти неделя или две, прежде чем отвращение к себе становилось настолько невыносимым, чтобы заставить меня пошевелиться.

Я уставился в зеркало. Отсутствие аппетита более чем компенсировало отсутствие физических нагрузок — я не получал удовольствия ни от лакомств, ни от движения, — и можно было пересчитать ребра под дряблой кожей у меня на груди. Мне было тридцать лет, а выглядел я как изможденный старик. Я прижался лбом к холодному стеклу, повинуясь какому‑то рудиментарному инстинкту, говорившему мне, что это приятное ощущение. Но ничего приятного я не почувствовал.

Зайдя в кухню, я увидел на телефоне огонек: получено сообщение. Я отправился обратно в ванную и сел на пол, пытаясь убедить себя, что это не обязательно плохая новость: умирать вроде бы некому, а развестись дважды мои родители не могут.

Я приблизился к телефону и включил дисплей. Возникло миниатюрное изображение незнакомой строгой женщины средних лет. Имя отправителя — доктор 3. Даррэни, Отдел биомедицинской инженерии, Университет Кейптауна. В графе «тема» значилось: «Новые технологии в протезной реконструктивной нейропластике». Это меня удивило: обычно люди так невнимательно просматривали мою историю болезни, что считали, будто я слегка умственно отсталый. Я ощутил бодрящее отсутствие отвращения к доктору Даррэни, самое близкое к уважению чувство, на которое я был способен. Но я знал: никакие новые технологии уже не смогут мне помочь.

Соглашение с «Дворцом Здоровья» предусматривало в случае неудачного лечения пожизненное содержание в размере минимальной оплаты труда плюс компенсацию за необходимое медицинское обслуживание; таким образом, в моем распоряжении не было никаких астрономических сумм. Тем не менее расходы на лечение, которое потенциально сделало бы меня трудоспособным, страховая компания по своему усмотрению могла покрыть полностью. Объем выделяемых средств, учитывая общие затраты на мое пожизненное содержание, постоянно уменьшался, но тогда во всем мире сокращалось финансирование медицинских исследований.

Большая часть предлагавшихся мне до сих пор терапевтических методов заключалась в применении новых препаратов. Лекарства действительно избавляли меня от пребывания в стационаре, но надежда, что они превратят меня в маленького счастливого труженика, была равносильна ожиданию, что мазь поможет прирастить ампутированную конечность. Тем не менее, с точки зрения Глобальной страховой компании, раскошеливаться на нечто более сложное было слишком рискованно. Без сомнения, подобная перспектива заставляла менеджера, занимавшегося моим делом, постоянно производить актуарные калькуляции. Не было смысла торопиться с расходованием средств, когда еще оставалась значительная вероятность, что после сорока я покончу с собой. Дешевые способы всегда предпочтительнее, даже если они не дают быстрых результатов, а любое предложение радикальных методов, имеющих реальные шансы на успех, наверняка было неподходящим с точки зрения соотношения риск‑цена.

Я опустился на колени перед экраном, обхватив голову руками. Я мог стереть сообщение, не просмотрев его и не узнав, что я теряю, избавить себя от разочарования… Но ведь неведение ничем не лучше. Я нажал кнопку воспроизведения и отвел глаза; встречаясь взглядом с другим человеком, пусть даже на экране, я испытывал ужасный стыд. Я понимал причину этого: рецепторы, восприимчивые к эндорфину, давно уже были заблокированы или мертвы, а отрицательная информация вроде неприятия или враждебности поступала бесперебойно по каналам, ставшим гиперчувствительными, и теперь все свободное пространство заполнялось мощными негативными импульсами, независимо от реального положения вещей.

Я слушал доктора Даррэни со всем вниманием, на которое был способен, пока она описывала, как работает с пациентами, перенесшими удар. Стандартным лечением в данном случае была пересадка искусственно выращенной нервной ткани, но Даррэни вместо этого вводила в пораженный участок полимерную пену специально разработанной структуры.

Пена вступала во взаимодействие с аксонами и дендритами окружающих нейронов, а сам полимер был создан таким образом, что служил как бы сетью электрохимических переключателей. С помощью микропроцессоров, распределенных в пене, изначально аморфную сеть‑матрицу программировали на общее восстановление функций погибших нейронов, затем настраивали таким образом, чтобы достичь совместимости с организмом конкретного пациента.

Доктор Даррэни перечислила свои достижения: восстановление зрения, речи, двигательной функции, музыкального слуха, способности регулировать мочеиспускание и дефекацию. Мой случай, учитывая количество погибших нейронов и синапсов[42] пока лежал за пределами ее возможностей. Но от этого задача становилась только интереснее.

Я ждал, когда же наконец она назовет «скромную» шести‑семизначную сумму гонорара. Голос с экрана произнес:

— Если вы в состоянии оплатить дорожные расходы и стоимость трехнедельного пребывания в клинике, то само лечение будет осуществлено за счет моего гранта.

Я дюжину раз прослушал эти слова, пытаясь найти в них подвох, — это было единственное занятие, в котором я преуспел. Когда мне это не удалось, я собрался с духом и написал по электронной почте ассистенту Даррэни в Кейптаун, попросив разъяснений.

Все было правильно. За стоимость годовой дозы лекарств, которые с трудом поддерживали меня в сознании, мне предлагали возможность стать нормальным человеком на всю оставшуюся жизнь.

Организация поездки в Южную Африку была мне совершенно не по силам, но когда Глобальная страховая компания осознала собственную выгоду, машина на двух континентах завертелась, действуя от моего имени. Все, что от меня требовалось, — это подавить желание все отменить. Перспектива снова оказаться в больнице, опять стать беспомощным угнетала меня несказанно, но размышление о нервном протезе само по себе было подобно ожиданию Судного дня, обозначенного в календаре. Седьмого марта 2023 года я либо вступлю в бесконечно огромный, богатый, прекрасный мир, либо буду искалечен без надежды на выздоровление. И в каком‑то смысле даже окончательный крах надежд представлялся мне гораздо менее пугающим, чем его противоположность: я и так был жестоко болен и с легкостью воображал себя искалеченным окончательно. Единственное представление о счастье, которое я мог вызвать в памяти, был образ меня самого в детстве, радостно бегущего в лучах солнечного света: это было приятно, но лишено какого‑либо практического смысла. Если бы я хотел стать солнечным лучом, я в любое время мог бы вскрыть себе вены. Но мне нужна была работа, мне нужна была семья, мне нужна была обыкновенная любовь — довольно скромные амбиции, но на протяжении многих лет я был лишен всего этого. Однако я не мог представить себе, что произойдет, когда я наконец достигну желаемого, так же как не мог представить себе повседневную жизнь в двадцати шести измерениях.

Перед утренним рейсом из Сиднея я не спал всю ночь. В аэропорт меня отвозила специальная медсестра, однако я был избавлен от сопровождения до Кейптауна. Во время полета в минуты бодрствования меня терзала паранойя, я боролся с искушением придумать тысячи оснований для тревоги и тоски, терзавших меня. Никто на этом самолете не смотрит на меня с презрением. Методика Даррэни — не обман. Я преуспел в борьбе с бредовыми идеями, но, как всегда, изменить свои чувства оказалось мне не под силу, мне даже не удалось провести четкую грань между моим чисто патологическим беспокойством и вполне естественным страхом человека перед рискованной операцией на головном мозге.

Разве не блаженством будет перестать все время бороться. Пусть не счастье; но даже грядущее, полное горя, окажется триумфом, ведь я буду знать, что у этого горя есть причина.

Люк де Врие, один из ассистентов Даррэни, встретил меня в аэропорту. На вид ему было лет двадцать пять, он излучал такую самоуверенность, что только усилием воли мне удалось не принять ее за презрение. Я сразу же почувствовал себя беспомощным, загнанным в угол; он все устроил, я словно ступил на ленту конвейера. Но я понимал, что если бы мне пришлось все делать самому, то процесс остановился бы.

Мы добрались до клиники, расположенной в пригороде Кейптауна, за полночь. Пересекли автостоянку. Вокруг жужжали неизвестные насекомые, в воздухе витали совершенно незнакомые запахи, созвездия выглядели искусными подделками. Когда мы подошли к входу в здание, я рухнул на колени.

— Эй! — Де Врие остановился и помог мне подняться. Я трясся от страха и вместе с тем от стыда, что устроил такую сцену.

— Это нарушает мою Терапию Уклонения.

— Терапию Уклонения?

— Любой ценой уклоняться от больниц.

Де Врие рассмеялся, но может, он просто хотел поднять мне настроение. Сознание, что ты вызвал искренний смех, оказалось приятным, хотя участки, отвечающие за смех, также были мертвы.

Де Врие сказал:

— Последнюю пациентку нам пришлось вносить на носилках. А покинула она нас, почти так же твердо держась на ногах, как вы.

— Настолько плохо?

— У нее барахлило искусственное ребро. Не наша вина.

Мы поднялись по ступеням и вошли в ярко освещенное фойе.

На следующее утро — в понедельник, шестого марта, за день до операции — я познакомился с большинством врачей, которые должны были выполнить первую, чисто механическую часть процедуры: вычистить бесполезные полости, оставленные погибшими нейронами, а затем закачать внутрь пену Даррэни. Помимо старой дыры, которая осталась от шунта, введенного восемнадцать лет назад, у меня в черепе появятся еще две.

Медсестра выбрила мне голову и наклеила на кожу пять меток, затем весь день меня обследовали. Окончательное, трехмерное изображение всех мертвых участков моего мозга походило на карту спелеолога — цепь соединенных пещер с обвалами и разрушенными туннелями.

В тот вечер сама Даррэни пришла навестить меня.

— Пока вы будете под наркозом, — объяснила она, — пена застынет, и образуются первые соединения с окружающей тканью. Затем микропроцессоры дадут команду полимеру образовать сетку, которую мы выбрали в качестве исходной структуры.

Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы заговорить: любой вопрос — вежливый или невежливый, здравый и относящийся к делу или наоборот — вызывал у меня болезненное и унизительное чувство, словно я стоял перед нею голый и просил вычистить дерьмо у меня из волос.

— А откуда вы берете матрицу, которой пользуетесь? Вы что, сканируете добровольца?

Неужели мне предстояло начать новую жизнь в качестве клона Люка де Врие — унаследовать его вкусы, амбиции, эмоции?

— Нет, нет. Существует международная база данных здоровых нервных структур — данные взяты у двадцати тысяч человек, умерших без черепно‑мозговых травм. Это более тонкая процедура, чем томография: мозг замораживается в жидком азоте, разрезается на тонкие пластинки микротомом с алмазным лезвием, затем эти пластинки окрашивают и фотографируют с помощью электронного микроскопа.

Мой мозг отказывался воспринимать миллиарды гигабайт информации, о которых она упомянула мимоходом; я совершенно отстал от компьютерного прогресса.

— Значит, вы воспользуетесь неким композитом из базы данных? Вы дадите мне нечто среднее, какую‑то типичную структуру?

Даррэни, казалось, хотела согласиться с этим объяснением как достаточно близким к истине, но она явно была педантом и к тому же, видимо, имела довольно высокое мнение о моих умственных способностях.

— Не совсем. Это похоже скорее на совокупность образцов разных структур, чем на нечто среднее. Мы воспользовались почти четырьмя тысячами записей из базы данных — это мужчины в возрасте от двадцати до сорока лет, — и если у одного из них нейрон А был связан с нейроном В, а у другого — с нейроном С, то вы будете иметь соединение и с В, и с С. Таким образом, вы изначально получите сетку, которая теоретически может быть сокращена до одной из четырех тысяч индивидуальных версий, использованных для ее создания, но на самом деле вы вместо этого создадите свою собственную, уникальную версию.

Это звучало лучше, чем перспектива превратиться в эмоционального клона или подобие Франкенштейна; я стану необтесанной статуей, черты которой еще нужно будет определить. Но…

— А как сократить ее? Как я смогу избежать превращения в любого из них, в?..

В кого? В себя двенадцатилетнего, воскресшего из мертвых? Или в себя тридцатилетнего, коллективного клона четырех тысяч незнакомцев? Я смолк; я потерял последнюю веру в то, что говорю разумные вещи.

Даррэни, казалось, сама слегка забеспокоилась — если я мог хоть сколько‑нибудь правильно судить о ее реакциях. Она сказала:

— В вашем мозгу должны существовать некие нетронутые области, несущие информацию о том, что было утрачено. Воспоминания раннего детства, представления о вещах, которые когда‑то доставляли вам удовольствие, фрагменты структур, не пораженные вирусом. Протез автоматически настроится на состояние, совместимое с остальными частями вашего мозга, он начнет взаимодействовать со всеми этими системами, и связи в подобных условиях будут только крепнуть. — Она на минуту задумалась. — Представьте себе искусственную руку, которая сначала несовершенна, но, по мере того как вы пользуетесь ею, приспосабливается к вам: вытягивается, когда вам не удается схватить то, к чему вы тянетесь, отдергивается, неожиданно натыкаясь на что‑то, пока не принимает именно ту форму и размер, которые имеет воображаемая конечность, созданная вашими движениями. Она лишь образ потерянной плоти и крови.

Метафора казалась привлекательной. Тем не менее трудно было поверить, что моя ослабевшая память содержит достаточно информации, чтобы восстановить ее воображаемого владельца во всех подробностях. Нелегко представить, что человек, каким я был когда‑то или каким я мог бы стать, способен восстановиться из нескольких намеков, оставшихся в мозгу и затерявшихся в свалке четырех тысяч чужих представлений о счастье. Но эта тема заставляла по крайней мере одного из нас испытывать неловкость, так что я решил не продолжать и ограничился последним вопросом:

— А что я буду ощущать, проснувшись после наркоза, пока связи еще не установились?

Даррэни призналась:

— Как раз этого я и не знаю. Вы сами мне расскажете.

Кто‑то повторял мое имя, спокойно, но настойчиво. Я постепенно просыпался. Шея, ноги, спина — все болело, к горлу подступала тошнота.

Но в постели было тепло, и простыни были мягкие. Было приятно просто лежать вот так.

— Сегодня среда, уже день. Операция прошла хорошо. Я открыл глаза. В изножье стояла Даррэни с четырьмя ассистентами. Я уставился на нее в изумлении: лицо, которое я когда‑то считал «строгим» и «отталкивающим», было… привлекательным, магнетическим. Я мог бы смотреть на нее часами. Затем я перевел взгляд на Люка де Врие, стоявшего рядом с ней. Он был таким же прекрасным. Я по очереди оглядел остальных троих ассистентов. Все они казались одинаково очаровательными; я не знал, куда смотреть.

— Как вы себя чувствуете?

Я не находил слов. Лица этих людей были так многозначительны, так занимали меня, что я не мог выделить ни одного конкретного выражения: они все казались мудрыми, восторженными, прекрасными, задумчивыми, внимательными, сочувственными, безмятежными, энергичными… Это был «белый шум» качеств, позитивных, но совершенно сливавшихся друг с другом.

Но когда я заставил себя переводить взгляд с одного лица на другое, пытаясь определить настроение людей, выражение их начало кристаллизоваться — словно я сфокусировал на них взгляд, хотя с самого начала видел все четко.

Я спросил Даррэни:

— Вы улыбаетесь?

— Слегка. — Она помедлила. — Конечно, существуют стандартные тесты, но, пожалуйста, попробуйте описать мое выражение лица. Скажите, о чем я думаю.

Я ответил без размышлений, словно меня попросили прочитать таблицу для определения остроты зрения.

— Вам… любопытно? Вы внимательно слушаете. Вы заинтересованы, и вы… надеетесь на что‑то хорошее. И вы улыбаетесь, потому что думаете, что это хорошее произойдет. Или потому, что не можете до конца поверить, что оно произошло.

Она кивнула, улыбнувшись шире:

— Хорошо.

Я не упомянул о том, что нашел ее до боли прекрасной, так же как и всех мужчин и женщин, находившихся в комнате: завеса противоречивых настроений, которые я видел на их лицах, исчезла, обнажив сияние, при взгляде на которое замирало сердце. Меня немного встревожили новые ощущения — они были слишком беспорядочными, слишком сильными и напоминали реакцию на свет человека, вышедшего из темноты. Но после восемнадцати лет, в течение которых я видел в лицах лишь уродство, я не собирался жаловаться на присутствие пяти человек, которые выглядели, словно ангелы.

— Вы не хотите есть? — спросила Даррэни. Я задумался.

— Да.

Один из студентов принес еду, почти такую же, как и ланч, который я ел в понедельник: салат, булочка, сыр. Я взял булку и откусил кусочек. На ощупь она была такой же, как прежде, вкус не изменился. Два дня назад я прожевал бы этот кусок и проглотил с легким отвращением, которое вызывала во мне всякая еда.

По щекам у меня покатились горячие слезы. Я не был в экстазе; ощущение казалось странным и болезненным, словно я пил из источника потрескавшимися губами, на которых запеклись соль и кровь.

Болезненное, но завораживающее чувство. Опустошив тарелку, я попросил еще. Есть было приятно, есть было правильно, есть было необходимо. После третьей порции Даррэни твердо заявила:

— Достаточно.

Меня трясло, так я хотел есть, и, несмотря на то что она по‑прежнему была сверхъестественно прекрасна, я гневно закричал на нее.

Она взяла мои руки в свои и сжала их, успокаивая меня.

— Вам придется нелегко. Будут возникать порывы, подобные этому, колебания в разные стороны, пока не сформируется сетка. Вам придется сделать усилие, чтобы успокоиться, поразмыслить. Протез делает возможным многие вещи, к которым вы не привыкли, но пока вы под наблюдением.

Я заскрежетал зубами и отвел взгляд. От ее прикосновения у меня произошла немедленная, мучительная эрекция. Я ответил:

— Правильно. Я под наблюдением.

В последующие дни ощущения, вызванные присутствием протеза, стали намного спокойнее, привычнее. Я почти чувствовал, как самые острые, плохо установленные края сетки, фигурально выражаясь, сглаживались при использовании. Есть, спать, общаться с людьми было по‑прежнему необыкновенно приятно, но теперь мне казалось, что я попал в розовую мечту о детстве, а не как в первый день — будто в мозг мой вонзили провод под высоким напряжением.

Разумеется, протез не посылал в мой мозг сигналов удовольствия. Сам протез стал частью меня, которая ощущала удовольствие, — каким‑то образом это затронуло все: восприятие, речь, познавательную деятельность. Размышления об этом сначала вызывали у меня беспокойство, но со временем стали казаться не более ужасными, чем воображаемый эксперимент, в процессе которого соответствующие участки головного мозга окрасили бы в синий цвет, а затем заявили бы: «Это они чувствуют удовольствие, а не ты!»

Команда Даррэни пыталась оценить свой успех, и меня подвергли серии психологических тестов, большинство из которых я уже много раз проходил как часть ежегодного обследования для получения страховки. Вероятно, функционирование восстановленной конечности было легче оценить объективно, тогда как я совершил скачок от самой низшей до самой высокой отметки на шкале. Эти тесты отнюдь не раздражали меня, напротив, они дали мне первую возможность использовать протез — испытывать такое счастье, которого мне не доводилось переживать никогда прежде. Меня просили интерпретировать различные бытовые ситуации — что сейчас произошло между этим ребенком, женщиной и мужчиной? Мне демонстрировали великие произведения искусства, от сложных аллегорических и сюжетных полотен до элегантных работ в абстрактном стиле. Я прослушивал фрагменты диалогов, даже крики неприкрытой радости и боли, мне включали записи музыкальных произведений, принадлежащих к различным культурам, эпохам, стилям.

Именно тогда я наконец понял, что что‑то не так.

Джейкоб Тсела воспроизводил аудиофайлы и регистрировал мою реакцию. Во время тестирования он старался сохранять невозмутимость, чтобы не выдать собственного отношения и не испортить результаты. Но после того как он включил великолепный фрагмент европейского классического произведения и я поставил этой музыке двадцать баллов из двадцати возможных, я заметил на лице врача отпечаток недовольства.

— Что такое? Вам это не понравилось?

Тсела неопределенно улыбнулся:

— Нравится мне это или нет, не имеет значения. Мы сейчас определяем вашу реакцию.

— Я уже поставил свою оценку, вы не можете на меня повлиять. — Я умоляюще смотрел на него, я отчаянно нуждался в любом общении. — Я был мертв для всего мира восемнадцать лет. Я даже не знаю, что это за композитор.

Он помедлил:

— Иоганн Себастьян Бах. И я согласен с вами: он великолепен. — Он потянулся к сенсорному экрану и продолжил эксперимент.

Так что же расстроило его? Я понял ответ сразу же. Я был идиотом, что не заметил этого раньше, но музыка полностью завладела мной.

Я не поставил ни одному фрагменту ниже восемнадцати баллов. То же самое касалось и живописи. Я унаследовал от своих четырех тысяч виртуальных доноров не наименьший общий знаменатель, а самый широкий вкусовой спектр — и за десять дней я не внес в него никаких поправок, никаких собственных предпочтений.

Все картины были для меня прекрасны, так же как и музыка. Любая пища казалась превосходной. Все, кого я видел, выглядели совершенными.

Возможно, я просто впитывал удовольствие отовсюду, где только мог получить его, после долгих лет жажды, но со временем я должен был насытиться, стать таким же разборчивым, таким же уникальным, как любой человек.

— Неужели я останусь таким навсегда? Всеядным? — выпалил я почти в панике.

Тсела приостановил фрагмент, который звучал, — эта мелодия могла быть албанской, марокканской или монгольской, я понятия не имел, что это, но от него у меня на затылке шевелились волосы, и я погружался в блаженство. Как и от всего остального.

Он помолчал несколько минут, взвешивая «за» и «против». Затем вздохнул и произнес:

— Вам лучше поговорить с Даррэни.

В своем кабинете на настенном экране Даррэни продемонстрировала мне гистограмму — число искусственных синапсов, изменявшееся под воздействием протеза каждый из прошедших десяти дней: связи образовывались и разрушались, ослабевали и укреплялись. Встроенные микропроцессоры отслеживали подобные вещи, а антенна, которую устанавливали у меня над головой каждое утро, считывала данные.

Первый день был драматичен — протез приспосабливался к своему окружению. Хотя четыре тысячи донорских систем работали совершенно бесперебойно в черепах своих владельцев, объединенная версия, которую я получил, никогда раньше не подключалась к чьим‑либо мозгам.

На второй день активность снизилась примерно в два раза, на третий день — в десять.

Начиная с четвертого дня фиксировался только шум. Мои отрывочные воспоминания, какими бы приятными они ни были, явно хранились где‑то в другом месте — ведь я определенно не страдал амнезией, — но после первого всплеска активности схема положительных эмоций нисколько не изменилась.

— Если в последующие несколько дней возникнут какие‑то характерные проявления, мы сможем усилить их — как в нужную сторону валят подпиленные деревья. — Слова Даррэни не обнадеживали. Уже прошло слишком много времени, а сеть нисколько не изменилась.

— А как насчет генетических факторов? — спросил я. — Вы не можете расшифровать мой геном и определить по нему структуру моего мозга?

Она покачала головой:

— На работу нервной системы влияет по меньшей мере две тысячи генов. Это сложнее, чем подобрать группу крови или тип тканей; доноры базы данных имели в большей или меньшей степени такие же гены, как и вы. Разумеется, некоторые люди наверняка были ближе к вам по типу темперамента, чем остальные, но мы не можем идентифицировать их генетически.

— Понятно.

Даррэни осторожно сказала:

— Мы можем полностью прекратить работу протеза, если хотите. Операции не понадобится — мы просто выключим его, и вы окажетесь в прежнем состоянии.

Я пристально вгляделся в ее сияющее лицо. Как я могу вернуться к прежней жизни? Что бы там ни говорили тесты и гистограммы, разве это неудача? Хотя я и тонул в море бессмысленной красоты, я не был каким‑то зомби, напичканным лей‑энкефалином. Я мог испытывать страх, тревогу, печаль; тесты выявили общие закономерности, присущие всем донорам. Ненавидеть Баха или Чака Берри, Шагала или Пауля Клее было выше моих сил, но я так же, как все нормальные люди, отрицательно реагировал на болезни, голод, смерть.

И я не испытывал безразличия к своему будущему, как когда‑то был безразличен к раку.

Но какой окажется моя судьба, если я и дальше стану пользоваться протезом? Вселенское счастье, вселенское горе… Половина рода человеческого будет управлять моими эмоциями? Все годы, проведенные во тьме, меня поддерживало только одно: я надеялся, что храню в себе нечто вроде семени, содержащего информацию обо мне, и оно может прорасти, если ему дадут возможность. Неужели эта надежда оказалась напрасной? Мне предоставили материал, из которого создаются личности, и хотя я перепробовал все и всем восхищался, я ничто не назвал своим. Вся радость, которую я испытал за последние десять дней, ничего не значила. Я был просто мертвой оболочкой, я болтался на ветру в лучах света, исходящих от других людей.

— Думаю, вы должны это сделать, — сказал я. — Выключить его.

Даррэни подняла руку.

— Подождите. Если вы захотите, мы можем попробовать еще одну вещь. Я сейчас обсуждаю это с нашим комитетом по этике, а Люк начал подготовку программного обеспечения, но в конечном итоге решать вам.

— Что вы собираетесь делать?

— Сетка может быть модифицирована в любом направлении. Мы знаем, как вмешаться в ее работу и осуществить это: нарушить равновесие, сделать одни вещи источником большего удовольствия, чем другие. Изменения не произошли сами по себе, но это не значит, что мы не можем добиться нужного результата другими методами.

Я засмеялся, голова у меня слегка закружилась.

— То есть, если я правильно понимаю, ваш комитет по этике будет выбирать музыку, которая мне нравится, еду, увлечения? Они решат, кем мне стать?

Неужели все так плохо? Я давным‑давно умер, а теперь дам жизнь совершенно новому человеку? Я буду донором не каких‑то там легких или почек, я отдам все свое тело, все воспоминания, все, что у меня осталось, заново созданному, произвольно сконструированному, но исправно функционирующему человеческому существу?

Даррэни была возмущена.

— Нет! У нас и в мыслях не было ничего подобного! Мы сможем запрограммировать микропроцессор таким образом, чтобы позволить вам контролировать сетку. Мы предоставим вам возможность самостоятельно, сознательно, обдуманно выбирать вещи, которые способны сделать вас счастливым.

Де Врие произнес:

— Попытайтесь представить себе регулятор. Я зажмурился.

Он сказал:

— Так нельзя. Если вы привыкнете закрывать глаза, это ограничит ваши возможности.

— Хорошо.

Я уставился в пространство. В лаборатории звучало какое‑то величественное произведение Бетховена; мне трудно было сосредоточиться. Я попытался вообразить вишнево‑красный горизонтальный регулятор, который линия за линией сконструировал де Врие у меня в голове пять минут назад. Внезапно он стал чем‑то большим, нежели смутный образ; он возник в комнате, я видел его так же явственно, как любой реальный объект где‑то на границе поля зрения.

— Есть.

Ползунок регулятора колебался около отметки «девятнадцать».

Де Врие бросил взгляд на экран, скрытый от меня.

— Хорошо. А теперь попытайтесь снизить отметку. Я слабо засмеялся. Отказаться от Бетховена?

— Как? Как можно даже пытаться не любить его?

— Вы и не должны. Просто постарайтесь переместить ползунок влево. Компьютер контролирует работу вашей зрительной коры, фиксирует воображаемое визуальное восприятие. Отключитесь от всего, просто представьте, что ползунок движется, — и вы это увидите.

И я увидел. Ползунок двигался с трудом, словно застревал на ходу, но мне удалось переместить его на десять делений, прежде чем я остановился, чтобы оценить результат.

— Черт.

— Как я понимаю, это работает?

Я глупо кивнул. Музыка по‑прежнему была приятной, но очарование совершенно пропало. Словно я слушал зажигательную речь, а посередине ее понял, что оратор не верит ни единому своему слову: поэтичность и красноречие остались, но сила исчезла.

Я почувствовал, как по лбу у меня катится пот. Когда Даррэни объясняла мне принцип модификации сетки, это казалось слишком абсурдным, чтобы быть правдой. И поскольку я уже потерпел поражение в попытке установить власть над протезом — несмотря на биллионы нервных связей и бесчисленные возможности, предоставленные крупицам моего «я» для того, чтобы взаимодействовать с этой штукой и формировать ее, — я боялся, что, когда придет время сделать выбор, я буду парализован и не смогу принять решение.

Но я знал, что, без сомнения, не должен приходить в дикий восторг от музыкального фрагмента, который я либо никогда раньше не слышал, либо — поскольку он, очевидно, был знаменитым и часто звучал — который случайно раз‑другой попадался мне, но совершенно меня не трогал.

И теперь, за несколько секунд, я сумел избавиться от этого фальшивого восторга.

У меня еще оставалась надежда. У меня еще была возможность воскресить самого себя. Просто мне придется делать это сознательно, шаг за шагом.

Де Врие, щелкая по клавиатуре, весело сказал:

— Я обозначу разными цветами регуляторы для всех основных виртуальных систем в протезе. Вы попрактикуетесь пару дней, и это станет вашей второй натурой. Только помните, что в некоторых ситуациях задействованы две или три системы одновременно, так что, если вы занимаетесь сексом под музыку, которую решили сделать менее отвлекающей, убедитесь, что двигаете вниз красный ползунок, а не синий. — Подняв глаза, он увидел мое лицо. — Только не беспокойтесь. Вы всегда сможете снова подвинуть его вверх позднее, если ошибетесь. Или передумаете.

3

Когда самолет приземлился в Сиднее, было девять вечера. Девять часов, суббота. Я спустился в метро и собирался в центре сделать пересадку, но, увидев, сколько людей выходит на станции Таун‑Холл, я сдал чемодан в камеру хранения и последовал за толпой.

С тех пор как меня лечили вирусом, мне доводилось несколько раз бывать в центре города, но ночью — никогда. Я чувствовал себя так, словно вернулся на родину, проведя полжизни в чужой стране, или после заключения в одиночной камере иностранной тюрьмы. Все вокруг сбивало меня с толку. У меня возникало головокружительное дежа вю при виде зданий, которые казались хорошо сохранившимися, но все же не совсем такими, какими я их помнил. И появлялось ощущение пустоты всякий раз, когда, поворачивая за угол, я обнаруживал, что знак частного владения, магазин или вывеска, которые я помнил с детства, исчезли.

Я остановился у входа в бар, достаточно близко, чтобы почувствовать грохот музыки. Я видел внутри людей, они смеялись, танцевали, передавали друг другу напитки, расплескивая их на ходу, лица посетителей раскраснелись от алкоголя и веселья. Некоторые оживились, предчувствуя драку, другие — в предвкушении секса.

Теперь я могу войти прямо туда, увидеть эту картину изнутри. Туман, скрывавший мир, растворился; я стал свободным и мог идти, куда захочу. И я почти ощущал, как мертвые собратья этих гуляк, загруженные в матрицу, трепещут при звуках музыки и при виде своих товарищей, умоляя меня нести их в мир живых.

Я сделал несколько шагов вперед, но краем глаза заметил какую‑то фигуру и отвлекся. В переулке сбоку от бара, прислонившись к стене, сидел мальчишка десяти‑двенадцати лет, спрятав лицо в пластиковый пакет. Сделав несколько вдохов, он поднял взгляд, в остекленевших глазах застыло невероятное блаженство. Я отшатнулся.

Кто‑то дотронулся до моего плеча. Повернувшись, я увидел человека, который улыбался мне во весь рот.

— Иисус любит тебя, брат! Твои искания закончились!

Он сунул мне в руку брошюру. Я пристально посмотрел ему в лицо, и его состояние стало мне понятно: он научился повышать уровень лей‑энкефалина произвольно, но сам этого не знал и решил, будто открыл некий божественный источник счастья. Я почувствовал, как в груди у меня что‑то сжалось от ужаса и жалости. Я по крайней мере знал о своей опухоли. И даже обдолбанный подросток в переулке понимал, что он просто дышит клеем.

А люди в баре? Знают ли они, что делают? Музыка, общение, алкоголь, секс… Где граница? Где мотивированное счастье превращается в нечто бессмысленное, патологическое, как у этого человека?

Я, спотыкаясь, попятился и направился обратно к станции. Люди вокруг меня смеялись, кричали, держались за руки, целовались, а я смотрел на них, словно это были анатомические пособия без кожи, демонстрировавшие тысячи переплетающихся мышц, которые работали одновременно, с прирожденной точностью. Машина счастья, скрытая во мне, снова и снова распознавала себя.

Теперь я не сомневался, что Даррэни действительно запихнула мне в череп всю способность рода человеческого к радости, до последнего клочка. Но чтобы иметь право хоть на один из них, я должен был проглотить то, что даже опухоль не сумела заставить меня проглотить: счастье само по себе ничего не значит. Жизнь без счастья невыносима, но как конечная цель оно не является самодостаточным. Я свободно мог выбирать причины для счастья и радоваться своему выбору, но что бы я ни чувствовал, создав себе новое «я», всегда оставалась вероятность того, что выбор мой ошибочен.

Глобальная страховая компания дала мне срок до конца года, чтобы привести в порядок дела. Если ежегодное психологическое обследование покажет, что лечение Даррэни оказалось эффективным — независимо от того, найду ли я к тому времени работу или нет, — меня отдадут на милость еще менее добросердечных органов социального обеспечения, перешедших теперь в частные руки. Так я и болтался, пытаясь отыскать точку опоры.

В первый день после возвращения я проснулся на рассвете, устроился возле телефона и начал в нем копаться. Рабочая область памяти была помещена в архив; по тогдашним ценам хранение ее стоило всего около десяти центов в год, а у меня на счету оставалось еще тридцать шесть долларов двадцать центов. Весь блок загадочной древней информации кочевал нетронутым от одной компании к другой, пережив несколько слияний и поглощений. Разобравшись с многообразием инструментов, позволяющих декодировать вышедшие из употребления форматы данных, я извлек осколки моей прежней жизни на свет Божий и изучал их, пока это занятие не стало слишком болезненным.

На следующий день я двенадцать часов потратил на уборку квартиры, под звуки нджари, я выскребал каждый угол, делая перерыв только для того, чтобы с жадностью поесть. И хотя я мог вернуть себе детские предпочтения в еде и поглощать вредную соленую пищу, как в двенадцать лет, я решил — скорее прагматично, нежели добродетельно — не жаждать ничего более ядовитого, чем фрукты.

В последующие недели я с хорошей скоростью набирал вес, хотя, глядя на себя в зеркало, или пользуясь программами, позволяющими моделировать внешность, я понял, что могу быть счастливым почти с любым телом. Должно быть, в базу данных включили людей с самыми разнообразными представлениями об идеальной фигуре или просто они умерли, совершенно довольные своим видом.

И снова я выбрал прагматизм. Мне еще многое предстояло наверстать, и я не хотел умереть в пятьдесят пять от сердечного приступа, если этого можно было избежать. С другой стороны, не было смысла зацикливаться на недостижимом или абсурдном, так что, представив себя толстяком, я поставил оценку «ноль» и сделал то же для внешности Шварценеггера. Я выбрал гибкое, жилистое тело — если верить компьютеру, стать таким было вполне возможно — и оценил его как шестнадцать из двадцати. Затем я начал бегать.

Сначала я бегал медленно, и, даже представляя себя ребенком, который с легкостью носится по улицам, я был осторожен и старался не переоценить радость движения, чтобы она не пересилила боль от травм. Когда я, хромая, зашел в аптеку за мазью, я обнаружил, что там продаются так называемые простагландиновые модуляторы, противовоспалительные препараты, которые якобы снимают боль, не препятствуя естественному процессу заживления. Я отнесся к этому скептически, но, оказалось, эта штука действительно помогает: в первый месяц я испытывал болезненные ощущения, но у меня не опухли ноги, и в то же время я вовремя заметил, что порвал мышцу.

А когда мои сердце, легкие и мускулы вновь с криками боли вернулись к жизни, мне стало хорошо. Я каждое утро посвящал бегу час, кружа по улочкам своего квартала, а по воскресеньям обходил весь город. Я не старался набирать темп; у меня не было никаких спортивных амбиций. Я просто хотел почувствовать свободу.

Вскоре бег стал для меня чем‑то большим, нежели физическая нагрузка. Я наслаждался биением собственного сердца и движениями тела, а затем, отодвигая их на задний план в виде общего чувства удовлетворения, я просто рассматривал пейзаж, словно из окна поезда. Получив назад свое тело, я хотел получить назад весь мир. Я осматривал пригороды, один за другим — от полосок леса, жмущихся к берегам реки Лейн‑Ков, до убожества Параматта‑Роуд. Я изучал Сидней, как обезумевший турист, схватывая пейзаж невидимыми геодезическими инструментами и отпечатывая его в своем сознании. Я бегал через мосты в Глейдсвилле, Айрон‑Ков, Пирмонте, Мидоубэнке, через Харбор‑бридж, и доски шатались у меня под ногами.

Порой меня терзали сомнения. На этот раз меня не опьяняли эндорфины, но я чувствовал себя слишком хорошо, чтобы это было правдой. Может, это примерно то же, что вдыхать клей? Может быть, десять тысяч поколений моих предков получали такое же удовольствие, преследуя дичь, избегая опасности, размечая территорию, чтобы выжить, а для меня все это было только славным прошлым.

И все же я не обманывал себя и никому не причинял вреда. Я извлек эти два правила из мозга мертвого ребенка, покоившегося во мне, и продолжил бег.

Тридцать лет — необычный возраст для полового созревания. Вирус не кастрировал меня в буквальном смысле, но, лишив удовольствия от сексуальных фантазий, стимуляции гениталий и оргазма и частично повредив гормональные регуляторные функции гипоталамуса, он не оставил мне ничего, достойного слов «сексуальная функция». Мое тело избавлялось от спермы путем спорадических спазмов, не приносящих никакого удовольствия, а без смазки, обычно выделяемой простатой во время эрекции, у меня потом возникали боли при мочеиспускании.

Теперь все изменилось, и изменилось резко — даже в моем состоянии сравнительного полового бессилия. По сравнению с эротическими снами мастурбация доставляла невероятное удовольствие, и я обнаружил, что не хочу снижать ей оценку. Но можно было не волноваться, что она лишит меня интереса к настоящему сексу: я замечал, что откровенно разглядываю людей на улице, в магазинах и электричках, пока с помощью силы воли и регулировки протеза мне не удалось побороть эту привычку.

Матрица сделала меня бисексуальным, и хотя я быстро опустил уровень сексуальных желаний значительно ниже, чем у самых любвеобильных доноров, когда дело дошло до выбора ориентации, я зашел в тупик. Сеть не представляла собой какую‑то среднюю величину. Если бы это было так, надежда Даррэни на то, что фрагменты моей нервной системы смогут подчинить ее себе, потерпела бы крах при первой же попытке выбора. Так что я не являлся геем на десять или пятнадцать процентов; оба сексуальных предпочтения присутствовали во мне в равной степени, и мысль о том, чтобы выбрать одно из них, тревожила и расстраивала меня, словно я жил с этим десятилетия.

Но неужели это была просто защитная реакция протеза или частично моя собственная реакция? Я не знал. До своей болезни, в двенадцать лет, я был абсолютно асексуален; я всегда считал себя нормальным и, разумеется, находил привлекательными некоторых девочек, но не предпринимал никаких попыток подтвердить это чисто эстетическое мнение. Я просмотрел последние исследовательские работы, но все утверждения генетиков, которые я помнил с детства, оказались опровергнутыми — так что, даже если моя сексуальная ориентация была заложена от рождения, не существовало способа выяснить, кем я стал. Я достал свои старые томограммы, но не нашел там определенного ответа, никаких анатомических предпосылок.

Я не хотел быть бисексуалом. Я был слишком стар, чтобы экспериментировать, как тинейджер; мне требовалась уверенность, твердые основы. Я хотел быть моногамным — хотя моногамия редко достигается без усилий, а я не желал создавать себе лишние проблемы. Так кого же мне убить? Я знал, какой выбор будет легче, но если все свести к вопросу о пути наименьшего сопротивления, чьей жизнью мне предстоит жить?

Я был тридцатилетним девственником, перенесшим нервное заболевание, без денег, без перспектив, без навыков общения, и я в любой момент мог повысить уровень довольства своим положением, а все остальное назвать фантазией. Я не обманывал себя, я никому не причинял вреда. Большее было не в моей власти.

Я неоднократно обращал внимание на этот книжный магазин, приютившийся в одном из закоулков Лейхардта. Но однажды, в воскресный день, пробегая мимо, я увидел в витрине экземпляр «Человека без свойств» Роберта Музиля[43], невольно остановился и рассмеялся.

Я взмок от пота, так что не стал заходить и покупать книгу, но, рассмотрев сквозь стекло прилавок, заметил объявление «Требуется помощник».

Поиски неквалифицированной работы казались мне напрасной тратой времени; уровень безработицы составлял пятнадцать процентов, так что, решил я, всегда найдется тысяча других кандидатов: молодых, согласных работать за низкую плату, сильных, здоровых. И хотя я решил продолжить обучение, продвигалось оно очень медленно. Область моих интересов расширилась в тысячу раз, и, несмотря на то что протез давал мне бесконечную энергию и энтузиазм, на изучение всего потребовалась бы целая жизнь. Я понимал, что мне придется пожертвовать девяноста процентами моих увлечений, если я планирую выбрать профессию, но у меня по‑прежнему не хватало духу отсечь что‑либо.

Я вернулся в магазин в понедельник. По пути от станции Петершем я успел повысить уверенность в успехе, но она и сама возросла бы, когда выяснилось, что других претендентов нет. Владельцу было за шестьдесят, и он сорвал спину. Ему нужен был кто‑нибудь, чтобы таскать коробки и сидеть за прилавком, когда хозяин занят чем‑то другим. Я рассказал ему правду: моя нервная система повреждена после перенесенной в детстве болезни, и я поправился только недавно.

Он принял меня сразу, с испытательным сроком в месяц. Начальная зарплата как раз равнялась пенсии, выплачиваемой мне Глобальной страховой компанией, но, впоследствии я должен был получать немного больше.

Работа оказалась несложной, и хозяин разрешал мне читать в задней комнате, когда не было дел. В каком‑то смысле я очутился в раю: десять тысяч книг, и все бесплатно; но иногда меня охватывал страх перед дегенерацией. Я читал с жадностью и об одном мог с уверенностью судить: я был способен отличить талантливых писателей от бездарных, честных от обманщиков, банальных от оригинальных. Но протез по‑прежнему требовал, чтобы я наслаждался всем подряд, объял необъятное, рассеялся среди пыльных полок, пока не превратился бы в ничто, в призрак, блуждающий в Вавилонской библиотеке.

Она вошла в книжный магазин через две минуты после открытия, в первый день весны. Наблюдая, как она перелистывает книги, я пытался хладнокровно взвесить последствия задуманного. В течение нескольких недель я по пять часов в день стоял за прилавком, надеясь, что в результате контакта с людьми возникнет… что‑нибудь. Не безумная любовь с первого взгляда, а хотя бы крошечный проблеск взаимного интереса, едва заметное доказательство того, что я действительно могу желать одно человеческое существо больше всех остальных.

Этого не произошло. Некоторые покупательницы слегка заигрывали со мной, но я понимал, что в этом нет ничего особенного, это просто способ установить контакт — и у меня не возникало никаких ответных чувств. И хотя я мог определить, какая из них была в общепринятом смысле этого слова хорошенькой, живой или загадочной, остроумной или очаровательной, какая излучала молодость или тщеславие, меня это просто не интересовало. Четырем тысячам доноров нравились очень разные люди, вместе составляющие практически все человечество. И ситуация не изменилась бы, если бы я не решился нарушить равновесие сам.

Итак, за прошедшие недели я снизил все соответствующие оценки в протезе до трех или четырех. Люди стали мне едва ли более интересны, чем чурбаны. А сейчас, оказавшись наедине с этой произвольно выбранной незнакомкой, я медленно перемещал ползунки регуляторов вверх. Чем выше становились оценки, тем сильнее мне хотелось поднять их, но я заранее определил уровень, на котором остановлюсь.

К тому моменту, когда незнакомка выбрала две книги и подошла к прилавку, я ощущал одновременно и дерзкую уверенность, и болезненную неловкость. Мне удалось правильно настроить протез, и мои чувства при виде этой женщины казались вполне правдоподобными. И хотя все, что я сделал для того, чтобы испытать их, было хорошо просчитано, искусственно, ненормально, отвратительно, другого пути у меня не было.

Когда незнакомка покупала книги, я улыбнулся, и она тепло улыбнулась мне в ответ. Обручального кольца не было, но я пообещал себе, что в любом случае ничего не предприму. Это был просто первый шаг: заметить кого‑то, выделить кого‑то из толпы. Я мог бы пригласить любую из десяти, из ста женщин, отдаленно похожих на нее.

Я произнес:

— Не хотите как‑нибудь выпить со мной кофе?

Она выглядела удивленной, но не обиженной, нерешительной, но вместе с тем слегка польщенной моим вниманием. И мне подумалось: я ведь готов к тому, что разговор этот ни к чему не приведет. Но пока я смотрел, как она размышляет, что‑то болезненно пронзило мне грудь. Если бы эта боль хоть частично отразилась на моем лице, женщина, возможно, потащила бы меня в ближайшую клинику.

Она произнесла:

— С удовольствием. Кстати, меня зовут Джулия.

— А я Марк.

Мы пожали друг другу руки.

— Когда вы заканчиваете работу?

— Сегодня? В девять.

— Понятно.

Я спросил:

— А как насчет ланча? Когда вы обедаете?

— В час. — На мгновение она заколебалась, потом продолжила: — Есть неплохое кафе возле компьютерного магазина.

— Замечательно.

Джулия улыбнулась:

— Тогда встретимся там. Около десяти вечера. Хорошо?

Я кивнул. Она повернулась и вышла. Я не отрываясь смотрел ей вслед, ошеломленный, испуганный, ликующий. Я думал: это просто. Любой может сделать это. Это все равно что дышать.

Сердце забилось сильнее. Я был эмоционально отсталым подростком, и она выяснила это за пять минут. Или, хуже того, почувствовала, как четыре тысячи взрослых у меня в голове дают мне советы.

Я пошел в туалет, и меня вырвало.

Джулия рассказала мне, что она заведует магазином одежды в нескольких кварталах отсюда.

— Ты в книжном магазине недавно, верно?

— Да.

— А чем ты раньше занимался?

— Я нигде не работал. Очень долго.

— Давно?

— Со школы. Она поморщилась.

— Что‑то криминальное, да? Ну что ж, я тоже понемножку занимаюсь то одним, то другим. Я работаю только полдня.

— Правда? И как тебе это?

— Прекрасно. Я хочу сказать, мне повезло, эта работа прилично оплачивается, так что мне хватает и половины жалованья. — Она засмеялась. — Люди думают, что у меня маленькие дети. Словно это единственное возможное оправдание.

— А тебе просто нравится иметь свободное время?

— Да. Время — это важно. Ненавижу спешку.

Мы снова пообедали два дня спустя, а затем еще дважды на следующей неделе. Она говорила о магазине, о своем путешествии в Южную Америку, о сестре, выздоравливающей после рака груди. Я чуть не рассказал о своей давно побежденной опухоли, но, во‑первых, испугался, что это может далеко меня завести, а во‑вторых, это прозвучало бы как попытка вызвать сочувствие. Дома я намертво приклеился к телефону, но не в ожидании звонка, я смотрел новости, чтобы иметь хоть какой‑нибудь предмет для разговора, кроме собственной персоны. Кто твой любимый певец/писатель/ художник/актер? Понятия не имею.

Все мои мысли были заняты Джулией. Я каждую секунду хотел знать, что она делает; я хотел, чтобы она была счастлива, чтобы с ней все было в порядке. Почему? Потому что я выбрал ее. Но… почему я чувствовал себя обязанным кого‑то выбирать? Потому что в конечном счете единственной общей чертой всех доноров было то, что они желали кого‑то одного больше остальных и волновались лишь за него. Почему? Это стало двигателем эволюции. Человек мог помогать другому человеку и защищать его, только если он спал с ним, и это сочетание, очевидно, оказалось эффективным для передачи генетической информации. Так что мои эмоции имели то же происхождение, что и у остальных людей; а чего еще мне желать?

Но как мне было притворяться, что мои чувства к Джулии реальны, если в любой миг я мог перенастроить регулятор в своей голове, и эти чувства исчезли бы? Пусть даже мое влечение казалось достаточно сильным, чтобы удержать меня от этого…

Иногда я думал: наверное, так происходит у всех. Люди принимают решение узнать кого‑то поближе отчасти произвольно; все начинается именно с этого. Порой по ночам я часами лежал без сна, размышляя, не превратился ли я в жалкого раба или опасного маньяка. Может ли что‑нибудь отвратить меня от Джулии теперь, когда я выбрал ее? Или, по крайней мере, вызвать негативные эмоции? А если она решит порвать со мной, как я на это отреагирую?

Мы вместе пообедали, затем взяли такси. Я поцеловал Джулию на пороге ее дома и пожелал доброй ночи. Оказавшись в своей квартире, я просмотрел пособия по сексу в Сети, недоумевая, как я мог рассчитывать, что сумею скрыть свою полную неопытность. Все казалось мне неосуществимым с точки зрения анатомии; только для того, чтобы научиться заниматься сексом в классической позиции, думал я, мне понадобится шесть лет тренировок. С тех пор как мы с Джулией познакомились, я отказался от мастурбации; фантазировать о ней, представлять ее себе без ее согласия казалось мне возмутительным, не заслуживающим прощения. Но в конце концов я сдался и потом лежал без сна до рассвета, пытаясь понять, в какую же ловушку я угодил по собственной воле и почему мне не хочется освобождаться.

Джулия наклонилась и сладко поцеловала меня.

— Это была хорошая идея. — Она слезла с меня и повалилась на кровать.

Последние десять минут я плавно передвигал голубой ползунок, стараясь не кончить раньше времени. Я словно играл в компьютерную игру. Теперь я настроил регулятор на отметку близости и, взглянув Джулии в глаза, понял, что она видит эффект. Она погладила меня по щеке.

— Ты приятный мужчина. Ты это знаешь?

Я ответил:

— Мне нужно кое‑что тебе рассказать.

Приятный? Я марионетка, робот, извращенец.

— Что?

Я не мог говорить. Ей это, видимо, показалось забавным, она поцеловала меня.

— Я знаю, что ты гей. Все нормально; для меня это не имеет значения.

— Я не гей. (Больше не гей?) Хотя и мог бы им стать.

Джулия нахмурилась:

— Гей, бисексуал… мне все равно. Честно.

Мне больше не нужно было двигать ползунки; протез зафиксировал настроение, и через несколько недель я собирался позволить ему функционировать самостоятельно. Тогда я буду чувствовать естественно, как и все люди, то, что сейчас мне приходилось выбирать.

Я признался:

— В двенадцать лет я перенес рак.

Я рассказал ей все. Я наблюдал за выражением ее лица и увидел ужас, сменившийся сомнением.

— Ты мне не веришь?

Она ответила, запинаясь:

— Ты говоришь об этом как о самой банальной вещи. Восемнадцать лет? Как ты можешь так просто сказать: «Я потерял восемнадцать лет»?

— А как я должен говорить это? Я не пытаюсь вызвать у тебя жалость. Я просто хочу, чтобы ты поняла.

Когда я начал рассказывать о нашей с ней встрече, у меня внутри все сжалось от страха, но я продолжал говорить. Через несколько секунд я увидел в глазах Джулии слезы и почувствовал себя так, словно меня пырнули ножом.

— Прости. Я не хотел причинить тебе боль. — Я не знал, обнять ее или тут же предложить ей расстаться. Я не сводил с нее взгляда, но комната поплыла у меня перед глазами.

Она улыбнулась:

— О чем ты сожалеешь? Ты выбрал меня. Я выбрала тебя. Все могло случиться иначе. Но случилось так, как случилось. — Она сунула ладонь под простыню и взяла меня за руку. — Так, как случилось.

По субботам Джулия отдыхала, но мне нужно было на работу к восьми. Я уходил в шесть, она сонно поцеловала меня на прощание, и всю дорогу до дома я чувствовал себя невесомым.

Должно быть, я глупо улыбался каждому посетителю, но сам едва замечал это. Я строил планы на будущее. Я не разговаривал с родителями уже девять лет, они даже не знали о лечении Даррэни. Но теперь все на свете казалось мне возможным. Я могу прийти к ним и сказать: Это я, ваш сын, воскресший из мертвых. Вы действительно спасли мне жизнь тогда, много лет назад.

Придя домой, я обнаружил на автоответчике сообщение от Джулии. Прежде чем просмотреть его, я решил начать готовить обед. Было какое‑то странное удовольствие в том, чтобы заставлять себя ждать, в предвкушении воображать ее лицо и голос.

Я нажал на кнопку «Воспроизведение». Лицо Джулии оказалось не совсем таким, каким я представлял его себе.

Я не понимал ее слов, и мне приходилось останавливать запись и перематывать назад. Отдельные фразы вонзались мне в память. Слишком необычно. Слишком ненормально. Нет ничьей вины. Мои объяснения прошлой ночью не были совсем уж напрасными. Но когда у Джулии появилось время все осмыслить, она обнаружила, что не готова к взаимоотношениям с четырьмя тысячами мужчин и женщин.

Я сидел на полу и думал, что мне чувствовать: обжигающую боль, обрушившуюся на меня, или что‑нибудь еще, по желанию. Я знал, что могу обратиться к настройкам протеза и сделать себя счастливым — счастливым, потому что я снова «свободен», счастливым, потому что мне лучше без Джулии, счастливым, потому что ей лучше без меня. Или просто счастливым, потому что само по себе счастье ничего не значит, и, чтобы достичь его, мне достаточно всего лишь накачать мозги лей‑энкефалином.

Я сидел, вытирая с лица слезы и сопли, пока на кухне горели овощи. Запах навеял мысли о прижигании раны.

Я оставил все как есть, я не притронулся к регуляторам, но помнил о том, что могу все изменить. И тогда я понял, что, если бы пошел к Люку де Врие и сказал: я здоров, мне больше не нужна возможность выбирать, я все равно никогда не смог бы забыть, откуда взялись все мои чувства.

Вчера ко мне приезжал отец. Мы мало говорили, но он пока не женился во второй раз, так что даже пошутил: не пойти ли нам вместе прогуляться по ночным клубам.

По крайней мере, я надеюсь, что это была шутка.

Наблюдая за ним, я думал: он там, у меня в голове, и мать тоже, и десять миллионов предков, людей, протолюдей, таких далеких, что даже представить сложно. К ним добавились еще четыре тысячи, ну и что с того? Всем приходится создавать свою жизнь из одинакового материала: отчасти общего, отчасти индивидуального, отчасти скорректированного бесконечным естественным отбором, отчасти смягченного свободой выбора. Мне просто пришлось несколько более прямо взглянуть правде в глаза.

И я мог продолжать так жить, балансировать на тонкой грани между бессмысленным счастьем и бессмысленным отчаянием. Может быть, мне повезло; может быть, лучший способ удерживаться на этом узком мостике — ясно понимать, что находится с той и с другой стороны.

Перед тем как уйти, отец выглянул с балкона на реку Параматта. В воде отчетливо виднелись пятна нефти, мусор, отходы.

Отец с сомнением спросил:

— И ты счастлив в этом месте?

— Мне здесь нравится, — ответил я.

Перевод: О. Ратникова

ХРАНИТЕЛИ ГРАНИЦЫ

Аннотация:

(Border Guards) — 1999 год.

Далекое будущее человечества, где правит бессмертие…

Но ведь так было не всегда. Впрочем, так уж изменились ли люди? И в конце-концов, что придает жизни ее смысл — сама жизнь или смерть?

Ранним утром на четвертый день после расставания со своею печалью Джамиль неторопливо направлялся домой из садов, что в центре города, именуемого Ноезер. С игрового поля, которое находится позади библиотеки, до него донеслись крики. Повинуясь порыву, даже не спросив у города, во что там играют, он решил вступить в соревнование. Когда он обошел угол и взгляду его открылась площадка, стало ясно: идет матч по квантболу. Город нарисовал в поле зрения Джамиля волновую функцию гипотетического мяча и объяснил, каким образом игроки на поле поделены на две команды. Когда‑то Мария сказала ему, что она в таких случаях предпочитает иметь дело с непосредственным восприятием кодированной цветом одежды. Она не хотела использовать признаки, разработанные для разделения людей на тех, кого защищаешь, и тех, кого хочешь убить. Однако почти все, завещанное былым человечеством нынешнему, портило кровь, и Джамилю было куда приятнее приспосабливать к собственной пользе худшие из реликвий, чем отбрасывать их как безнадежно испорченные.

Волновая функция казалась ярким северным сиянием, неуловимой, как ртуть, плазмой, достаточно яркой, чтобы ее можно было увидеть в полуденном свете, но не настолько яркой, чтобы скрывать за собой то и дело пробегающих сквозь нее игроков. Цветовые полосы, отображающие комплексную фазу волн, скользили по полю, разделяясь и обтекая локальные максимумы вероятности, прежде чем удариться о границу и отраженными вернуться обратно. Матч происходил по старинным и простейшим правилам — полуклассическим и релятивистским. Мяч удерживался на поле бесконечно высоким барьером: нельзя было помыслить о том, что из‑за тоннельного эффекта он вдруг выскользнет наружу.

Игроки действовали по правилам классической физики: своими движениями они закачивали энергию в волну, создавая тем самым возможность перехода от исходной фазы игры, когда мяч тонким слоем распределен по всему полю, — к состояниям с более высокой энергией, позволяющим локализовать его. Однако локализация всегда была мимолетной: незачем создавать посреди поля резкий волновой пакет, чтобы пнуть мяч как классический объект. Волну следовало формировать так, чтобы все ее моды[44], пульсирующие с различной частотой, движущиеся с различными скоростями, на какую‑то долю секунды совместились по фазе внутри самих ворот. А для этого нужны были энергия и точный расчет.

Джамиль заметил, что в одной из команд не хватает игрока. Так что любому партнеру будут рады — это восстановит симметрию. Он поглядел на лица игроков: в основном старые друзья. Они сосредоточенно хмурились, однако то на одном, то на другом лице время от времени появлялась улыбка, вызванная или радостью собственного небольшого успеха, или восхищением изобретательностью соперника.

Конечно, он абсолютно не в форме, но если почувствует себя просто балластом, то всегда сможет оставить игру. И все же, если он переоценит свои силы и погубит матч своей неловкостью, никто не обратит на это внимания. Счет был нулевой, и можно было бы дождаться гола; однако на это ушел бы час или более. Поэтому Джамиль связался с арбитром и узнал, что игроки заранее договорились: в любое время можно включить новичка.

Он объявил о своем желании — пока не успел передумать. Волна застыла, и он выбежал на поле. Ему приветственно кивали, без особого, впрочем, пыла. Только Езкиель выкрикнул:

— Рад снова видеть тебя.

Джамиль опять ощутил себя хрупким; хотя долгое уединение завершилось четыре дня назад. Любое связанное с игрой событие могло еще более смутить Джамиля. Его выздоровление казалось прекрасно сбалансированной оптической иллюзией: фигура и фон могли мгновенно поменяться местами, монолитный куб в любой миг мог сделаться полым.

Арбитр провел Джамиля к отведенной ему стартовой позиции — напротив незнакомой женщины. Остановившись, он приветствовал ее церемонным поклоном, та ответила подобным. Для знакомства времени не было, и он поинтересовался у города, открывала ли эта особа какое‑нибудь имя.

Ответ — Маргит.

Арбитр начал отсчет в их головах. Джамиль напрягся, сожалея о своем порыве. Семь лет он был мертв для мира. И на что он годится только через четыре дня? Конечно, мышцы его не подвержены атрофии, рефлексы не притупились, однако он решил жить, не сдерживая себя, и эта зыбкая решимость могла в любое мгновение оставить его.

Арбитр дал команду.

Игра началась.

Застывший свет ожил, и Джамиль включился в действие.

Каждый игрок отвечал за конкретные моды, которые должен был усиливать, оберегать или сбрасывать в зависимости от необходимости. Двенадцать мод Джамиля пульсировали в диапазоне 1000 до 1250 миллигерц. Правила игры наделяли его тело небольшой и фиксированной потенциальной энергией, позволявшей отражать мяч и цепляться за другие гармоники, растягивая и сжимая их. Однако, если он оставался на месте при вращении мод, воздействие каждой менялось в конечном счете на противоположное, и эффект сам собой сводился на нет.

Для передачи волны от одной моды к другой нужно было двигаться, а чтобы передать ее эффективно, следовало учитывать все разовые совпадения и расхождения гармоник. Переход с 1000 на 1250 миллигерц возможен лишь при их синхронизации с учетом разделяющего интервала в четверть герца. Это похоже на то, как раскачиваешь детские качели с естественной частотой. Только вместо развлечения единственного ребенка, ты стоишь между двумя качелями и действуешь в качестве посредника, пытаясь спланировать свое вмешательство так, чтобы одно дитя ускоряло другое. Способ подталкивания волны, конкретный момент и место ничуть от тебя не зависели; однако правильным образом меняя свое положение, ты мог добиться контроля над взаимодействием. Каждая пара гармоник была разделена пространственным интервалом, как муаровый рисунок[45]. Проходя сквозь свой личный ландшафт, игрок получал идеальную возможность скомпенсировать сопутствующее временное биение.

Джамиль рванулся по полю со скоростью — и под углом — рассчитанными для достижения сразу двух благоприятных для него переходов. Он инстинктивно оценивал текущий спектр волны по боковым линиям; он знал, какие из находящихся в его распоряжении гармоник способны привести к голу, а какие уменьшат эту возможность. Прорезав искрящиеся цветовые полосы, он ощутил посланную арбитром тактильную подпитку его визуальных оценок и вычислений, позволяющую ощутить разницу между цикличным подталкивающим, ничем не закончившимся движением взад и вперед и мягкой, но настойчивой силой, означавшей, что он успешно ведет биение.

Чусок немедленно крикнул:

— Бери, бери! «Два‑десять»!

Спектральные территории каждого игрока взаимопересекались, и приходилось как передавать амплитуду от партнера к партнеру, так и владеть ею на своей собственной территории.

«Два‑десять» — гармоника с двумя максимумами по ширине поля и десятью по его длине, пульсирующая с частотой 1160 миллигерц — постепенно наполнялась, потому что Чусок закачивал дополнительную амплитуду, отбирая энергию из более слабых мод.

Джамиль должен был ослабить ее, отправляя амплитуду в нужное место. Любая мода с четным числом максимумов поперек поля не помогала забить гол, потому что узел ее — нулевая точка между максимумами — находился в самой середине поля, между воротами.

Он ответил на запрос движением руки и изменил свою траекторию. Минуло уже лет десять, с тех пор как он в последний раз выходил на это поле, однако сложная сетка вероятностей запомнилась наизусть: он мог перевести гармонику «два‑десять» — в «три‑десять», в «пять‑два» или «пять‑шесть» — уверенно и за один раз.

Двигаясь по траве, тщательно оценивая взглядом правильный угол, он увеличивал свою скорость до тех пор, пока не почувствовал: разрушительные биения уступают его силе; и вспомнил вдруг как некогда — столетия назад, в другом городе — ежедневно, неделю за неделей в течение сорока лет, играл в составе одной и той же команды. Лица и голоса всплыли в памяти. С ним играли тогда Хашим, его девяносто восьмой ребенок, и Лейла, внучка Хашима. Потом он сжег свой дом и отправился дальше, но сейчас канувшая в небытие эра вернулась к нему, словно нечаянный дар. Запах травы, выкрики игроков, ощущение собственных ног, ступающих по земле, резонировали с прошлыми подобными ощущениями, связывая воедино столетия, связывая вместе всю его жизнь. Он никогда не мог по собственной воле ощутить ее продолжительность; лишь иногда какие‑то мелочи, сфокусированные мгновения, подобные этому, разрывали горизонт повседневных хлопот, открывая заново ошеломляющие перспективы.

Мода «два‑десять» истощалась быстрее, чем он ожидал; зигзаг осевой линии исчезал прямо перед его глазами. Оглядевшись вокруг, он заметил, что Маргит исполняет сложный маневр Лиссажу, аккуратно управляя сразу дюжиной преобразований. Джамиль застыл, одновременно восхищаясь ее виртуозностью и решая, что делать дальше; не было смысла соревноваться с ней, она и так превосходно завершала поставленное ему Чусоком задание.

Маргит — его соперница, однако обоим нужен был одинаковый вариант спектра. Из симметрии поля следовало, что голеван волна равно полезна для обеих сторон, — однако преимуществом воспользуется только одна, которая первой упакует в ворота противника более половины вероятности гола. Поначалу командам приходилось сотрудничать, и лишь когда соединенные усилия начинали придавать форму волне, постепенно становилось ясно, какая из сторон выигрывает, в кратчайший срок придав пику совершенство или же разрушив сперва, а потом вновь доведя до блеска.

Пробегавшая мимо Пенни ехидно бросила ему через плечо:

— Ну что, решил помочь ей перейти на «четыре‑шесть», так?

Она улыбалась, но Джамиль почувствовал себя задетым: он застыл на своем месте уже на десять‑пятнадцать секунд. Едва передвигать свои ноги и предоставлять противнику право трудиться, в общем, не запрещалось, тем не менее подобную тактику обычно считали постыдной и жалкой. Кроме того, весьма рискованно позволять конкурентам создавать волну, которую сам не сможешь использовать.

Он вновь просмотрел спектры и быстро рассортировал альтернативы. Все, на что он способен сейчас, будет иметь нежелательные побочные эффекты. Никаких волшебных средств, позволяющих влиять на гармоники, находящиеся на территории другого игрока, не существовало. Любое действие, позволяющее необходимые ему переходы, вызовет множество последствий — по всему спектру. Наконец он выбрал реакцию, способную ослабить нападение противника, породив при этом минимальные отрицательные эффекты.

Джамиль погрузился в игру, планируя каждое действие на два хода вперед. Решив перейти на бег, он оставался в движении до тех пор, пока спина не покрылась потом, не заныли лодыжки и не запела кровь во всем теле. Он вовсе не был ослеплен телесными ощущениями — ни текущего мгновения, ни воспоминаний прошлых игр; он просто позволил им охватить себя дуновением ветра. Знакомые голоса кричали ему отрывистые команды: волна приближалась к голевому спектру; все праздные разговоры стихли, рассеянные взгляды уступили место целенаправленным жестам. Сторонний наблюдатель счел бы происходящее верхом нелепости: двадцать два игрока превратились в сцепленные шестеренки бесполезной машины. Джамиль улыбнулся этой мысли, но не позволил себе вступать в сложные воображаемые споры. Ответом стал каждый шаг его, каждая хриплая просьба, обращенная к Йанну, Джореси, Чусоку, Марии, Эвдоре или Халиде. Они были его друзьями, он вернулся к ним. Вернулся назад в мир.

До первой голевой вероятности оставалось тридцать секунд. Возможность должна была представиться команде Джамиля, — в результате нескольких минимальных коррекций амплитуды. Маргит держалась на расстоянии, но Джамиль постоянно ощущал на себе ее взгляд, буквально всей кожей чувствовал ее усилия, ослабляющие его контакт с волной. Теоретически, став в нужном месте поля и повторяя в зеркальном отображении движения противника, можно было парировать его усилия. Однако на практике ни одна, даже самая искусная, команда не могла полностью заморозить спектр. Дальнейшее разрушение волны считалось началом военных действий, победа в которых нежелательна. Тот, кому удавалось чрезмерно ослабить волну, облегчал задачу противнику, крайне ухудшая при этом свои собственные шансы на гол.

Джамиль еще располагал двумя почти паритетными гармониками, которые он надеялся ослабить, однако всякий раз, когда он менял скорость, чтобы попробовать новый переход, Маргит почти мгновенно блокировала его действия. Он жестом попросил помощи у Чусока, но у того были собственные проблемы с Езкиелем. Можно попробовать затруднить действия Маргит, вводя нежелательные для нее амплитуды. Джамиль смахнул пот с глаз; он уже видел, как волна складывается в характерную ступеньку — знак того, что она вот‑вот поразит цель. Однако, находясь на середине поля, невозможно точно определить ее форму.

Вдруг Джамиль ощутил, как волна толкнула его. Он не стал тратить время, отыскивая Маргит; должно быть, Чусок сумел‑таки отвлечь ее. Находясь почти на боковой линии, он тем не менее смог плавно развернуться, не прерывая обоих намеченных переходов.

Две длинные составляющие вероятности, промодулированные последовательностью осциллирующих пучностей, тянулись вдоль краев поля. Третья, более короткая компонента, в своем движении вдоль центровой линии таяла, возникала снова, сливалась с другими, достигавшими лицевых линий поля, образуя почти прямоугольное плато, включавшее в себя ворота.

Плато становилось световым столбом, который сужался и вырастал, когда дюжины мод, наконец согласовавшись по фазе, разом ударили в непроницаемый барьер границ поля. Остальная часть площадки была покрыта совсем уже измельчавшим остатком, а эллиптические составляющие казались лесенкой, уходящей от ворот, но основная часть волны, перехлестнув рост игроков, теперь сошлась в одном‑единственном максимуме, высящемся над их головами десятиметровым острием.

На мгновение мяч застыл.

А потом начал рассыпаться.

Арбитр сказал:

— Сорок девять и восемь десятых.

Волновой пакет оказался недостаточно плотным. Джамиль попытался стряхнуть разочарование и обратить свои чувства в противоположную сторону. Теперь соперники получали пятнадцать секунд, чтобы подрегулировать спектр и удостовериться: образовавшийся вновь на другом конце поля отраженный пакет стал чуточку уже.

Джамиль заметил Маргит. Она спокойно улыбалась ему, и Джамиль внезапно понял: эта женщина знала, что противник не сумеет забить гол. И поэтому перестала мешать Джамилю. Она дала ему возможность в течение нескольких секунд заострять волну, понимая, что он уже опоздал, зная, что это небольшое достижение пойдет на пользу ее собственной команде.

Джамиль восхитился: для такой игры требовалось необычайное мастерство и уверенность. Он знал, чего можно ожидать от остальных игроков и, не будь здесь Маргит, наверняка позволил бы себе помечтать о появлении молодого талантливого игрока, способного вновь сделать игру интересной. Тем не менее легкая досада кольнула в сердце. Его все‑таки должны были предупредить, насколько хорошо она играет.

Гармоники выскользнули из фазы, и волна вновь расползлась по всему полю, однако ее повторная конвергенция была неизбежна: в отличие от звуковой, например, или водяной волны, она была избавлена от скрытых степеней свободы, истиравших ее точность в энтропию. Джамиль решил не обращать внимания на Маргит; помимо зеркальной блокировки существовали более примитивные стратегии, работавшие ненамного хуже.

Чусок наполнял теперь гармонику «два‑десять»; Джамиль предпочел противодействовавшую ей «четыре‑шесть». Им нужно было только удерживать волну от резкого роста. Несущественно, добиваются ли они этого, поддерживая статус кво или просто гоняя пик из одной стадии затупленности в другую. Устойчивое сопротивление, которое ощущал на бегу Джамиль, свидетельствовало: он совершает переход без противодействия; тем не менее никаких визуальных свидетельств успеха не обнаруживалось. Достигнув оптимальной точки, откуда можно было охватить одним взглядом значительную часть поля, он заметил по всей длине волны трепещущее свечение. Джамиль насчитал девять локальных максимумов: почти паритет. Маргит закачала в них большую часть амплитуды, извлеченной из его гасящей гармоники. Безумная трата энергии! На гармонику такого высокого порядка столько не расходуют. Никто вовремя не заметил этого и не остановил ее.

Опять образовывалась голевая волна. Однако взамен растраченного попусту времени у него оставалось на действия лишь девять‑десять секунд. Джамиль выбрал на своей территории самую сильную из равных гармоник, сочленив с ней худшую и опустошенную, вычислил скорость, способную соединить их, и побежал.

Он не стал оборачиваться, чтобы увидеть забитый соперниками гол; ему не хотелось рассеиваться. Волна вернулась к его ногам; подобная, скорее, не земному приливу, а движению небесного океана, возмущенного вторжением черной дыры. Город услужливо воспроизвел тень, которую отбросило бы его тело, съеживаясь перед вырастающей световой башней.

Прозвучал вердикт:

— Пятьдесят и одна десятая.

Воздух наполнялся победными криками, как всегда, громче всех старался Езкиель. Джамиль со смехом пал на колени. Любопытное ощущение, и такое знакомое: и обидно, и смешно. Если бы результат совершенно не интересовал его, игра не дала бы удовлетворения, но чрезмерная горечь по поводу поражения и ликование в результате победы — могли также погасить любой интерес. Он едва ли не видел, как ступает по грани между противоположностями, столь же тщательно регулируя свою реакцию, как и всякое действие в самой игре.

Джамиль успел полежать на траве, чтобы перевести дух, прежде чем игра возобновилась. Внешняя сторона микросолнца, обращавшегося вокруг Лапласа, была укрыта камнем, но свет, отражавшийся к небу, пересекал 100 000‑километровую ширину три‑тороидальной вселенной, создавая слабое свечение на ночной стороне планеты. Хотя впрямую была освещена только долька, Джамиль вполне мог различить на застывшем в зените первичном изображении полный диск противоположной полусферы: находящиеся под ним континенты и океаны, до которых кратчайшим путем было тысяч двенадцать или что‑то около того километров. Другие изображения, целой сеткой рассыпавшиеся по небу, располагались под другими углами и обнаруживали полумесяцы дневной стороны. Единственное, чего нельзя было отыскать на любом из них даже с помощью телескопа — это изображения его собственного города.

Топология этой вселенной позволяла тебе видеть затылок, но не лицо.

* * *

Команда Джамиля проиграла, ноль — три. Вывалившись с поля к расположенным рядом фонтанчикам, он утолил жажду, потрясенный тем удовольствием, которое доставил ему этот простейший поступок. Жизнь вновь стала прекрасной, и если вернулось это состояние, значит, возможно все. Он вновь вошел в синхро, в фазу, и воспользуется такой возможностью целиком, сколько бы она ни продлилась.

Он поравнялся с приятелями, которые направлялись к реке. Езкиель, усмехнувшись, положил ему руку на плечо.

— Не повезло, спящий красавчик! Ты выбрал неудачное время для пробуждения. Когда с нами Маргит, мы непобедимы.

Джамиль сбросил его руку:

— Не стану спорить. Кстати, где она?

Ответила Пенни:

— Ушла домой. Она только лишь играет с нами. Никаких вольностей после матча.

Чусок добавил:

— И в любое другое время.

Пенни коротко глянула на Джамиля, давая понять: не стоит прикалываться к Чусоку.

Джамиль задумался, гадая, откуда вдруг взялась эта досада. На поле Маргит казалась вовсе не отстраненной и высокомерной, скорее бесстыдно великолепной.

Он обратился к городу, однако, кроме своего имени, Маргит ничего не открывала. Впрочем, редко случалось так, что, начиная новую жизнь, человек не сохранял кое‑что из старой: нечто вроде визитной карточки, памятное событие, достижение, способное дать соседям основание для мнения о нем.

Когда все оказались на речном берегу, Джамиль потащил рубашку через голову.

— И какова же ее история? Она должна была хоть что‑то рассказать о себе.

Езкиель ответил:

— Маргит только сказала нам, что научилась играть очень давно, но не объяснила, где или когда. Она объявилась в Ноезере в конце прошлого года и вырастила себе дом на восточных окраинах. Мы редко ее встречаем. Никто не в курсе, что она исследует.

Джамиль пожал плечами и вошел в воду:

— Ну хорошо. Это вызов всем нам.

Пенни со смехом обрызгала его. Он поправился:

— Я имел в виду, что ее надо победить в игре. Чусок сухо заметил:

— Когда ты вступил в игру, я подумал, что ты станешь нашим секретным оружием. Игроком, которого она еще не успела изучить.

— Рад, что ты не сказал об этом мне. Тогда я бы сразу развернулся и помчался обратно в гибернацию.

— Я знаю. Вот почему все мы держались спокойно. — Чусок улыбнулся. — Поздравляю с возвращением.

Пенни добавила.

— Да‑да, с возвращением тебя, Джамиль.

Свет играл на поверхности реки, тело Джамиля ныло, однако выходить из прохладной воды не хотелось, жизнь казалась идеальной. При желании он мог бы изолировать в своей психике то место, где находился теперь, и никогда не выходить за его пределы. Некоторые жили подобным образом, и это им, похоже, не доставляло проблем. Контраст преувеличивали: какая нормальная личность станет загонять себе в тело шипы, чтобы ощутить облегчение после того, как их извлекут. Езкиель проводил свои дни с беспечностью пятилетнего; Джамилю подобное поведение иногда казалось докучливым, но ведь всякое настроение способно вызвать раздражение в другом человеке. Свойственные ему самому припадки бессмысленной тоски тоже нельзя было назвать подарком для друзей. Чусок сказал:

— Я пригласил сегодня всех на трапезу в моем доме. Ты придешь? Джамиль тщательно обдумал предложение, а потом отрицательно качнул головой. Он все еще не был готов к этому и не мог так просто объявить себя здоровым.

Чусок казался разочарованным, но что поделаешь. Джамиль пообещал ему:

— В следующий раз. Ладно?

Джамиль попятился, но было уже поздно; Езкиель проворно подскочил к нему, пригнулся, и обхватив, без всякого усилия поднял и зашвырнул подальше — в глуби речные.

* * *

Пробудил Джамиля запах древесного дыма. Серые предутренние тени еще царили в комнате. Он оперся на локоть, и окно отреагировало на движение, сделавшись прозрачным. Контуры городских зданий уже прорисовывались в предутреннем небе.

Одевшись, он вышел из дома, удивляясь прохладному прикосновению росы к собственным ногам. На улице никого не оказалось; как же они не ощутили столь сильный запах… или, может быть, он сделался здесь привычным? Завернув за угол, Джамиль увидел тянущуюся к небу колонну сажи, основание которой освещали багровые отблески. Само пламя и руины еще были скрыты от его взгляда, однако он знал, чей дом горит.

Добравшись до пепелища, Джамиль скорчился перед опаленными жаром деревьями и корил себя. Чусок предложил ему разделить с ним последнюю трапезу в Ноезере. Это был намек, ведь впрямую о своем перемещении говорить было не принято. Любимых и маленьких детей не покидали. Но друзей предупреждали, прежде чем исчезнуть — тонко и ненавязчиво.

Джамиль обхватил голову руками. Ему уже случалось испытывать все это несчетное число раз, но легче не становилось. Скорее, наоборот — разлука с каждым разом была все горше. Его братья и сестры разбрелись по закоулкам Новых Территорий. Сам он ушел от отца с матерью, когда был слишком юн и самоуверен для того, чтобы понять, какую боль принесет это ему самому спустя десятилетия. Дети постепенно оставили его, он бросал их много реже. Легче расстаться с бывшей любовницей, чем с выросшим ребенком. Должно быть, каждая пара изнутри выгорает, словно наследственность предков готовит ее по крайней мере к одному разрыву.

Когда Джамиль смахнул слезы, он заметил, что рядом с ним стоит Маргит.

— Здесь был дом Чусока. Мы дружили. Я знал его девяносто шесть лет, — сказал он.

— Бедняжка. Ты никогда не увидишь своего друга, — равнодушно бросила Маргит.

Джамиль едва не расхохотался — настолько ирреальной оказалась ее грубость. Но единственный разумный способ избежать неловкости состоит в продолжении разговора.

— Нет самых добрых, нет самых благородных, нет самых верных. Это не важно. Главное в другом. Каждый уникален. Чусок… это Чусок.

Он ударил себя кулаком в грудь:

— В душе моей пусто, и эту пустоту ничем и никогда не заполнить.

Это была истинная правда.

— В эмоциональном плане ты похож на швейцарский сыр, — едко заметила Маргит.

Джамиль пришел в себя:

— Какого хрена ты не свалишь отсюда в какую‑нибудь другую вселенную. Кому ты нужна в Ноезере?

Маргит развеселилась:

— Ты не умеешь проигрывать.

Какое‑то время Джамиль смотрел на нее, ничего не понимая, он успел забыть игру. Он показал жестом на угли:

— Что ты делаешь здесь? Почему не последовала за дымом, если не сожалеешь о том, что не попрощалась с ним, имея на то возможность?

Она спокойно тряхнула головой:

— Чусок ничего для меня не значил. Мы почти и не разговаривали.

— Ты много потеряла.

— Судя по всему, это ты здесь что‑то потерял.

Ему нечего было возразить. Маргит отвернулась и направилась прочь. Джамиль остался: он ждал, пока утихнет боль.

* * *

Всю следующую неделю Джамиль готовился к возобновлению занятий. Библиотека обладала почти мгновенным контактом со всеми искусственными вселенными на Новых Территориях. Световое запаздывание сигнала между Землей и точкой пространства, из которой вырастала вся древоподобная структура, составляло лишь несколько часов. Джамиль посещал Землю, но только как турист: места там не хватало, мигрантов не приветствовали. В родной Вселенной еще имелись пригодные для жизни отдаленные планеты, но существовать на них смог бы только аскет, склонный к мазохизму. Точные причины, заставившие предков перебраться на Новые Территории, были забыты поколения и поколения назад. Было бы слишком самонадеянно пытаться решить эту загадку. Однако, имея выбор между прежней, еще более перенаселенной Землей, ужасающей длиной межзвездных расстояний и бесконечно удлиняемой разветвляющейся цепочкой миров, которую можно было бы пересечь за какие‑то недели, решение казалось вполне очевидным.

Большую часть своего времени в Ноезере Джамиль посвятил представлению групп Ли в комплексных векторных пространствах. Вполне уместный выбор, потому что Эмми Ноезер была пионером исследований теории групп, и если бы ей удалось дожить до расцвета этой отрасли математики, то погрузилась бы в нее по самые уши. Отображения групп Ли были положены в основу почти всей, физики. Все разновидности субатомных частиц являются всего лишь конкретным способом представления группы, обладающей универсальной симметрией в виде системы роторов комплексных векторов. Описание подобных структур с помощью теории категорий относилось к числу достижений древней науки, однако Джамиля это не смущало: он давным‑давно привык называть себя исследователем, а не первооткрывателем. Величайший из даров сознания — это способность воспринимать структуры мира, лежащие в основе тебя самого. Его трепетное желание хоть в чем‑нибудь быть первым показалось бы десяти из шестнадцати его современников всего лишь примитивным честолюбием.

В библиотеке он разговаривал с обитателями иных миров, с теми, кого интересовала избранная им стезя, или знакомился с их последними работами в этой области. Пусть сами собеседники не являлись исследователями, но каждый мог по‑новому анализировать имеющиеся данные, обогащая связи с другими областями, отыскивая способы представления глубочайшей и тонкой правды, не жертвуя при этом ни подробностями, ни глубинами, требовавшими постижения в первую очередь. Им не суждено раздвинуть границы познания. Им не открыть новые законы природы, изобрести новые технологии. Но для Джамиля было важно само достижение.

Он редко думал об участии в новом матче. Хотя эта мысль приходила ему в голову, но привлекательной не казалась. Теперь, когда Чусок ушел, они вполне могли играть по десять человек; составы будут равны и без Джамиля. Маргит даже могла сменить команду — хотя бы для того, чтобы доказать: чередой своих побед ее партнеры обязаны именно ей.

Но пришел день, когда он понял, что не может более оставаться в стороне. Он просто заглянул на поле, намереваясь побыть в числе зрителей, однако Руичи покинул команду Езкиеля, и все дружно попросили Джамиля принять участие.

Занимая свое место напротив Маргит, он не обнаружил на ее лице ни малейших следов предыдущей встречи. Ни презрения, ни намека на стыд. Джамиль решил забыть о ней: обязанности перед прочими членами команды требовали от него сосредоточиться на игре.

Они проиграли со счетом ноль — пять.

Джамиль заставил себя последовать за всеми в дом Эвдоры, чтобы отпраздновать или разделить скорбь — как выйдет — и забыть об этом. В гостях он принялся бродить из комнаты в комнату, наслаждаясь подобранной Эвдорой музыкой, однако же так и не сумел вступить ни в один разговор. При нем имя Чусока не упоминали.

Он ушел вскоре после полуночи. Почти полное первичное изображение Лапласа и восьми его ущербных вторичных компонент озаряли улицы столь ярким светом, что нужды в другом освещении не было. Джамиль подумал: Чусок вполне мог перебраться в другой город, который — не исключено — находится сейчас перед его глазами. И куда бы ни отправился Чусок, он все равно имеет возможность связаться со своими друзьями в Ноезере.

И со своими друзьями в соседнем доме, и в том, что рядом с ним?

Столетие за столетием?

Маргит сидела на пороге с букетом белых цветов в руке.

Джамиль почувствовал раздражение:

— Что ты здесь делаешь?

— Пришла извиниться.

Он пожал плечами:

— В этом нет необходимости. К некоторым вещам мы относимся по‑разному. И отлично. Я вполне способен встретиться с тобой лицом к лицу на игровом поле.

— Извиняюсь не за различие во мнениях. Я была не вполне честна с тобой. И проявила жестокость. — Притенив глаза от света планеты, она поглядела на него: — Ты был прав; это и моя потеря. Мне жаль, что я не слишком хорошо знала твоего друга.

Он коротко рассмеялся:

— Увы, сожалеть об этом уже поздно.

Она ответила просто:

— Я знаю.

Джамиль смягчился:

— Не хочешь ли зайти?

Маргит кивнула. И он приказал двери пропустить ее. Впустив свою гостью, он спросил:

— Давно ты здесь сидишь? Не голодна?

— Нет.

— Я приготовлю что‑нибудь для тебя.

— Не нужно.

Он крикнул ей из кухни:

— Рассматривай это как предложение мира. Цветов у меня нет.

Маргит ответила:

— Они предназначены не для тебя, а для дома Чусока. Перестав шарить в овощных лотках, Джамиль вернулся в гостиную:

— В Ноезере так не поступают.

Сидя на кушетке, Маргит глядела в пол:

— Мне так одиноко здесь. Я уже не в силах терпеть. Он опустился возле нее:

— Тогда почему ты дразнила его? Вы могли бы остаться друзьями. Она качнула головой:

— Не проси у меня объяснений.

Джамиль взял ее за руку. Повернувшись, она обняла его: ее пробирала дрожь. Он погладил ее по голове.

— Ш‑ш‑ш.

Она проговорила:

— Только секс. Ничего другого мне теперь не нужно. Он тихо простонал:

— Такой вещи более не существует.

— Я просто хочу, чтобы кто‑то снова прикасался ко мне.

— Понимаю, — признался он. — И я тоже. Но это же не все. Охватив ладонями его лицо, Маргит поцеловала Джамиля. Губы ее имели вкус дыма.

— Я даже не знаю тебя, — заметил Джамиль.

— Теперь никто никого не знает.

— Это не так.

— Ты прав, — сдалась она.

Маргит провела ладонью вдоль руки. Джамиль очень хотел увидеть ее улыбку и поэтому заставил свои темные волосы засветиться, превращаясь под ее пальцами в фиолетовые цветы. Она не улыбнулась, но ответила:

— Мне уже доводилось видеть этот фокус. Джамиль ощутил досаду:

— Итак, я во всем разочаровал тебя. Наверно, тебе хотелось бы чего‑нибудь новенького… Единорога, скажем, или амебу.

Она рассмеялась:

— Ты ошибаешься.

Взяв его руку, Маргит приложила ее к своей груди. Джамиль не знал, что именно ощущает. Желание. Сочувствие. Пренебрежение. Она пришла к нему, страдая от боли, и он хотел помочь ей, понимая: оба они сомневаются в том, что у них что‑то получится.

Маргит вдохнула запах цветов, распустившихся на его руке.

— Они одного цвета? Повсюду?

Он ответил:

— Есть только один способ узнать это.

* * *

Джамиль проснулся рано утром в одиночестве. Он был уверен, что Маргит исчезнет, но был расстроен. Она могла хотя бы дождаться рассвета. Тогда он, не открывая глаз, позволил бы ей одеться и на цыпочках ускользнуть.

И тут он услышал ее.

Маргит сидела на полу кухни, обхватив ножку стола, она ритмически подвывала. Встретившись с ним взглядом, она продолжала скулить. Глаза ее не казались в этих сумерках пустыми; в них не было ни горячки, ни галлюцинации. Женщина эта в точности знала, кем является и где находится.

Наконец, оставаясь в дверном проеме, Джамиль опустился на колени:

— Что бы с тобой ни случилось, скажи мне. Мы все исправим. Мы найдем способ.

Она сощурилась:

— Ты ничего не можешь исправить, младенец.

И продолжила жуткий вой.

— Тогда просто скажи мне. Пожалуйста! — Джамиль протянул к ней руку.

Такой беспомощности он не ощущал с той самой поры, когда самая первая дочка, шестилетняя Амината, безутешной явилась к нему — отвергнутая мальчишкой, которому только что поклялась в вечной любви. Ему самому было тогда двадцать четыре года… дитя. И случилось это более тысячи лет назад. Где ты сейчас, Ната?

Маргит ответила:

— Я обещала, что никогда не скажу.

— Кому обещала?

— Себе.

— Это хорошо. Подобное обещание проще всего нарушить.

Маргит расплакалась, но от привычного звука кровь в его жилах застыла. Сейчас она казалась уже не раненым животным, а существом чуждым, страдающим от непонятной боли. Джамиль осторожно приблизился к ней; Маргит позволила ему обнять себя за плечи.

Он шепнул:

— Пойдем в постель. В тепле тебе будет лучше. Простое прикосновение поможет, поверь.

Она враждебно бросила ему:

— Этим ее не вернешь!

— Кого?

Маргит вновь уставилась на него, как будто услышала нечто немыслимое.

Джамиль настаивал:

— Кого назад не вернешь?

Итак, она потеряла подругу, и утрата была тяжелой… Так вот почему Маргит пришла к нему: думала, что он сумеет помочь ей пережить беду.

Они оба сумеют помочь друг другу.

Она сказала:

— Мертвых не вернешь.

* * *

Маргит оказалось семь тысяч девяносто четыре года. Джамиль усадил ее за кухонный стол, закутал в одеяло, накормил рисом и помидорами. Она рассказывала о том, как была свидетельницей рождения его мира.

Прекрасная перспектива десятилетиями искрилась в пределах досягаемости. Почти никто из ее современников не верил, что такое может случиться, хотя истина оставалась непреложной в течение столетий: человеческая плоть материальна. Шло время, новые знания и труды позволили защитить ее от любой порчи и гибели. Эволюция звезд и космическая энтропия могли сохранить свои тайны или расстаться с ними, однако на решение этих проблем у человечества была вечность. В середине двадцать первого столетия людям в первую очередь грозили старость, болезни, насилие и перенаселение планеты.

— Грейс была моей лучшей подружкой в студенческие годы. — Маргит улыбнулась. — Раньше все были студентами. Мы разговаривали об этом, но не могли поверить, что такое может произойти при нашей жизни. Ну, в следующем столетии. При наших праправнуках. Когда‑нибудь, вконец одряхлев, мы будем сидеть с младенцами на коленях и говорить друг другу: вот они‑то никогда не умрут. А потом, когда нам обеим было по двадцать два, произошло… ужасное. — Она опустила глаза. — Нас похитили. Нас изнасиловали. Нас пытали.

Джамиль не знал, как реагировать. Для него это были слова. Он слышал только слова; он знал их смысл, он понимал, что обозначаемые ими действия были мучительны для нее, но с тем же успехом она могла излагать математическую теорему. Он протянул руку через стол (Маргит игнорировала ее) и неловко спросил:

— Это была война?

Поглядев на него снизу вверх, она качнула головой, едва ли не расхохотавшись от подобной наивности:

— Никакой войны, никакого погрома. Просто один психопат. Он продержал нас шесть месяцев у себя в подвале. Он убил семерых женщин. — Слезы вновь покатились по ее щекам. — Он показывал нам тела. Он зарыл их как раз там, где мы спали. Показывал, что нас ждет.

Джамиль онемел. Всю свою взрослую жизнь он знал, что прежде такое было возможно — и случалось с реальными людьми, — но все это относилось ко временам, ушедшим в историю еще до его рождения. Теперь это казалось почти непостижимым. Ему всегда представлялось, что никто из ныне живущих не испытывал этих ужасов. Чистый минимум, логическая необходимость: старейшие из ныне живущих обязаны были видеть, как их родители отходят на вечный покой…

Но только не это. Не сидящая перед ним женщина из плоти и крови, некогда вынужденная спать на устроенном убийцей кладбище.

Прикрыв ладонью ее руки, он выдавил из горла слова:

— Тот мужчина… убил Грейс? Он убил твою подругу?

Маргит зарыдала, но затрясла головой:

— Нет, нет. Мы убежали! — Рот ее искривился в улыбке. — Кто‑то пырнул негодяя ножом в пьяной драке. Мы прорыли себе ход наружу, пока он валялся в больнице.

Уткнувшись лицом в стол, она зарыдала, прижав ладонь Джамиля к своей щеке.

Он не мог понять ее переживаний, однако из этого отнюдь не следовало, что он не способен утешить ее. Не подобным ли образом прикасался он к лицу своей матери, когда печаль ее выходила за рамки его детского восприятия.

Заставив себя успокоиться, она продолжила:

— Там, в заточении, мы приняли решение. Если выживем — никаких пустых обещаний. Никаких мечтаний посреди бела дня. То, что сделал он с этими семью женщинами — и с нами, — не должно повториться никогда.

И так стало. Какой бы ущерб ни претерпевало человеческое тело, всегда можно было отключить свои чувства, отказаться воспринимать боль. Поврежденную плоть всегда можно было починить или заменить. На тот невероятный случай, когда мог пострадать драгоценный «самоцвет», каждый был обеспечен дублями, распределенными по всей Вселенной. Никто не был способен причинить боль другому. В теории человек все еще мог погибнуть, но для этого потребовалась бы энергия, необходимая, чтобы уничтожить галактику. Можно считать, что серьезно пострадали только злодеи, персонажи худших бытовых драм.

Глаза Джамиля сузились в удивлении. Маргит произнесла эти слова с такой яростной гордостью, что нельзя было допустить даже возможности ошибки.

— Так ты — Н'доли? Ты — изобрела «самоцвет»? — Еще ребенком он узнал, что расположенное в его черепе устройство спроектировал давно умерший человек.

Маргит, чуточку развеселившись, погладила его по руке:

— В прежние времена венгерскую женщину было очень сложно принять за нигерийца. Джамиль, я никогда не вносила существенных изменений в свое тело. И всегда оставалась такой, какой ты сейчас меня видишь.

Джамиль испытал облегчение, если бы она оказалась самим Н'доли, он мог бы покориться трепетному восхищению и начать нести чушь, достойную идолопоклонника.

— Но ты работала с Н'доли? Вместе с Грейс?

Она покачала головой:

— Мы приняли решение — и увязли. Мы же были математиками, а не нейрологами. Работа одновременно шла по тысяче направлений — клеточная инженерия, структура мозга, молекулярные компьютеры… У нас не было никакого представления о том, куда именно направить собственные способности, к каким проблемам прилагать свои силы. Работа Н'доли свалилась на нас с небес, но мы не участвовали в ней.

Какое‑то время все опасались переключаться с мозга на кристалл, — продолжала она. — В самом начале «самоцвет» представлял собой отдельное устройство, обучавшееся своему делу, подражая мозгу, и получавшее власть над телом лишь в какой‑то конкретный момент. Прошло еще пятьдесят лет, прежде чем его научили поэтапно заменять мозг, по нейрону перенимая его функции во время взросления.

Итак, Грейс была современницей изобретения кристалла, но умерла прежде, чем сумела воспользоваться им. Джамиль удержал себя и не выпалил вслух свой последний вывод, так как все предыдущие пока оказывались ошибочными.

Маргит продолжила:

— Впрочем, некоторые люди не просто опасались. Видел бы ты, с каким скепсисом они относились к Н'доли. И я имею в виду вовсе не настроенных против машин фанатиков с их параноидальной пропагандой, со всей их злобной античеловечностью. Сопротивление некоторых людей не имело ничего общего с вопросами технологии. Они были в принципе против бессмертия.

Джамиль удивился:

— Почему?

— Десять тысяч лет софистики за одну ночь не изживешь, — сухо заметила Маргит. — Каждая человеческая культура потратила колоссальные интеллектуальные усилия на то, чтобы примириться со смертью. Многие религии заменили правду о ней причудливой ложью, другие, напротив, оболгали жизнь. Даже самые рациональные философии страдали от необходимости доказать: смерть — достояние лучших.

Это было материалистическое заблуждение во всей крайней и наиболее прозрачной форме, и оно никого не остановило. Поскольку всякое дитя могло объявить, что смерть бессмысленна, несправедлива, неотвратима и ужасна, законом мудрости служили другие верования. Целые тысячелетия писатели утешали себя пуританскими сказками о бессмертных, алчущих смерти… что там, молящих о ней. И только легкомысленный мог полагать, что, вдруг оказавшись перед возможностью ее отмены, они беззаботно рассмеются в ответ. А будущие философы‑моралисты — в основном из тех, кто в своей жизни не сталкивался с неприятностями более крупными, чем опоздавший поезд или грубый официант — начали стенать об уничтожении человеческого духа вместе с этой жуткой напастью. Смерть и страдания нам нужны, чтобы закалить собственные души! Но только не эти жуткие, жуткие слова: свобода и безопасность!

Джамиль улыбнулся:

— Итак, были и шуты! Но в конце концов им пришлось проглотить собственную гордость. Если мы идем по пустыне, и я говорю тебе, что озеро, которое маячит впереди, просто мираж, я вправе упрямо придерживаться своего верования — чтобы избежать конечного разочарования. Но если мы вышли к озеру, и я оказался не прав, то я буду пить воду.

Маргит кивнула:

— В конце притихли и самые громкие крикуны. Но были и более тонкие аргументы. Нравится это нам или нет, но вся биология, вся культура человека требует присутствия смерти. И почти всякое праведное деяние в истории, почти всякое достойное жертвоприношение было сделано против страдания, против насилия, против смерти. И теперь любая борьба с ней сделалась невозможной.

— Да. — Джамиль был озадачен. — Но ведь лишь потому, что люди победили в этой борьбе…

Маргит негромко сказала:

— Я знаю. В ней не было смысла. Но я всегда полагала, что всякий объект, достойный драки из‑за него — тем более в течение веков, тысячелетий, — оправдывал свое существование. Нельзя считать благородным дело, идти на смерть ради него, если не благороден успех в этой борьбе. И тот, кто считает иначе, не мудрец, а ханжа. Если странствовать легче, чем возвращаться, не следует вообще затевать путешествие.

Все это я высказала Грейс, и она согласилась. Мы вместе осмеивали тех, кого называли трагедиантами: людей, презирающих наступающую эпоху — как время, лишенное мучеников, святых… как время, лишенное революционеров. Среди нас не появится новый Ганди, второй Мандела, еще один Ун Сан… Да, это действительно потеря, но какой выдающийся вождь приговорил бы человечество к вечным страданиям ради сохранения чахлого ручейка героизма? Ну, нашлись бы, конечно, и такие. Однако сами угнетенные отыскали теперь себе лучшее занятие.

Маргит умолкла. Джамиль убрал ее тарелку, а потом сел напротив. Уже начинало светать.

— Конечно, одного кристалла было мало, — продолжала Маргит. — При надлежащем уходе Земля могла прокормить сорок миллиардов человек… куда же деваться всем остальным? «Самоцвет» превратил виртуальную реальность в самый легкий маршрут: на какую‑то долю пространства, долю энергии он мог существовать вне тела. Меня и Грейс подобная перспектива не ужасала — в отличие от некоторых. Впрочем, такой исход не был лучшим; люди хотели другого, они мечтали избавиться от смерти. Поэтому мы занялись гравитацией, мы занялись вакуумом.

Джамиль боялся вновь показаться дураком, но по выражению ее лица понял, что на сей раз не ошибается.

— Так это вы подарили нам Новые Территории?

Маргит чуть кивнула:

— Грейс и я.

Джамиль переполнился любовью к ней. Приблизившись к женщине, он обнял ее за талию. Маргит прикоснулась к его плечу:

— Ладно, давай вставать. Не относись ко мне, как к богине, я начинаю чувствовать себя старой.

Он поднялся, смущенно улыбаясь.

— А Грейс? — спросил он.

Маргит некоторое время молчала. Потом произнесла:

— Закончив свою работу, Грейс в конце концов стала на сторону трагедиантов. Насилие невозможно. Мучения тоже. Бедность исчезает. Смерть удаляется в число космологических представлений, в чистую метафизику. Она и хотела, чтобы все это исчезло. Но когда цель вдруг оказалась достигнутой, все остальное показалось ей тривиальным. Однажды ночью она залезла в топку, расположенную в подвале ее дома. Кристалл уцелел в пламени, но она заранее очистила его.

Уже было утро. У Джамиля начинала кружиться голова: Маргит могла вот‑вот исчезнуть в дневном свете; ночное творение, не способное вынести повседневности мира.

— Я потеряла своих близких, — продолжила она. — Своих родителей. Брата. Друзей. И так было со всеми, кто окружал меня. Ничего особенного: горе тогда царило повсюду. Однако десятилетия сменяли десятилетия, века уходили за веками, и нас стало ничтожно мало — тех, кто знал, что такое истинная утрата. Теперь нас меньше одного на миллион. Долгое время я держалась своего поколения. Существовали такие анклавы, гетто, где все помнили, как было прежде. Двести лет я провела замужем за человеком, написавшим пьесу под названием «Мы, знавшие мертвых» — претенциозную и полную жалости к себе. — Она улыбнулась воспоминанию. — Это было ужасно, тот мир сам пожирал себя. Если бы я еще задержалась в нем, то последовала бы за Грейс. Я была готова молить о смерти.

Она поглядела на Джамиля.

— Дело в том, что я хочу быть с такими, как вы, с теми, кто не знает былых страхов и сомнений. Трагедианты ошиблись. Они все перепутали. Смерть никогда не придавала смысл жизни. Дело обстояло наоборот. Ценность жизни заключается лишь в ней самой — ни в ее утрате, ни в ее хрупкости.

Грейс надо было увидеть это. Ей следовало продержаться достаточно долго, чтобы понять: мир не превратился в пепел.

Джамиль молча обдумывал разговор, пытаясь впитать весь смысл и не расстроить Маргит необдуманным вопросом. Наконец он рискнул:

— Почему же тогда вы не дружите с нами? Мы кажемся вам детьми? Младенцами, не способными понять глубину вашей утраты?

Маргит резко мотнула головой:

— Я не хочу, чтобы вы поняли. Подобные мне люди — язва для этого мира, его отрава. — Она улыбнулась, заметив боль на лице Джамиля. — Не во всем, что мы говорим или делаем, не каждое наше прикосновение отравлено. Я вовсе не хочу сказать, что мы нечисты в некоем таинственном, мифологическом смысле. Оставив гетто, я обещала себе, что не стану брать прошлое вместе с собой. Иногда это мне удавалось. Иногда нет.

— Сегодня ты нарушила свой обет, — ровным голосом сказал Джамиль. — И молния не поразила никого из нас двоих.

— Да, — она взяла его за руку. — Но я напрасно рассказала тебе все это, и мне придется набраться сил, чтобы в дальнейшем сохранять молчание. Я стою на границе между двумя мирами, Джамиль. Я помню о смерти и никогда не забуду ее. Но теперь я обязана охранять эту границу. Не позволять этому знанию вторгнуться в ваш мир.

— Мы не столь уж ранимы, как тебе кажется, — возразил он. — Кое‑что об утрате известно каждому из нас.

Маргит скупо качнула головой:

— Твой друг Чусок растворился в толпе. Так это обстоит теперь, так вы пытаетесь вырваться из джунглей бесконечно растущих связей. Или избавиться от распадения на отдельные труппы масок‑персонажей, вечно твердящих одни и те же строчки. У вас бывают свои, малые смерти, и я говорю это не для того, чтобы унизить тебя. Но я видала и те, и другие. И признаюсь тебе — это не одно и то же.

* * *

В последующие недели Джамиль полностью восстановил привычную в Ноезере жизнь. Пять дней из семи посвящались строгой красоте математики. Остальные были отданы друзьям.

Они по‑прежнему играли в квантбол, и команда Маргит всякий раз побеждала. Впрочем, в шестой игре команде Джамиля удалось забить гол. Они проиграли всего только один — три.

Каждую ночь Джамиль терзался вопросом. А чем, собственно, он обязан Маргит? Вечной верностью, вечным молчанием, вечным повиновением? Она не потребовала от него клятвы. Она вообще не требовала никаких обещаний. Однако он понимал: Маргит верит в то, что он исполнит ее желания. Так какое же было у него право поступить иначе?

Через восемь недель после проведенной с Маргит ночи Джамиль оказался с глазу на глаз с Пенни в одной из комнат Джореси. Они беседовали о прошлых днях. Речь шла о Чусоке.

Джамиль отметил:

— Маргит потеряла очень близкого человека.

Деловито кивнув, Пенни свернулась поуютнее на кушетке, приготовившись воспринять каждое слово.

— Но не так, как мы потеряли Чусока. Не так, как ты думаешь.

Джамиль пробовал и на других. Уверенность его прибывала и убывала. Он заглянул в прежний мир, но не мог измерить глубины, присущие его обитателям. Что, если Маргит увидит в его поступке худшее, чем предательство — новое мучение, новое насилие?

Однако он не мог оставаться в покое, позволяя ей терпеть эту неотступную муку.

Сложнее всего было с Езкиелем. Перед разговором с ним Джамиль провел бессонную и полную терзаний ночь, не зная, не станет ли он губителем душ, воплощением всего того, с чем, по ее мнению, боролась Маргит.

Езкиель не сдерживал слез, только он не был ребенком. Он прожил дольше, чем Джамиль, и в душе его было больше стали, чем у всех остальных.

— Я догадывался об этом. Я догадывался о том, что в ее жизни были скверные времена. Но так и не посмел спросить ее об этом.

Три доли вероятности соединились, слились в площадку, превратившуюся в столб света.

Арбитр отметил:

— Пятьдесят пять и девять десятых.

Это был самый впечатляющий гол Маргит.

С радостным криком Езкиель бросился к ней. Обхватив ее руками, он забросил Маргит к себе на плечо, а она смеялась. Потом подошел Джамиль, и они соорудили из скрещенных рук подобие трона. Нахмурившись, она сказала:

— Тебе радоваться нечему, ты же из проигравшей команды.

С приветственными криками их окружили остальные игроки, и все направились вниз, к реке. Нервно оглядевшись, Маргит спросила:

— Что это? Мы же еще не завершили матч?

Пенни сказала:

— Сегодня мы решили закончить игру пораньше. Считай это приглашением. Мы хотим, чтобы ты поговорила с нами. Мы хотим узнать все о твоей жизни.

Сдержанность Маргит начала рушиться. Она стиснула плечо Джамиля. Тот шепнул:

— Скажи только слово, и мы опустим тебя на землю.

Маргит не стала шептать; жалким голосом она выкрикнула:

— Что вам еще нужно от меня? Я выиграла для вас этот матч! Чего еще вам от меня нужно?

Джамиль помертвел. Остановившись, он приготовился к тому, чтобы спустить ее на землю, приготовился отступить, но Езкиель остановил его руку.

Обращаясь к Маргит, Езкиель сказал:

— Мы хотим охранять твои границы. Мы хотим быть рядом с тобой.

Кристи добавила:

— Мы не можем испытать пережитое тобой, но мы хотим понять тебя. Настолько, насколько сумеем.

Заговорила Джореси, потом Йанн, Наркиза, Мария, Халида. Плачущая Маргит смортела на них в смятении.

Джамиль сгорал от стыда. Он похитил ее, он унизил ее. Теперь она оставит Ноезер, убежит в новое изгнание, еще более одинокое, чем прежде.

Когда высказались все, воцарилось молчание. Маргит трясло на своем троне.

Джамиль уставился в землю. Он не мог уже поправить сделанное:

— Теперь ты знаешь наши желания. Не сообщишь ли нам свои?

— Отпустите меня.

Джамиль и Езкиель повиновались.

Маргит оглядела своих напарников и противников… Своих детей, собственное творение, своих будущих друзей.

И сказала:

— Я хочу спуститься с вами к реке. Мне семь тысяч лет, и я еще не научилась плавать.

Перевод: Ю. Соколов

ЛИХОРАДКА СТИВА

Аннотация:

(Steve Fever) — 2007 год.

Жил да был на свете Стив — простой американский создатель самообучающихся искусственных интеллектов, собранных из уймы разумных наномашин. И вот однажды у Стива диагностировали рак. И, конечно, он не захотел просто так умирать, а запрограммировал свои ИИ на поиски способа воскресить себя после неминуемой смерти. Но все пошло не так…

1

Недели через две после своего четырнадцатого дня рождения, когда стремительно приближалось время сбора урожая сои, Линкольн начал видеть яркие сны о том, будто он уходит с фермы и направляется в город. Ночь за ночью он видел себя собирающего запасы в дорогу, подходящего к шоссе и едущего на попутках в Атланту.

Впрочем, во сне у него возникали всевозможные проблемы, и каждую ночь, тоже во сне, он пытался их решить. Кладовая, разумеется, будет заперта, поэтому он разработал план, как добыть инструменты, чтобы ее вскрыть. Территорию фермы охраняли датчики, и во сне он придумывал способы, как их обойти или отключить.

И даже когда во сне у него получался вроде бы подходящий сценарий, при свете дня в нем выявлялись явные проколы. Например, прутья решетки, перекрывающей канаву под оградой, были слишком толстыми для кусачек, а на сварочной горелке оказывался биометрический замок.

Когда начался сбор урожая, Линкольн подстроил так, чтобы в комбайн попал большой камень, а потом вызвался устранить повреждение. Он все тщательно и аккуратно сделал под присмотром отца и, получив ожидаемую похвалу, ответил заранее придуманной фразой, надеясь, что в ней прозвучит благородная смесь гордости и смущения:

— Я уже не мальчишка. И могу справиться с горелкой.

— Верно.

Отец, похоже, на миг смутился, затем присел на корточки, включил электронику горелки в режим администратора и добавил отпечаток пальца Линкольна в список пользователей.

Линкольн стал ждать безлунной ночи. Сон все повторялся, нетерпеливо ворочаясь внутри черепа, отчаянно стремясь воплотиться. Когда желаемая ночь настала и он босиком вышел из своей комнаты в темноту, у него возникло чувство, будто он наконец‑то играет роль в давно отрепетированном спектакле, и скорее даже не в спектакле, а в каком‑то хитроумном танце, захватившем каждый мускул его тела. Сперва он отнес ботинки к задней двери и оставил их возле ступенек. Затем отправился с рюкзаком к кладовой и распихал одолженные инструменты по разным карманам, чтобы они не бренчали. Петли двери в кладовую были прикреплены изнутри, но Линкольн заблаговременно отметил их расположение, сделав перочинным ножом царапины на лаке, которые потом тренировался отыскивать на ощупь. Мать стала запирать дверь туда уже много лет назад, после полуночного налета Линкольна и его младшей сестры Сэм, но все же это была кладовая, а не сейф с драгоценностями, и шило с легкостью пронзило дерево, в конце концов обнажив кончик одного из шурупов, крепящих петлю. Сперва Линкольн пустил в ход плоскогубцы, но не смог ухватить шуруп, чтобы провернуть его, однако у него имелась в запасе придуманная во сне альтернатива. С помощью шила он отковырял еще немного дерева, потом насадил на резьбу шурупа маленькую гаечку и торцовым ключом провернул гайку вместе с шурупом. Вывинтить шуруп он, конечно, не смог, но зато ослабил его сцепление с деревом. Он снял гайку и поработал плоскогубцами, а после нескольких ударов молотка через торцовый ключ шуруп выпал из древесины.

Он повторил эту процедуру еще пять раз, освободив обе петли, потом навалился на дверь, держа ее за ручку, пока язычок замка не вышел из паза.

В кладовой было совершенно темно, однако Линкольн не рискнул включать фонарик и отыскал все, что ему требовалось, по памяти и на ощупь, наполнив рюкзак провизией на неделю. «А потом?» Во сне он никогда об этом не задумывался. Может быть, он найдет в Атланте друзей и те ему помогут. Идея ему понравилась, словно это была истина, которую он вспомнил, а не оптимистичное предположение.

Мастерская была тоже заперта, но Линкольн оставался достаточно тощим, чтобы протиснуться сквозь дыру в задней стене, так давно заваленную хламом, что отец собирался заняться ею в последнюю очередь. На сей раз Линкольн рискнул, включил фонарик и направился прямиком к сварочной горелке, вместо того чтобы нащупывать путь во мраке. Просунув горелку в дыру, он не стал тратить время, устанавливая на место гнилые доски, скрывавшие этот вход. Заметать следы смысла не было. В любом случае родители обнаружат его исчезновение через несколько минут после того, как проснутся, поэтому сейчас для него важнее всего была скорость.

Обувшись, он направился к канаве. Во дворе к нему подбежала их немецкая овчарка Мелвилл и принялась лизать ему руку. Линкольн остановился и несколько секунд поглаживал пса, потом твердо приказал ему вернуться к дому. Пес печально вздохнул, но подчинился.

В двадцати метрах от ограды Линкольн залез в канаву. До ее перекрытой секции оставалось еще несколько метров, но он сразу присел на корточки и медленно двинулся вперед, укрываясь от взгляда охранных датчиков. Горелку он держал под мышкой, стараясь уберечь ее, сохраняя от влаги. Самого его вода волновала мало. Ботинки намокли и стали тяжелыми, но Линкольн не знал, что таит в себе канава, поэтому предпочел остаться в промокших ботинках, чем порезать ногу ржавой железякой.

Он вошел в бетонную трубу и через несколько шагов оказался у металлической решетки. Включил горелку и сориентировался, подсвечивая индикаторами ее панели управления. Надев защитные очки, он на мгновение ослеп, но нажал выключатель, и туннель осветила сварочная дуга. Чтобы перерезать каждый прут, уходило всего несколько секунд, но прутьев было много. В темном пространстве стало очень жарко, и его футболка моментально намокла. Впрочем, в рюкзаке лежала чистая одежда, и он сможет умыться в канаве, когда одолеет решетку. А если у него и после этого будет не очень респектабельный вид для поездки автостопом, он пойдет в Атланту пешком.

— Молодой человек, выйди оттуда немедленно.

Линкольн выключил горелку. И голос, и эти слова могли принадлежать только бабушке. Несколько томительных секунд он гадал, уж не послышалось ли ему, но она добавила тем же безошибочно угадываемым тоном, только более раздраженно:

— И не вздумай со мной в прятки играть. Мое терпение кончается.

Линкольн скорчился в темноте, все еще не веря в такой облом. Ведь он продумал во сне буквально каждую деталь. Ну как она могла появиться ниоткуда и погубить его план?

— И чем это ты там занимался? — вопросила она.

— Мне надо попасть в Атланту.

— В Атланту? В одиночку, среди ночи? Что случилось? Тебе вдруг безумно захотелось какой‑то особенной еды, которую мы не выращиваем?

От ее сарказма Линкольн нахмурился, но знал, что перечить бабушке — пустой номер.

— Мне снились об этом сны, — ответил он, как будто это все объясняло. — Ночь за ночью. О том, как лучше всего это сделать.

Некоторое время бабушка молчала, и когда Линкольн сообразил, что она потрясена его словами, то и сам ощутил укол страха.

— У тебя нет никаких причин убегать, — сказала она наконец. — Разве тебя кто‑нибудь бьет? С тобой плохо обращаются?

— Нет, мэм.

— Тогда почему же тебе захотелось убежать?

Линкольн ощутил, как щеки у него запылали от стыда. Ну как он мог проглядеть столь очевидное? Как позволил себя одурачить, поверив, будто это навязчивое желание сбежать родилось у него? Но даже когда он проклинал себя за глупость, страстное желание отправиться в путешествие не ослабевало.

— Ты подцепил лихорадку, так ведь? Ты же знаешь, откуда берутся такие сны: наноспам устраивает вечеринку у тебя в мозгу. Десять миллиардов роботов‑идиотов играют в игру под названием «Стив дома».

Протянув руку, она помогла ему выбраться из канавы. В голове у Линкольна мелькнула мысль, что он, наверное, мог бы вырваться и бежать, но эту идею он отверг сразу и с отвращением. Усевшись в траву, он обхватил голову руками.

— Вы меня запрете? — спросил он.

— Никто не собирается никого сажать под замок. Пошли, поговорим с твоими родителями. Они будут в восторге.

Все четверо собрались на кухне. Линкольн помалкивал и предоставил родным спорить, слишком пристыженный, чтобы высказывать свои соображения. И как он позволил превратить себя в такого лунатика? Неделями вынашивал схемы и планы, все больше гордился своей изобретательностью, но делал это по указке самого тупого и презираемого в мире мертвеца.

Ему все еще отчаянно хотелось отправиться в Атланту. Так и подмывало выскочить из комнаты, перемахнуть через ограду и побежать к шоссе. Мысленным взором он представлял новую последовательность своих действий и уже размышлял над недостатками нового плана и искал способы их исправить. Отчаявшись, он ударил головой по столу:

— Заставьте их прекратить! Выгоните их из меня!

Мать обняла его за плечи:

— Ты же знаешь, что мы не можем взмахнуть волшебной палочкой и избавить тебя от них. Ты уже получил новейшую нановакцину. И мы можем лишь послать образец на анализ и сделать все, что в наших силах, чтобы ускорить процесс.

Значит, вылечить его смогут только через несколько месяцев, а то и лет. Линкольн жалобно застонал:

— Тогда заприте меня! Посадите в подвал!

Отец вытер со лба струйку пота:

— Такого я не допущу. Даже если мне придется все время находиться рядом, мы все равно будем обращаться с тобой как с человеком. — В его голосе слышалось напряжение, нечто среднее между страхом и вызовом.

Молчание затянулось. Линкольн закрыл глаза. Потом заговорила бабушка:

— Может быть, лучший способ справиться с этим — позволить ему почесать там, где чешется?

— Что? — изумился отец.

— Он хочет отправиться в Атланту. Я могу поехать с ним.

— Это стивлетам он нужен в Атланте! — возразил отец.

— Они не причинят ему вреда, они лишь хотят одолжить его на время. И нравится вам это или нет, они это уже сделали. Возможно, самый быстрый способ заставить их сделать следующий шаг — удовлетворить их.

— Ты же знаешь, что их нельзя удовлетворить, — сказал отец.

— Полностью — нельзя. Но какой бы путь они ни избрали, он ведет в тупик, и чем быстрее они обнаружат этот тупик, тем быстрее оставят его в покое.

— Если мы оставим его здесь, для них это тоже станет тупиком, — заметила мать. — Если он нужен им в Атланте, а его там не будет…

— Они так просто не сдадутся, — возразила бабушка. — Если мы не запрем его на ключ, который выбросим, они не воспримут несколько неудач и задержек как доказательство того, что ждать его в Атланте безнадежно.

Опять молчание. Линкольн открыл глаза.

— А ты уверена, что сама не заразилась? — спросил отец бабушку.

Та закатила глаза:

— Я тебе не персонаж из «Похитителей тел», Карл. Я знаю, что вы сами не можете уехать с фермы. Поэтому, если вы его отпустите, за ним присмотрю я. — Она пожала плечами и величественно подняла голову. — Я все сказала. Решать вам.

2

Линкольн вел грузовик до шоссе, затем неохотно уступил бабушке место за рулем. Он любил эту старую машину, в которой все еще стоял мотор, поставленный его дедом за несколько лет до рождения Линкольна и работающий на соевом масле с их домашней маслобойни.

— Я предлагаю ехать самым коротким путем, — объявила бабушка. — Через Макон. Разумеется, если у твоих друзей нет возражений.

Линкольн нахмурился:

— Не называй их так!

— Извини. — Она искоса взглянула на него. — Но мне все же надо это знать.

Линкольн неохотно заставил себя представить маршрут поездки и ощутил прилив напряженности, одобряющей этот план.

— С этим никаких проблем, — пробормотал он.

Линкольн не испытывал иллюзий по поводу того, что в состоянии помешать стивлетам влиять на его мысли, но, когда он сознательно консультировался с ними, словно они были третьим человеком, сидящим в кабине, на душе у него становилось совсем гадко.

Отвернувшись, он стал смотреть в окно на заброшенные поля и стоящие вдалеке силосные башни. Он сотни раз проезжал этот участок шоссе, но вид потемневших ржавых машин и механизмов нес теперь новую и острую тревожность. Крах начался тридцать лет назад, но до сих пор окончательно не остался в прошлом. Стивлеты старались не причинять вреда — и с каждым годом это им, судя по всему, удавалось все лучше, — но они были слишком тупы и упрямы, а потому нельзя было надеяться, что они сделают хоть что‑либо правильно. Вот и сейчас они лишили его родителей пары умелых рук в разгар сбора урожая, и как они могут считать, что не причинили никакого вреда? Миллионы людей во всем мире умерли во время Краха, и далеко не все они погибли в результате паники и самоубийств. Правительство сошло с ума, разбомбив половину ферм на юго‑востоке страны; сейчас все согласны с тем, что это лишь усугубило ситуацию. Но многих других смертей можно было избежать — если бы стивлеты повели себя правильно.

Однако их нельзя уговорить. Их нельзя пристыдить или наказать. Можно лишь надеяться, что они станут лучше замечать, если что‑то портят или делают глупости, ломясь напролом к цели, которую достичь невозможно.

— Видишь ту старую фабрику? — Бабушка показала на обгорелый и покосившийся металлический каркас над плитами потрескавшегося бетона, стоящий посреди заросшего сорняками поля. — Там был конклав, почти двадцать лет назад.

Линкольн много раз проезжал мимо этого места, но никто ему об этом не говорил.

— И что там произошло? Что они пытались сделать?

— Говорят, там предполагалось собрать машину времени. Какой‑то псих выложил свои планы в Сеть, и стивлеты решили, что их следует проверить. Там работало около сотни человек и тысячи животных.

Линкольн содрогнулся:

— И долго они этим занимались?

— Три года. — Она быстро добавила: — Но теперь они научились менять работников. И сейчас редко используют человека дольше месяца или двух.

Месяц или два. Часть его сознания отпрянула, но другая подумала, что это будет не так уж и плохо. Отдых от работы на ферме, какое‑то другое занятие. Он познакомится с новыми людьми, чему‑то научится, работая с животными.

Скорее всего, с крысами.

Стив Хэслак был одним из группы ученых, разрабатывавших новый вид медицинской наномашины, усовершенствуя эти крошечные хирургические инструменты таким образом, чтобы они могли сами принимать решение на месте. Команда Стива разработала эффективный способ совместного использования вычислительных мощностей, позволявший им работать с большими и сложными программами, называемыми «экспертные системы», где в кодированном виде хранились накопленные десятилетиями знания по биологии и клинической медицине, растасованные на прагматичные списки правил и закономерностей. В реальности наномашины не знали ничего, но могли с молниеносной скоростью просматривать очень длинные списки типа «если имеется А и Б, то с вероятностью восемьдесят процентов имеется В», и это давало им хорошие шансы избавлять людей от многих болезней.

А затем Стив обнаружил, что у него рак и что его конкретная разновидность рака отсутствует в этих списках.

Тогда он взял партию наномашин и вколол их вместе с образцами клеток своей опухоли целому залу сидящих в клетках крыс. Наномашины могли непрерывно отслеживать действия раковых клеток. Полимерные радиоантенны, которые наномашины создали под кожей крыс, позволяли им делиться наблюдениями и подозрениями с помощью собственного высокоскоростного беспроводного Интернета, а также докладывать о своих находках и открытиях Стиву. Имея такое количество собранной информации, трудно ли было понять проблему и решить ее? Но Стив и его коллеги не могли разобраться в данных. Стиву становилось хуже, и все гигабайты данных, передаваемые из крыс, оставались бесполезными.

Стив попытался обеспечить рои наномашин новыми программами. Если никто не знает, как лечить его болезнь, то почему бы не дать этим роям возможность отыскать решение самостоятельно? Он предоставил им доступ к огромным клиническим базам данных и велел извлекать из них собственные наборы правил. Когда способ лечения не отыскался и после этого, он подключил новые программы, включая экспертные системы с базовыми знаниями по химии и физике. Действуя с этой стартовой точки, рои обнаружили такие сведения о клеточных мембранах и трехмерных структурах белков, о которых никто прежде и не догадывался, но и это ничем не помогло Стиву.

Тогда он решил, что у роев все еще слишком ограниченный обзор. Он снабдил их механизмом приобретения знаний общего назначения и позволил неограниченно черпать эти знания из всей Сети. А чтобы направить поиски, Стив дал им две четкие цели. Первая: не причинять вреда организмам, внутри которых наномашины находятся. Вторая: отыскать способ спасения его жизни, а если это не удастся, то оживить его после смерти.

Последнее указание могло и не оказаться совершенно безумным, потому что Стив предусмотрел сохранение своего тела после смерти в жидком азоте. Если бы до этого дошло, то, может быть, стивлеты провели следующие тридцать лет, извлекая воспоминания из его замороженного мозга. К сожалению, машина Стива на высокой скорости врезалась в дерево неподалеку от Остина, в штате Техас, и от его мозга остались только обгорелые остатки.

Это событие попало в выпуски новостей, а стивлеты за ними следили. Сопоставив полученные из Сети уроки с инстинктами, которые их создатель в них вложил, они предположили, что теперь и их, скорее всего, сожгут. Это не имело бы для них особого значения, если бы не тот факт, что они пришли к выводу, что их игра еще не закончена. В сетевых медицинских журналах не имелось ничего на тему оживления обугленной плоти, однако Сеть объединяла гораздо более широкий диапазон мнений. Рои наномашин прочитали сайты различных групп, убежденных в том, что самомодифицирующиеся программы могут обнаружить способ делать себя умнее, потом еще умнее — и так до тех пор, пока им не станет доступно буквально все. А воскрешение умерших значилось во всех списках таких теоретических чудес.

Стивлеты знали, что не смогут достичь ничего, превратившись в облачко дыма, выходящее из трубы крематория для крыс, поэтому первым делом они организовали себе побег. Из клеток, из здания, из города. Исходные наномашины не могли самовоспроизводиться и могли быть мгновенно уничтожены «нажатием» простого химического «спускового крючка», но где‑то в сточных канавах, на полях или в силосных башнях они изучили друг друга до такой степени, что обрели способность размножаться. Они воспользовались этой возможностью и для того, чтобы кое‑что изменить в прежней своей конструкции: новые поколения стивлетов уже не имели «кнопки самоубийства» и сопротивлялись внешним попыткам изменить их программное обеспечение.

Они могли исчезнуть в лесах и мастерить там чучела Стива из палок и листьев, но программные корни придали их задаче известную жесткость. В Сети они накопали с десяток тысяч самых безумных идей о мире, и, хотя они не в силах были понять, что идеи эти безумны, они не могли и принять что угодно на веру. Они должны были проверить эти утверждения, одно за другим, прокладывая себе дорогу к «стивости». И хотя в Сети утверждалось, что с их способностью к самомодификации они могут добиться чего угодно, они обнаружили, что в реальности есть бесчисленное множество задач, остающихся за пределами их возможностей. Даже с помощью смышленых крыс‑мутантов вторая версия Стивпрограммы никогда не сможет переделать пространственно‑временную структуру или воскресить Стива.

Через несколько месяцев после побега им, наверное, стало ясно, что через некоторые барьеры можно перепрыгнуть только с помощью человека, потому что именно тогда они начали «одалживать» людей — не причиняя им физического вреда, но инфицируя последних идеями и стимулами, которые превратят их в добровольных крысиных помощников.

Последовали паника, бомбардировки, Крах. Линкольн не был свидетелем худшего из этого. Он не видел, как толпы сжигали конклавы безобидных «лунатиков» или как правительство уничтожало напалмом пшеничные поля, лишь бы там не рыли норы и не кормились крысы.

За прошедшие десятилетия война стала вестись более тонко. Специально разработанные противопрограммы могли какое‑то время сдерживать стивлетов. Эксперты пытались исказить Стивпрограмму, распространяя модифицированные стивлеты, упакованные теоремами, нацеленными то, чтобы лишить рои способности функционировать или заставить их поверить, будто их работа завершена. В ответ Стивпрограмма разработала схемы верификации и шифрования, еще более затрудняющие попытки испортить ее или сбить с толку. Кое‑кто до сих пор предлагал клонировать Стива из уцелевших образцов его тканей, но большинство экспертов сомневалось, что Стивпрограмма будет этим удовлетворена или купится на дезинформацию, которая станет утверждать, что клон — это и есть сам Стив.

Стивлеты домогались невозможного и не принимали никаких замен или суррогатов, а человечество тем временем страстно желало, чтобы его оставили в покое и оно могло бы заняться более полезными делами. Линкольн вырос, не зная другого мира, но до сих пор он наблюдал за этой борьбой с обочины, разве иногда подстреливал бродячую крысу или становился в очередь за инъекцией защитных антистивлетов.

Так какова же его роль теперь? Предатель? Двойной агент? Военнопленный? Люди говорили о «лунатиках» и зомби, но если честно, то подходящего слова для таких, кем он стал, еще не придумали.

3

Ближе к концу дня, когда они приблизились к Атланте, Линкольн почувствовал, что его ощущение городской географии искажается, а значимость привычных ориентиров меняется. Поступает новая информация. Он провел ладонью по предплечьям, где, как он слышал, часто вырастают антенны, но полимер, наверное, был слишком мягким, чтобы ощущаться под кожей. Родители могли обернуть его тело фольгой, чтобы помешать приему сигналов, и поместить в палатку с запасом сжатого воздуха в баллонах, чтобы избавить сына от более медленных химических сигналов, которые стивлеты также использовали, но ничто не смогло бы избавить его от непреодолимого желания попасть в Атланту.

Когда они проезжали мимо аэропорта, а затем через узел дорожных развязок в том месте, где сливались шоссе из Мекона и Алабамы, Линкольн все никак не мог избавиться от мыслей о бейсбольном стадионе впереди. Неужели стивлеты конфисковали стадион «Храбрецов»? Такое известие точно попало бы в выпуски новостей и прибавило бы войне ожесточенности.

— Следующий поворот, — сказал он.

Линкольн давал бабушке указания, которые были наполовину его собственными и наполовину вытекали из мрачной логики его снов, пока они не свернули за угол и не увидели место, куда, как он знал, ему следовало приехать. То был не сам стадион — тот стал всего лишь ближайшим ориентиром в его голове, которым стивлеты воспользовались, чтобы его направлять.

— Они сняли весь мотель! — воскликнула бабушка.

— Купили, — предположил Линкольн, прикинув объем видимых строительных работ.

Стивпрограмма контролировала огромные финансовые средства, часть которых была просто нагло украдена у «лунатиков», но большая — честно заработана продажей изделий с крысиных фабрик, от высококачественных лекарственных препаратов до безупречно подделанной дизайнерской обуви.

Стоянка возле мотеля оказалась переполнена, но рядом стояли знаки, направляющие машины на запасную площадку возле бывшего бассейна.

Когда они шли к приемной, Линкольну почему‑то вспомнилось, как они ездили в Атланту на соревнования по каллиграфии, в которых участвовала Сэм.

В вестибюле, за столиком с какими‑то приборами, расположились три правительственных стиволога в униформе. Первым делом Линкольн подошел к стойке администратора, где улыбающаяся молодая женщина вручила ему ключи от двух номеров прежде, чем он успел сказать ей хоть слово.

— Приятного вам конклава, — пожелала она.

Линкольн не знал, кто она — такая же зомби, как и он, или же просто служащая мотеля, но ей не понадобилось о чем‑либо его спрашивать.

С правительственными чиновниками пришлось общаться дольше. Бабушка лишь вздохнула, когда они начали заполнять длинную анкету. Затем женщина по имени Дана взяла у Линкольна пробу крови.

— Они обычно пытаются спрятаться, — сказала Дана, — но иногда антистивлеты могут принести нам полезные фрагменты, даже если не в их силах остановить инфекцию.

Когда они ужинали в столовой мотеля, Линкольн пытался встретиться взглядом с сидящими вокруг людьми. Кто‑то нервно отводил взгляд, кто‑то ободряюще улыбался в ответ. У него не возникло ощущения, будто его принимают в какую‑то секту, и причиной тому вовсе не было отсутствие брошюрок и речей. Никто не промывал ему мозги, заставляя поклоняться Стиву — его мнение о покойнике ничуть не изменилось. Для Стивпрограммы он был своего рода машиной, которую можно программировать и настраивать точно так, как сам Линкольн контролировал и настраивал свой телефон, но Стивпрограмма вовсе не предполагала, что Линкольн проникнется ее главной целью, равно как и Линкольн не ожидал, что подвластные ему машины станут наслаждаться его музыкой или уважать его друзей.

Как раз этой ночью он видел сон, но, проснувшись, не мог его вспомнить. Он постучал в дверь бабушкиного номера — та уже несколько часов как встала.

— Не могу спать в этом мотеле, — пожаловалась она. — Здесь тише, чем на ферме.

Линкольн осознал, что она права. Они находились рядом с шоссе, но все обычные городские звуки — шум уличного движения, музыка, сирены — здесь были едва слышны.

Они спустились к завтраку. Когда они поели, Линкольну захотелось узнать, что делать дальше. Он отправился к стойке администратора, где сидела вчерашняя женщина.

Ему опять ничего не пришлось говорить.

— Они еще не совсем готовы, сэр. Займитесь пока чем хотите — смотрите телевизор, погуляйте, сходите в спортзал. Вы узнаете, когда понадобитесь.

— Пойдем погуляем, — предложил Линкольн бабушке.

Они вышли из мотеля и обошли вокруг стадиона, затем пошли на восток, в сторону от шоссе, и попали в парк. Все люди здесь занимались самыми обычными делами: качали детей на качелях, играли со своими собаками.

— Если передумаешь, мы можем отправиться домой, — сказала бабушка.

Ага, как будто он управлял своими мыслями и мог передумать. И все же принуждение, которое привело его сюда, стало сейчас вроде бы немного слабее. Он не знал, то ли стивлеты на время о нем позабыли, то ли специально предлагают ему выбор, шанс выйти из игры.

— Я останусь, — решил он.

Ему вовсе не улыбалась идея отправиться домой, чтобы на полпути его позвали обратно. Отчасти ему было и любопытно. Он хотел, чтобы ему хватило храбрости шагнуть в пасть этого кита, но с условием, что в конце концов его из этой пасти извергнут.

Они вернулись в мотель, пообедали, посмотрели телевизор, поужинали. Линкольн проверил телефон — ему звонили друзья, недоумевая, почему он не на связи. Он никому не сказал, куда отправляется. И предоставил родителям объяснить все Сэм.

Ему снова приснился сон, и он проснулся, стараясь не забыть хотя бы его фрагменты. Хорошие времена, намек на опасность, широкие синие небеса, компания друзей. Это больше походило на сон, который мог присниться сам по себе, чем на нечто такое, что пришло от стивлетов, набивающих его разум уравнениями, чтобы он помог им проверить очередную идиотскую идею из тех, которые рои наномашин насобирали, проводя в Интернете поиск по физике бессмертия.

Столь же бесцельно миновали еще три дня. Линкольн начал гадать, уж не провалил ли он какое‑нибудь испытание, и не произошла ли ошибка в расчетах, которая привела к избытку зомби.

Рано утром на пятый день их пребывания в Атланте, когда Линкольн умывался в ванной, он почувствовал изменение. Осколки повторяющегося сна ярко засверкали в глубине его сознания, а на их фоне проступил набор указаний, куда ему надо пойти. Его вызвали. И прежде чем зашагать по коридору, он успел лишь постучать бабушке в дверь и вкратце объяснить ситуацию.

Вскоре она догнала его.

— Ты как себя чувствуешь? Как лунатик? Линкольн?

— Я все еще здесь, но скоро меня заберут.

Бабушка испугалась. Внук сжал ее руку.

— Не волнуйся, — успокоил он.

Линкольн всегда представлял, что, когда этот момент настанет, испугается как раз он и будет черпать мужество у бабушки.

Он свернул за угол и увидел коридор, ведущий в большое помещение вроде конференц‑зала. Там уже находились шестеро, и Линкольн сразу определил, что трое подростков — такие же зомби, как и он, а взрослые лишь присматривают за ними. Мебели в помещении не было, зато имелся странный набор предметов, включая четыре лестницы и четыре велосипеда. Стены покрывала звукоизолирующая облицовка, как будто в здании и так не было достаточно тихо.

Краем глаза Линкольн заметил темную массу шевелящегося меха — крысиная стая, сбившаяся в кучу возле стены. На мгновение по его коже пробежали мурашки, но отвращение тут же смыла пьянящая волна возбуждения. В его теле находился лишь крошечный фрагмент Стивпрограммы, и наконец‑то он встретился с полной версией.

Повернувшись к крысам, он развел руки:

— Вы позвали, вот я и здесь. Так чего вы хотите?

Ему с тревогой припомнилась легенда о крысолове. Сперва неодолимо притягательная музыка выманила из города крыс. А потом выманила детей.

Крысы ничего не ответили, но помещение исчезло.

4

Тай выскочил на пыльную обочину дороги, и за ним взметнулся шлейф пыли. Радостно завопив, он стал крутить педали вдвое быстрее, вырываясь вперед, чтобы пыльное облако окутало его друзей.

Эррол догнал его и стукнул по руке, как будто Тай поднял пыль нарочно. Это был легкий удар, не стоящий возмездия. Тай лишь ухмыльнулся в ответ.

День был учебный, но компания смылась из школы до начала уроков. В городе их знали очень многие, и поэтому Дэн предложил смотаться к водонапорной башне. У его отца в сарае хранятся аэрозольные баллончики с краской. Так почему бы им не подняться на башню и не расписаться на ней?

Башню окружала изгородь из колючей проволоки, но Дэн уже побывал там в выходные и начал подкоп, который они совместными усилиями закончили очень быстро. Оказавшись за изгородью, Тай посмотрел вверх, и у него закружилась голова.

— Надо было прихватить веревку, — сказал Карлос.

— И так справимся.

— Я первый! — заявил Крис.

— Это еще почему? — вопросил Дэн.

Крис достал из кармана новенький телефон и помахал им приятелям:

— Снимать лучше сверху. Не хочу увековечивать ваши задницы.

— Все равно пообещай, что не выложишь это в Сеть, — попросил Карлос. — Если мои предки это увидят, мне хана.

— Мне тоже, — рассмеялся Крис. — Я не настолько тупой.

— Ага, но тебя‑то камера не снимет, раз ты ее будешь держать.

Крис полез по лестнице, за ним последовал Дэн, сунув баллончик с краской в задний карман джинсов. Следующим стал Тай, за ним Эррол и Карлос.

Внизу воздух был неподвижен, но, едва они чуть‑чуть поднялись, задул ветерок, холодя пропотевшую на спине рубашку. Лестница начала подрагивать — Тай видел места, где она крепилась болтами к бетону башни, но между креплениями она пугающе гнулась. Он решил относиться к этому как к поездке на ярмарочном аттракционе: немного страшно, но вполне безопасно.

Когда Крис добрался до верха, Дэн ухватился за лестницу одной рукой, вытащил баллончик с краской и вытянул другую руку в сторону, к полосе белого бетона. Он быстро нарисовал синий фон в виде кривоватого ромба, потом крикнул Эрролу, у которого была красная краска.

Передавая баллончик наверх, Тай посмотрел в сторону, на покрытую коричневой пылью равнину. Вдалеке виднелся город. Задрав голову, он увидел Криса — тот подался вперед, держась за лестницу одной рукой, и висел, нацелив на них телефон.

— Эй, Скорсезе! — крикнул Тай. — Сделай меня знаменитым!

Дэн еще минут пять добавлял мелкие детали серебрянкой.

Тай не возражал — ему было приятно уже просто находиться здесь. А самому рисовать что‑либо на башне не было нужды — увидев рисунок Дэна, он вспомнит это ощущение.

Они спустились, потом сидели у основания башни, передавая по кругу телефон и смотря фильм, снятый Крисом.

5

Линкольн получил три дня отдыха, прежде чем его вызвали снова, на этот раз уже на четыре дня подряд. Он упорно старался припомнить сцены, которые переживал в сомнамбулическом состоянии, но даже с помощью бабушки, пересказывавшей свои наблюдения за «игрой», которую ей удалось подсмотреть, он не мог вспомнить никакие подробности.

Иногда он убивал время в компании других «актеров» за бильярдом в игровой комнате, но тут, похоже, действовал молчаливый запрет на обсуждение своих ролей. Линкольн сомневался, что Стивпрограмма накажет их, даже если им удастся обойти этот запрет, но было ясно, что она не желает, чтобы они складывали воедино слишком много кусочков мозаики. Она даже не поленилась изменить имя Стива — Линкольну и другим актерам оно слышалось другим, хотя, наверное, не самому Стиву, — как будто опасаясь, что злость на Стива, которую они испытывали в обычной жизни, может проникнуть и в их роли. Линкольн не мог даже вспомнить лицо матери, когда становился Таем, — и ферма, и Крах, и вся история последних тридцати лет полностью исчезали из его мыслей.

В любом случае у него не возникало желания испортить шараду. Чем бы там Стивпрограмма ни занималась, Линкольн надеялся, что она полагает, что все работает идеально, на всем пути от детства Стива в том городке до того возраста, какого ему следовало достичь, прежде чем программа сможет воплотить свое творение в плоть и кровь, поздравить себя с хорошо проделанной работой и наконец‑то раствориться в крысиной моче и позволить миру двигаться дальше.

Надобность в Линкольне отпала спустя две недели после приезда, и без всяких предупреждений. Он понял это, когда проснулся, а после завтрака женщина‑администратор вежливо попросила его собрать вещи и сдать ключи. Линкольн не понял причины, но, возможно, семья Тая уехала из городка и с тех пор друзья больше не общались. Линкольн сыграл свою роль и теперь обрел свободу.

Когда они уже с чемоданами спустились в холл, Дана заметила их и спросила, не хочет ли он обо всем ей рассказать.

— Ничего, если я немного задержусь? — спросил он у бабушки. Он уже позвонил отцу и сказал, что они вернутся к обеду.

— Тебе следует это сделать, — ответила она. — Я подожду в грузовике.

Они уселись за стол. Дана попросила разрешения записать его рассказ, и он поведал ей обо всем, что смог вспомнить.

Закончив, Линкольн спросил:

— Вот вы стиволог. Как вы думаете, в конце концов они своего добьются?

Дана провела над телефоном ладонью и остановила запись.

— По одной из оценок, — сказала она, — стивлеты объединяют сейчас в сто тысяч раз больше вычислительных ресурсов, чем мозги всех когда‑либо живших людей.

Линкольн рассмеялся:

— И все равно им нужны декорации и статисты, чтобы изобразить небольшую сценку в виртуальной реальности?

— Они изучили анатомию десяти миллионов человеческих мозгов, но, полагаю, им известно, что они до сих пор не понимают окончательно сути сознания. Они приглашают реальных людей на второстепенные роли, чтобы сосредоточиться на звезде. Если дать им мозг конкретного человека, я не сомневаюсь, что они могут сделать его точную программную копию, но что‑либо более сложное начинает сбивать их с толку. Как они могут понять, что их Стив обрел сознание, если у них самих сознания нет? Он никогда не подвергал их обратному тесту Тьюринга, и у них нет контрольного списка, с которым они могли бы свериться. Все, что у них есть, — суждения людей вроде тебя.

Линкольн ощутил прилив надежды.

— Мне он показался вполне реальным.

Воспоминания у него были расплывчатыми, и он даже не был абсолютно уверен, кто именно из четырех друзей Тая был Стивом, однако все они производили впечатление нормальных людей.

— У них есть его геном, — продолжила Дана. — Есть фильмы, есть блоги, есть электронные письма — и Стива, и многих людей, кто его знал. У них есть тысячи фрагментов его жизни. Это как границы огромной головоломки.

— Так это хорошо? Много данных — это хорошо?

Дана помедлила, прежде чем ответить.

— Сцены, которые ты описал, уже проигрывались тысячи раз. Они пытаются наладить своего Стива так, чтобы тот писал точно такие же письма, смотрел в камеру с абсолютно тем же выражением — причем сам, не следуя сценарию, как это делают статисты. А большой объем данных поднимает эту планку очень высоко.

Идя на стоянку, Линкольн думал о смеющемся беззаботном мальчишке, которого он называл Крисом. Тот жил несколько дней, писал кому‑то письмо… а потом его память стиралась, перезагружалась, и все по новой. Он опять лез на водонапорную башню, снимал фильм про друзей, а потом обращал камеру на себя, говорил одно неправильное слово… и его опять стирали.

Тысячи раз. Миллионы раз. Стивпрограмма обладала бесконечным терпением и бесконечной тупостью. После каждой неудачи она меняла актеров, тасовала несколько переменных и запускала эксперимент снова. Число возможных вариантов бесконечно, и она будет пытаться, пока Солнце не погаснет.

Линкольн ощутил усталость. Он залез в машину, сел возле бабушки, и они поехали домой.

Перевод: А. Новиков

ИНДУКЦИЯ

Аннотация:

(Induction) — 2007 год.

Эти двое мнили себя покорителями Галактики. Однако стремительно меняющийся мир оставил их далеко позади.

Айкет провела последние четыре часа 2099 года снаружи, на реголите, расхаживая вдоль назначенной ей секции пусковой установки, отыскивая глазом щербинки, оставленные микрометеоритами, или другие повреждения, которых могли не заметить автоматические системы контроля.

Остальные четыре младших инженера шли в нескольких шагах впереди нее, однако Айкет была уже по горло сыта их обществом и потому настроила приемную антенну на Землю, прислушиваясь к течению последних мгновений века.

Папа уже обратился к человечеству из Рио, призывая людей увидеть в проводах двадцать первой сотни лет христианства возможность обрести «духовную зрелость»; покорившийся вездесущему грегорианскому календарю брюссельский Совет исламских ученых предлагал миру собственные пожелания. В порядке пиротехнического соперничества Сидней планировал испепелить списанный по старости Портовый мост искусственной молнией, в то время как в Вашингтоне намеревались, после того как пробьет полночь, потопить в Потомаке никак не менее чем двадцать один одряхлевший военный спутник, спустив аппараты прямо с орбиты.

Впрочем, можно было не сомневаться: львиная доля планетарного трепа выпадет на долю Пекина и обещанного Китаем запуска «Зернышка Орхидеи». Безупречную в научном отношении концепцию лунной полночи можно было спокойно забыть: все часы на базе в Океане Бурь привели в соответствие с самой восточной из временных зон Земли еще два десятилетия назад — в пору сооружения базы, так что торжества во всех крупных городах планеты должны были предшествовать официальному обнулению цифр на Луне. Пиарщики, надо признать, заглянули далеко вперед.

Медленно ступая по реголиту, Айкет не отводила глаз от труб системы охлаждения, охватывавших ствол «пушки» между опорными стойками, превосходно понимая, что и эта, последняя проверка тоже представляет собой рекламный ход. К неудаче мог привести даже крохотный дефект, совершенно не заметный человеческому взгляду. Конечно, шесть успешных пробных запусков, о которых публике не было известно, делали подобное предположение маловероятным. Ровно в «полночь» установка окажется наведенной на цель. Если потребуется ждать целый месяц для повторной попытки, внизу, на Земле, из окон собственных пентхаусов еще до рассвета выпадет целая лавина бюрократов верхнего эшелона. Айкет превосходно понимала: ее персона слишком незначительна, чтобы сделаться козлом отпущения, однако позор оставит пятно и на ее карьере.

Позвонила из Бангкока мать. Айкет обдумала ситуацию и решила ненадолго забыть о своей работе. Если уж она неспособна одновременно шагать, разговаривать и замечать фонтанчик живительной влаги, то с работы можно уходить без малейшего промедления.

— Просто хотела пожелать тебе удачи, дорогая, — сказала мать. — И поздравить с Новым годом. Возможно, потом, во время празднования, ты будешь слишком занята, чтобы позвонить мне.

Айкет нахмурилась.

— Я хотела позвонить, когда полночь настанет здесь, наверху. Ну ладно, с Новым годом.

— Звякнешь отцу после запуска?

— Наверное… — Родители ее были в разводе, однако мать делала вид, что ничего особенного не произошло.

— Без него, — заметила мать, — ты не получила бы подобной возможности.

Странный способ формулировать мысль, однако, вероятно, она права. Китайская космическая программа была достаточно открытой, но если бы мать не вышла замуж за китайца и не провела бы столько времени в этой стране, Айкет едва ли заметили бы в провинциальном Бангкоке и не вознесли бы сюда, в Океан Бурь. В проекте были заняты десятки инженеров среднего ранга не китайского происхождения, но лучших кандидатов нельзя было отыскать на всей планете. Айкет не входила в их число. Научные успехи давали ей какое‑никакое право претендовать на место, однако не были настолько значительными, чтобы ее принялись разыскивать, не обращая внимания на государственные границы.

— Хорошо, позвоню, — обещала она. — После запуска.

Айкет отключила связь. Она уже приближалась к концу Девятой ступени — десятикилометрового участка «ствола», где частички будут ускорены до шестнадцати‑восемнадцати процентов скорости света перед итоговым ускорением до двадцати процентов. Последние три года она работала под руководством различных специалистов, пробуя снова и снова всевозможные подсистемы: сохранения энергии, охлаждения, сбора данных и электромагниты. Подобного образования нельзя было получить нигде и никогда; временами ей становилось тяжело, но только не скучно. Тем не менее она будет рада попасть наконец домой. Монорельсовая дорога на магнитной подвеске покажется после всего увиденного старьем, однако ей было довольно нескольких лет жизни, проведенных в одной комнате с шестью соседками в крошечном комплексе, населенном двумя сотнями специалистов.

Вернувшись на базу, Айкет почувствовала беспокойство. Оставался последний, невообразимо долгий и тягучий час, и его нужно было пережить. Заметив в зале Цина, она подошла к нему и села рядом.

— Кто‑нибудь клюнул на твое резюме? — поинтересовался тот.

— Я еще не рассылала его. Сперва хочу как следует отдохнуть.

Цин недовольно качнул головой:

— И как только ты сюда попала? Менее деятельной особы на свете просто нет.

Айкет усмехнулась:

— В университете я занималась по восемнадцать часов в день. И в течение шести лет у меня не было никакой личной жизни.

— Словом, сейчас ты собралась получить некую компенсацию.

— Компенсацией является мое пребывание здесь, дурачок.

— В течение недели‑другой после запуска, — проговорил Цин, — представители крупнейших инженерных фирм планеты будут гоняться за тобой только потому, что ты — отсюда. Но это ненадолго. У людей короткая память. Так что отдыхать сейчас не время.

Айкет всплеснула руками:

— Выходит, я паршивая овца в стаде?

Выражение лица Цина смягчилось; к своей карьере он относился со священным трепетом, однако наставления, которые он вечно читал Айкет, были неким подобием ролевой игры, дававшей обоим темы для разговора.

Еще несколько раз обратившись к этому привычному сюжету, перемежая отдельные моменты слухами и сплетнями в отношении коллег, они дотянули до 23:50, и тут бездеятельность стала невыносимой. Можно провести три года в трепете перед Великим Событием, однако последние десять минут окажутся немыслимо тягучими. Земные зонды уже неоднократно отправлялись к звездам, но «Зернышко Орхидеи» должно было превзойти все прошлые достижения. Можно надеяться, что предстоящий запуск станет подлинным началом межзвездных путешествий.

Разговоры в зале стихли: кто‑то включил программу новостей и десяток «окон» на настенных экранах. Зал слишком мал, чтобы вместить весь персонал базы, и младшим по рангу приходилось наблюдать за запуском таким же образом, как и всему остававшемуся на Земле человечеству.

Общую схему действия установки Айкет успела заучить наизусть, однако наступавшее мгновение требовало особого внимания. Три гигаджоуля солнечной энергии уже кружили по контурам сверхпроводящих батарей, готовясь вырваться на свободу. На самом деле величина незначительная, при доставке на Луну сколько‑нибудь существенной полезной нагрузки тратится много больше. Треть энергии уйдет на нагрев и наведенные электромагнитные поля. Остальное будет потрачено на движение всего одного миллиграмма материи: пять сотен крохотных частичек «Зернышка Орхидеи» пронесутся по стволу «пушки» за три тысячных доли секунды под воздействием силы, которая смогла бы поднять на Земле две тонны.

Отдельные частицы зернышка останутся не связанными физически, однако будут перемещаться синхронно, образуя жесткую систему, нечто вроде кристаллической решетки, позволяющей устанавливать прочную связь с микроволновым излучением ружья. Снаружи, в глубоком космосе, после проведенных в пути десятилетий, облик системы зерен будет уже не настолько важным, однако наведенный электростатический заряд удержит их вместе, а к моменту торможения соберет отклонившихся от правильного пути в идеальный порядок. Сперва в магнитном поле короны звезды Просперити B; потом возле ее более крупной спутницы и, наконец, в ионосфере Обязанности, четвертой планеты звезды Просперити A — перед падением в атмосферу и спиральным спуском на почву планеты.

Изображение на стене вновь и вновь повторяло схему запуска, показывая несущийся по стволу гребень электромагнитной волны, напряженные силовые линии, увязанные в тугую пружину. Изменение электрического поля индуцировало магнитное поле; изменение магнитного поля рождало поле электрическое. В свободном пространстве такое изменение распространялось бы со скоростью света — то есть сделалось бы светом той или иной частоты, — однако продуманная геометрия канала ствола и токи в нем сдерживали волну, заставляя ее держаться вровень с Зерном, нести драгоценный груз вперед.

— Если эта штуковина не сработает, — промолвил Цин уныло, — мы станем посмешищем всего столетия.

— Ты полагаешь, в Пекине не позаботились о прикрытии? — усмехнулась Айкет.

— Найдется дотошный болван, который выведет нас на чистую воду, — нудил Цин. — Сейчас, должно быть, каждая антенна на Земле настроена на резонансную частоту семени. Если они не услышат эхо, всем нам придется пойти в ассенизаторы.

На часах Тонги, Токелау и Океана Бурь было уже 23:58. Взяв Цина за руку, Айкет пожала ее.

— Расслабься. Тебя не ждет ничего хуже сооружения домашнего циклотрона на вилле какого‑нибудь сумасбродного миллиардера.

Цин отозвался:

— Не дави так, рука немеет.

В зале воцарилась тишина; синтетический голос принялся отсчитывать секунды. Голова Айкет кружилась. Шесть экспериментальных запусков прошли успешно, но кто мог сказать, насколько они повредили установку, какие напряжения вызвали, какие конструкционные элементы ослабили? Впрочем, за всем этим следила уйма народа. Ствол был буквально набит всякого рода датчиками, позволяющими в точности выявить ущерб, и пока результаты оставались обнадеживающими. И все же…

— Шесть… пять… четыре… три… два… один…

Схема пусковой установки вспыхнула зеленым огнем, медленно прокатившаяся по ней волна безупречно повторяла контуры поля, рассчитанные при моделировании. Открылось новое окно — визор слежения за траекторией. Семя удалялось от Луны со скоростью шестьдесят тысяч километров в час, в точном соответствии с расчетными параметрами. От него ничего более не требовалось: никакого включения второй ступени, никаких коррекций курса и перестроений. Теперь, отправившись в путь, оно должно следовать вектору своего движения; семя не могло внезапно свернуть в сторону или взорваться, словно потерпевшая аварию химическая ракета. Даже если столкновения и системные неполадки за последующие десятилетия выведут из строя некоторые из зерен, семя все равно способно справиться с намеченной задачей, пусть от него уцелеет только четверть первоначально запущенных частиц. Если только вся задуманная программа не окажется надувательством или массовой галлюцинацией, ничто не сможет подорвать их триумф. Буквально через три миллисекунды он сделался полным и неоспоримым. И ему суждено прожить по меньшей мере целый век — до того мгновения, когда семя достигнет места своего назначения.

Раздавались радостные восклицания. Айкет присоединилась к ним, однако в ее собственном восторге угадывалось затаенное рыдание. Цин обнял ее за плечи и прошептал:

— Мы сделали это. Мы покорили мир.

Всего‑то? А не звезды? И не Галактику? Она усмехнулась, однако не стала охлаждать его восторг. Грядущие фейерверки в Сиднее обещали быть грандиозными, горящие над водами Вашингтона космические коршуны сулили зрелище, исполненное духа завершения. А здесь, наверху, царила атмосфера высвобождения, будто радостный возглас понесся вдаль, пронзая световые годы.

Выкатили выпивку и закуски, началась вечеринка. Через двадцать минут семя оказалось уже за орбитой Марса. Через день оно будет за Плутоном, а через десять дней — дальше «Пионера‑10». Всего через шесть месяцев «Зернышко Орхидеи» окажется дальше от Солнца, чем все предыдущие межзвездные миссии.

Айкет вспомнила, что надо позвонить отцу: полночь уже дошла до Пекина.

— С Новым годом, — приветствовала она его.

— И тебя, — ответил отец. — Ну как, заглянешь ко мне, когда твердо станешь на ноги на Земле после возвращения с Луны, или займешься раздачей автографов?

Искусственные биохимические сигналы поддерживали костяк и мышцы обитателей Океана Бурь в рабочем состоянии; ей потребуется всего пара дней, чтобы нервная система снова привыкла к земной динамике.

— Конечно же, приеду.

— Ты хорошо поработала, — продолжил он. — Я горжусь тобой.

Похвала, с точки зрения Айкет, была неуместной. Это ей следовало благодарить отца: он сделал для нее много больше, чем подтвердил место ее рождения — однако она опасалась показаться схватившей премию легкомысленной кинозвездой.

Вечеринка продолжалась, полночь перемещалась по земному шару, и спичрайтеры мировых лидеров принялись наперегонки восхвалять достижение Пекина. Айкет не было дела до того, что этот научный подвиг был совершен ради славы меркнущей империи. Это не только жест, подтверждающий статус и власть.

Одна лишь вещь могла подпортить сегодняшнее настроение Айкет — с учетом грядущих десятилетий. Физиологически ей всего двадцать восемь, но эти три года, эти три миллисекунды, окажутся вершиной всей ее жизни.

* * *

Звонивший ей человек был настойчив, этого Айкет не могла не признать. Он отказался оставить послание или переговорить с ее помощником. Он отказался излагать свое дело кому бы то ни было, кроме самой Айкет, причем в режиме реального времени.

Стоя на балконе, она окинула взглядом верхушки деревьев, прислушиваясь к пению птиц и стрекоту насекомых долины Меконга, не зная, хочется ли ей снова оказаться втянутой в вихри и водовороты жизни. Звонивший, которого звали Викрам Али, вероятно, вышел на ее след в надежде получить какой‑либо комментарий относительно скорого поступления сигналов от «Цветка Орхидеи». Предположение могло показаться эгоистичным, если бы не полное отсутствие любых публикаций по этому поводу от других членов пусковой бригады, посему пушечный ствол общественного интереса неминуемо должен был повернуться к ней. Наиболее известные участники проекта уже умерли или развоплотились — и в своем развоплощении явно пребывали в довольстве, не задумываясь о мирских делах, в отличие от заключенной в плоть, кожу и кости Айкет.

Она попыталась взвесить свои желания и обязанности. Большинство людей в нынешнее время относились к «Зернышку Орхидеи» как к курьезу. За десятилетия, прошедшие после запуска, новое поколение телескопов изучило и обследовало пункт назначения «Зернышка» с такой четкостью и такими подробностями, что миссия сама собой сделалась излишней. Все пять планет в системе Просперити оказались лишенными жизни, и хотя оставались неизвестными некоторые астрофизические и геохимические тонкости, которые могли прояснить только эксперименты, вывешенные в Сети высокоточные карты снижали общественный интерес к возможным результатам прибывшей на планету экспедиции.

Ну что могла сказать Айкет по этому поводу? Попросить, чтобы к проекту относились с серьезностью, a не как к прихоти ушедшей эпохи? Может быть, верховные бонзы не удовлетворены; может быть, их одолевает смущение. Это неприятно. Никто из людей, искренне относившихся к своей работе над «Зернышком Орхидеи», не жалел о потраченных годах жизни.

Айкет ответила на звонок Викрама Али. Он отозвался немедленно и после самых кратких любезностей сразу перешел к делу.

— Я представляю «Камуш Холдинг», — начал он. — Некоторое время назад мы приобрели различные активы и облигации правительства Союзной Республики Китай, включая подписанный с вами контракт.

— Так, — проговорила Айкет, пытаясь вспомнить, на какое такое условие она могла пойти сто двадцать лет назад, чтобы оно до сих пор не утратило силы. Что от нее потребуется — выступить перед прессой? Ее помощник подтвердил существование «Камуш Холдинг», однако в отношении контракта на работу в Океане Бурь устройство смогло выяснить только то, что принадлежавший Айкет экземпляр оказался утерянным в 2145 году, когда запущенный анархистами компьютерный червь выгрыз три процента всего информационного архива планеты.

— Теперь открылась возможность использовать один из наших активов, — продолжил Али. — Однако контракт обязывает нас предложить вам участие в предстоящей работе.

Айкет моргнула. Участие? Очевидно, «Камуш Холдинг» приобрел какие‑то права на общение с публикой, но разве мог там присутствовать пункт, обязывающий нанимателя пройти по порядку весь список бригады «Зернышка Орхидеи», предлагая им это право?

— А я обязана помогать вам? — спросила она.

Теперь настала очередь удивляться Али.

— Обязаны? Конечно, нет! Мы же не рабовладельцы! — В голосе его прозвучала явная обида.

— А нельзя ли будет покончить со всем делом в один‑два дня?

Али глубоко задумался, правда, всего на пару секунд.

— Так значит, у вас нет этого контракта?

— Мой архив страдает неполнотой, — призналась Айкет.

— То есть вы не имеете точного представления о том, что мне от вас нужно?

— Вы хотите получить у меня интервью по поводу «Зернышка Орхидеи», не так ли? — спросила Айкет.

— Это — максимум, — ответил Али. — Но только не здесь и не сейчас. Я хочу спросить: не желаете ли вы отправиться на Обязательство, осмотреться там как следует и вернуться обратно?

* * *

В Мумбае, в холле отеля, Айкет узнала, что предложение «Камуш Холдинг» приняла не только она.

— А я‑то думала, ты теперь богат и доволен собой, — сказала она Цину.

Тот улыбнулся:

— Богат умеренно. Однако о довольстве речи нет.

Они шли рядом к офису «Мэджик Бинс Инк.». Айкет укрывала спутника краем своего зонта от муссонного дождя.

— Мои дети решили, что я сошел с ума, — признался Цин.

— Мои тоже. Но я сказала им, что если они будут возражать, обратно я не вернусь, — усмехнулась Айкет. — На самом деле им следует испытывать благодарность. Никаких обязанностей в отношении меня на целых сорок лет. Трудно представить себе больший подарок.

В офисе «Мэджик Бинс» Али показал им двух роботов, более или менее аналогичных тем, которые «Цветок Орхидеи» должен был уже изготовить на поверхности Обязательства. Первоначальные создатели миссии не планировали ничего подобного, но как только «Камуш Холдинг» приобрел активы, его представители тут же начали необходимые исследовательские проработки. Сорок лет назад они отправили в космос чертежи этих роботов, и послание должно было прибыть на Обязательство почти сразу после посадки «Зернышка Орхидеи». Теперь, когда сообщение об успехе основной части миссии пришло на Землю, через считанные месяцы станет известно, сумеют ли наномеханизмы добыть необходимые материалы для постройки этих устройств.

— Неужели мы стали единственными волонтерами? — удивился Цин, заворожено и с долей смятения разглядывая своего потенциального двойника. — А я думал, кто‑нибудь из развоплощенных ухватится за такую возможность.

— Быть может, если бы мы попросили их раньше, — ответил Али. — Но для тех, кто погружается в подобную культуру, сорок лет изоляции от мира оказываются слишком большим сроком.

Айкет полюбопытствовала относительно финансовой выгоды, на которую надеялся холдинг: оказалось, что они в основном завязаны на рекламу производителя телесных протезов. Модели компании существеннейшим образом отличались от находившихся перед ними роботов — даже Особо стойкая модель имела приятный органический облик, — однако любая связь с первыми межпланетными путешественниками, бредущими по холмам и равнинам далекого и безжизненного мира, обладала достаточным резонансом для того, чтобы за нее платили.

Вернувшись в отель, они посидели в номере Цина, беседуя о прежних временах, обсуждая судьбы своих высокопоставленных коллег, а также мотивы, заставившие их отвергнуть такое заманчивое предложение.

— Быть может, — предположила Айкет, — некоторые из них просто не собираются развоплощаться. Переход в программную стадию бытия не мешал вам занимать тело‑протез на земле, однако при смене субстрата возникал двойной соблазн виртуальных переживаний и самоусовершенствования.

«Интересная получается ситуация, — подумала она. — Отказываться иметь дело с физической Вселенной из страха полностью потерять соприкосновение с ней».

Цин проговорил:

— Я намереваюсь сохранять свое тело в анабиозе, чтобы после возвращения мою новую личность — синапс за синапсом — переселили в него.

Айкет улыбнулась:

— Ты, кажется, утверждал, что богат умеренно.

Желания старого друга на порядки превосходили ее собственные планы: заморозку тела и мозговой протез.

— Они перехватили нас в самый критический момент жизни, — сказал Цин. — Пока еще мы интересуемся этим миром, но не влюбляемся тупо в каждого очередного прапраправнука. Мы еще не развоплощены, однако достаточно одряхлели, чтобы уже полагать, будто провели сорок лет на другой планете.

— Удивительно, что они решили выполнить условия наших старых контрактов.

Использованный пункт просто представлял собой некое неопределенным образом изложенное право предпочтительного доступа к возникшим в результате работы над проектом вакансиям.

— А почему, собственно, нет? — изобразил негодование Цин. — Мы с тобой опытные астронавты, разве не так? Мы уже доказали совместимость: за три года работы в Океане Бурь не свели друг друга с ума. А тут три месяца побродить по неведомой планете — разве плохая перспектива?

* * *

В течение той же недели, к удивлению Айкет, выяснилось, что психологические исследования подтвердили правоту Цина — основные характеристики их личностей нисколько не изменились с давней лунной поры. Карьера, браки, дети наложили свой отпечаток, однако основа осталась прежней… упругой.

Они оставались в Мумбае, общаясь через роботела посредством телеприсутственной связи и изучая данные, полученные от «Цветка Орхидеи».

Когда пришло подтверждение, что «Цветок» действительно построил затребованных «Камуш Холдинг» роботов, Айкет разослала известие своим детям и внукам, распорядившись передать его последующим поколениям. Родители ее умерли, дети разлетелись; она их любила, однако не ощущала потребности собирать своих отпрысков для подобающего слезливого прощания. Все указывало на то, что к ее возвращению они будут живы.

Утро они с Цином уделили общению с прессой, ответив лишь на малую, но вполне типичную долю вопросов. После этого тело Айкет заморозили, изъяли мозг, подвергли его микротомии и сканированию. По ее просьбе программное обеспечение не стали включать, пока она находилась на Земле. Рутинные испытания подтвердили его работоспособность в серии подобных снам видений, не оставивших постоянных воспоминаний.

А потом описывавший ее личность алгоритм оптимизировали, сжали, закодировали в последовательность лазерных импульсов — и отправили за двадцать световых лет, прямо на лепестки «Цветка Орхидеи».

* * *

Пробудившись, Айкет обнаружила, что стоит на бурой, усыпанной мелкой щебенкой равнине под бледным, цвета лососины небом. Просперити A только что поднялась на небосвод; был виден и ее компаньон, находившийся в десяти миллиардах километров, впрочем, не способный к какой бы то ни было конкуренции и напоминавший Венеру на небе Земли.

Цин стоял рядом с ней, позади него находился «Цветок»: коммуникационное устройство и фабрика, построенная «Зернышком Орхидеи». Фабрика соорудила сотни небольших планетоходов, разбежавшихся по поверхности планеты, и десятки планеров на солнечных батареях, обеспечивавших вид с воздуха и связь планетоходов с базой.

— Ущипни меня: я должен убедиться, что все это реально, — попросил Цин.

Айкет легко прикоснулась к его руке. Схема их телеприсутствия предусматривала виртуальные контакты, однако оба они были лишены подлинного тактильного восприятия. Действие пробудило в Айкет дремотное ощущение дежа вю; они и на самом деле ступили из имитатора на поверхность реального мира.

Необходимо было, чтобы «Цветок» рассказал им о последних открытиях; они отстали от них на сорок лет: двадцать лет информация шла отсюда к Земле, и двадцать лет, ничего не ощущая, находились в полете они сами. «Цветок» успел за это время собрать немало подробностей о геологической истории Обязанности. При наличии тектоники плит здесь не было воды, а поверхность планеты оказалась старше земной, но уступала в древности Луне.

Айкет ощутила легкое смятение; хотя наблюдения с помощью телескопов не сделали излишним полет «Цветка Орхидеи», однако для них с Цином работы здесь практически не оставалось. Любые научные занятия неминуемо превратятся в туристическое путешествие к природному чуду…

Цин расхохотался:

— Двадцать дурацких световых лет! Интересно, сколько же лет надо, чтобы пройти это расстояние пешком? Им следовало постараться, чтобы испугать нас сильнее.

Айкет положила руку ему на плечо. Она и сама ощущала некое экзистенциальное головокружение, однако сомневалась, что они хоть в чем‑то рискуют. Конечно, потрачено сорок лет, но с этим следует смириться.

— Что плохого может здесь с нами случиться? — спросила она. — Если что‑то пойдет не так, там, на Земле, просто пробудят твое тело.

Цин неторопливо кивнул:

— Однако твой мозг изрезали на куски, не так ли?

— Ты меня знаешь, я люблю дешевизну. — Неразрушающее сканирование было много дороже, а «Камуш» оплачивал отнюдь не любые расходы. — Однако они могут загрузить резервный файл в протез мозга.

— Если его не прогрызет очередной компьютерный вирус.

— Я договорилась, что в склеп положат физическую копию.

— Но как насчет этой мелкой наномашинерии?

— Тогда мы с тобой останемся здесь единственными уцелевшими.

Тела их не нуждались в защите от стихий, однако «Цветок» построил для них небольшой домик — ради поддержания духа. Пока они вместе осматривали спартанские комнатки, Цин как будто бы успокоился: он ведь говорил на Земле, что ничего более трудного, чем условия пребывания на Луне, им не грозило. Еда могла стать слишком сложным занятием, и Айкет отказалась от программы, которая должна была наделить ее убедительными симуляциями ежевечерних пиршеств из пяти блюд.

Ознакомившись во всех подробностях с базовым лагерем и совершив перед камерами сеанс связи в стиле Армстронга ради рекламы, они потратили целое утро на прогулку по усыпанной гравием равнине. Фиолетовая череда далеких гор растворялась в тумане, но Айкет не стала требовать у «Цветка» подробное аэрофотоизображение. Они вполне могут исследовать эти горы сами, самостоятельно открыть для себя новый край. Стремление оказаться первооткрывателем, первой парой глаз и рук, первым осмыслившим информацию разумом, было непреодолимым, и следовало отыскать способ утоления его без самообмана и шарад.

Движимое атомным приводом тело Айкет не нуждалось в отдыхе, однако в полдень она остановилась и, скрестив ноги, уселась на почву.

Цин присоединился к ней. Айкет посмотрела на голые скалы, на нежные краски неба, на далекий горизонт.

— Двадцать световых лет, говоришь? — произнесла она. — А я рада, что мы проделали этот путь.

* * *

Дни их были полны мелких вызовов и небольших открытий. Чтобы перебраться через горный хребет, им потребовалось некоторое искусство, здравое суждение и много желания; а чтобы понять происхождение каждого обточенного ветрами скального выступа, необходимо было проявить сильное визуальное воображение, a также владение основными принципами геологии.

Тем не менее, пока они взбирались по предательскому и сыпучему склону очередного холма, Айкет задумалась: не миновали ли они высшей точки познания, доступной человеческому роду? Скромная скорость и дальность полета «Зернышка Орхидеи» так и остались непревзойденными; гигантские телескопы не обнаружили признаков жизни в радиусе сотни световых лет от Земли, не давая тем самым никаких оснований для запуска нового зонда. Переход в стадию виртуального существования с каждым годом становился все более дешевым: это облегчало путь к звездам, но дома находилась тысяча более соблазнительных альтернатив. Если можно закачать жизнь, полную экзотических переживаний в увенчанный подлинным блаженством час реального времени, кто откажется от роскошных десятилетий ради прогулки по унылой равнине далекого мира? На основании полученных телескопами изображений уже появились видеоигры, в которых люди сражались с немыслимыми чудовищами той же планеты.

— А что ты собираешься делать, когда вернешься домой? — спросила она в тот вечер у Цина. Они ничего не прихватили из базового лагеря и потому просто уснули под звездами.

— Наверное, вернусь к работе. — Цин был владельцем собственной достаточно успешной инженерной консультации. Точнее, успешной настолько, что его предприятие, по сути дела, и не нуждалось в нем. — А что еще остается? Мне неинтересно лизать задницу компьютеру и изображать при этом небесное блаженство… А чем займешься ты?

— Не знаю. Я ушла от дел… и радовалась этому. Ждать смерти, наверное.

Впрочем, это было не совсем так.

Цин помолчал и заметил:

— Эти горы… которые мы только что пересекли… они не самые высокие на этой планете.

— Я знаю.

— Вершины других уходят в космос…

Атмосфера Обязанности была жидковата уже на поверхности, и Айкет не имела причин сомневаться в том, что сказал Цин.

— Ну и что же?

Цин наделил ее странной улыбкой:

— С такой горы электромагнитная пушка может отправить блок наномеханизмов на Терпение.

Планетка Терпение, масса — треть Обязанности, собственной атмосферы не имеет.

— И зачем нам это?

— Высокий вакуум, релятивистские скорости пуска. Начатое нами дело не должно остановиться на этом месте.

Айкет внимательно вгляделась в его лицо, пытаясь понять, серьезно ли он говорит.

— По‑твоему, «Цветок» даст нам все необходимое? Откуда нам знать, каким образом его запрограммировали специалисты «Камуша»?

— Я проверял нанооборудование еще в Океане Бурь. И знаю, что нужно сделать, чтобы «Цветок» дал нам все необходимое.

Айкет обдумала предложение.

— Но разве мы знаем, как правильно описать все, что нам нужно? И как определить новую цель? Как спланировать всю миссию? В подготовке полета «Зернышка Орхидеи» не одно десятилетие принимали участие несколько тысяч человек!

— Нам нужны телескопы, вычислительные машины. Шаг за шагом мы можем проложить свой путь в космосе. Давай посмотрим, насколько далеко мы сумеем зайти за три месяца. И если мы разрешим все остальные проблемы, то, быть может, сумеем сделать еще один шаг — построить семя, которое будет создавать свою копию на месте прибытия, запускать дальше пару собственных семян.

Айкет, рассердившись, вскочила на ноги:

— Только без меня! У нас нет никакого права рассылать бездумные репликаторы во все стороны. Если кто‑то на Земле пожелает последовать за семенем и, оказавшись на месте, захочет отправиться дальше, это его дело, но я не жажду затеять самоподдерживающуюся цепную реакцию, которая колонизирует Галактику, пока люди сидят по домам и играют в видеоигры.

Поднявшись, Цин сделал умиротворяющий жест:

— Погоди, не кипятись! Я просто размышлял… Правда заключается в том, что мы положим новое начало еще до того, как придет пора отправляться домой. Но лучше попробовать, чем три месяца впитывать в себя окружающие пейзажи.

Насторожившись на пару минут, Айкет с облегчением рассмеялась:

— Действительно. Ты прав. Пусть этими скалами занимаются на Земле настоящие геологи, а я уже сыта по горло камнями.

Не дожидаясь рассвета, они немедленно повернули к лагерю.

Когда они приблизились к горе, Цин сказал:

— Мне казалось, что, явившись сюда, я испытаю чувство великого свершения, когда увижу собственными глазами итоги дела всей своей жизни. А теперь… если я хочу, чтобы потомки действительно благословили меня, то наше дело никогда не должно завершиться.

Остановившись, Айкет подняла руку с воображаемым бокалом:

— За грядущие поколения. За то, чтобы они всегда начинали труды, у которых не может быть конца.

Перевод: Ю. Соколов

ТЁМНЫЕ ЦЕЛЫЕ

Аннотация:

(Dark Integers) — 2007 год.

Рядом с нами находится иная вселенная, в которой обитают разумные существа и действуют другие законы математики. О существовании параллельного мира знают трое учёных, и это знание может привести к началу самой странной войны — войны, разрушающей основы точных наук.

Доброе утро, Бруно. Как там погода в Скудоземье? Экранная аватара моего собеседника выглядела как тор с тремя отверстиями, чередующимися с треугольниками и бесконечно выворачивающийся наизнанку. По безупречным интонациям синтезированного мужского голоса невозможно было угадать, откуда родом мой визави, однако было понятно, что его родной язык не английский. Я выглянул в окно своего домашнего офиса, на кусочек голубого неба и зеленеющие сады тенистого тупичка Вест‑Райд. Сэм всегда говорил «доброе утро», независимо от времени суток, но сейчас действительно было только начало одиннадцатого утра, и тихий пригород Сиднея купался в солнечном сиянии и пении птиц.

— Отличная, — ответил я. — Жаль только, что я прикован к столу. С той стороны последовала длительная пауза, и я стал гадать, уж не исказил ли переводчик идиому, создав впечатление, что я закован в наручники безжалостным врагом, который все же оставил мне возможность пользоваться программой для общения.[46] Потом Сэм сказал:

— Я рад, что ты сегодня не отправился на пробежку. Я уже пытался связаться с Элисон и Юэнем, но они оказались недоступны. Если бы я тебя не застал, могли бы возникнуть проблемы с некоторыми из моих коллег — их трудно сдерживать.

На меня накатила волна тревоги вперемешку с возмущением. Я отказался носить iWatch, чтобы меня не могли достать все 24 часа в сутки. Я математик, а не акушерка. Возможно, еще и дипломат‑любитель, но пусть даже мы с Элисон и Юэнем не перекрываем полностью временные зоны, Сэму, чтобы связаться с любым из нас, достаточно подождать лишь несколько часов.

— Я и не предполагал, что тебя окружают горячие головы, — ответил я. — Что за срочность?

Надеюсь, что переводчик сможет передать резкие интонации моего голоса. Именно коллеги Сэма обладали боевой мощью и всеми ресурсами, и уж им‑то не следовало шарахаться от любой тени. Действительно, мы однажды попытались их уничтожить, но это была совершенно невинная забава, к тому же более десяти лет назад.

— Похоже, кто‑то с твоей стороны перепрыгнул границу, — сообщил Сэм.

— Перепрыгнул?

— Насколько мы можем судить, никакая траншея границу не пересекала. Но несколько часов назад кластер теорем на нашей стороне начал подчиняться вашим аксиомам.

Я был ошеломлен:

— Изолированный кластер? Без каких‑либо ответвлений, ведущих к нам?

— Если они и есть, мы не смогли их обнаружить.

Я задумался.

— Возможно, это было естественное событие? Короткая волна фонового шума через границу, которая оставила в память о себе что‑то вроде лужи после отлива.

— Кластер для этого слишком велик, — возразил Сэм. — Вероятность такого события исчезающе мала.

Числа проникли через информационный канал, тут он был прав.

Я потер веки кончиками пальцев. И внезапно почувствовал себя очень уставшим. Я полагал, что наша старая немезида — «Индустриальная алгебра» — уже давно отказалась от преследования. Они больше не предлагали взятки и не посылали наемников, пытавшихся меня запугать, и я предположил, что они наконец‑то списали дефект как мистификацию или мираж и вернулись к своему основному бизнесу — помогать военным всего мира убивать и калечить людей все более изощренными способами.

Может, это и не ИА. Мы с Элисон впервые обнаружили дефект — набор противоречивых арифметических результатов, которые обозначали границу между нашей математикой и версией, лежащей в основе мира Сэма — с помощью большого объема вычислений, который мы провели через Интернет с привлечением тысяч добровольцев, отдававших нам машинное время, когда их домашние компьютеры не были загружены.[47] Когда мы закрыли этот проект, сохранив наше открытие в секрете, чтобы ИА не нашла способ превратить его в оружие, несколько участников обиделись и предлагали продолжить исследования. Они довольно легко могли бы написать собственный софт, адаптируя те же базовые программы с открытым кодом, которыми воспользовались я и Элисон, но трудно представить, как они сумели собрать достаточно сторонников, не начав кампанию общественной поддержки.

— Я не способен дать этому немедленное объяснение, — сказал я. — Могу лишь обещать, что проведу расследование.

— Понимаю, — ответил Сэм.

— У вас нет собственных предположений?

Когда мы с Элисон десять лет назад использовали в Шанхае суперкомпьютер «Сияющий», чтобы предпринять длительную атаку на дефект, математики «той стороны» ухватили детали нашего невольного нападения достаточно ясно, чтобы послать струю альтернативной математики обратно через границу с ювелирной точностью, ударив только по нам троим.

— Если бы кластер оказался с чем‑то соединен, мы смогли бы пройти по этому следу, — сказал Сэм. — Но изолированный кластер не ведет никуда. Вот почему мои коллеги так озабочены.

— Да.

Я все еще надеялся, что случившееся обернется недоразумением — математическим эквивалентом стаи птиц, чье радарное эхо случайно оказалось похоже на что‑то более зловещее, — но до меня наконец‑то стала доходить вся серьезность ситуации.

Обитатели «той стороны» были миролюбивы настолько, насколько дружелюбны добрые соседи, но если их математическая инфраструктура подвергалась угрозе, они оказывались перед реальной перспективой уничтожения. Однажды они защитили себя, но проявили большую сдержанность только потому, что смогли проследить источник угрозы и понять ее природу. Они не уничтожили напавших — то есть нас, — не погубили Шанхай, не выбили основание из‑под нашей Вселенной.

Новая же атака не была непрерывной, однако никто не знал ее источник, не ведал, что она могла предвещать. Я полагал, что наши соседи сделают не больше необходимого, чтобы гарантировать свое выживание, но если их вынудят нанести ответный удар вслепую, то у них может не оказаться иного способа, кроме как превратить наш мир в пыль.

* * *

Шанхайское время только на два часа отставало от Сиднея, но Юэнь все еще не вышел на связь. Я послал ему мейл — и копию для Элисон, хотя в Цюрихе середина ночи, и она наверняка будет спать еще часа четыре или пять. Все мы имели программы, обеспечивающие связь с Сэмом, мы контролировали и модифицировали небольшие участки дефекта, изменяя горстку зыбко уравновешенных арифметических истин и перемещая границу между двумя системами назад и вперед, чтобы закодировать каждый переданный бит. Наша троица тоже могла бы общаться друг с другом таким же образом, но, подумав, мы решили, что обычная криптография — более надежный способ скрыть нашу тайну. Простого факта, что данные во время сеанса связи поступают словно ниоткуда, вполне хватило бы, чтобы вызвать подозрение. Поэтому мы зашли настолько далеко, что даже написали программу, которая посылала в Сеть пакеты фальшивых данных, маскируя наши беседы с Сэмом. Теперь любой, кроме самых упорных и технически продвинутых соглядатаев, пришел бы к выводу, что Сэм обращается к нам из Интернет‑кафе в Литве.

Ожидая, пока отзовется Юэнь, я тщательно просматривал файлы, в которых моя поисковая программа‑агент сохраняла результаты с граничной релевантностью, и задавался вопросом, не мог ли какой‑либо просчет в заданных агенту критериях поиска оставить меня в «мертвой информационной зоне». Если бы кто угодно и где угодно объявил о намерении выполнить некие вычисления, которые могут вывести их на дефект, то известие об этом уже через несколько секунд было бы выведено у меня мигающими красными буквами во весь экран. Допустим, большинство организаций с необходимыми вычислительными ресурсами секретны по своей природе, но у них вряд ли есть мотивы развлекаться таким безумным трюкачеством. «Сияющий» был списан в утиль еще в 2012 году. В принципе, различные агентства национальной безопасности и даже несколько ориентированных на информационные технологии фирм ныне имеют достаточно кремниевых мозгов, чтобы отыскать дефект, если бы у них действительно появилось такое желание. Но, насколько мне было известно, Юэнь, Элисон и я оставались единственными людьми в мире, которые были уверены в его существовании. «Черных бюджетов» даже наиболее расточительных правительств и глубоких карманов даже самых богатых магнатов все же недостаточно, чтобы швырять деньги на поиски дефекта ради любопытства или по прихоти.

В программе связи выскочило окошко с лицом Элисон. Выглядела она помятой.

— У тебя который час по местному?

— Еще рано. У Лауры живот болит.

— Понятно… Можешь говорить?

— Да, сейчас она заснула.

Мой мейл был кратким, поэтому я сообщил ей подробности. Какое‑то время Элисон молча размышляла, откровенно зевая.

— Единственное, что мне приходит в голову, это слухи, которые я услышала на конференции в Риме месяца два назад. Это была дошедшая до меня через четвертые руки история о каком‑то парне из Новой Зеландии, который полагает, что нашел способ проверить фундаментальные законы физики, делая вычисления в теории чисел.

— Это дурацкая случайность или… что?

Элисон потерла виски, словно пытаясь усилить приток крови к мозгу.

— Не знаю. То, что я слыхала, слишком неопределенно, чтобы делать выводы. Думаю, он не пробовал это где‑нибудь опубликовать и даже не упоминал в блогах. Наверное, он всего‑навсего рассказал нескольким людям, а один из них, должно быть, счел подобное слишком забавным, чтобы держать рот на замке.

— Ты знаешь, как его зовут?

Элисон отошла от камеры и порылась в столе.

— Тим Кэмпбелл, — сообщила она и тут же прислала копию своих заметок. — У него есть серьезные работы по комбинаторике, алгоритмической сложности, оптимизации. Я пошарила в сети, но не отыскала ни одного упоминания этой странной темы. Собиралась послать ему мейл, но все руки не доходили.

Я мог понять почему — это примерно совпало со временем рождения Лауры.

— Рад, что ты все еще участвуешь во многих конференциях «живьем». В Европе это делать легче, там все близко.

— Ха! Не рассчитывай, что так и будет продолжаться, Бруно. Тебе, возможно, тоже придется когда‑нибудь затолкать свою толстую задницу в самолет.

— А как насчет Юэня?

Элисон хмурилась:

— Разве я не сказала? Он уже несколько дней в больнице. Пневмония. Я говорила с его дочерью, он не в лучшей форме.

— Очень жаль.

Элисон была намного ближе к Юэню, чем я — он был научным руководителем ее докторской диссертации, и познакомилась она с ним задолго до событий, которые нас связали.

Юэню было почти восемьдесят. Это не так уж много для китайца из среднего класса, которому по карману хорошее медицинское обслуживание, но он тоже смертен.

— Может быть, мы сумасшедшие, раз пытаемся делать все сами?

Она знала, что я подразумевал: общение с Сэмом, контроль границы, попытки сохранить диалог двух миров и удержать их разделенными, в целости и безопасности.

— А какому правительству ты бы это доверил? — возразила Элисон. — Есть ли такое, что не провалит все дело? Не попытается эксплуатировать ситуацию?

— Таких нет. Но какова альтернатива? Ты передашь эстафету Лауре? Кейт не хочет иметь детей. И что мне остается? Выбрать наугад какого‑нибудь молодого математика, чтобы назначить его своим преемником?

— Надеюсь, не наугад.

— Хочешь, чтобы я дал объявление? «Кандидат должен быть специалистом по теории чисел, знаком с трудами Макиавелли и иметь полный комплект всех сезонов „Западного крыла“»?[48]

Она пожала плечами:

— Когда настанет время, найди какого‑нибудь компетентного парня, которому ты сможешь доверять. Это равновесие: чем меньше посвященных, тем лучше.

— И так будет продолжаться из поколения в поколение? Наподобие тайного общества? Орден «Рыцарей арифметической несовместимости»?

— Над геральдикой я подумаю.

Нам требовался план получше, но сейчас обсуждать некогда.

— Я свяжусь с этим Кэмпбеллом и сообщу тебе о результате, — пообещал я.

— Хорошо. Удачи. — Ее веки начали опускаться.

— Береги себя.

Элисон устало улыбнулась:

— Ты так сказал, потому что тебя это волнует или потому что не хочешь остаться единственным хранителем Грааля?

— Разумеется, и то, и другое.

* * *

— Мне надо завтра лететь в Веллингтон.

Кейт опустила вилку со спагетти, уже поднесенную к губам, и озадаченно нахмурилась:

— Мог бы предупредить заранее.

— Да мне самому не хочется. Заказ для Банка Новой Зеландии. Надо сделать кое‑что на месте с их защищенным компьютером. Они никому не дают доступ по сети.

Она нахмурилась сильнее:

— Когда ты вернешься?

— Пока не знаю. Может быть, только в понедельник. Большую часть работы я, наверное, смогу доделать завтра, но есть кое‑что, позволенное ими только в выходные, когда филиалы не подключены к сети. И я пока не знаю, придется ли ждать выходных.

Я не любил ей лгать, но уже привык. Когда мы с ней познакомились, всего лишь спустя год после Шанхая, у меня еще побаливал шрам на руке — в том месте, где один из нанятых «Индустриальной алгеброй» головорезов пытался вырезать из моего тела имплантированную микросхему для хранения данных. После того как наши с Кейт отношения стали глубже, наступил момент, когда я принял решение: независимо от того, насколько близки мы станем, для нее же будет безопаснее, если она никогда и ничего не узнает о дефекте.

— Они не могли бы нанять кого‑то из местных? — предложила она. Вряд ли в ней проснулась подозрительность, но она была определенно раздражена. Кейт работала в больнице посменно, и только каждые вторые выходные были нерабочими; сейчас как раз и приближались такие. Мы ничего определенного не планировали, но обычно старались провести время вместе.

— Наверняка могли бы, но трудно найти кого‑то срочно. А я не могу отказаться, иначе они разорвут контракт. Это лишь одни выходные, а не конец света.

— Нет, не конец света. — Наконец‑то она снова подняла вилку.

— Соус хороший?

— Восхитительный, Бруно. — Ее тон ясно давал понять, что никаких кулинарных усилий не хватит, чтобы компенсировать ее огорчение, так что я могу и не утруждаться.

Я смотрел, как она ест, а внутри меня рос странный комок. Не такие ли чувства испытывали шпионы, когда лгали семьям о своей работе? Но моя тайна больше походила на нечто, зародившееся в палате психиатрической клиники. Мне доверено обеспечить соблюдение договора, который я и двое друзей заключили с невидимым призрачным миром, существующим рядом с нашим. Тот мир совсем не враждебен, но наше соглашение — важнейшее в человеческой истории, потому что любая сторона может уничтожить другую настолько сокрушительно, что ядерный холокост по сравнению с таким ужасом покажется булавочным уколом.

* * *

Университет штата Виктория находился в пригороде на вершине холма, взирающего на Веллингтон. Я сел в кабинку фуникулера и прибыл как раз вовремя на послеобеденный пятничный семинар. Ухитриться получить приглашение, чтобы прочитать здесь доклад, было бы трудно, гораздо легче оказалось получить разрешение посетить семинар в качестве слушателя. Хотя я не занимался научными исследованиями уже почти двадцать лет, моей старой докторской степени и струйки публикаций, пусть даже отдаленно связанных с темой семинара, все еще хватало, чтобы сделаться гостем.

Я надеялся и одновременно сомневался, что Кэмпбелл посетит семинар — тема была далека от его собственных исследований, как официальных, так и нет, — поэтому с облегчением увидел его среди присутствующих, узнав по фотографии с факультетского сайта. Я послал ему мейл сразу после разговора с Элисон, но получил в ответ вежливый отказ: он признал, что работа, о которой я услышал, имеет некоторое отношение к печально известному поиску, начатому когда‑то мной и Элисон, но он не готов сделать достоянием публики собственные методы.

Я просидел целый час на семинаре «Моноиды и теории контроля», стараясь обращать достаточно внимания на выступления, чтобы потом не выставить себя дураком, если организатор семинара спросит, почему именно эта тема меня настолько увлекла, что я ради нее прервал свой «туристический отпуск». Когда семинар закончился, слушатели разделились на два потока: один направился к выходу, а другой в соседнюю комнату, где предлагали закуски. Я видел, что Кэмпбелл выбрал свежий воздух, и не смог придумать ничего лучше, как подойти к нему достаточно близко, чтобы окликнуть, не привлекая внимания.

— Доктор Кэмпбелл?

Он обернулся и обвел взглядом комнату, вероятно, ожидая увидеть одного из своих студентов, желающих попросить об отсрочке сдачи задания. Я поднял руку и подошел к нему.

— Бруно Констанцо. Я вчера послал вам мейл.

— Конечно. — Кэмпбелл оказался худым и бледным мужчиной чуть старше тридцати. Он пожал мне руку, но выглядел явно озадаченным. — Вы не упоминали, что находитесь в Веллингтоне.

Я махнул рукой:

— Хотел написать, но передумал, чтобы не показаться бесцеремонным.

Я не произнес вслух, а просто дал ему самому сделать вывод, что отношусь ко всей той чепухе, о которой ему написал, столь же двойственно, как и он. Однако раз уж судьба нас свела, глупо не использовать этот шанс, так ведь?

— Я как раз собирался отведать знаменитых местных лепешек, — сообщил я. — В извещении о семинаре их расписывали как нечто особенное. Вы не заняты?

— Хм‑м… Только обычная бумажная работа. Пожалуй, она может и подождать.

Пока мы шли в чайную комнату, я болтал о своих планах на отпуск. Мне еще не доводилось бывать в Новой Зеландии, поэтому я дал ему понять, что большая часть маршрута у меня еще впереди. Местная география и дикая природа интересовали Кэмпбелла столь же мало, как и меня, и чем больше показного энтузиазма я выказывал, тем более отсутствующим становился его взгляд. Как только стало ясно, что он не собирается подвергать меня перекрестному допросу о самых живописных точках пеших маршрутов, я взял намазанную маслом лепешку и резко сменил тему разговора.

— Дело в том, что вы, как я слышал, разработали более эффективную стратегию для поиска дефектов. — Я едва не проговорился и не сказал «дефекта», потому что уже очень давно не говорил о нем так, словно он все еще гипотетический. — Вы знаете о том, какие вычислительные возможности нам с доктором Тайэрни пришлось наскребать с миру по нитке?

— Конечно. Я был еще выпускником, но слышал о вашем поисковом проекте.

— А вы не были одним из наших добровольцев? — Я проверил все списки участников, его там не было, но анонимная регистрация тоже разрешалась.

— Нет. Меня эта идея не увлекла. В то время.

Выглядел он при этом более смущенным, чем следовало бы при воспоминании о том, что он не одолжил нам ресурсы своего компьютера двенадцать лет назад. Я начал подозревать, что он был одним из тех, кто счел выдвинутую мной и Элисон ироническую гипотезу попросту дурацкой. Мы никогда не просили относиться к нам серьезно и даже поместили на нашем сайте ссылки на все достойные биомедицинские вычислительные проекты, чтобы люди знали: есть намного лучшие способы потратить свободные вычислительные ресурсы своих компьютеров — но даже несмотря на это, некоторые напыщенные математически‑философские ничтожества гневно брызгали слюной по поводу явной дерзости и наивности нашей гипотезы. И пока события не обрели серьезный оборот, развлекательная ценность этой негативной реакции сама по себе оправдывала наши усилия.

— Но теперь вы ее каким‑то образом усовершенствовали? — поинтересовался я, старательно давая ему понять, что, если он меня и превзошел, то меня это нисколько не огорчит. В конце концов, гипотезу высказала Элисон… Что же касается алгоритма поиска, я написал его на скорую руку как‑то в воскресенье днем — в шутку, чтобы ответить на блеф Элисон. А она отослала мне новую порцию и настояла, чтобы мы выпустили все это в свет.

Кэмпбелл огляделся, проверяя, кто нас может услышать, но потом до него, наверное, дошло, что раз новости уже достигли Сиднея через Рим и Цюрих, то битва за сохранение его репутации, не запятнанной в Веллингтоне, скорее всего, проиграна.

— Вы и доктор Тайэрни предположили, что случайные процессы в ранней Вселенной могли включать доказательства взаимно противоречащих теорем о целых числах, — сказал он. — Идея состояла в том, что никакие вычисления для выявления этой несовместимости пока еще не производились. Это правильное краткое изложение?

— Конечно.

— Но тут для меня возникает проблема: я не вижу, как это могло привести к несовместимости, которую можно обнаружить здесь и сейчас. Если физическая система А доказывает теорему А, а физическая система Б доказывает теорему Б, то могут существовать различные области Вселенной, подчиняющиеся различным аксиомам — но не так, как будто существует некий универсальный учебник математики, летающий за пределами пространства‑времени и включающий все когда‑либо доказанные теоремы, с которым наши компьютеры советуются, чтобы решить, как себя вести. Поведение классической системы определяется ее собственным и конкретным причинным прошлым. Если мы — потомки области Вселенной, которая доказала теорему А, наши компьютеры должны быть идеально приспособлены к опровержению теоремы Б, независимо от того, что случилось непонятно где четырнадцать миллиардов лет назад.

Я глубокомысленно кивнул:

— Я вижу, куда вы клоните.

Если вы не собирались полностью соглашаться с учением Платона, где имелся своего рода воображаемый учебник, содержащий вечные математические истины, то его полусырая версия, согласно которой эта книга изначально была пустой и заполнялась строчка за строчкой по мере проверки различных теорем, представлялась компромиссом худшего рода. Более того, когда «та сторона» позволила в Шанхае мне, Юэню и Элисон на несколько минут заглянуть в их математику, Юэнь заявил, что поток математической информации действительно подчиняется локальности Эйнштейна; нет никакой универсальной книги истин, а есть лишь записи о событиях прошлого, ползущие по Вселенной со скоростью света или меньше, которые смешиваются и конкурируют.

Но я, однако, не мог сказать Кэмпбеллу, что не только совершенно точно знаю, как один и тот же компьютер может доказать и теорему, и ее отрицание, но и то, что в зависимости от порядка, в каковом проводятся вычисления, он может иногда даже перемещать границу, за которой один набор аксиом уже не работает и сменяется другим.

— И все же вы до сих пор полагаете, что имеет смысл поискать эту несовместимость? — осведомился я.

— Да, — признал он. — Хотя я пришел к этой идее, используя совершенно иной подход. — Помолчав, он взял лепешку с ближайшего стола. — Один камень, одно яблоко, одна булочка. Мы ясно представляем, что подразумеваем под этими фразами, хотя каждая из них может воплощаться примерно десятью в тридцатой степени слегка различающимися конфигурациями материи. Моя «одна лепешка» — это не то же самое, что ваша «одна лепешка».

— Согласен.

— Вы знаете, как в банках подсчитывают большие количества наличных денег?

— Взвешивая их? — Вообще‑то, имелись и другие способы перекрестной проверки, но я видел, куда он клонит, и не захотел отвлекать мелочными придирками.

— Правильно. Допустим, мы попробовали сосчитать тем же способом лепешки: взвесили некоторое их количество, разделили на какую‑то номинальную величину и округлили до ближайшего целого числа. Вес любой отдельной лепешки варьирует настолько, что вы можете в результате получить версию арифметики, отличающуюся от нашей. Если вы «сосчитали» две отдельные партии, затем смешали их и «подсчитали» вместе, то нет никакой гарантии, что результат совпадет с обычным процессом суммирования целых чисел.

— Ясно, что гарантии нет, — согласился я. — Но цифровые компьютеры не работают на лепешках и не подсчитывают биты, взвешивая их.

— Потерпите немного, — ответил Кэмпбелл. — Аналогия не из лучших, но я не настолько сумасшедший, как следует из моих слов. Предположим теперь, что вес, называемое нами «одна вещь», имеет огромное количество возможных конфигураций, которые мы или сознательно игнорируем, или же буквально неспособны различить. Даже нечто столь простое, как электрон в определенном квантовом состоянии.

— Теперь вы говорите о скрытых переменных?

— В каком‑то смысле да. Вы знаете о моделях Джерарда Хуфта для детерминированной квантовой механики?

— Только смутно, — признал я.

— Он постулировал полностью детерминированные степени свободы по шкале Планка[49] с квантовыми состояниями, соответствующими классам эквивалентности, содержащим много различных возможных конфигураций. Более того, все обычные квантовые состояния на атомных уровнях будут сложными суперпозициями тех изначальных состояний, что позволят ему обходить неравенства Белла.

Я слегка нахмурился. Картину я более или менее представил, но придется прочитать статьи Хуфта.

— В некотором смысле детальная физика не так важна, пока вы признаете, что «одна вещь» может не всегда быть точно такой же, как другая «одна вещь», независимо от вида объектов, о которых мы говорим, — продолжил Кэмпбелл. — С учетом этого предположения физические процессы, которые кажутся строго эквивалентными при различных арифметических операциях, могут оказаться не такими надежными, как можно подумать. При взвешивании лепешек просчеты теории очевидны, но я говорю о потенциально более тонких результатах неверного понимания фундаментальной природы материи.

— Гм‑м. — Хотя было маловероятно, что кто‑либо из тех, кому Кэмпбелл доверился, отнесся к этим предположениям так же серьезно, как я, мне не только не хотелось произвести на него впечатление слабого противника, но я честно не представлял, имеет ли что‑нибудь из сказанного хоть малейшую связь с действительностью.

— Интересная идея, но я все еще не вижу, как она может ускорить охоту на несовместимости.

— У меня есть набор моделей, — пояснил он, — которые ограничены необходимостью согласовываться с некоторыми из идей Хуфта о физике, а также необходимостью сделать арифметику почти совместимой для очень широкого диапазона объектов. От нейтрино до скоплений галактик базовая арифметика, включающая виды чисел, с которыми мы можем столкнуться в обычных ситуациях, должна работать обычным образом. — Он рассмеялся. — Ведь это мир, в котором мы живем, правильно?

Живут — некоторые из нас…

— Да.

— Но интересно, что я вообще не могу заставить физику работать, если арифметика в конечном итоге не «перекашивается» — если не возникают трансастрономические числа, при которых физические представления больше не стыкуются с арифметикой в полной мере. И каждая из моих моделей позволяет предсказывать — более или менее точно, — где эти эффекты могут проявляться. Начав с фундаментальных физических законов, я могу вывести последовательность вычислений с большими целыми числами, которые должны выявить несогласованность, и для этого хватает обычного компьютера.

— Что приведет вас прямо к дефекту, без необходимости проводить поиск. — Я произнес «дефект» в единственном числе, но теперь это уже не имело значения.

— Теоретически. — Кэмпбелл слегка покраснел. — То есть, вы сказали, «без поиска», но он все же нужен, только в гораздо меньшем масштабе. В моих моделях все еще есть свободные параметры, и потенциально нужно проверить миллиарды возможностей.

Я широко улыбнулся, гадая, не кажется ли выражение моего лица таким же фальшивым, как и мои чувства:

— Но пока безуспешно?

— Да. — Кэмпбелл опять засмущался и оглянулся, проверяя, не подслушивают ли нас.

Он лжет? Держит результаты в секрете, пока не сможет проверить их еще миллион раз, а затем решить, как лучше всего объяснить их коллегам‑скептикам и непонимающему миру? Или сделал нечто такое, что бросило маленькую гранату в мир Сэма, но зарегистрировалось в компьютере Кэмпбелла как самая обычная арифметика, не оставив даже намека на то, что он пересек границу? В конце концов, набор атакующих теорем подчинялся нашим аксиомам, поэтому Кэмпбелл, возможно, смог заставить их проделать это, даже не подозревая, что раньше они им не подчинялись. Его идеи были явно близки к цели — и я больше не мог верить, что это всего лишь совпадение, — но в его теории, похоже, не было места для того, что я знал как факт: арифметика была не просто непоследовательной, она была динамической. Можно взять ее противоречия и перегонять их с места на место, как вздутие на ковре.

— Части процесса сложно автоматизировать, потому что необходимо вручную настраивать поиск для каждого широкого класса моделей, — пояснил Кэмпбелл. — Я занимаюсь этим только в свободное время, поэтому все возможности я исследую еще не скоро.

— Понятно.

Если все его вычисления пока нанесли лишь один удар по «той стороне», то вероятно, что и остальные пройдут без инцидентов. Он опубликует отрицательный результат, исключающий мало кому понятный класс физических теорий, и жизнь продолжится нормально по обе стороны границы несовместимости.

И какой бы из меня получился инспектор по вооружению, если бы я положился на такую радужную перспективу?

Кэмпбелл опять засуетился, как будто его звали административные обязанности. Я сказал:

— Хорошо бы обсудить все это еще раз, коль уж подвернулась такая возможность. Вы заняты сегодня вечером? Я остановился в туристическом общежитии в центре города, но, может быть, вы посоветуете ресторан где‑нибудь поблизости?

Он мгновение поколебался, но потом инстинктивное гостеприимство взяло верх над скрытностью:

— Я поговорю с женой. Мы не любим рестораны, но я все равно буду сегодня вечером готовить, и мы с удовольствием примем вас.

* * *

Дом Кэмпбелла находился в пятнадцати минутах ходьбы от кампуса. По моей просьбе мы завернули по пути в винный магазин, чтобы я смог купить к столу две бутылки вина. Когда я входил в дом, моя рука задержалась на дверной раме, оставив маленькое устройство, которое поможет, если мне понадобится в будущем нанести незваный визит.

Бриджит, жена Кэмпбелла, была химиком‑органиком и преподавала в том же университете. Разговор за обедом шел о факультетском начальстве, бюджетах, заявках на гранты, и я, хотя уже давно расстался с академическим миром, вполне мог сочувственно реагировать на проблемы и заботы этой четы. Хозяева следили, чтобы мой бокал не пустовал.

Когда мы закончили есть, Бриджит извинилась и вышла, чтобы позвонить матери, которая жила в городке на острове Южный. Кэмпбелл повел меня в кабинет и включил лэптоп с потертыми клавишами, которому было, наверное, лет двадцать. Во многих семьях имелись компьютеры вроде этого: взаимодействовать с новомодными и пожирающими ресурсы программами они уже не могли, но все еще отлично работали с оригинальной операционной системой.

Набирая пароль, Кэмпбелл повернулся ко мне спиной, а я из осторожности демонстративно даже не смотрел в его сторону. Потом он открыл в редакторе какие‑то файлы на языке С++ и пролистал на экране части файла со своим алгоритмом поиска.

У меня закружилась голова, но не от вина — я заранее принял средство для протрезвления, которое продается без рецепта и превращает этанол в глюкозу и воду быстрее, чем любой организм способен его усвоить. Я горячо надеялся, что «Индустриальная алгебра» действительно забросила преследование — ведь если я сумел за полдня настолько подобраться к тайнам Кэмпбелла, то ИА могла бы еще до конца месяца выйти на фондовую биржу с альтернативной арифметикой, а вскоре после этого предлагать Пентагону оружие, созданное на ее базе.

У меня нет фотографической памяти, да и Кэмпбелл все равно показывал только фрагменты. Вряд ли он меня намеренно дразнил — он лишь хотел показать, что у него есть нечто конкретное, что все его утверждения о физике масштабов шкалы Планка и стратегии направленного поиска — не пустой звук.

— Подождите! Что это? — воскликнул я. Он перестал нажимать на PAGE DOWN, и я указал на перечень описания переменных в середине экрана:

long int i1, i2, i3;

dark d1, d2, d3.

Понятно, что «long int» обозначало «длинное целое число», то есть величину, представленную во время расчетов удвоенным числом битов по сравнению с «обычным» целым числом. На этой старинной машине его длина, скорее всего, составляла всего 64 бита.

— Что за фигня этот «dark»? — вопросил я. Обычно я не говорю так с людьми, с которыми только что познакомился, но в тот момент мне не полагалось быть трезвым.

— Темное целое число, — рассмеялся Кэмпбелл. — Это тип, который я определил сам. Оно содержит четыре тысячи девяносто шесть битов.

— Но почему такое название?

— Темная материя, темная энергия… темные целые числа. Они все вокруг нас, но мы обычно не видим их, потому что они играют не совсем по правилам.

У меня зашевелились волосы на затылке. Я сам не смог бы лаконичнее описать инфраструктуру мира Сэма.

Кэмпбелл закрыл лэптоп. Я искал возможность подержать его компьютер хотя бы несколько секунд, не вызвав подозрение Кэмпбелла, но было ясно, что это нереально. Поэтому, когда мы вышли из кабинета, я перешел к запасному плану.

— Что‑то меня развезло… — Я резко сел на пол в коридоре. Посидев секунду‑другую, я вытащил из кармана телефон и протянул его Кэмпбеллу. — Вы не могли бы вызвать такси?

— Да, конечно.

Он взял телефон, а я обхватил голову руками. Прежде чем он успел набрать номер, я начал постанывать. Наступила долгая пауза — вероятно, Кэмпбелл взвешивал альтернативы, — и наконец он сказал:

— Если хотите, можете переночевать здесь на кушетке. — Я испытал к нему искреннюю симпатию; если бы какой‑нибудь едва знакомый тип выкинул такой номер со мной, то я как минимум заставил бы его пообещать, что он оплатит счет из химчистки, если его вывернет на ковер посреди ночи.

Посреди ночи я действительно посетил ванную, но постарался не шуметь. Сделав свои дела, я прокрался к кабинету, в темноте пересек комнату и прилепил тонкий и прозрачный кусочек пластика поверх ярлыка, который сервисный центр приклеил на лэптоп много лет назад. Мой довесок был невидим для невооруженного глаза, а удалить его можно только с помощью скальпеля. Передатчик, который общался с жучком, был чуть крупнее, размером с пуговицу от пальто; я прикрепил его за книжной полкой. Если Кэмпбелл не планирует красить комнату или вешать новый ковер, то передатчик, вероятно, останется незамеченным год‑другой, а я уже оплатил на два года вперед услуги местного провайдера беспроводного Интернета.

Я проснулся вскоре после рассвета, но такое раннее для жертвы Бахуса пробуждение не подвергало риску мою легенду: Кэмпбелл оставил занавески открытыми, и солнце всей утренней мощью ударило мне в лицо, приведя к явно преднамеренному результату. Около десяти минут я бродил на цыпочках по дому, не желая казаться слишком организованным на случай, если кто‑нибудь прислушивался, затем оставил кое‑как нацарапанную записку с благодарностью и извинениями на журнальном столике у кушетки, вышел из дома и направился к остановке канатной дороги.

Спустившись в город, я устроился в кафе напротив туристического общежития и связался с передатчиком, который, в свою очередь, успешно связался с полимерным жучком на лэптопе. Когда полдень наступил и прошел, а Кэмпбелл в сети не появился, я послал сообщение Кейт о том, что застрял в банке еще минимум на следующий день.

Я убивал время, просматривая новости и покупая безбожно дорогие бутерброды, половина других посетителей кафе делала то же самое. Наконец, чуть позже трех часов, Кэмпбелл запустил лэптоп.

Жучок не мог читать его жесткий диск, но мог улавливать токи, текущие как к клавиатуре и дисплею, так и в обратном направлении, позволяя отслеживать все, что он печатал и видел. Перехватить его пароль было легко. Еще лучше, что, включив компьютер, он приступил к редактированию одного из своих файлов, расширяя программу поиска на новый класс моделей. Поскольку он прокручивал текст назад и вперед, уже вскоре перехваченные жучком копии экрана охватили все содержимое файла, над которым он работал.

Он трудился более двух часов, отлаживая написанную программу, а потом запустил ее. Этот скрипучий компьютер из двадцатого столетия, который по возрасту был старше наших поисков дефекта по всему Интернету, уже имел на своем счету одно прямое попадание на «той стороне», и мне оставалось лишь надеяться, что все эти новые классы моделей окажутся несовместимы с успешными моделями, которые Кэмпбелл обнаружил несколько дней назад.

Чуть позже инфракрасный датчик жучка сообщил мне, что Кэмпбелл вышел из комнаты. Жучок мог индуцировать токи в контактах клавиатуры, и я имел возможность печатать на его компьютере, словно сам за ним сидел. Я открыл окно нового процесса. Лэптоп вообще не имел связи с Интернетом, кроме как через мой жучок, но мне хватило всего пятнадцати минут, чтобы вывести на дисплей и сохранить все, что в нем было важного: несколько библиотек и заголовочных файлов, от которых зависела главная программа, и файлы регистрации данных, где были перечислены все уже выполненные поиски. Не составило бы труда взломать операционную систему и сделать так, чтобы испортить все будущие поиски, но я решил подождать, пока не разберусь во всей ситуации как следует. Даже вернувшись в Сидней, я буду в состоянии подсматривать всякий раз, когда лэптоп будет включен, и вмешиваться, когда его оставят без присмотра. В Веллингтоне я остался только на случай, если появится необходимость вернуться в дом Кэмпбелла лично.

Когда настал вечер, а никаких срочных дел не осталось, я не стал звонить Кейт — пусть она лучше думает, что я до сих пор вкалываю в компьютерном зале без окон. Я ушел из кафе и улегся на кровати в общежитии. В комнате было пусто, все соседи ушли в город.

Я позвонил Элисон в Цюрих и ввел ее в курс дела. Во время разговора я слышал, как ее муж Филипп пытался успокоить Лауру в другой комнате, баюкая вопящую дочку.

Новости Элисон заинтриговали:

— Теория Кэмпбелла не может быть идеальной, но, видимо, близка к истине. Возможно, мы сумеем найти способ заставить ее соответствовать динамике, которую мы наблюдали.

Все десять лет с тех пор, как мы наткнулись на дефект, наша работа оставалась удручающе эмпирической: мы делали вычисления и наблюдали, какой эффект они производят. Мы никогда даже близко не подходили к обнаружению фундаментальных принципов.

— Как думаешь, Сэм знает все это? — спросила она.

— Понятия не имею. Если и так, то вряд ли нам признается. Хотя именно Сэм дал нам в Шанхае отведать вкус математики «той стороны», но, по сути, это была лишь демонстрация, чтобы мы осознали: то, что мы пытались уничтожить своим «Сияющим», было цивилизацией, а не пустырем. После того почти катастрофического первого контакта он работал над установлением связи с нами, изучал наши языки и радостно выслушивал все, что мы добровольно рассказывали ему о нашем мире, однако ответной откровенности мы не дождались. Мы почти ничего не знали об их физике, астрономии, биологии, истории или культуре. То, что там обитали живые существа, занимающие то же пространство, что и Земля, предполагало: обе наши вселенные каким‑то образом тесно связаны, несмотря на их взаимную невидимость. Но Сэм намекнул, что на его стороне границы жизнь есть гораздо более распространенное явление, чем у нас. Когда я сказал ему, что мы, скорее всего, одиноки, а уж в Солнечной системе и подавно, он стал называть нашу Вселенную «Скудоземье».

— В любом случае, я считаю, что мы должны об этом помалкивать, — сказала Элисон. — В нашем договоре сказано: мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы справиться с нарушениями границы, о которых сообщит нам «другая сторона». Мы это делаем. Но мы не обязаны раскрывать детали того, чем занимается Кэмпбелл.

— Правильно.

Я все же не был полностью согласен с её позицией. Несмотря на отношение к нам Сэма и его коллег (а они исходили из предположения, что все, сказанное нам, может быть использовано против них), я всегда задавался вопросом, нельзя ли совершить какой‑нибудь жест доброй воли, найти способ завоевать их доверие. И после разговора с Кэмпбеллом я лелеял слабую надежду, что его открытие могло бы дать нам возможность раз и навсегда доказать — наши намерения благородны.

— Бруно, — сказала Элисон, поняв мое настроение, — они не дали нам ничего. Шанхай может служить некоторым оправданием их осторожности, но после него мы знаем, что они могут отмахнуться от «Сияющего», как от комара. У них достаточно вычислительных ресурсов, чтобы сокрушить нас мгновенно… а они продолжают цепляться за каждое стратегическое преимущество, которое могут получить. Не ответить тем же глупо и безответственно.

— Значит, ты хочешь, чтобы мы держались за это секретное оружие? — У меня начала сильно болеть голова. Обычно я справлялся с этой сюрреалистической ответственностью, которая свалилась на нас троих, просто делая вид, будто ее не существует; необходимость же постоянно думать об этом три дня подряд вымотала меня больше, чем за все предыдущие десять лет. — К этому все свелось? К нашей версии «холодной войны»? Тогда почему бы тебе не пойти в понедельник в штаб НАТО и не выложить все, что мы знаем?

— Швейцария не член НАТО, — сухо ответила Элисон. — Наше правительство обвинило бы меня в измене.

Я не захотел с ней спорить:

— Поговорим об этом позже. Мы даже не знаем точно, что у нас есть. Мне надо поработать с файлами Кэмпбелла и убедиться, действительно ли он сделал то, о чем мы думаем.

— Хорошо.

— Я позвоню из Сиднея.

Я потратил немало времени, разбираясь с тем, что украл у Кэмпбелла, но в итоге сумел определить, какие вычисления он выполнял в каждом из случаев, зарегистрированных в файлах системного журнала. Тогда я сравнил проверенные им теоремы с грубой статичной картой дефекта. Поскольку событие, о котором сообщил Сэм, произошло в глубине территории «той стороны», не было необходимости принимать во внимание небольшие и естественные колебания границы.

Если мой анализ был правилен, в среду поздно ночью вычисления Кэмпбелла сработали в середине математики мира Сэма. Но Кэмпбелл сказал мне правду — он не обнаружил там ничего необычного. То, что он искал, просто растаяло у него на глазах.

Во всех вычислениях, которые производили мы с Элисон, можно было заставить теоремы изменить свою принадлежность и подчиниться нашим аксиомам только на границе. А тут возникло впечатление, будто Кэмпбелл спикировал на «ту сторону» из какого‑то более высокого измерения, а в руках у него оказался шланг, и он стал поливать все вокруг арифметикой, которую мы знали и любили.

Для Сэма и его коллег это было подобно появившемуся из ниоткуда переносному ядерному заряду, когда прежде они имели дело с межконтинентальными баллистическими ракетами, которые известно как отследить и уничтожить. Теперь Элисон хотела, чтобы мы сообщили переговорщикам: «Доверяйте нам, мы держим все под контролем», не показывая само оружие, не позволяя узнать, как оно работает, не давая шансов изобрести новые средства обороны против него.

Она хотела, чтобы у нас была козырная карта в рукаве на случай, если «ястребы» на той стороне возьмут верх и решат, что Скудоземье всего лишь призрачный мир, без угрожающего существования которого они вполне обойдутся.

Пьяные субботние гуляки начали возвращаться в общежитие, фальшиво распевая и с энтузиазмом рыгая. Возможно, то было поэтическим возмездием за мое притворное опьянение — если да, то возместилось мне тысячекратно. Я стал жалеть, что не раскошелился на жилье поприличнее, но поскольку реального заказчика, оплачивающего мои расходы, не существовало, то мне будет еще труднее лгать Кейт, коли я слишком много потрачу во время «командировки».

Забудьте арифметику лепешек; я знал, как заставить цифровые деньги воспроизводиться — наподобие марширующих метел по команде ученика волшебника. Возможно, мне даже удалось бы получить прибыль таким способом, и Сэм бы этого не заметил: я мог бы скрыть торговлю или обмен с другой стороной за манипуляциями с границей, которые мы обычно использовали для обмена сообщениями.

Однако я понятия не имел, как ограничить побочные эффекты. И что способно разрушить такое вмешательство, и сколько людей при этом убью или покалечу.

Я спрятал голову под подушками и стал искать способ заснуть при таком шуме. Кончилось это тем, что я начал вычислять степени числа семь — уловка, которая помогала в детстве. Я никогда не был силен в устном счете, и концентрация, необходимая для таких задач, выматывала гораздо быстрее, чем любая физическая работа. «Двести восемьдесят два миллиона четыреста семьдесят пять тысяч двести сорок девять». Числа поднимались в стратосферу, как бобовые стебли из сказки, пока не вознеслись слишком высоко и не рассыпались облаком цифр, дрейфующих через мой череп наподобие черного конфетти…

* * *

— Все под контролем, — сказал я Сэму. — Я определил местонахождение источника и предпринял шаги, чтобы предотвратить повторение.

— Ты в этом уверен?

Когда он говорил, тор с тремя дырками на экране непрерывно извивался. Вообще‑то, я сам выбрал этот символ, и Сэм на мой выбор никак не повлиял, но невозможно было не спроецировать эмоции на эти кривляния…

— Я уверен, что знаю, кто произвел вторжение в среду. Это сделано без преступного намерения. Более того — человек, который это совершил, даже не понял, что пересек границу. Я модифицировал операционную систему его компьютера так, чтобы он не смог повторить подобного. Если он попытается, компьютер просто выдаст те же самые ответы, но на этот раз вычисления не будут выполнены.

— Приятно слышать, — сказал Сэм. — Ты можешь описать эти вычисления?

Я был столь же невидим для Сэма, как и он для меня, но по привычке старался хранить на лице невозмутимость.

— Я не считаю, что это входит в наше соглашение, — ответил я.

— Ты прав, Бруно, — продолжил Сэм, помолчав несколько секунд. — Но у нас появится больше уверенности, если мы будем знать причину нарушения границы.

— Понимаю. Но мы приняли решение.

Мы — это Элисон и я. Юэнь все еще находился в больнице. Вдвоем с Элисон мы говорили от имени всего мира.

— Я доведу вашу позицию до моих коллег, — сказал он. — Мы вам не враги, Бруно. — В тоне его голоса прозвучало сожаление, подобные нюансы он мог контролировать.

— Знаю, — ответил я. — Мы тоже ничего против вас не имеем. И тем не менее вы решили скрыть большую часть информации о вашем мире. Мы не рассматриваем это как свидетельство враждебности, поэтому и у вас нет оснований жаловаться на то, что и у нас есть кое‑какие секреты.

— Скоро я свяжусь с тобой, — сказал Сэм.

Окно программы связи закрылось. Я послал Элисон по электронной почте зашифрованную запись нашего разговора и тяжело уронил голову на стол. Она раскалывалась от пульсирующей боли, но в целом разговор завершился неплохо. Конечно, Сэм и его коллеги предпочли бы знать все; понятно, что они не скрывали разочарования и недовольства. Но они наверняка не собираются отказаться от благоприятной политики предыдущего десятилетия. Важно, чтобы моя гарантия оказалась надежной: вторжение не должно повториться.

Меня ждала работа — та, за которую платят деньги. Мне каким‑то образом удалось вспомнить о дисциплине, заставить себя позабыть о всей этой истории и сесть за отчет о стохастических методах ликвидации узких мест в распределенном программировании; эту работу я делал для компании в Сингапуре.

Четыре часа спустя, когда прозвенел дверной звонок, я вышел из‑за стола, чтобы совершить набег на кухню. Я не потрудился взглянуть на экранчик камеры домофона, а сразу прошел по коридору и открыл дверь.

— Как поживаете, Бруно? — осведомился Кэмпбелл.

— Хорошо. Почему вы мне не сказали, что собираетесь в Сидней?

— А вы не хотите спросить, как я нашел ваш дом?

— И как же?

Он показал свой телефон. Там было текстовое сообщение от меня — или, по крайней мере, с моего телефона: тот послал ему мои GPS‑координаты.

— Неплохо, — признал я.

— Кажется, в Австралии к списку правонарушений, относящихся к терроризму, недавно добавили «порчу коммуникационных устройств». Пожалуй, вы могли бы упрятать меня в одиночку в тюрьме строгого режима.

— Только если вы знаете хотя бы десять арабских слов.

— Однажды я провел месяц в Египте, поэтому все возможно. Но не думаю, что вы действительно желаете оказаться в полиции.

— Почему бы вам не зайти? — спросил я.

Я провел его в гостиную, лихорадочно размышляя. Возможно, он нашел передатчик за книжной полкой, но уж точно не раньше, чем я ушел из его дома. Как он ухитрился дистанционно запустить вирус в мой телефон? Я‑то думал, что у меня надежная защита.

— Мне хотелось бы услышать объяснение, зачем вы подсадили жучок в мой компьютер, — заявил Кэмпбелл.

— Чем дальше, тем больше я сам начинаю гадать об этом. Правильным ответом может быть и такой: вы сами захотели, чтобы я это сделал.

— Занятно! — фыркнул он. — Готов признать, что я намеренно допустил зарождение слухов о моей работе: было любопытно, отчего вы с Элисон Тайэрни прекратили поиск. Мне захотелось проверить, приедете ли вы вынюхивать подробности. Но вряд ли это можно посчитать приглашением украсть всю мою работу.

— В таком случае, чем была вся эта затея для вас, как не способом украсть кое‑что у нас с Элисон?

— Да разве наши поступки можно сравнивать? Я лишь хотел подтвердить свое подозрение. Мне показалось, вы действительно что‑то обнаружили.

— Полагаете, вы его подтвердили?

Он покачал головой, но это было удивление, а не отрицание.

— Почему вы здесь? — спросил я. — Думаете, я собираюсь опубликовать вашу сумасшедшую теорию под видом собственной? Я слишком стар, чтобы претендовать на медаль Филдса,[50] но вы, вероятно, думаете, что это материал для Нобелевской?

— О, не думаю, что вас интересует слава. В гонке за премиями вы меня опередили давным‑давно.

Я вскочил и нахмурился, сжав кулаки:

— Так в чем, собственно, дело? Хотите подать на меня в суд из‑за компьютера? Валяйте. Можем оштрафовать друг друга заочно.

— Я хочу знать точно, какие сведения были для вас настолько важны, что ради этого вы пересекли Тасманово море, солгали, чтобы попасть в мой дом, злоупотребили моим гостеприимством и украли мои файлы. Сомневаюсь, что это просто любопытство или ревность. Полагаю, вы нашли кое‑что десять лет назад и теперь боитесь, что моя работа представляет опасность для вашего открытия.

Я сел. Прилив адреналина, который я испытал, будучи загнанным в угол, пошел на убыль. Я почти услышал, как Элисон шепчет: «Или убей его, Бруно, или завербуй». Убивать его я не собирался, но пока еще не был уверен, что у меня только два варианта.

— А если я вам посоветую не лезть не в свое дело? — уточнил я. Он пожал плечами:

— Тогда я стану работать упорнее. Я знаю, что вы испортили мой лэптоп и, возможно, другие компьютеры в доме, но я не настолько беден, чтобы не купить новую машину.

Которая будет работать в сто раз быстрее… И повторит весь поиск. Вероятно, с более широким набором параметров. Ядерный фугас из Скудоземья, который и заварил всю эту кашу, взорвется снова. И взрыв, насколько я понимаю, может стать в десять, в сто раз мощнее.

— Никогда не испытывали желания вступить в тайное общество? — осведомился я.

Кэмпбелл скептически рассмеялся:

— Нет!

— Я тоже не хотел… Тем хуже для вас.

И я рассказал ему все. Открытие дефекта. Погоня «Индустриальной алгебры» за результатом. Прозрение в Шанхае. Сэм устанавливает контакт. Соглашение, десять спокойных лет. А затем внезапный удар и его последствия.

Кэмпбелл был откровенно потрясен, но, хотя я и подтвердил его исходное подозрение, не собирался поверить мне на слово.

Я понимал, что приглашать его к себе в кабинет для демонстрации не имеет смысла, ведь подстроить там нужный результат — пара пустяков. Мы зашли в местный торговый центр, и я выдал ему пять сотен на новый ноутбук. Сказал, какого типа программы нужно скачать, не ограничивая выбор конкретным пакетом. Потом дал ему некоторые дальнейшие инструкции. И через полчаса он сам увидел дефект и даже слегка подтолкнул границу на короткое расстояние в каждом направлении.

Мы сидели в закусочной, окруженные горластыми подростками, которые только что вырвались из школы. Кэмпбелл смотрел на меня так, словно я выхватил у него из рук игрушечный автомат, превратил в металлический и огрел этим автоматом по голове.

— Не стоит унывать, — подбодрил я его. — После Шанхая война миров не началась. Полагаю, что мы и это переживем. — После стольких лет молчания шанс разделить бремя ответственности с кем‑то новым заметно прибавил мне оптимизма.

— Дефект динамический, — пробормотал он. — Это все меняет.

— Это ваше мнение.

Кэмпбелл нахмурился:

— Я не подразумеваю политику, опасность всей ситуации. Я говорю о лежащей в основе физической модели.

— Да? — Я не занимался серьезно исследованием этой проблемы — для меня согласиться с его исходными расчетами и то оказалось достаточно нелегко.

— Я всегда предполагал, что имеются точные симметрии в физике микромира, в масштабах шкалы Планка, которые отвечают за устойчивую границу между арифметиками в макромире. Это было искусственное ограничение, но я принял его как очевидное, потому что любое иное казалось…

— Невероятным?

— Да. — Он моргнул и отвел взгляд, рассматривая посетителей закусочной с таким выражением, словно понятия не имел, как он оказался среди них. — Через несколько часов я вылетаю обратно.

— Бриджит знает, почему вы сюда прилетели?

— Смутно.

— Никто не должен знать того, что я вам сказал. Риск слишком велик, все очень неустойчиво.

— Да. — Наши взгляды встретились. Он не просто согласился со мной — он понял, что могут натворить люди наподобие тех, из «Индустриальной алгебры».

— В долгосрочной перспективе, — сказал я, — нам необходимо отыскать способ, как сделать ситуацию безопасной. Для всех.

Я никогда прежде не формулировал эту цель достаточно четко, но ведь только сейчас начал осознавать последствия озарений Кэмпбелла.

— Как? — поинтересовался он. — Мы хотим построить стену — или хотим разрушить её?

— Не знаю. Для начала нам нужна хорошая карта, чтобы лучше узнать территорию.

Приехав сразиться со мной, он взял в аэропорту напрокат машину, и сейчас она стояла в переулке недалеко от моего дома. Я проводил его. На прощание мы обменялись рукопожатием.

— Добро пожаловать в группу невольных заговорщиков, — сказал я. Кэмпбелл поморщился:

— Давайте искать способ превратить их из невольных в ненужные.

* * *

Следующие недели Кэмпбелл работал над улучшением своей теории, каждые несколько дней связываясь по электронной почте со мной и Элисон. Мое одностороннее решение сделать Кэмпбелла одним из нас она восприняла гораздо спокойнее, чем я ожидал.

— Лучше пусть он будет с нами, — только и сказала она.

Как выяснилось, мы его недооценили. Хотя мы с Элисон вскоре догнали его по всем техническим вопросам, было ясно, что его интуиция в этой проблеме, наработанная тяжким трудом за многие годы проб и ошибок, оказалась теперь ключом к успехам. Если бы мы просто украли его записи и алгоритмы, то никогда бы не продвинулись настолько далеко.

Рабочая версия теории постепенно обретала форму. Во всем, что касалось макроскопических объектов — а в этом контексте термин «макроскопический» простирался вплоть до квантовых состояний субатомных частиц, — все следы Платоновской математики были выметены. «Доказательство», относящееся к целым числам, было лишь классом физических процессов, и результат этого доказательства не был ни прочитан в любой универсальной книге истин, ни записан в нее. Более того, согласование между доказательствами представляло собой всего лишь сильную, но неполную корреляцию между различными процессами, которые считались доказательствами того же самого. Эти корреляции возникали из того, каким образом изначальные состояния Планковской физики были разделены — не полностью — на подсистемы, выглядящие как отдельные объекты.

Математические истины лишь выглядели прочными и универсальными, потому что они с большой эффективностью сохранялись в пределах состояний материи и пространства‑времени. Но имелся неотъемлемый изъян во всей идеализации отдельных объектов, и точка, где концепция окончательно разбивалась вдребезги, как раз и была дефектом, который мы с Элисон обнаружили в расчетах наших добровольцев и который при любой макроскопической проверке выглядел как граница между несовместимыми математическими системами.

Мы вывели грубое эмпирическое правило, гласящее, что граница сдвигается в том случае, когда кто‑то из соседей получает перевес по какому‑то утверждению или теореме. Например, если вы сумели доказать, что х + 1 = у + 1 и х ‑ 1 = у ‑ 1, то х = у становился легкой добычей, даже если это не было истиной прежде. Последствия поиска Кэмпбелла показали, что реальность сложнее, чем мы думали, и в его новой модели старое «правило границы» становилось аппроксимацией более тонкого процесса, основанного на движущих силах первобытных состояний материи, которые ничего не знают об арифметике электронов и яблок. «Наша» арифметика, которую Кэмпбелл зашвырнул на «ту сторону», попала туда не путем обстрела противника силлогизмами; она попала туда потому, что в самой идее «целых чисел» он сразу воспользовался гораздо более глубокой несостоятельностью, чем мы с Элисон когда‑либо мечтали.

А мечтал ли об этом Сэм? Я ждал следующего контакта, но шли недели, он хранил молчание, а вызывать его самому мне хотелось меньше всего.

Кейт спросила, как продвигается работа, и я наболтал ей разные подробности о трех скучных контрактах, которые недавно начал. Когда я замолчал, она посмотрела на меня так, словно я, запинаясь, неубедительно пытался отрицать свою причастность к какому‑то преступлению. И я задумался над тем, как она восприняла мою смесь затаенного восторга и страха. Неужели именно так выглядит страстный и завравшийся прелюбодей? Я еще не достиг порога признания, но мысленно представил, что приближаюсь к нему. Теперь у меня имелось меньше причин думать, что наш секрет навредит ей, чем когда я впервые принял решение ничего ей не говорить. Но опять‑таки: а вдруг, если я ей все расскажу, на следующий день Кэмпбелла похитят и станут пытать? Если за всеми нами наблюдают, и те, кто это делает, настоящие профессионалы, то мы узнаем об этом, лишь когда будет уже поздно.

Электронные письма от Кэмпбелла уже некоторое время не приходили, и я предположил, что он уперся в какой‑то тупик. Сэм не высказывал новых претензий. И может быть, подумал я, мы достигли нового статус‑кво, начали еще одно спокойное десятилетие. Меня это вполне устраивало.

А потом Кэмпбелл бросил вторую гранату. Он связался со мной и сказал:

— Я начал делать карты.

— Дефекта?

— Планет.

Я тупо уставился на картинку с его веб‑камеры.

— Планеты «той стороны», — сказал он. — Физические миры.

Он купил вычислительное время нескольких процессорных кластеров, географически рассредоточенных по миру. Конечно, он больше не повторял своих опасных вторжений, но, используя естественные колебания границы, сделал невероятные открытия.

Мы с Элисон давно поняли: случайные «доказательства» в естественном мире будут влиять на то, что происходит на границе, но теория Кэмпбелла сделала это понятие более точным. Измеряя точное время наступления изменений на границе в ответ на подброшенные им теоремы, измеренное десятками разных компьютеров во всем мире, он создал своего рода… радар? Компьютерный томограф? Называйте, как хотите, но это позволяло ему определить, где именно происходят значимые естественные процессы, его модель позволяла различать процессы по обе стороны границы, а также процессы материальные в космическом вакууме. Он мог измерять плотность материи по ту сторону границы на расстоянии до нескольких световых часов и получил грубые изображения ближайших планет.

— И не только на той стороне, — сказал он. — Я проверял методику, получая изображения наших планет. — Он прислал мне файл с данными, включающий для сравнения информацию из астрономического онлайнового альманаха. Для Юпитера, самой дальней из планет, местонахождение которой он смог определить, ошибка положения составляла порядка ста тысяч километров. Конечно, это не точность GPS, но все равно грех жаловаться — примерно как сокрушаться по поводу того, что счеты не могут отличить север от северо‑запада.

— Может быть, именно так Сэм и нашел нас в Шанхае? — спросил я. — Примерно тем же способом, только гораздо точнее?

— Возможно, — предположил Кэмпбелл.

— Так что насчет планет той стороны?

— Ну, вот первый интересный факт. Ни одна не совпадает с нашими. Наше Солнце тоже отличается. — Он послал мне изображение их системы — звезда и шесть ее планет, — наложенное поверх нашей системы.

— Но задержка ответов Сэма, когда мы общаемся… — возразил я.

— Не имеет смысла, если он слишком далеко. Значит, он не живет ни на одной из этих планет и даже не находится на естественной орбите вокруг их звезды. Он летит на корабле рядом с Землей. Это дает мне основание предположить, что они знали о нас намного раньше событий в Шанхае.

— Знали о нас, — согласился я, — но, возможно, не предвидели ничего, подобного тому, что произошло в Шанхае.

Когда мы запустили в «Сияющем» задачу устранения дефекта — не зная, что мы кому‑либо угрожаем, на той стороне отреагировали только через несколько минут. Компьютеры на борту космического корабля, находящегося рядом с Землей, обнаружили бы атаку быстро, но для ее отражения могла понадобиться помощь больших компьютеров, расположенных на планетах в нескольких световых минутах от него.

Пока я не столкнулся с теориями Кэмпбелла, я полагал, что мир Сэма представляет собой нечто вроде скрытого сообщения, закодированного в Земле, в котором иная арифметика придает иные значения всему — воде, воздуху и камням вокруг нас. Но их материя, как оказалось, не связана с нашей материей, им не нужны наши пылинки или молекулы воздуха для представления темных целых чисел. Наши два мира расколоты на более глубоком уровне: вакуум мог быть камнем, а камень — вакуумом.

— Так ты хочешь Нобелевскую премию по физике или за мир? — поинтересовался я.

Кэмпбелл скромно улыбнулся:

— А я могу потребовать обе?

— Именно такого ответа я и ожидал.

Я не мог избавиться от глупых метафор «холодной войны»: о чем подумали бы импульсивные коллеги Сэма, если бы узнали, что над их территорией сейчас летают наши самолеты‑шпионы? «Замочить гадов, они первые начали!» Возможно, и справедливая реакция, но не особенно полезная.

— Мы никогда не запустим нечто вроде их «Спутника», если вы, конечно, случайно не знакомы с заслуживающим доверия миллиардером, который захочет помочь нам запустить космический аппарат на весьма странную орбиту. Все, что мы хотим сделать, должно быть сделано на Земле.

— Тогда я разорву письмо Ричарду Брэнсону?[51]

Я уставился на карту иной солнечной системы:

— Их звезда и наша должны перемещаться относительно друг друга. Они не могут все это время находиться так близко.

— Мои измерения не настолько точны, чтобы сделать значащую оценку относительной скорости, — сказал Кэмпбелл. — Но я выполнил примерные измерения расстояний между их звездами, и они находятся гораздо ближе друг к другу, чем наши. Таким образом, не так уж невозможно отыскать какую‑нибудь звезду рядом с нашей, даже если маловероятно, что это будет та же звезда, которая была рядом с нами тысячу лет назад. Опять‑таки тут мог сработать эффект выбора: основной причиной того, что цивилизация Сэма вообще смогла нас заметить, как раз и стало то, что мы не проносились мимо них с большой скоростью.

— Хорошо. Итак, возможно, это их родная звездная система, но с той же вероятностью она может служить базой для экспедиции, которая следует за нашим Солнцем уже тысячи лет.

— Да.

— И что мы будем делать на основании этого? — поинтересовался я.

— Я не могу сильно увеличить разрешение, — ответил Кэмпбелл, — не купив процессорное время гораздо большего количества кластеров.

Проблема заключалась не в том, что ему для расчетов требовались большие вычислительные мощности. Чтобы сделать вообще хоть что‑то, нужно было заплатить минимальные тарифы за пользование, а для получения более четких изображений нам нужно большее количество компьютеров, а не большее время расчетов на каждом из них.

— Мы не можем рисковать, призывая добровольцев, как в прошлый раз. Нам придется лгать о том, для чего нужны эти расчеты, и можно не сомневаться, что кто‑нибудь их проанализирует и разоблачит нас.

— Обязательно.

Я отложил проблему до утра, проснулся в четыре с идеей и пошел в кабинет, где попытался расписать ее в деталях, пока Кэмпбелл не ответил на мою электронную почту. Когда окно программы связи открылось, я увидел, что взгляд у него затуманенный; в Веллингтоне было позднее, чем в Сиднее, но Кэмпбелл выглядел так, как будто спал не больше, чем я.

— Мы используем Интернет.

— Мы ведь решили, что это слишком рискованно.

— Я не про скринсейверы в подарок для добровольцев. Я говорю о самом Интернете. Мы разработаем способ делать вычисления, используя только пакеты данных и сетевые маршрутизаторы. Мы станем гонять трафик по всему миру и решим проблему географии бесплатно!

— Да ты шутишь, Бруно…

— Почему? Любую вычислительную схему можно построить, соединив достаточное количество логических элементов И‑НЕ. Думаешь, мы не сможем превратить перенаправление пакетов данных в элементы И‑НЕ? Но это лишь доказательство того, что такое возможно. Я полагаю: реально мы сумеем сделать нашу схему в тысячу раз плотнее нынешней.

— Сейчас приму аспирин и вернусь, — сказал Кэмпбелл.

Мы привлекли на помощь Элисон, но у нас все равно ушло шесть недель, чтобы придумать осуществимую схему, и еще месяц, чтобы она заработала. В конечном итоге мы воспользовались протоколами идентификации пользователей и коррекции ошибок, встроенными в Интернет на нескольких различных уровнях — такой смешанный подход не только помог нам произвести все необходимые вычисления, но и заметно снизил вероятность того, что осуществляемое нами аккуратное подсасывание вычислительных ресурсов будет обнаружено и ошибочно принято за какие‑нибудь вредоносные действия. Фактически мы крали у сетевых маршрутизаторов и серверов гораздо меньше ресурсов, чем если бы сели играть в крутую трехмерную многопользовательскую стрелялку, но у систем безопасности есть собственные идеи о том, что считать честным использованием, а что — подозрительным. Для них самым важным была не нагрузка на сеть, а то, как мы себя в ней ведем.

Наш новый глобальный арифметический телескоп выдавал изображения намного более четкие, чем прежде, с разрешением порядка километра на дальности в миллиард километров. Это дало нам возможность составить грубые рельефные карты планет «той стороны», обнаружить горы на четырех из них и то, что могло было океанами, на двух из тех четырех. Если там и имелись какие‑либо искусственные структуры, они или были слишком малы, чтобы их различить, или эту искусственность мы просто пропустили.

Наше Солнце и звезда с этими планетами имели относительную скорость около шести километров в секунду. За десятилетие после Шанхая обе солнечные системы изменили свое относительное местоположение примерно на два миллиарда километров. Где бы теперь ни находились те компьютеры, которые сражались с «Сияющим» за контроль над границей, они в тот момент точно не располагались на одной из тех планет. Возможно, у них было два корабля, один из которых следовал за Землей, а второй, более крупный, экономил топливо, просто следуя за Солнцем.

Юэнь наконец‑то поправил здоровье, и все заговорщики собрались на телеконференцию, чтобы обсудить результаты.

— Нам следовало бы показать их геологам, ксенобиологам… всем, — сокрушался Юэнь. Конечно, он предлагал такое не всерьез, но я разделял его отчаяние.

— А я больше всего жалею о том, что мы не можем ткнуть Сэма носом в эти картинки, просто чтобы показать, что мы не настолько глупы, как он думает, — сказала Элисон.

— Полагаю, его изображения гораздо более четкие, — заметил Кэмпбелл.

Чего и следует ожидать, когда имеешь фору в несколько столетий, — парировала Элисон. — Если они там все такие умники, то почему им нужны мы, чтобы рассказать, как ты перепрыгнул границу?

— Они вполне могли угадать, что именно я сделал, — возразил он, — но все еще ищут подтверждение. А чего они, наверное, хотят, так это исключить возможность, что мы обнаружили нечто иное. То, о чем они никогда бы и не подумали.

Я всматривался в условные цвета глобуса чужой планеты, воображая серо‑синие океаны, покрытые снегом горы с чужими лесами, странные города, удивительные машины. Пусть даже это чистая фантазия, и наш временный сосед бесплоден, где‑то все же есть планета, откуда были запущены корабли.

После Шанхая Сэм и его коллеги решили держать нас в неведении десять лет, но теперь уже мы решили закрепить это недоверие, придержав секрет нашего случайно открытого оружия. Если они догадались о его сути, то уже могли найти защиту против него, в этом случае молчание не давало нам никаких преимуществ.

Но если это предположение ошибочно? Тогда тамошние «ястребы» только и ждали, когда мы передадим им суть работы Кэмпбелла, чтобы сокрушить нас.

— Нам нужно кое‑что спланировать, — решил я. — Хочу надеяться на лучшее, но мы должны быть готовы к худшему.

* * *

Чтобы превратить это пожелание в нечто конкретное, потребовалось гораздо больше работы, чем я представлял, и лишь через три месяца картинка начала складываться. Когда я наконец‑то вспомнил про повседневный мир, то решил, что заработал перерыв. У Кейт приближались свободные выходные, и я предложил съездить на день в Голубые горы.

Сначала она отнеслась к этому с сарказмом, но когда я не отступился, она сперва немного смягчилась и в конце концов согласилась.

Пока мы ехали из города, возникший между нами холодок начал медленно таять. Мы слушали музыку по радио и удивленно смеялись, осознав, что самая крутая современная музыка состоит по большей части из перепевок и ремиксов песен, считавшихся хитами, когда нам было по двадцать, и вспоминая расхожие шутки времен нашего знакомства.

Но когда мы уже ехали в горах, выяснилось, что невозможно просто перевести часы назад.

— Не знаю, на кого ты работал последние несколько месяцев, но мог бы ты поместить их в свой черный список? — спросила Кейт.

— Это их так напугает, — рассмеялся я и, подражая голосу Марлона Брандо, проговорил: — Вы в черном списке Бруно Констанцо. Вы никогда больше эффективно не запустите в этом городе программы для распределенных вычислений.

— Я серьезно, — сказала она. — Не знаю, то ли работа тебя так напрягает, то ли заказчики, но ты действительно стал какой‑то дерганый.

Я мог бы дать ей обещание, но вряд ли сумел бы даже произнести его искренне, а уж тем более сдержать.

— Нищие не выбирают, — ответил я.

Она тряхнула головой и разочарованно поджала губы:

— Если ты действительно хочешь получить инфаркт, дело твое. Но не притворяйся, что причина только в деньгах. Мы никогда не были нищими, равно как и богатыми. Если, конечно, ты не переводишь все заработки на свой счет в Цюрихе.

У меня ушло несколько секунд, чтобы убедить себя, что упоминание о швейцарском банке — чистая случайность. Кейт знала об Элисон, о нашей давней близости. У нее самой хватало мужчин из прошлого, и все они жили в Сиднее, а мы с Элисон более пяти лет даже не ступали на один и тот же континент.

Мы оставили автомобиль и около часа шагали по живописной тропе, почти не разговаривая. Нашли местечко возле ручья, с камнями, выглаженными потоками какой‑то древней реки, и съели завтрак, который я прихватил с собой. Вглядываясь в голубую дымку поросшей густым лесом долины внизу, я не мог выбросить из головы образ густонаселенных небес «той стороны». Ведь нас окружает поразительное богатство: чужие миры, чужая жизнь, чужая культура. Должен отыскаться способ положить конец взаимному недоверию и начать истинный обмен знаниями.

Когда мы пошли обратно к машине, я повернулся к Кейт:

— Я знаю, что уделял тебе мало времени. У меня была черная полоса, но все изменится. Я хочу все наладить.

Я приготовился услышать губительный отказ, но она долго молчала. Потом слегка кивнула и сказала:

— Хорошо.

Она взяла меня за руку, но тут мое запястье начало вибрировать. Я уступил давлению обстоятельств и все же купил часы, которые приковывали меня к сети круглые сутки.

Я высвободил руку и поднес часы к лицу. Канал связи, доставший меня в лесу, был недостаточно широк для видео, но сохраненное в часах фото Элисон появилось на экране.

— Это канал «только для экстренных сообщений»! — рявкнул я.

— Проверь новости, — ответила она. Звук был сфокусирован так, чтобы попадать мне в уши, а Кейт могла разобрать примерно столько же, как если бы она была глуховата, а на вечеринке у нее испортился слуховой аппарат. У многих, когда они едут в общественном транспорте, а сосед бубнит что‑то столь же невнятное, возникает желание врезать ему как следует.

— Ты можешь кратко изложить, что именно мне так срочно понадобилось узнать?

Как оказалось, финансовые вычислительные системы начали сбоить, причем настолько серьезно, что это уже расценивалось как терроризм. Торги на большинстве бирж были остановлены на выходные, но некоторые эксперты предсказывали крах, который произойдет в понедельник.

Я задался вопросом, уж не мы ли во всем этом виноваты, не мы ли непреднамеренно развалили весь Интернет, связав его поведение и работу с дефектом? Нет, это полная чепуха. Половина финансовых сделок, оказавшихся искаженными, осуществлялась по защищенным межбанковским сетям, не имеющим никаких общих аппаратных средств с нашим глобальным компьютером. Это все шло с «той стороны».

— Ты связалась с Сэмом?

— Он не отвечает на вызовы.

— Ты куда помчался? — гневно крикнула Кейт. Я неосознанно перешел с шага на бег — мне хотелось возвратиться к машине, в город, в свой кабинет.

Я остановился и обернулся:

— Побежишь со мной? Пожалуйста. Это важно.

— Ты что, шутишь?! Я и так полдня ходила по горам. Никуда я не побегу!

Я заколебался, на мгновение поддавшись фантазии, что смогу просидеть под деревом и управлять всем с помощью своих шпионских часов, пока не сядет батарейка.

— Тогда вызови такси, когда доберешься до дороги.

— Ты забираешь машину? — изумленно уставилась на меня Кейт. — Какое же ты дерьмо!

— Извини.

Я бросил рюкзак и рванулся вперед.

— Нам надо привести все в боевую готовность, — сказал я Элисон.

— Знаю, — ответила она. — Мы уже начали.

Это было правильное решение, но когда я услышал ее слова, внутри все сжалось гораздо сильнее, чем когда я осознал, что «та сторона» нас атакует. Какими бы ни были их мотивы, они, по крайней мере, вряд ли причинят нам больше вреда, чем намереваются. Насчет же наших способностей я испытывал намного меньшую уверенность.

— Продолжай вызывать Сэма, — настаивал я. — Будет в тысячу раз полезнее, если они узнают о том, что происходит.

— По‑моему, сейчас не время для шуток из «Доктора Стрейнджлава»,[52] — заметила Элисон.

За последние три месяца мы разработали способ дополнить программное обеспечение нашего Интернет‑телескопа возможностью открывать заградительный огонь «кэмпбелловских» атак по теоремам противника, если он распознает покушение на нашу математику. Программное обеспечение не могло защитить всю границу, зато обеспечивало миллионы «точек срабатывания», формирующих перемещающееся случайным образом минное поле. План состоял в том, чтобы обезопасить себя, не переходя черты фактического возмездия. Нам оставалось лишь завершить окончательные проверки перед запуском этой версии в сеть, но уже сейчас для ее запуска нам понадобится всего несколько минут.

— Пострадало что‑нибудь, кроме финансовой системы? — спросил я.

— По моим сведениям, пока ничего.

Финансовые системы были всего лишь наиболее уязвимыми объектами на пути намного более широкого нападения. Большая часть современных инженерных и авиационных систем скорее заинтересована в опоре на резервное дублирование, чем в мучениях из‑за отказов. Компьютер в банке может объявить себя безвозвратно дискредитированным из‑за несанкционированного доступа, как только некоторые итоговые суммы перестанут совпадать, и выключиться совсем. Компьютеры на химическом заводе или авиалайнере разработаны так, чтобы выходить из строя более изящно, пробуя более простые альтернативы и вовлекая в принятие решений всех доступных им людей.

— Юэнь и Тим?..

— Оба на борту, — подтвердила Элисон. — Контролируют развертывание, готовы настроить софт, если будет необходимо.

— Хорошо. В таком случае я вам пока совсем не нужен?

Ответ Элисон растворился в цифровом шуме, и связь пропала. Я решил не придавать этому факту зловещего значения; если учесть мое местоположение, счастье уже то, что беспроводная сеть вообще до меня дотянулась. Я побежал быстрее, стараясь не думать о том моменте в Шанхае, когда Сэм поднес математический скальпель к нашим мозгам. Тогда «Сияющий» кричал о нашем местоположении, как маяк; сейчас отыскать нас будет не так‑то просто. Но и теперь, действуя более грубо, «ястребы» могли занести топор над головой каждого из нас. Зайдут ли они настолько далеко? Только если это не пустая угроза, а нечто более серьезное, чем предупреждение с целью заставить нас передать им алгоритм Кэмпбелла… Только если это не эндшпиль, когда никаких предупреждений, никаких переговоров, а Скудоземье просто стирается с карты навсегда.

Через пятнадцать минут после звонка Элисон я добежал до машины. Если не считать развлекательного центра, в ней не было ни одной микросхемы. Помню, как рассмеялся продавец, когда я дважды повторил свои требования к электронике машины:

— Чего вы боитесь? Ошибки «трехтысячного года»?

Двигатель запустился с полпинка.

У меня в багажнике лежал старый подержанный лэптоп; я поставил его рядом на пассажирское сиденье и включил на загрузку, выруливая на подъездную дорогу к автостраде. Мы с Элисон две недели корпели над максимально упрощенной операционной системой, как можно более простой и устойчивой, чтобы установить ее на этих старых компьютерах. Если противник и дальше будет атаковать нас из арифметической стратосферы, то эти компьютеры станут наподобие бетонных бункеров по сравнению со стеклянными небоскребами более современных машин. Кроме того, у каждого из нашей четверки в компьютерах будут стоять разные операционные системы и процессоры с разными наборами команд — наши бункеры будут рассредоточены как математически, так и географически.

Когда я выехал на шоссе, мои часы ожили.

— Бруно? Ты меня слышишь?

— Говори, Элисон.

— Разбились три пассажирских реактивных самолета. В Польше, Индонезии и Южной Африке.

Новость меня ошеломила. Десять лет назад, когда я попытался сбросить в море весь его математический мир, Сэм меня пощадил. Теперь они убивают невинных людей.

— Наше минное поле расставлено?

— Уже десять минут, но по нему еще ничто не прошло.

— Думаешь, они сделали через него проход?

Элисон задумалась, потом сказала:

— Не представляю как. Предсказать безопасный путь невозможно. Мы использовали сервер квантового шума, чтобы сделать выбор теорем, которые мы испытывали, случайным.

— Необходимо включить его вручную, — решил я. — Нанести для начала один ответный удар, чтобы они задумались. — Я все еще надеялся, что у них не было намерения губить самолеты, но у нас не оставалось иного выбора, кроме как принять ответные меры.

— Да. — Изображение Элисон теперь поступало в реальном времени: я увидел, как она протянула руку к мышке. — Мины не отвечают. Работа сети серьезно нарушена.

Все хитроумные алгоритмы, которые использовали маршрутизаторы и которыми мы столь успешно воспользовались для получения изображений «той стороны», теперь превращали их в бесполезные куски железа. Интернет был устойчив к высоким уровням шумов при передаче данных и потере тысяч соединений, но не имел защиты от распада арифметики как таковой.

Мои часы окончательно умерли. Я взглянул на лэптоп — он все еще работал, протянул руку и нажал горячую клавишу, запустив программу, которая попытается связаться с Элисон и остальными тем же способом, которым мы говорили с Сэмом: модулируя часть границы. Теоретически тамошние «ястребы» могли переместить всю границу — и тогда бы нам настал конец, но она очень велика, и для них было бы логичнее нацелить свои вычислительные ресурсы на конкретные нужды самой атаки.

На экране лэптопа появился значок — темная буква «Э» на светлом монохромном фоне.

— Связь работает? — спросил я.

— Да, — ответила Элисон. Значок мигнул, затем снова появился. Мы путали следы, быстро перепрыгивая по заранее определенной последовательности с одной пограничной точки на другую, чтобы свести к минимуму возможность обнаружения. Некоторых из этих точек уже не окажется на прежнем месте, но, похоже, уцелело достаточно много.

К «Э» присоединились «Ю» и «Т». Все заговорщики теперь были на связи, так что спасибо и на этом. Нам позарез требовался «С», но «С» не отвечал.

— Я услышал о самолетах, — угрюмо сказал Кэмпбелл. — И начал атаку.

Наша заранее согласованная тактика заключалась в том, чтобы запускать по очереди с рассредоточенных компьютеров различные варианты перескакивающего через границу алгоритма Кэмпбелла.

— Просто чудо, что они не поражают нас тем же способом, которым мы поражаем их, — сказал я. — Они лишь выдавливают участки границы старым «методом голосования», шаг за шагом. Если бы мы дали им то, что они просили, то сейчас были бы уже мертвы.

— Может, и нет, — возразил Юэнь. — Я еще не закончил вывод доказательства, но на девяносто процентов уверен, что метод Тима асимметричен. Он работает только в одном направлении. Даже если бы мы сказали им о нем, они не смогли бы использовать его против нас.

Я уже собрался возразить, но если Юэнь прав, то все получается очень логично. «Та сторона», вероятно, столетиями работала над одной и той же областью математики, и если бы имелось эквивалентное оружие, которое можно было использовать с их выгодной позиции, они бы давно его обнаружили.

Мой компьютер был синхронизирован с компьютером Кэмпбелла и теперь автоматически подключился к атаке. Мы не очень‑то представляли, что именно мы поражаем, за исключением того, что атакуемые теоремы располагались дальше от границы и описывали более простую арифметику на базе темных целых чисел, по сравнению с чем‑либо на нашей стороне, чего успел коснуться противник. Калечим ли мы их машины? Отнимаем ли жизни? Я разрывался между образом торжествующего возмездия и чувством стыда за то, что мы позволили ситуации дойти до такого.

Примерно через каждую сотню метров я проезжал мимо очередной машины, замершей у обочины шоссе. Я был далеко не единственным из тех, кто все еще ехал, но у меня возникло предчувствие, что Кейт вряд ли удастся вызвать такси. У нее была вода в рюкзаке, а в том месте, где мы оставляли машину, имелось небольшое укрытие от дождя и солнца. Я бы мало что выиграл, добравшись сейчас до своего кабинета, все важное можно было проделать и с помощью лэптопа, а при необходимости я мог бы подключить его и к автомобильному аккумулятору. Но если я развернусь и отправлюсь за Кейт, мне придется столько всего объяснять, что на все другое времени уже не останется.

Я включил радио в машине, но то ли его процессор цифрового сигнала оказался, на свою беду, слишком сложным, то ли все местные станции не работали.

— Кто‑нибудь получает новости? — спросил я.

— У меня пока работает радио, — ответил Кэмпбелл. — Но нет ни телевидения, ни Интернета. Проводные и мобильные телефоны здесь не работают.

Элисон и Юэнь оказались в такой же ситуации. О новых катастрофах по радио не сообщалось, но станции, наверное, сейчас были столь же изолированы, как и их слушатели. Радиолюбители, пожалуй, еще будут вызывать друг друга, но журналисты и службы новостей уже выбыли из игры. Мне даже не хотелось думать, какие планы на случай чрезвычайных ситуаций сейчас могли быть приведены в действие, если бы население было хорошо информировано и имело десять лет на подготовку.

К тому времени, когда я добрался до Пенрита, брошенных машин стало так много, что оставшиеся на ходу почти безнадежно застряли. Я решил, что нет смысла даже пытаться доехать до дома. А вдруг Сэм тогда в Шанхае буквально просканировал мой мозг и использовал эту информацию для нацеливания всего, что он тогда со мной проделал? Я не знал, способен ли он теперь использовать против меня те же нейронно‑анатомические данные, но решил, что получу хотя бы еще одно скромное преимущество, если стану держаться подальше от своих привычных мест.

Я нашел бензоколонку, и там предпочтение отдавалось клиентам с работающими автомобилями, а не тем, кто приплелся с канистрами. Их банковский терминал не работал, но у меня хватило наличных купить бензина и несколько плиток шоколада.

Когда сгустились сумерки, зажглись уличные фонари. Светофоры продолжали работать. Все четыре лэптопа пока держались, зашвыривая гранаты на ту сторону. Чем ближе фронт атаки станет подходить к простой арифметике, тем большее сопротивление ему начнут оказывать естественные процессы, «голосующие» на границе за результаты, принадлежащие нашей стороне. У врага были суперкомпьютеры, а у нас — каждый атом Земли, придерживающийся собственной версии истины уже миллиарды лет.

Мы моделировали этот сценарий. Чистая арифметическая инерция всей этой материи позволит нам выиграть какое‑то время, но рано или поздно согласованная и длительная вычислительная атака все же пробьется через границу.

Как мы умрем? Сперва потеряем сознание, не ощущая боли? Или же у мозга запас прочности выше? Начнут ли клетки наших тел умирать естественной смертью, как только количество накопившихся биохимических ошибок станет необратимым? А может быть, все будет как при лучевой болезни. Распадающаяся арифметика сожжет нас, как ядерный огонь.

Лэптоп подал звуковой сигнал. Я свернул с дороги и остановился на бетонной площадке возле темной витрины. На экране появился новый значок: буква «С».

— Бруно, это было не мое решение, — сказал Сэм.

— Я тебе верю. Но если ты сейчас только вестник, то какое у тебя сообщение?

— Если вы дадите то, что мы просили, мы остановим атаку.

— Мы наносим вам урон, да?

— Мы знаем, что наносим урон вам, — ответил Сэм. Да, это аргумент: мы вели стрельбу наугад, вслепую. А ему даже не нужно спрашивать, какой ущерб мы понесли.

Я набрался решимости и начал действовать по нашему согласованному плану:

— Мы дадим вам алгоритм, но только если вы отступите к старой границе, а потом запечатаете её.

Сэм молчал долгих четыре секунды.

— Запечатаем границу?

— Думаю, ты меня понял.

Когда мы в Шанхае с помощью «Сияющего» попытались гарантированно перекрыть для «Индустриальной алгебры» возможность использовать дефект, мы думали и над тем, не лучше ли будет попробовать запечатать границу вместо того, чтобы устранять дефект полностью. «Эффект голосования» мог только сдвинуть границу, если она изогнута таким образом, что количество теорем на одной стороне превышает их количество на другой. Имелась возможность — при наличии достаточного времени и вычислительных мощностей — сгладить границу, идеально ее заутюжить. Как только это будет сделано по всей протяженности, она станет непоколебимой. Никакая сила во Вселенной уже не сдвинет ее снова.

— Вы хотите оставить нас без оружия против вас, сохраняя возможность причинить нам вред, — сказал Сэм.

— Да, но ненадолго. Как только вы точно узнаете, что мы используем, вы найдете способ это блокировать.

Последовала длинная пауза. Потом Сэм сказал:

— Остановите атаки, и мы рассмотрим ваше предложение.

— Мы их остановим, когда вы отведете границу в такое положение, что наша жизнь окажется вне опасности.

— Да как вы вообще узнаете, что мы это сделали?

Я не совсем понял, снисходителен его тон или только слова, но был рад любому варианту. Чем ниже их мнение о наших возможностях, тем привлекательнее станет для них сделка.

— Тогда вам лучше отступить настолько, чтобы заработали все наши системы связи. Когда я смогу получать новости и пойму, что самолеты больше не падают, а электростанции не взрываются, тогда и мы прекратим огонь.

На этот раз молчание растянулось за пределы нерешительности. Его значок оставался на экране, но «С» не мигала. Я стиснул плечо, надеясь, что острая боль в нем вызвана лишь напряженными мышцами.

— Хорошо, — наконец услышал я. — Мы согласны. Мы начнем перемещать границу.

Я поехал искать круглосуточный магазинчик, где мог отыскаться старый аналоговый телевизор, стоящий в углу, чтобы не давать кассиру заснуть — гораздо вероятнее, что такой начнет работать раньше, чем восстановится беспроводная связь с моим лэптопом, — но Кэмпбелл меня опередил. Новозеландское радио и телевидение передавали, что «цифровое отключение» вроде бы прекращается, а десять минут спустя Элисон сообщила, что у нее появился доступ к Интернету. Многие главные серверы все еще не работали (или их сайты были сильно повреждены), но агентство «Рейтер» начало выдавать новости о кризисе.

Сэм держал слово, поэтому и мы прекратили контрудары. Элисон прочла на сайте «Рейтера» новости. Разбилось семнадцать самолетов, потерпели крушение четыре поезда. Имеются жертвы на нефтеперерабатывающем заводе и на нескольких промышленных предприятиях. Один из аналитиков назвал общее число жертв во всем мире — около пяти тысяч, и эта цифра продолжала расти.

Я отключил микрофон лэптопа и полминуты яростно матерился и лупил кулаком по приборной панели. Потом снова вышел на связь.

— Я пересмотрел свои заметки, — сказал Юэнь. — Если моя интуиция чего‑нибудь стоит, то теорема, которую я упоминал, верна: когда граница будет запечатана, у них не останется никакой возможности тронуть нас.

— А как насчет чего‑то положительного для них? — спросила Элисон. — Как вы полагаете, смогут они защититься от алгоритма Тима, как только поймут его суть?

— И да, и нет, — ответил Юэнь, поразмыслив. — Любое скопление наших значений истинности, которое алгоритм перебросит на ту сторону, будет иметь негладкую границу, поэтому они смогут ликвидировать его чисто за счет вычислительной мощи. В этом смысле они никогда не останутся беззащитны. Но я не вижу, каким образом они смогут предотвратить сами атаки.

— Кроме как уничтожив нас, — сказал Кэмпбелл. Я услышал, как заплакал младенец.

— Это Лаура, — сказала Элисон. — Я здесь одна. Дайте мне пять минут.

Я обхватил голову руками. Я все еще не представлял, какой курс будет правильным. Если бы мы передали им алгоритм Кэмпбелла немедленно, предотвратил бы войну этот жест доброй воли? Или же нападение всего лишь началось бы раньше? И вообще, какое преступное тщеславие заставило нас троих решить, что мы сможем вынести бремя подобной ответственности? Пять тысяч человек погибли. «Ястребы», взявшие верх на той стороне, оценят наше предложение и решат, что нет иного выбора, кроме продолжения войны.

А если бы наша группа невольных заговорщиков передала это бремя правительствам в Канберре, Цюрихе, Пекине? Действительно ли тогда наступил бы мир? Или мне просто захотелось, чтобы еще больше рук обагрилось той же кровью, лишь бы разделить с кем‑то нашу вину?

Идея пришла ко мне словно ниоткуда, сметя все прочие мысли.

— А есть хоть одна причина, по которой та сторона должна оставаться на связи?

— На связи с чем? — удивился Кэмпбелл.

— С собой. Я о топологической связи. Они наверняка могут пронзить границу чем‑то наподобие иглы, а потом извлечь ее, оставив своеобразный «пузырь» измененных значений истинности: нечто вроде форпоста на нашей стороне с идеально гладкой поверхностью, которая делает ее непроницаемой. Правильно?

— Возможно, — согласился Юэнь. — Если мы соорудим такое совместно, то возможно.

— Тогда вопрос сводится к тому, сумеем ли мы найти место, где это можно проделать таким образом, чтобы результат полностью уничтожил шанс использовать метод Тима — и при этом не навредив любому процессу, который нам нужен для выживания?

— Твою мать, Бруно! — счастливо воскликнул Кэмпбелл. — Мы дадим им одно маленькое Ахиллово сухожилие, которое они могут перерезать… и потом им уже не надо будет нас бояться!

— Чтобы вывести железное доказательство чего‑то подобного, понадобится несколько недель, а то и месяцев, — заметил Юэнь.

— Тогда нам пора за работу. И хорошо бы передать Сэму первое же правдоподобное предположение, чтобы и они смогли пустить в ход свои ресурсы и помочь нам с доказательством.

Элисон снова вышла на связь и встретила это предложение с настороженным одобрением. Я проехался по округе, пока не отыскал тихое кафе. Система безналичных расчетов все еще не работала, а у меня не осталось наличных, но официант согласился принять в оплату номер моей кредитной карточки и мое письменное разрешение снять с нее 100 долларов — все, что от них останется после расчета за съеденное и выпитое мною, станет его чаевыми.

Я сидел в кафе, отгородившись от всего мира и погрузившись в математику. Иногда каждый из нашей четверки работал над отдельной задачей, а порой мы объединялись по двое, вытаскивая друг друга из тупиков и канав. Имелось бесконечное число вариаций, которые можно было внести в алгоритм Кэмпбелла, но час за часом мы снижали их количество на уровне концепции, отыскивая в ней то общее, без чего никакая версия оружия не смогла бы обойтись.

К четырем утра у нас имелась сильная гипотеза. Я вызвал Сэма, и объяснил, чего мы надеемся достичь.

— Это хорошая идея, — сказал он. — Мы ее обсудим.

Кафе закрылось. Я посидел в машине, опустошенный и вымотанный, затем позвонил Кейт — узнать, где она. Одна парочка подвезла ее почти до Пенрита, а когда их машина остановилась, Кейт прошла остаток пути до дома пешком.

* * *

Почти четыре дня я провел (когда не спал), сидя за столом и наблюдая, как по карте дефекта очень медленно ползет красная волна. Изменение цвета происходило не просто так — прежде чем каждый пиксель становился красным, двенадцать отдельных компьютеров должны были подтвердить, что участок границы, который этот пиксель отображал, стал плоским.

На пятый день Сэм отключил свои компьютеры и позволил нам предпринять атаку с нашей стороны на узкий коридор, связывающий большую часть той стороны с маленьким анклавом, который теперь окружал нашу Ахиллесову пяту. Мы не пострадали бы от любой реальной потери важнейшей арифметики, если бы этот тонкий волосок остался, но сохранение коридора одновременно маленьким и непроницаемым оказалось невозможным. Исходный план был единственным путем к окончательности: чтобы запечатать границу наглухо, та сторона не может оставаться связанной со своим ответвлением.

На следующей стадии обе стороны работали совместно, чтобы запечатать анклав полностью, сглаживая шрам в том месте, где была перерезана тянувшаяся к нему пуповина. Когда задача была завершена, он появился на карте в виде отполированного рубина. Теперь никакой известный процесс не сможет изменить его форму. Метод Кэмпбелла мог пробить его границу, не касаясь её, проникнуть внутрь, чтобы изменить его изнутри — но именно метод Кэмпбелла этот драгоценный камень и исключал.

На другом конце исчезнувшей пуповины взялись за работу машины Сэма, сглаживая дефект. К раннему вечеру эта работа тоже была завершена.

В границе остался только один крошечный дефект: горстка теорем, обеспечивающих связь между сторонами. Наша четверка часами спорила о его судьбе. Пока эта морщинка сохранялась, в принципе ее можно было использовать, чтобы раскрутить все обратно и опять сделать всю границу подвижной. Верно и то, что, по сравнению с границей в целом, будет относительно легко контролировать и защищать столь небольшой участок, но длительный и грубый напор компьютерных вычислений с каждой из сторон все еще мог преодолеть любое сопротивление и воспользоваться им.

В конце концов, политические руководители Сэма приняли решение за нас. Они всегда стремились именно к уверенности, и даже если сила оставалась на их стороне, они не были готовы поставить на это все.

— Удачи вам в будущем, — пожелал я.

— Удачи Скудоземью, — ответил Сэм. Я верил, что он пытался выступить против «ястребов», но никогда не был уверен в его дружбе. Когда его значок исчез с моего экрана, я почувствовал скорее облегчение, чем сожаление.

Я на горьком опыте научился понимать, что ничего постоянного нет. Возможно, через тысячу лет кто‑то обнаружит, что модель Кэмпбелла была лишь приближением к чему‑то более глубокому, и найдет способ сломать эти теоретически непробиваемые стены. Если повезет, к тому времени обе стороны могут стать лучше подготовленными к поиску варианта сосуществования.

Я нашел Кейт на кухне.

— Теперь я могу ответить на твои вопросы, если ты этого хочешь, — сказал я. Утром после катастрофы я пообещал ей, что это время настанет — в течение недель, а не месяцев, — и она согласилась остаться со мной и подождать.

Она ненадолго задумалась:

— Ты имеешь какое‑то отношение к тому, что случилось на прошлой неделе?

— Да.

— Выходит, это ты выпустил тот вирус? И ты тот самый террорист, которого ищут?

К моему великому облегчению, она спросила это примерно таким тоном, каким могла бы отреагировать на мое заявление, что я и есть Чингисхан.

— Нет, не я причина того, что случилось. Моей работой было попытаться это остановить, и я потерпел неудачу. Но к компьютерным вирусам это не имеет никакого отношения.

Она всмотрелась в мое лицо:

— Тогда что же это было? Можешь объяснить?

— Это длинная история.

— Неважно. У нас вся ночь впереди.

— Она началась в университете, — заговорил я. — С идеи Элисон. С одной блестящей, красивой, сумасшедшей идеи.

Кейт отвела взгляд, лицо ее залил румянец, как будто я сказал что‑то намеренно оскорбительное. Она знала, что я не был маньяком‑убийцей. Но было во мне и другое, относительно чего она испытывала меньшую уверенность.

— Эта история началась с Элисон, — повторил я. — Но заканчивается она здесь, с тобой.

Перевод: С. Слюсаренко, А. Новиков

ОРЕОЛ

Аннотация:

(Glory) — 2007 год.

Раса исследователей Ниа развила в своей культуре математику до небывалых высот и после этого бесследно исчезла. Двое исследователей прибывают на их родную планету в попытке найти причину исчезновения Ниа и попытаться сохранить для будущего их математику, но сталкиваются с проблемами, которые возникают при контакте с нынешними обитателями планеты.

1

Пруток металлического водорода поблескивал в свете звезд — узкий цилиндр полметра длиной и массой около килограмма. Для невооруженного глаза он выглядел твердым и плотным объектом, но в его структуре из атомных ядер, погруженных и эфемерный туман электронов, на одну часть вещества приходилось двести триллионов частей пустоты. На небольшом расстоянии от него располагался второй пруток, внешне неотличимый от первого, но состоящий из антиводорода.

Последовательность точно рассчитанных импульсов гамма‑лучей пронзила оба цилиндра. Поглотившие их протоны первого цилиндра выплюнули позитроны и превратились в нейтроны, разорвав связи с электронным облаком, которое удерживало их на месте. Во втором цилиндре антипротоны стали антинейтронами.

Следующая последовательность импульсов свела нейтроны и сбила их в кластеры; аналогично перегруппировались и антинейтроны. Оба типа кластеров были нестабильны, но для распада им требовалось пройти через квантовое состояние, активно поглощающее один из компонентов непрерывного потока гамма‑лучей. Окажись они предоставлены самим себе, вероятность их перехода в это состояние сильно возросла бы, но всякий раз, когда способность поглощать гамма‑лучи ощутимо снижалась, эта вероятность снова падала до нуля. Квантовый эффект Зенона бесконечно «сбрасывал часы», не давая кластерам распадаться.

Следующая серия импульсов начала перемещать кластеры в пространство, разделяющее исходные прутки. Сперва нейтроны, а потом и антинейтроны укладывались в нем перемежающимися слоями. Хотя кластеры были абсолютно нестабильны, они сохраняли целостность, оставаясь инертными, изолируя составляющие их частицы и предотвращая их аннигиляцию. Конечной точкой этого процесса нейтронного ваяния стал кусочек из слоев материи и антиматерии, сжатых в иголочку микрон толщиной.

Гамма‑лазеры выключились, эффект Зенона перестал действовать. На кратчайший миг, в течение которого луч света успел бы лишь пересечь диаметр нейтрона, игла зависла в пространстве. Потом она начала гореть. И начала двигаться.

Игла имела структуру тщательно разработанного фейерверка, и ее наружные слои воспламенились первыми. Никакая наружная оболочка не смогла бы направить такой взрыв в нужную сторону, но структура внутренних напряжений, вплетенная в конструкцию иглы, способствовала выбросу в одном направлении. Поток частиц устремился назад, игла двинулась вперед. Удар ошеломляющего ускорения не смогла бы вынести никакая материя, но давление, сжимающее сердцевину иглы, продлило ей жизнь, оттянув неизбежное.

Слой за слоем аннигилировал, все более разгоняя тающие остатки иглы. К тому моменту, когда она съежилась до одной десятой от первоначального размера, ее скорость составляла девяносто восемь процентов от скорости света; с точки зрения стороннего наблюдателя, такой результат вряд ли было бы возможно улучшить, но с перспективы иглы все еще оставалась возможность сократить длительность ее полета на несколько порядков.

Когда от иглы осталась лишь одна тысячная, ее время по сравнению с соседними звездами текло в пятьсот раз медленнее. Но слои продолжали сгорать, обнажая защитные кластеры по мере того, как давление на них спадало. Пожертвовав достаточно большой долей оставшейся массы, игла могла разогнаться еще до скорости более значительной. Сердцевина иглы могла прожить лишь несколько триллионных долей секунды, в то время как «по часам» звезд ее путешествие продлилось бы двести миллионов секунд. Эти соотношения были тщательно рассчитаны: из двух килограммов материи и антиматерии, спрессованных при запуске, к цели требовалось доставить лишь несколько миллионов нейтронов.

По одной шкале прошло семь лет. Для иглы началась ее последняя триллионная доля секунды, последние слои ее топлива сгорели, и в тот миг, когда сердцевина была готова взорваться, она достигла точки назначения, вонзившись из почти абсолютного космического вакуума прямо в сердце звезды.

Даже здесь плотность материи была недостаточной, чтобы стабилизировать сердцевину, и одновременно слишком высокой, чтобы позволить игле пронзить звезду без задержки. Сердцевину разорвало. Ударная волна от взрыва прошла миллион километров сквозь бушующую плазму — весь путь до более холодных внешних слоев на противоположной стороне звезды. Эти ударные волны были сформированы породившей их материей, и хотя первоначальная структура, наложенная на них аннигилировавшим кластером нейтронов, размазалась за время путешествия сквозь звезду, на атомной шкале она осталась неизменной. Подобно оттиску, отштампованному на бурлящей плазме, она заставила фрагменты ионизированных молекул сложиться в пространственную структуру, повторяющую этот оттиск, а затем свела их вместе, чтобы они прореагировали так, как никогда бы не позволили случайные столкновения частиц в плазме. По сути, ударные волны сформировали паутину катализаторов, аккуратно расположенную во времени и пространстве, быстро превратив небольшой кусочек звезды в химическую фабрику, работающую в шкале с манометровым масштабом.

Продукция этой фабрики вырвалась из звезды, оседлав последние остатки кинетического момента ударной волны: несколько нанограммов хитроумных, богатых углеродом молекул, упакованных в защитную фуллереновую сеточку. Мчась со скоростью семьсот километров в секунду, чуть меньшей той скорости, при которой они полностью вырвались бы из притяжения звезды, молекулы стали выбираться из ее гравитационного колодца, постепенно сбрасывая скорость.

Прошло четыре года, но молекулы сохранили стабильность. К тому времени, когда они пролетели миллиард километров, их скорость упала почти до нуля, и они упали бы обратно и умерли в пламени родившей их звезды, если бы их путешествие не было спланировано по времени так, чтобы на их пути оказалась третья планета системы, газовый гигант. Когда они начали падать на него, путь им пересекла третья луна гиганта. И через одиннадцать лет после запуска иглы ее молекулярное потомство упало на метановый снег.

Крошечная порция тепла, выделившаяся при ударе, не могла их повредить, зато она растопила в снегу микроскопическую лужицу. Окруженные пищей, молекулярные семена начали расти. Через несколько часов все вокруг уже кишело наномашинами — одни прокапывались через снег к укрытым под ним минералам, другие собирали из их добычи хитроумную конструкцию — прямоугольную панель шириной два метра.

Преодолев несколько световых лет, на панель упала кодированная последовательность гамма‑импульсов. Эти импульсы и были настоящим полезным грузом иглы — пассажирами, для которых она всего‑навсего подготовила путь, посланными следом за иглой через четыре года после ее запуска. Панель расшифровала и сохранила информацию, и армия наномашин вновь принялась за работу, на этот раз руководствуясь гораздо более сложными чертежами. «Шахтерам» пришлось отправиться дальше от места падения, чтобы отыскать все необходимые элементы, а «сборщики» тем временем трудились над достижением цели через последовательность промежуточных этапов, тщательно спланированных так, чтобы защитить конечный продукт от опасностей местной химии и климата.

После трех месяцев работы на снегу стояли два небольших космических корабля с термоядерными двигателями. В обоих находилось по пилоту, которые очнулись в только что изготовленных телах, наделенных, однако, всеми воспоминаниями о прежней жизни.

Джоан включила консоль связи. На экране появилась Энн. Три пары ее коротких рук были сложены на грудной клетке в позе спокойствия. Им уже доводилось носить виртуальные тела с такой анатомией, но сейчас впервые они стали нуда во плоти.

— Мы на месте. Все сработало, — восхитилась Джоан. Говорила она не на родном языке, но структура ее нового мозга и тела делали его естественной формой общения.

— Теперь начинается самое трудное, — ответила Энн.

— Да.

Джоан выглянула из кокпита. Вдалеке над снегом возвышалось разрезанное трещинами голубовато‑серое плато водяного льда. Рядом наномашины деловито разбирали приемник гамма‑лучей. Стерев все следы своей работы, они закопаются в снег и запустят катализаторы самоуничтожения.

Джоан уже побывала на десятках планет с различными культурами, при необходимости принимая разные облики и осваивая разные языки, но все эти культуры были «подключены» к Амальгаме — метацивилизации, охватившей весь галактический диск. Как бы далеко от дома она ни находилась, средства для возвращения в знакомые места всегда были под рукой. Однако нуда, обитатели этой звездной системы, освоили только межпланетные перелеты и даже не подозревали о существовании Амальгамы. Ближайший «сетевой узел» Амальгамы находился в семи световых годах отсюда, и он сейчас был недоступен для Энн и Джоан: они согласились не рисковать и не сообщать нуда его координаты, поэтому все передачи, которые они могли послать, могли быть направлены только к ложному узлу, который они заранее установили на расстоянии более двадцати световых лет.

— Наши усилия оправдаются, — сказала Джоан.

Лицо Энн в облике нуда осталось неподвижным, но хроматофоры послали по коже фиолетово‑золотую волну, означающую сдержанный оптимизм.

— Посмотрим. — Она наклонила голову влево — такой жест предшествовал дружественному расставанию.

В ответ Джоан тоже наклонила голову, словно делала это всю жизнь:

— Будь осторожна, подруга.

— Ты тоже.

Корабль Энн взлетел на химических двигателях настолько высоко, что превратился в точку, прежде чем запустил термоядерный двигатель и помчался дальше в ослепительном сиянии. Джоан кольнуло одиночество — никто не мог предсказать, когда они встретятся снова.

Программное обеспечение ее корабля было примитивным — весь он был скрупулезно подогнан под уровень технического развития нуда. Джоан отключила автопилот и вручную запустила стартовые двигатели. Панель управления была забита приборами, но шесть рук облегчили ей задачу.

2

Планета, которую нуда называли домом, была к их солнцу самой близкой из пяти планет системы. Средняя температура на ней равнялась ста двадцати градусам по Цельсию, но высокое атмосферное давление позволяло жидкой воде существовать на всей ее поверхности. Особенности химии и динамики планетной коры сформировали на ней относительно плоскую поверхность с десятками изолированных морей, но без всепланетного океана. Из космоса эти моря выглядели серебристыми зеркалами, окаймленными фиолетовой и коричневой растительностью.

Нуда уже почти оставили в прошлом эпоху связи, использующей электромагнитные волны, однако недолго просуществовавший оазис технологии амальгамского уровня на Банете, луне газового гиганта, без труда подслушал их разговоры и подготовил справку по их культуре, которая была вплетена в мозг Джоан.

Планета разделялась на те же одиннадцать политических единиц, что и четырнадцать лет назад, когда перед отлетом Джоан последние передачи с планеты достигли узла Амальгамы. Тира и Гахар, две нации, доминирующие по размерам, экономической активности и военной мощи, также имели на своих территориях и подавляющее большинство важнейших с точки зрения археологии мест, относящихся к ниа.

Джоан ожидала, что их заметят, едва они взлетят с Банета, — выхлопы их термоядерных двигателей сверкали не хуже солнца, — но их взлет не вызвал очевидной реакции на планете, а теперь, когда они вышли на траекторию посадки, заметить их будет труднее.

Приблизившись к родному миру нуда, Энн послала сообщение в тирский центр управления полетами. Джоан подключилась к ее каналу, чтобы слушать переговоры.

— Я прилетела с мирными намерениями с другой звезды, — сказала Энн. — Прошу разрешения на посадку.

Последовала пауза, на несколько секунд превышающая задержку радиоволн, летящих со скоростью света, затем краткий ответ:

— Просим назвать себя и ваше местонахождение.

Энн передала свои координаты и план полета.

— Ваши координаты подтверждены, просим назвать себя.

— Мое имя Энн. Я с другой звезды.

После долгой паузы ответил другой голос:

— Если вы из Гахара, просим объяснить ваши намерения.

— Я не из Гахара.

— Почему я должен в это верить? Покажитесь.

— Я приняла ваш облик, надеясь прожить среди вас некоторое время. — Энн открыла видеоканал и продемонстрировала им лицо самой обычной нуда. — А из этих координат передается сигнал, который может убедить вас, что я говорю правду. — Она сообщила координаты ложного узла, расположенного в двадцати световых годах, и назвала частоту передачи. Идущий оттуда сигнал содержал изображение того же лица.

После этого молчание затянулось на несколько минут. У тирцев ушло некоторое время на подтверждение истинного расстояния до источника радиосигнала.

— Вам не дается разрешение на посадку. Перейдите на эту орбиту, мы вас встретим и взойдем на борт вашего корабля.

По каналу связи передали параметры орбиты.

— Как скажете, — согласилась Энн.

Через несколько минут приборы Джоан засекли старт с тирских баз трех кораблей с термоядерными двигателями. Когда Энн вышла на предписанную орбиту, Джоан с тревогой прислушивалась к инструкциям тирцев. Судя по тону, они сохраняли подозрительность и были намерены обращаться с этой незнакомкой с предельной осторожностью.

Джоан была привычна к самым разным видам приема, но следовало учесть, что члены Амальгамы потратили сотни тысячлет на создание структуры доверия. Они также пользовались выгодами ситуации, при которой большинство видов насилиясчитаются неэффективными и напрасными; когда у каждого имеются запасные копии его личности, рассеянные по всей Галактике, требуется весьма непропорциональное усилие, чтобы причинить какое‑либо неудобство, не говоря уже об убийстве. По всем разумным меркам честность и сотрудничество в конечном счете вознаграждались гораздо выше, чем уловки и насилие.

Тем не менее каждая отдельная культура уходила корнями в биологическое наследие, порождавшее поведение, которое в большей степени управлялось древними побуждениями, и даже когда разумные существа овладевали технологиями, позволяющими выбирать свою природу и характер, выбор конкретного набора особенностей, которые они желали сохранить, оставался за ними. В худших случаях виды, все еще обремененные неуместными побуждениями, но получившие в свое распоряжение передовые технологии, могли породить разорение и разрушение. Нуда заслуживали, чтобы с ними обращались вежливо и уважительно, но они пока не принадлежали к Амальгаме.

Свой радиообмен тирцы вели по закрытым каналам, поэтому, как только они вошли в корабль Энн, Джоан могла лишь гадать о том, что там происходит. Она подождала, пока корабли не вернулись на планету, а затем послала свое сообщение в центр управления в Гахаре:

— Я прилетела с мирными намерениями с другой звезды. Прошу разрешения на посадку.

3

Гахарцы разрешили Джоан посадить корабль. Она так и не поняла, из‑за чего они на такое пошли — или были более доверчивыми, или опасались, что тирцы могут вмешаться, если она задержится на орбите.

Посадочной площадкой оказалась голая равнина, покрытая песком шоколадного оттенка. Воздух дрожал от жары, оптические искажения усиливались плотностью атмосферы, заставляя горизонт колыхаться, как будто Джоан рассматривала его сквозь расплавленное стекло. Она ждала в кабине, пока к кораблю приближались три грузовика. Все они остановились метрах в двадцати от него. Голос по радио велел ей выйти, она подчинилась. После того как она простояла возле него около минуты, из одного грузовика выбралась одинокая нуда и направилась к ней.

— Я Пирит, — представилась она. — Добро пожаловать в Гахар. — Ее жесты были вежливыми, но сдержанными.

— Я Джоан. Спасибо за гостеприимство.

— Ваша имитация нашей биологии безупречна. — В тоне Пирит чувствовался легкий скептицизм.

— В моей культуре считается вежливостью как можно более точно имитировать тех, к кому прибываешь в гости.

Пирит помедлила с ответом, словно размышляя, стоит ли затевать спор о достоинствах такого обычая, но вместо дискуссии о любезностях межвидового этикета решила сразу перейти к главному вопросу:

— Если ты тирская шпионка или политический перебежчик, то чем скорее ты в этом признаешься, тем лучше.

— Весьма разумный совет, но я ни то ни другое.

Нуда не носили одежды как таковой, но на Пирит был надет пояс с карманами. Из одного такого кармана она извлекла ручной сканер и обследовала им тело Джоан. Вложенная в Джоан информация подсказывала, что это, скорее всего, лишь проверка на металл, летучие взрывчатые вещества и радиацию, — техника, позволяющая получить изображение ее тела или проверить его на наличие болезнетворных микроорганизмов, не была бы настолько портативной. В любом случае она была здоровой и безоружной нуда вплоть до молекулярного уровня.

Пирит подвела ее к одному из грузовиков и предложила устроиться полулежа в задней его части. Другой нуда вел грузовик, пока Пирит наблюдала за Джоан. Вскоре они приехали к небольшой группе зданий в паре километров от места посадки. Стены, крыши и полы в зданиях были сделаны из местного песка, сцементированного клейким веществом, которое нуда выделяли из собственных тел.

Там Джоан подверглась тщательному медицинскому обследованию, включая три вида полного сканирования тела. Проводившие обследование нуда обращались с ней с невозмутимой эффективностью, лишенной каких‑либо любезностей, — Джоан так и не поняла, было ли такое поведение стандартным или же следствием шока, когда медикам сказали о том, кем она назвалась.

Пирит отвела ее в соседнюю комнату и предложила расположиться на кушетке. Анатомия нуда не позволяла им сидеть, но им нравилось полулежать. Пирит осталась стоять.

— Как ты сюда попала? — спросила она.

— Вы видели мой корабль. Я прилетела с Банета.

— А как ты оказалась на Банете?

— Я не имею права это обсуждать, — приветливо сообщила Джоан.

— Не имеешь права? — Лицо Пирит приняло серебристый оттенок, как будто услышанное ее искренне поразило.

— Ты меня прекрасно поняла, — заявила Джоан. — Только не говори, что нет кое‑каких тем, которые ты не имеешь права обсуждать со мной.

— Но ты точно не пролетела на этом корабле двадцать световых лет.

— Конечно нет.

— Ты… прилетела через Катаракту? — помедлив, спросила Пирит.

Катарактой здесь называли черную дыру, далекого партнера нуданского солнца, — их орбиты разделяло около восьмидесяти миллиардов километров. Черной дыре дали такое имя из‑за того, как она выглядела в телескоп: черный круг, окаймленный искажениями на фоне звезд, похожими на какую‑то оптическую аберрацию. Тирцы и гахарцы соревновались в том, кто из них первым посетит этого необычного соседа, но никто из них еще не созрел для такой задачи.

— Через Катаракту? Полагаю, ваши ученые уже доказали, что черные дыры не являются короткими проходами куда бы то ни было.

— Наши ученые не всегда правы.

— Наши тоже, — признала Джоан, — но все факты указывают на то, что черные дыры не проходы, а космические мясорубки.

— Значит, ты все‑таки пролетела двадцать световых лет?

— Даже больше, — честно ответила Джоан, — если считать от моей родной планеты. Я половину жизни провела в путешествиях.

— Быстрее света? — с надеждой уточнила Пирит.

— Нет. Такое невозможно.

Они обменялись еще десятком фраз на эту тему, и лишь после этого Пирит наконец‑то заговорила не о «как», а «зачем».

— Я ксеноматематик, — пояснила Джоан. — И прилетела сюда, надеясь на сотрудничество с вашими археологами в изучении артефактов ниа.

Ее слова ошеломили Пирит.

— Что ты знаешь о ниа?

— Меньше, чем хотелось бы. — Джоан показала на свое нуданское тело. — Как вы уже наверняка догадались, мы некоторое время слушали ваши передачи, поэтому знаем примерно столько же, сколько знает средний нуда. Эти знания включают основные факты о ниа. Исторически их называют вашими предками, хотя новейшие исследования указывают на то, что в реальности у вас с ними был более древний общий предок. Они вымерли примерно миллион лет назад, но имеются доказательства, что их развитая культура могла существовать целых три миллиона лет. Нет никаких указаний на то, что они дошли до уровня космических полетов. По сути, достигнув материального комфорта, они посвятили себя различным формам искусств, включая математику.

— И ты пролетела двадцать световых лет только для того, чтобы взглянуть на их таблички? — изумилась Пирит.

— Любая культура, занимавшаяся математикой три миллиона лет, наверняка может нас чему‑нибудь научить.

— В самом деле? — Лицо Пирит посинело, выражая отвращение. — За десять тысяч лет с тех пор, как мы изобрели колесо, мы уже преодолели половину пути до Катаракты. А они растратили свое время на бесполезные абстракции.

— Я сама из культуры космопроходцев, поэтому уважаю ваши достижения. Но не думаю, что кому‑либо точно известно, чего достигли ниа. И мне хотелось бы это выяснить — с вашей помощью.

Некоторое время Пирит молчала, потом спросила:

— А что если мы откажемся помочь?

— Тогда я улечу с пустыми руками.

— А если мы потребуем, чтобы ты осталась с нами?

— Тогда я умру здесь — тоже с пустыми руками.

По команде Джоан ее тело могло мгновенно умереть, поэтому ее не смогли бы удерживать насильно и пытать.

— Тебе следовало бы предложить что‑либо в обмен на привилегию, которую ты требуешь! — гневно произнесла Пирит.

— Прошу, а не требую, — мягко поправила Джоан. — А предложить я хочу взгляд моей культуры на математику ниа. Если ты спросишь ваших археологов и математиков, то, я уверена, тебе скажут, что на табличках ниа написано много такого, чего они не понимают. Моя коллега и я… — никто из них до этого момента не упоминал Энн, но Джоан не сомневалась, что Пирит о ней известно, — …просто хотим пролить на эту тему столько света, сколько сможем.

— Ты даже не рассказала, как прилетела на нашу планету, — с горечью проговорила Пирит. — Почему мы должны поверить, что ты поделишься с нами тем, что узнаешь о ниа?

— Межзвездные полеты не являются великой тайной, — возразила Джоан. — Все основные научные принципы вам уже известны, и заставить их работать — лишь вопрос упорства. Если предоставить вам разрабатывать собственную технологию, вы можете разработать даже более совершенные методы, чем наши.

— Значит, от нас требуется терпение, чтобы сделать это открытие самостоятельно, а вы не можете подождать два‑три столетия, пока мы расшифруем артефакты ниа?

— Ваша современная культура, — резко ответила Джоан, — похоже, относится к ниа с презрением. Десяткам частично раскопанных мест, содержащих артефакты ниа, грозят ирригационные проекты и другие строительные работы. Вот почему мы не можем ждать. Мы были вынуждены прилететь к вам и предложить свою помощь, пока последние следы ниа не исчезли навсегда.

Пирит не ответила, но Джоан надеялась, что знает, о чем та думает: «Никто не пролетит двадцать световых лет ради бесполезных каракулей. Возможно, мы недооценили ниа. Возможно, предки оставили нам великий секрет, важнейшее наследство. И не исключено, что быстрейший — а возможно, и единственный — способ это выяснить — дать этой назойливой инопланетянке именно то, чего она хочет».

4

Они поднялись на вершину холма навстречу восходящему солнцу. Сандо повернулся к Джоан, и его лицо стало зеленым от удовольствия.

— Обернись и посмотри, — сказал он.

Джоан обернулась. Долину внизу скрывал туман, растекшийся настолько ровно, что она увидела на его поверхности их тени, отбрасываемые светом зари. Тень ее головы окружало сияние, похожее на маленькую радугу.

— Мы называем такое «свет ниа», — пояснил Сандо. — В древности люди говорили: такое сияние доказывает, что в тебе сильна кровь ниа.

— Единственное уязвимое место этой гипотезы в том, — сказала Джоан, — что ты видишь его вокруг своей головы, а я — вокруг моей.

На Земле этот феномен называют «ореол». Капельки тумана рассеивали солнечный свет, при этом отражая его на сто восемьдесят градусов. Чтобы взглянуть на тень своей головы, требуется отвернуться от солнца, поэтому сияние и выглядит окружающим голову наблюдателя.

— Полагаю, ты и есть окончательное доказательство того, что кровь ниа не имеет к этому никакого отношения, — задумчиво произнес Сандо.

— При условии, что я говорю тебе правду и действительно вижу сияние вокруг своей головы.

— И при условии, что ниа действительно остались дома, а не странствуют по Галактике, распространяя потомство, — добавил Сандо.

Они перевалили через вершину холма и взглянули вниз, на долину реки. Скудная бурая трава на склоне ближе к воде сменялась пышной фиолетовой растительностью. Прибытие Джоан отложило затопление долины, но даже интерес инопланетянки к ниа подарил археологам всего лишь год отсрочки. Местная дамба была частью давно запланированного сельскохозяйственного проекта, и какой бы заманчивой ни казалась вероятность, что Джоан сможет найти какое‑то бесценное откровение в «бесполезных абстракциях» ниа, столь неопределенное обещание могло лишь ограниченное время состязаться с насущными потребностями.

Часть холма рухнула после оползня лет двести назад, обнажив более десятка прекрасно сохранившихся пластов. Когда Джоан и Сандо подошли к месту раскопок, Рали и Сурат уже трудились, удаляя мягкую осадочную породу из слоя, который Сандо датировал периодом «заката ниа».

Пирит настояла на том, чтобы лишь старшему археологу Сандо рассказали, кто такая Джоан на самом деле. Джоан отказалась лгать кому бы то ни было, но согласилась поведать коллегам только то, что она математик и что ей не разрешено обсуждать ее прошлое. Поначалу это сделало их настороженными, они, несомненно, предположили, что она некто вроде шпиона, посланного властями наблюдать за ними. Потом до них дошло, что она искренне интересуется их работой и что абсурдное ограничение дозволенных тем для разговоров ей навязано. Ничто в языке или внешности нуда не имело строгой корреляции с их недавним делением на нации — не имея разделяющих народы океанов и при долгой истории миграций они были более или менее однородны, — а странное имя Джоан и допускаемые ею иногда ошибки могли быть списаны на какие‑то таинственные обстоятельства ее экзотического происхождения. Кажется, Рали и Сурат вполне удовлетворились предположением о том, что она политический беженец из какой‑то малой страны, а о своем прошлом не может говорить по таинственным политическим причинам.

— Здесь есть еще таблички, очень близко к поверхности, — возбужденно сообщила Рали. — Акустическое сканирование это показывает.

В идеальном варианте им следовало бы раскопать весь холм, но у них не имелось для этого ни времени, ни достаточногоколичества рабочих рук, поэтому они использовали акустическую томографию для выявления наиболее вероятных мест, гдемогут отыскаться письменные источники ниа, а затем сосредоточивали усилия в этих точках.

Вероятно, у ниа имелось несколько эфемерных форм письменного общения, но когда они обнаруживали что‑либо достойное публикации, оно публиковалось навечно: ниа вырезали буквы на керамических табличках, настолько твердых, что по сравнению с ними алмаз показался бы оберточной бумагой. Случаи обнаружения сломанных табличек были неизвестны, но таблички были маленькие, а многие тексты — записаны на нескольких. Вполне возможно, что имеющиеся технологии позволяли ниа выгравировать накопленные за три миллиона лет знания на булавочной головке, — похоже, они не изобрели наномашины, но могли в больших количествах изготавливать высококачественные материалы и точные механизмы, — однако по только им известным причинам решили, что возможность чтения текстов невооруженным глазом важнее иных соображений.

Джоан пошла с акустическим прибором по склону холма, пока Сандо приглядывал за своими студентами, подобравшимися совсем близко к артефактам ниа. Она уже давно поняла, что не следует бродить, предвкушая, вокруг места раскопок, когда открытие неизбежно, — с ней обращались гораздо теплее, если она ждала, пока ее позовут. Томограф, с которым она ходила, был очень прост в обращении и использовал спутниковую навигацию для отслеживания координат и компьютерные программы для анализа поступающих сигналов — требовалось лишь, чтобы кто‑ нибудь проносил его над грунтом с надлежащей скоростью.

Краем глаза Джоан заметила, что ее тень замерцала и стала сложной. Взглянув на небо, она увидела западнее солнца три ослепительные точки, поднимающиеся в небо. Она могла бы предположить, что эти корабли с термоядерными двигателями заняты чем‑то полезным, но средства массовой информации были полны новостей о «военных учениях», а это означало, что тирцы и гахарцы занялись дорогостоящими воинственными маневрами на орбите, стараясь убедить друг друга в превосходстве своих навыков, технологий или просто в численном превосходстве. Удивительно, что эти народы, не имевшие реальных отличий, если не считать двух столетий недавней истории, смогли раздуть свои мелкие политические споры в проблемы чрезвычайной важности. Ситуация могла бы показаться смешной, если бы эти идиоты каждые два‑три десятилетия не испепеляли бы сотни тысяч своих граждан, не говоря уже о том, что они играли в жестокие и нередко смертельно опасные игры с жизнями обитателей более мелких стран.

— Джоан! Джоан! Иди посмотри! — окликнул ее Сурат.

Джоан выключила томограф и побежала к археологам, внезапно осознав странность своего тела. Ноги у нее были короткими, но сильными, а равновесие на бегу она сохраняла не за счет рук и плеч, а взмахами мускулистого хвоста.

— Это важный математический результат, — гордо сообщил Рали, когда Джоан оказалась рядом с ними.

Струей воды под давлением он счистил налет песчаника с несокрушимой керамики таблички, и теперь осталось лишь повернуть ее к свету под нужным углом, чтобы увидеть символы, такие же четкие и ясные, как и миллион лет назад.

Рали не был математиком, и он не высказывал собственное мнение о теореме, записанной на табличке, — ниа сами разработали четкую систему типографских знаков, которую использовали для обозначения значимости написанного, от мелких лемм до наиболее выдающихся теорем. Размер и отличительные признаки символов в заглавии теоремы указывали на ее ценность в глазах ниа.

Джоан внимательно прочитала теорему. Ее доказательства на табличке не имелось, но ниа умели так выражать условия, что заставляли верить в доказательство сразу после прочтения; термины, необходимые для формулировки теорем, выбирались столь замечательно, что результат выглядел почти неизбежным.

Сама теорема была выражена как коммутирующий гиперкуб, одна из любимых форм ниа. Можно представить квадрат с четырьмя различными наборами математических объектов, ассоциированными с каждым из его углов, и способ отображения одного набора в другой, ассоциированный с каждой стороной квадрата. Если отображения коммутируют, то прохождение вдоль верхней стороны квадрата, а затем вниз дает точно такой же результат, как и прохождение вниз вдоль левой стороны квадрата, а затем поперек него: в любом случае вы отобразите каждый элемент из левого верхнего набора в такой же элемент нижнего правого набора. Аналогичный результат может получиться для наборов и отображений, которые могут быть естественным образом помещены в углы и по сторонам куба или гиперкуба любой размерности. Для лицевых сторон квадратов в таких структурах было также возможно обозначать взаимоотношения, которые получаются между отображениями между наборами, а для кубов — описывать взаимоотношения между этими взаимоотношениями и так далее.

То, что теорема приняла такую форму, не гарантировало ее важности, потому что придумать тривиальные примеры коммутирующих наборов и отображений нетрудно. Однако ниа не вырезали пустяки на своей вечной керамике, и эта теорема не была исключением. Семимерный коммутирующий гиперкуб устанавливал ослепительно элегантное соотношение между семью различными и важными областями математики ниа, переплетая их наиболее важные концепции в единое целое. То был результат, какого Джоан никогда прежде не видела: ни один математик в Амальгаме или в любой древней культуре, которую она изучала, не достигал такого проникновения в суть задачи.

Она объяснила это как смогла трем археологам. Они не могли понять все детали, но их лица стали оранжевыми от восхищения, когда она кратко рассказала, что, по ее мнению, означал этот результат для самих ниа.

— Это еще не Великая Проблема, — пошутила она, — но такой результат наверняка заставил их подумать, что они приблизились к решению.

Великой Проблемой она назвала мифический результат, которого ниа стремились достичь: объединение всех областей математики, которые они считали важными. Достижение подобного результата не означало бы конца математики — он не категоризировал бы все до единой мыслимые и интересные математические истины, — но наверняка обозначил бы конечную точку для присущего ниа стиля исследований.

— А я уверена, что они нашли решение, — настаивала Сурат. — Они решили Великую Проблему, и после этого им стало незачем жить.

— Значит, вся их культура совершила коллективное самоубийство? — едко осведомился Рали.

— Ну, не в буквальном же смысле, — возразила Сурат. — Но именно поиски решения помогали им жить.

— Целые культуры не утрачивают волю к жизни, — заявил Рали. — Их уничтожают внешние силы: болезни, агрессии, изменения климата.

— Ниа существовали три миллиона лет, — парировала Сурат. — У них имелись способы справиться со всеми этими силами. Если только их не уничтожили инопланетные агрессоры, обладающие подавляющим техническим превосходством. — Она повернулась к Джоан. — А ты что думаешь?

— Про инопланетян, уничтоживших ниа?

— Насчет инопланетян я пошутила. А вот как насчет математики? Что, если они нашли решение Великой Проблемы?

— Жизнь — это больше чем математика, — ответила Джоан. — Но не намного больше.

— А в этой находке больше одной таблички, — добавил Сандо. — И если мы вернемся к работе, то доказательство может оказаться у нас в руках еще до заката.

5

Пока Сандо готовил ужин, Джоан по видеосвязи сообщила о находке Халзуну. Это был математик, которого Пирит назначила руководителем Джоан, но его основная работа являлась, очевидно, слишком важной, чтобы отвлекать его на поездки к раскопкам. Джоан этому только радовалась — Халзун оказался самым занудным и скучным нуда из всех, с кем ей довелось общаться. Он был в состоянии понять работы ниа, когда она их ему объясняла, но, похоже, не проявлял к ним интереса. Большую часть их разговоров он пытался подловить ее на каком‑нибудь жульничестве или противоречии, а в остальное время заставлял придумывать военные или коммерческие применения для блистательно бесполезных математических озарений ниа. Иногда она подыгрывала его инфантильным фантазиям, намекая на потенциальное супероружие, основанное на экзотической физике, которое могло вывалиться буквально из вакуума, если только овладеть нианскими теоремами.

Сандо тоже за ней присматривал, но, по крайней мере, делал это более тонко и ненавязчиво. Пирит настояла, чтобы она жила в его домике, а не вместе с Рали и Сурат. Джоан не возражала, потому что наедине с Сандо ей можно было не волноваться о том, как бы не сболтнуть лишнее. Понятий уединенности и стыдливости у нуда не существовало, а Джоан за прошедшее время стала нуда в достаточной степени, чтобы и ее они перестали заботить. В их совместном проживании не таилась и опасность возникновения сексуальной связи — у нуда имелась сложная система биохимических сигналов, а это означало, что желание может возникнуть лишь у пар с подходящей смесью генетических сходств и различий. Ей пришлось бы неделю бродить по густо населенному городу нуда, чтобы отыскать того, кто вызвал бы в ней сексуальное желание, зато оно, по крайней мере, стало бы гарантированно взаимным.

Когда они поели, Сандо сказал:

— Ты должна быть счастлива. Это наша лучшая находка.

— Я рада. — Джоан осознанно постаралась, чтобы кожа на ее лице обрела зеленый оттенок радости. — Это первый новый результат, который я увидела на вашей планете. Ради такого я прибыла сюда, ради него совершила такое далекое путешествие.

— Но мне кажется, что твоя радость не полная.

— Мне хотелось бы поделиться новостью с подругой, — призналась Джоан.

Пирит утверждала, что ведет переговоры с тирцами, чтобы те позволили Энн общаться с ней, однако Джоан сомневалась, что та пытается искренне. Пирит наверняка понравилась бы идея послушать разговоры между ними двумя — заставив их при этом говорить на языке нуда, разумеется, — в надежде, что они проговорятся и выдадут нечто важное, но одновременно ей пришлось бы примириться и с тем фактом, что тирцы тоже бы их слушали. Какая мучительная дилемма!

— Вам следовало бы привезти с собой устройство для связи, — посоветовал Сандо. — В смысле такое, каким вы пользуетесь у себя. Чтобы мы не смогли подслушать ваши разговоры.

— Этого мы сделать не могли, — ответила Джоан.

Сандо обдумал ее ответ.

— Вы и в самом деле нас боитесь? Полагаете, что малейшего технического толчка хватит, чтобы отправить нас к звездам, и тогда вам придется иметь дело с толпами буйных варваров?

— С варварами мы справляться умеем, — холодно ответила Джоан.

Лицо Сандо потемнело от веселья.

— Теперь я вас боюсь.

— Мне так хочется узнать, что с ней происходит, — поведала Джоан. — Чем она занимается, как с ней обращаются.

— Вероятно, примерно так же, как мы обращаемся с тобой, — предположил Сандо. — В сущности, мы мало чем отличаемся. — Он на несколько секунд задумался. — Хочу тебе кое‑что показать. — Он достал свою портативную консоль и вывел на экран статью из тирского журнала. — Видишь, в каком мире без границ мы живем? — пошутил он.

Статья была озаглавлена: «Ищущие и Распространители: что мы должны узнать от ниа».

— Это должно дать тебе определенное представление о том, как тирцы мыслят, — пояснил Сандо. — Джакад, автор статьи, — ученый‑археолог, но она еще и очень близка к тем, кто у власти.

Джоан прочитала статью с экрана, пока Сандо ремонтировал домик, выделяя сиропообразное вещество из железы на кончике хвоста и замазывая им трещины в стенах.

Имеются два пути, по которым может пойти культура, удовлетворив свои базовые материальные потребности, утверждала Джакад. Один из них — размышлять и изучать: отступить и наблюдать, искать знания и понимания в окружающем мире. Другой — вложить энергию в обеспечение удачи и успеха.

Ниа многое узнали за три миллиона лет, но в конце концов этого оказалось недостаточно, чтобы их спасти. Причина их гибели все еще остается невыясненной, но трудно поверить, что если бы они колонизировали другие миры, то не исчезли бы на всех. «Если бы ниа были Распространителями, — писала Джакад, — то мы могли бы ожидать их визита или они нашего — в ближайшие столетия».

Нуда, напротив, стали целеустремленными Распространителями. Как только у них появятся для этого средства, они создадут колонии по всей Галактике. Они станут, и в этом Джакад была уверена, создавать новые биосферы, переделывать звезды и даже изменять пространство и время, чтобы гарантировать свое выживание. На первом месте окажется рост их империи, а любое знание, которое не будет служить этой цели, станет лишь отвлечением внимания. «В любом состязании между Ищущими и Распространителями закон истории гласит, что Распространители должны в конечном счете победить. Ищущие, такие как ниа, могут транжирить ресурсы и блокировать путь, но в исторической перспективе собственная натура их и погубит».

Джоан перестала читать.

— Когда вы рассматриваете Галактику в телескопы, много ли переделанных звезд вы видите? — спросила она Сандо.

— А их можно распознать?

— Да. Естественные звездные процессы не очень‑то сложны, и вашим ученым уже известно все, что следует знать на эту тему.

— Поверю тебе на слово. Значит, ты утверждаешь, что Джакад не права? Сами ниа никогда не покидали эту планету, но Галактика уже принадлежит существам, более похожим на них, чем на нас?

— Дело не в противопоставлении ниа и нуда. Вопрос в том, как перспектива культуры меняется со временем. Как только очередной вид разумных существ побеждает болезни, изменяетсвою биологию и распространяется даже на небольшое расстояние от родной планеты, он обычно начинает слегка расслабляться. Территориальный императив не является вечным законом природы, он действует лишь на определенной фазе.

— А что если он станет действовать и дальше? В следующейфазе?

— Это может вызвать трения, — признала Джоан.

— Тем не менее никакие Распространители не завоевали Галактику?

— Пока нет.

Сандо опять занялся ремонтом, а Джоан дочитала статью. Она думала, что уже поняла, какой именно урок требует усвоить заголовок, но оказалось, что Джакад имела в виду нечто более конкретное.

«После высказанных доводов как я могу защитить свои исследования от тех же обвинений, которые я высказала против ниа? Осознав суть характера этой обреченной расы, зачем нам и дальше зря тратить время и ресурсы на их изучение?

Ответ прост. Мы до сих пор не знаем точно, как и почему ниа умерли. Но когда узнаем, это может оказаться самым важным открытием в истории. Когда мы оставим за спиной нашу планету, нам не следует ожидать, что состязаться с нами будут лишь другие Распространители — в роли уважаемых противников в сражении. Будут еще и Ищущие, преграждающие нам путь: усталые и древние расы, бессмысленно сидящие на грудах накопленных знаний и богатств.

Рано или поздно время покончит с ними, но мы уже прождали три миллиона лет до своего рождения, и у нас не хватит терпения ждать снова. Если мы сможем узнать, как умерли ниа, это станет нашим ключом к успеху, нашим оружием. Если мы узнаем, в чем слабость Ищущих, то сможем отыскать и способ, как ускорить их кончину».

6

Как выяснилось, доказательство теоремы ниа было погребено глубоко в склоне холма, но за следующие несколько дней они откопали его полностью.

Оно оказалось таким прекрасным, как и надеялась Джоан, — сливающим воедино шесть предыдущих, более простых теорем и одновременно расширяющим методы, использованные для их доказательств. Она даже смогла увидеть намеки на то, как те же самые методы могли быть растянуты еще больше, чтобы выдать более значительные результаты. Великая Проблема всегда была слегка издевательским, неуважительным термином, но теперь Джоан заново поразило, насколько мало он соотносился с тем, что реально занимало ниа. Суть состояла не в том, чтобы всё в различных областях математики замкнулось на самое себя и при этом одна из областей оказывалась всего лишь повторением другой, только в ином обличье. Скорее принцип заключался в том, что каждая достаточно красивая математическая система объемлюща до такой степени, чтобы отражать частично — и иногда сложным и искаженным образом — любую другую достаточно красивую систему. Ничто не становилось стерильным и избыточным, ничто не оказывалось напрасной потерей времени, но все демонстрировалось во впечатляющем переплетении.

Рассказав об этом Халзуну, Джоан воспользовалась спутниковой антенной, чтобы переслать теорему и ее доказательство в ложный узел. Так они договорились с Пирит: все, что она узнает от ниа, принадлежит всей Галактике, но сперва она все объяснит своим хозяевам‑нуда.

Археологи двинулись по склону холма, охотясь на новые артефакты в том же слое осадочных пород. Джоан не терпелось увидеть, что еще могла опубликовать та же группа ниа. Ей не давал покоя один из возможных восьмимерных гиперкубов; если бы она села и поразмышляла над ним лет двадцать, то и самабы во всем разобралась, однако ниа настолько хорошо делали то, за что брались, что глупо было бы пытаться неуклюже следовать по их стопам, тем более их безупречно отшлифованные результаты могли просто лежать в земле, дожидаясь, пока их откопают.

Через месяц после открытия Джоан разбудил шум: кто‑то крался по их домику. Она знала, что это не Сандо, потому что даже во сне древняя часть ее нуданского мозга прислушивалась к его сердцебиению. У незнакомца сердце билось настолько тихо, что не было слышно, — а такое требовало большой дисциплины, — но скрепляющее стены домика эластичное связующее заставляло пол издавать характерное поскрипывание даже под самыми осторожными шагами. Встав с кушетки, она услышала, что Сандо проснулся, и повернулась в его сторону.

Ее на мгновение ослепил направленный на его лицо свет фонаря. Незнакомец держал два ножа возле дыхательных мембран Сандо, а достаточно глубокий надрез в этих местах означал мучительную смерть от удушья. Наномашины, создавшие тело Джоан, вложили в ее мозг обширные навыки рукопашного боя, и в глубине ее сознания уже прокручивался сценарий, включающий имитацию попытки бегства с последующим боковым ударом мощногохвоста, но при этом она не могла гарантировать, что в даннойситуации Сандо останется невредим.

— Что тебе нужно? — спросила она.

Незнакомец оставался в темноте.

— Расскажи о корабле, на котором ты прилетела на Банет.

— С какой стати?

— Потому что жаль будет прирезать твоего коллегу, когдаего работа стала продвигаться настолько хорошо.

Сандо не проявлял никаких эмоций, но его бледность сама по себе была демонстрацией резкого страха. И тогда Джоан заговорила:

— Существует когерентное состояние, которое можно создать для кварково‑глюонной плазмы, в которой виртуальные черные дыры катализируют барионный распад. При этом возможно превратить всю массу покоя топлива в фотоны, создав наиболее эффективную из всех возможных реактивную струю.

Она произнесла длинный список технических подробностей. Упомянутый процесс барионного распада в реальности не существовал, однако описывающая его псевдофизика была логически последовательна и не могла быть опровергнута любыми известными нуда знаниями. Именно для таких экстренных случаев Джоан и Энн придумали несуществующую науку и технику и даже фиктивную историю их культуры; при необходимости они могли хоть десять лет вешать лапшу на уши и при этом не попасться на противоречии сказанному ранее.

— Видишь, не так уж это было и трудно, верно? — позлорадствовал незнакомец.

— И что теперь?

— Поедешь со мной. Если будешь вести себя хорошо, никто не пострадает.

В тени кто‑то шевельнулся, и пришелец завопил от боли. Джоан прыгнула вперед и выбила один из ножей из его руки ударом хвоста. Второй нож царапнул дыхательную мембрану Сандо, но тут из темноты хлестнул другой хвост, не позволив злодею довершить начатое. Пришелец упал на спину, луч его фонаря вырвал из темноты Сурат и Рали, замерших в напряженных позах, и глубоко вонзившуюся в его бок кирку.

Захлестнувшая Джоан волна боевых гормонов внезапно схлынула, и она испустила долгий и низкий тоскливый вой. Сандо не пострадал, но из раны пришельца толчками вытекала темная жидкость.

— Кончай рыдать и помоги связать этого тирского ублюдка.

— Связать? Вы же его убили!

— Не болтай чепуху, это всего лишь лимфа.

Джоан вспомнила свою нуданскую анатомию — лимфа была чем‑то вроде масла в гидравлической машине. Ее можно было потерять всю, и тогда конечности и хвост утратят большую часть силы, но ты не умрешь, а тело постепенно восполнит потерю.

Рали отыскал какой‑то кабель, и они связали незнакомца. Случившееся так потрясло Сандо, что он далеко не сразу пришел в себя. Затем он отвел Джоан в сторону.

— Мне придется связаться с Пирит.

— Понимаю. Но что она сделает с этими двумя? — Она не знала точно, какую часть ее рассказа они услышали, но не сомневалась — больше, чем Пирит позволила бы им услышать.

— Об этом не волнуйся, я постараюсь их защитить.

Перед рассветом приехал грузовик, посланный Пирит, чтобы забрать тирца. Сандо объявил день отдыха, и Рали и Сурат отправились в свой домик отсыпаться. Джоан решила прогуляться вдоль холма, потому что спать ей совершенно не хотелось.

Вскоре ее догнал Сандо.

— Я сказал им, что ты работаешь над военным проектом, — сказал он, — и что тебя выслали сюда за какой‑то политический проступок.

— И они поверили?

— Они слышали лишь половину разговора, полного научной тарабарщины. И знают только, что кто‑то решил, что тебя стоит похитить.

— Жаль, что такое произошло, — сказала Джоан.

— А чего ты ожидала? — спросил Сандо, помолчав.

— Одна из нас отправилась в Тиру, а вторая сюда, — сказала уязвленная Джоан. — Мы полагали, что так все будут довольны!

— Мы Распространители, — сказал Сандо. — Дайте нам один экземпляр чего‑нибудь, и мы захотим иметь два. Особенно если второй находится у нашего врага. Неужели ты и правда думала, что сможешь прилететь сюда, немного покопаться в земле, а потом улететь, совсем ничего не изменив?

— Ваша культура всегда считала, что в Галактике есть другие цивилизации. Наше существование вряд ли стало для вас потрясением.

Лицо Сандо стало желтым — выражение почти родительского упрека.

— Верить в нечто абстрактное — это одно. И совсем другое, когда это абстрактное вдруг падает перед тобой. Нам никогда не грозил экзистенциальный кризис из‑за открытия того, что мы не уникальны, — пусть ниа и родственны нам, но все же они достаточно чужие, чтобы дать нам свыкнуться с этой идеей. Но неужели ты действительно веришь, что мы спокойно воспримем твой отказ поделиться вашими технологиями? То, что одна из вас отправилась к тирцам, лишь ухудшает для гахарцев ситуацию, и наоборот. Оба правительства буквально с ума сходят, потому что каждое приводит в ужас возможность того, что другое отыщет способ заставить инопланетянку заговорить.

Джоан остановилась:

— Военные игры, пограничные стычки? И во всем этом вы обвиняете меня и Энн?

Тело Сандо устало обмякло.

— Если честно, то всех подробностей я не знаю. И если это послужит тебе хоть каким‑нибудь утешением, я уверен, что мы отыскали бы для них и другой повод, если бы вы не прилетели.

— Возможно, мне следует улететь, — сказала Джоан.

Она устала от этих существ, устала от своего тела, от потери связи с цивилизацией. Она спасла одну из прекрасных теорем ниа и переслала ее в Амальгаму. Разве этого недостаточно?

— Решать тебе. Но ты вполне можешь остаться, пока долину не затопят. Еще один год ничего не изменит. То, что ты сделала для этого мира, уже сделано. Для нас возврата теперь нет.

7

Джоан осталась с археологами, когда они перебрались на другой склон холма. Они отыскали таблички с рисунками и поэзией ниа, которые, несомненно, обладали достоинствами, но показались Джоан скучными и трудными для понимания. Сандо и его студенты радовались этим открытиям не меньше, чем теоремам, — для них культура ниа была огромным пазлом, и любой намек, заполняющий пробелы в их истории, был столь же хорош, как и прочие.

Сандо рассказал Пирит все, что услышал от Джоан в ночь, когда заявился похититель, и она удивилась, что ее не вызвали для нового допроса. Возможно, гахарские физики все еще разбираются в ее хитроумной белиберде, пытаясь решить, есть ли в ней какой‑либо смысл. Порой она гадала, не мог ли тот похититель быть гахарцем, которого подослала Пирит, чтобы воспользоваться ее дружескими отношениями с Сандо. Возможно, даже сам Сандо был в этом замешан, а заодно Рали и Сурат. Вероятность этого вызывала у нее ощущение, будто она живет в сфабрикованном мире, где ничто не реально и никому нельзя верить. Единственное, в чем она могла быть уверена, — гахарцы не подделали артефакты ниа. Математика подтверждала сама себя, а все остальное было объектом для сомнений и паранойи.

Настало лето, выжигавшее утренние туманы. Нуданское представление о жаре сильно отличалось от прежнего жизненного опыта Джоан, но даже телу, которое она носила теперь, полуденное солнце казалось чересчур жарким. Она заставляла себя быть терпеливой. Оставался шанс, что ниа сделали еще несколько шаговпо направлению к великому образу единой математики и вырезали эти открытия на табличках.

Когда днем высоко в небе появился корабль с термоядерным двигателем, Джоан решила не обращать на него внимания. Она разок взглянула в небо, а затем поволокла томограф дальше. Ее тошнило от мыслей о тиро‑гахарской политике. Они играли всвои детские игры уже целые столетия, и она не собиралась братьна себя вину за очередную провокацию.

Обычно корабли стремительно пролетали мимо и исчезали за горизонтом, продемонстрировав свою мощь и скорость. Этот же задержался, носясь по небу взад‑вперед наподобие насекомого, исполняющего замысловатый брачный танец. Вторая тень Джоан металась вокруг ее ног, пробуждая в ее мозге странно знакомый ритм.

Она посмотрела вверх и не поверила своим глазам. Перемещения корабля следовали синтаксису языка жестов, который она выучила на другой планете, в другом теле и дюжину жизней назад. А здесь единственной, кто мог знать этот язык, была Энн.

Она взглянула в сторону археологов. До них было метров сто, но они, похоже, не обращали на корабль внимания. Джоан выключила томограф и уставилась в небо. «Я слушаю, подруга. Что случилось? Они вернули тебе корабль? Тебе надоело на этой планете и ты решила вернуться домой?»

Энн рассказала новости стенографически сжато. Тирцы нашли табличку с записью теоремы — последним из открытий ниа, вершиной их достижений. Кураторы Энн не позволили ей изучить запись, но подстроили ситуацию, позволившую ей украсть и табличку, и этот корабль. Они хотели, чтоб Энн сбежала с табличкой, надеясь, что она приведет их к тому, что они ценили гораздо выше любых древних теорем, — к современному звездолету или каким‑нибудь магическим звездным вратам на краю этой солнечной системы.

Но Энн никуда не стала убегать. Она зависла высоко над Гахаром, прочитала табличку и теперь изобразит прочитанноев небе, чтобы и Джоан все увидела.

Подошел Сандо:

— Мы в опасности, надо уйти в другое место.

— В опасности? Там моя подруга, она не собирается в нас стрелять!

— Твоя подруга? — Сандо смутился. В небе показались еше три корабля, летящие ниже первого и более яркие. — Мне сообщили, что тирцы собираются нанести удар по долине, чтобы уничтожить наши раскопки. Нам нужно перейти на другую сторону холма, чтобы хоть как‑то защититься от ударной волны.

— С какой стати тирцам атаковать места раскопок? Для меня это полная бессмыслица.

— Для меня тоже, но у меня нет времени на споры, — заявил Сандо.

Три корабля угрожали кораблю Энн, преследуя его и стараясь увести в сторону. Джоан понятия не имела, кто они такие — то ли гахарцы, защищающие свою территорию, то ли тирцы, не дающие Энн покоя в надежде, что она, спасаясь бегством, откроет им несуществующий короткий путь к звездам. Но Энн оставалась на месте, маневрируя так, чтобы выписывать знаки языка жестов, увертываясь от преследователей и пересказывая блистательное финальное открытие ниа.

— Иди, — велела Джоан. — А я должна это увидеть. — Она напряглась, готовая сразиться с ним, если придется.

Сандо снял что‑то с пояса с инструментами и преспокойно продырявил ей бок. Джоан ахнула от боли и рухнула, истекая лимфой.

Рали и Сурат помогли перенести ее в домик. По пути Джоан видела отрывки яростного балета в небе, но лишь отрывки, не позволяющие понять его смысл и уж тем более воссоздать его.

В домике ее уложили на кушетку. Сандо перевязал ей бок и дал напиться.

— Сожалею, что пришлось так поступить, — извинился он, — но если бы с тобой что‑нибудь случилось, то отвечать пришлось бы мне.

Время от времени Сурат выскакивала наружу, чтобы взглянуть на «сражение», а потом возбужденно рассказывала о происходящем:

— Тирский корабль все еще там, они не могут от него избавиться. Не понимаю, почему его до сих пор не сбили.

«Потому что именно тирцы преследуют Энн, а им ее смерть не нужна. Но сколько еще гахарцы будут терпеть нарушение своих воздушных границ?»

Нельзя было допустить, чтобы усилия Энн пропали даром. Джоан попыталась вспомнить, какие созвездия она видела в ночном небе. Мощные телескопы, расположенные в узле, откуда они стартовали, были постоянно нацелены на планету нуда. Работающий двигатель корабля Энн делал его достаточно ярким, а его перемещения были достаточно широкими, чтобы их заметили с расстояния в семь световых лет — если только сама планета не блокирует поле зрения, а узел расположен над горизонтом.

В домике не было окон, но Джоан увидела, как почва снаружи возле двери на мгновение ярко осветилась. Вспышка была беззвучной — взрыв произошел высоко в атмосфере.

Сурат вышла наружу. Вернувшись, она негромко сказала:

— Все чисто. Сбили.

Джоан с великим трудом произнесла несколько слов:

— Я хочу увидеть, что произошло.

Сандо помедлил, затем жестом попросил студентов помочь ему поднять кушетку и вынести ее наружу.

Облако раскаленной плазмы было еще видимым. Медленно расширяясь, оно дрейфовало по небу светящимся кольцом, медленно тускнея, пока не исчезло в лучах дневного солнца.

Энн умерла в этой телесной оболочке, но ее запасная копия проснется и отправится к новым приключениям. Джоан хотя бы сможет поведать ей историю этой локальной смерти — виртуозное пилотирование и впечатляющий конец.

Теперь она смогла сориентироваться и вспомнила расположение звезд. Узел взойдет над горизонтом лишь через несколько часов. В Амальгаме множество мощных телескопов, но ни один из них не будет направлен на эту далекую планету, и никакая мольба перенацелить их не сможет обогнать свет, который им необходимо уловить, чтобы восстановить последнюю теорему ниа.

8

Сандо хотел отправить ее на медицинское обследование, но Джоан настояла на том, чтобы остаться на раскопках.

— Чем меньше чиновников узнает об этом инциденте, тем меньше проблем у тебя возникнет, — привела она разумный довод.

— До тех пор, пока ты не заболеешь и не умрешь, — возразил он.

— Я не собираюсь умирать.

В раны не попала инфекция, и к ней быстро возвращались силы.

Они пришли к компромиссу. Сандо кого‑то нанял, чтобы отвезти ее в ближайший город, где за ней будут приглядывать, пока он на раскопках.

Дайя получил начальное медицинское образование и не задавал лишних вопросов. Похоже, его вполне устраивало, что он может ухаживать за Джоан, а все остальное время лежать на солнышке и о чем‑то мечтать.

Джоан думала о том, что все еще остается вероятность, что ниа выгравировали теорему на множестве табличек и рассеяли их по всей планете. И еще оставался шанс, что тирцы скопировали табличку, прежде чем позволили Энн сбежать с оригиналом. Но еще вопрос, есть ли у нее хотя бы малейшая перспектива заполучить эту копию.

Энн могла и сама сделать какую‑нибудь копию, но она не упомянула об этом в прологе к воздушному изложению теоремы. Окажись у нее хотя бы чуть больше времени, она не ограничила бы себя единственной зрительницей, а подождала бы, пока узел взойдет над Гахаром.

На вторую ночь после ранения Джоан приснилось, что она видит Энн, стоящую на холме и смотрящую на затянутую туманом долину, а тень ее головы окружает ореол «света ниа».

Проснувшись, она поняла, что надо сделать.

Когда Сандо ушел, она попросила Дайю принести ей консоль, управляющую спутниковой антенной. Теперь ее руки были достаточно сильны, чтобы работать с консолью, а Дайя не проявил интереса к тому, чем она занимается. Конечно, то было наивное утешение — даже если Дайя за ней не шпионит, Пирит точно узнает, куда был послан сигнал. Ну и пусть. На семь световых лет нуда пока не дотянуться, и узел будет разобран и уничтожен задолго до того, как они туда доберутся.

Никакое сообщение не может обогнать свет напрямую, но свет может добраться до узла не только по прямому и быстрейшему пути. У каждой черной дыры есть ореол, искривляющий свет вокруг нее по близкой и тесно прижатой орбите, а потом снова выбрасывающий его прочь. И еще семьдесят два часа после того, как исходное изображение было для них утеряно, телескопы в узле все еще смогут нацелиться на Катаракту, увидеть искаженное и сжатое изображение неба на краю диска черной Дыры и записать повтор небесного балета Энн.

Джоан написала сообщение и ввела координаты узла. «Ты умерла не напрасно, подруга. Когда ты проснешься и увидишь это, ты будешь гордиться».

Она помедлила, держа руку над клавишей передачи. Тирцы хотели, чтобы Энн сбежала и показала им путь к звездам, но действительно ли они были безразличны к добыче, которую позволили ей увезти с собой? Теорема появилась в конце трех миллионов лет царствования ниа. Эта великолепная истина не уничтожит Амальгаму, но не может ли она ослабить ее? Если присущая Ищущим жажда знаний будет утолена, их чувство цели размыто, то не может ли наиболее важная часть этой культуры погрузиться в сумерки? Короткого пути к звездам не существует, но инопланетные гости уже подстегнули нуда, и нужные технологии появятся у них достаточно скоро.

Амальгама тоже оказалась подстегнута: уже переданная Джоан теорема пошлет волну восторга по всей Галактике, укрепляя Ищущих, поощряя их завершить унификацию собственными усилиями. Решение Великой Проблемы будет найдено неизбежно, но она по крайней мере в состоянии отсрочить его и надеяться, что надежность и разнообразие Амальгамы позволят ей с нею справиться и двинуться дальше.

Она стерла сообщение и написала новое, адресованное своей запасной копии через ложный узел. Было бы здорово отправить и все свои воспоминания, но нуда безжалостны, а она не была готова оставаться здесь и рисковать тем, что ее используют. Этого наброска, своего рода почтовой открытки, вполне хватит.

Когда передача завершилась, она оставила в памяти консоли записку для Сандо.

— Джоан! — окликнул ее Дайя. — Тебе нужно что‑нибудь?

— Нет, — отозвалась она. — Я собираюсь немного поспать.

Перевод: А. Новиков

КРИСТАЛЬНЫЕ НОЧИ

Аннотация:

(Crystal Nights) — 2008 год.

Дэниэл Клифф одержим идеей изобрести искусственный интеллект, повторив под своим руководством эволюцию в созданном им виртуальном мире. Однако получившиеся у него фиты совсем не горят желанием действовать так, как хочет герой рассказа.

1

— Ещё икры? — заботливо спросил Даниэль Клифф, указывая на блюдо, закрытое полупрозрачной крышкой. — Свежайшая, я гарантирую. По заказу шеф‑повара доставили из Ирана сегодня утром.

— Нет, благодарю, — ответила Юлия Дегани, прикоснувшись салфеткой к губам, после чего жестом завершённости опустила её на тарелку.

Из окна столовой открывался шикарный вид на мост Золотые Ворота. Большинство гостей, которых Даниэль сюда приглашал, было не прочь провести здесь часок‑другой, чтобы им насладиться. Но сейчас было очевидно, что со всей этой ни к чему не обязывающей болтовнёй гостья теряет терпение.

— Хочу вам кое‑что показать, — сказал Даниэль.

Он провёл Юлию в соседний конференц‑зал. На столе здесь лежала беспроводная клавиатура, настенный монитор показывал терминал Линукса.

— Садитесь, — предложил хозяин.

Юлия послушно села.

— Если предполагалась какая‑то работа, стоило предупредить заранее, — заметила она.

— Никакой работы, — ответил Даниэль. — Я не собираюсь вас проверять. Просто хочу спросить — что вы думаете о производительности этого компьютера?

Гостья слегка нахмурилась, но противиться не стала. Она прогнала несколько стандартных тестов. Даниэль увидел, как она прищурилась, глядя на экран. При этом она подняла руку, чтобы пальцем подсчитать и перепроверить количество цифр в строке «FLOPS». Их оказалось намного больше, чем она ожидала, но ошибки не было.

— Потрясающе, — сказала она. — Неужели всё здание забито процессорами, а людям остался лишь пентхаус?

— Сами ответьте. Это кластер?

— Хм‑м…

Вот и верь после этого — «не собираюсь проверять»! Впрочем, и эта задачка была не слишком сложна. Юлия запустила несколько других тестовых программ с алгоритмами, которые вряд ли можно запараллелить; сколь бы ни был умён компилятор, программы требовали выполнение шагов в строго определённой последовательности.

Число операций с плавающей точкой осталось неизменным.

— Ну, хорошо — это один‑единственный процессор. Вам удалось привлечь моё внимание. Где он находится?

— Переверните клавиатуру.

В порт был вставлен серо‑чёрный модуль площадью в пять квадратных сантиметров и миллиметров пять толщиной. Юлия внимательно его осмотрела, но не обнаружила ни логотипа производителя, ни других меток, позволяющих идентифицировать устройство.

— Эта штука связывается с процессором? — спросила она.

— Нет. Это и есть процессор.

— Вы шутите!

Юлия вытащила устройство из порта, и монитор на стене погас. Гостья поднесла процессор к глазам, перевернула. Даниэль не знал, что именно она высматривает. Возможно, какую‑нибудь щёлочку, чтобы вставить в неё отвёртку и разобрать устройство.

— Если вы его сломаете, он перейдёт в вашу собственность. Надеюсь, у вас найдётся пара‑тройка лишних сотен.

— Пара‑тройка сотен тысяч? Это вряд ли.

— Сотен миллионов.

Она вспыхнула.

— А, конечно. Если бы он стоил несколько сот тысяч, такая штука была бы у каждого.

Она положила устройство на стол, а затем, немного подумав, отодвинула подальше от края.

— Как я сказала, вам удалось привлечь моё внимание.

Даниэль улыбнулся.

— Прошу прощения за спектакль.

— Нет‑нет, это вполне заслуживает представления. А собственно, что это?

— Трёхмерный фотонный монокристалл. В нём нет электроники, которая будет его тормозить; все до единого компонента оптические. Архитектура создана нанометр за нанометром, точную методику я предпочёл бы не разглашать.

— Что ж, справедливо, — ответила Юлия. Она немного поразмыслила. — Полагаю, вы не ждёте, что я его куплю. Грантов на мои исследования вряд ли хватит на покупку, даже за тысячу лет.

— На вашей нынешней должности — да. Но вы же не прикованы к университету цепями.

— Так значит, это собеседование?

Даниэль кивнул.

Не в силах с собой совладать, Юлия взяла кристалл и снова принялась его рассматривать, словно надеясь увидеть детали, видимые человеческому глазу.

— И чем я буду заниматься?

— Принимать роды.

Юлия рассмеялась:

— И кто же родится?

— История.

Улыбка гостьи мало‑помалу сошла на нет.

— Полагаю, в вопросах ИИ вы лучшая в своём поколении, — сказал Даниэль. — Я хочу, чтобы вы работали на меня. — Он протянул руку, чтобы взять у неё кристалл. — Только представьте, чего вы сможете добиться, имея это в своём распоряжении.

— Чего именно вы от меня ждёте? — спросила Юлия.

— Чтобы вы продолжили то же, чем занимались последние пятнадцать лет, — сказал Даниэль. — Вы говорили, что конечная цель вашей работы — создание равного человеку, сознающего себя искусственного интеллекта.

— Именно так.

— Что же, значит, мы оба хотим того же. Мне хочется, чтобы вам это удалось.

Юлия провела рукой по щеке; что бы она ни думала, отрицать было невозможно — предложение заманчивое.

— Рада, что вы настолько верите в мои способности, — сказала она. — Но для начала следует кое‑что прояснить. Этот прототип совершенно потрясающий; если вам удастся снизить стоимость производства, уверена — он найдёт применение во множестве невероятных приложений. Прогнозирование климатических изменений, решёточная КХД, построение астрофизических моделей, расчёты строения белков…

— Разумеется.

В действительности, у Даниэля не было намерений выводить устройство на рынок. Он заплатил изобретателю технологического процесса из личных средств; не было никаких акционеров или директоров, которые могли диктовать условия использования технологии.

— Но ИИ — совершенно иное дело, — продолжила Юлия. — Здесь мы в лабиринте, а не на скоростном шоссе; одна лишь скорость никуда нас не приведёт. Сколько бы эксафлопсов я ни получила, сами собой они в сознание не превратятся. Меня сдерживает не ограниченность компьютерных ресурсов университета; я в любое время могу получить доступ к ресурсам SHARCNET. Меня сдерживает свой же недостаток понимания тех проблем, над которыми я бьюсь.

— Лабиринт — не тупик, — сказал Даниэль. — Когда мне было двенадцать, я написал программу для поиска выхода из лабиринтов.

— Уверена, она работала отлично, — откликнулась Юлия. — Для небольших плоских лабиринтов. Но вы же знаете, как масштабируются такие алгоритмы. Загрузите в этот кристалл свою старую программу — и всё равно, я за несколько часов составлю такой лабиринт, с которым ей не совладать.

— Не сомневаюсь, — признал Даниэль. — И именно по этой причине я заинтересован в том, чтобы вас нанять. О лабиринте ИИ вы знаете куда больше меня; какую бы стратегию вы ни разработали — она будет гораздо лучше слепого поиска.

— Я не говорю, что просто брожу в темноте. Будь это так, я бы сейчас билась над совершенно иными проблемами. Но я просто не вижу, какой прок мне от этого процессора.

— В результате какого процесса возник единственный пример сознания, который нам известен?

— Эволюции.

— Именно. Но я не хочу ждать три миллиарда лет. Поэтому нужен гораздо более направленный процесс селекции, нужно напрямую обращаться к факторам вариации.

Юлия немного поразмыслила над этим.

— Вы хотите, чтобы я попыталась вывести настоящий ИИ путём эволюции? Сознающий себя искусственный интеллект, равный человеческому?

— Да.

Даниэль увидел, как она поджала губы, как она старается подобрать слова, прежде чем заговорить.

— При всём уважении, мне кажется, вы недостаточно хорошо это продумали, — сказала она.

— Отнюдь, — заверил её Даниэль. — Я планировал это в течение двадцати лет.

— Вся эволюция построена на неудачных попытках и смерти. Вы хоть представляете, сколько наделённых чувствами существ жили и умирали, чтобы проложить дорогу для Homo Sapiens? Сколько при этом было страданий?

— Частью вашей работы будет минимизировать страдания.

— Минимизировать их? — воскликнула Юлия. Казалось, она искренне шокирована, словно это предложение было ещё хуже, чем наивное предположение о том, что работа не вызовет этических затруднений. — Да какое у вас вообще есть право обрекать их на страдания?

— Вы рады, что существуете, не так ли? — вопросом на вопрос ответил Даниэль. — Несмотря на все страдания ваших предков.

— Да, я рада, что существую, — согласилась она. — Но в случае людей страдания не являются намеренно кем‑то вызванными. Кроме того, у нас не было альтернативного способа появиться на свет. Если бы справедливый Создатель действительно существовал, не сомневаюсь — он бы последовал Книге Бытия буквально; чёрт возьми, он бы никогда не воспользовался эволюцией!

— Справедливый и всемогущий, — заметил Даниэль. — Как ни прискорбно, вторая характеристика встречается ещё реже первой.

— Не думаю, что для создания в своём воображении требуется всемогущество. Лишь немного терпения и самопознание.

— Это не будет чем‑то вроде естественного отбора, — упорствовал Даниэль. — Не будет таким слепым, таким жестоким и расточительным. Вы будете вольны вмешиваться столько, сколько хотите, сможете принимать смягчающие меры когда сочтёте нужным.

— Смягчающие меры? — переспросила Юлия, прямо встретив его взгляд — и Даниэль увидел, что выражение недоверия на её лице уступает место чему‑то более зловещему. Гостья поднялась и бросила взгляд на браслет‑мобильник. — Здесь у меня не ловит. Вы не откажете в любезности вызвать для меня такси?

— Пожалуйста, выслушайте меня, — попросил Даниэль. — Уделите мне ещё десять минут, и потом вертолёт доставит вас в аэропорт.

— Я бы предпочла добраться самостоятельно, — сказала Юлия, бросив на Даниэля красноречивый взгляд; было очевидно, что этот вопрос не подлежит обсуждению.

Даниэль вызвал для неё такси, и они вместе направились к лифту.

— Знаю, это вызывает у вас сомнения с моральной точки зрения, и я уважаю ваше мнение, — сказал Даниэль. — Мне бы и в голову не пришло нанять кого‑то, кто счёл бы эти проблемы незначительными. Но если я откажусь от этого проекта, им займётся кое‑кто другой. Кое‑кто с куда худшими намерениями.

— О, правда? — удивилась она с подчёркнутым сарказмом в голосе. — Так объясните же мне, как само существование вашего проекта заставит этого гипотетического Бин Ладена от ИИ остановить свой?

Даниэль был разочарован; он рассчитывал — она по крайней мере поймёт, что стоит на кону.

— Идёт гонка, в которой решается — быть божественности или рабству, — сказал он. — И того, кто придёт первым, будет невозможно остановить. Я ничьим рабом быть не собираюсь.

Юлия вошла в кабину; Даниэль последовал за ней.

— Знаете, что говорят о современной версии пари Паскаля? — спросила она. — Нужно подлизаться как можно к большему числу сверхлюдей — на случай, если один из них превратится в Бога. Возможно, вашим девизом стоит сделать «Обращайтесь со всеми интернет‑ботами по‑доброму: каждый из них может оказаться дядюшкой божества».

— Мы проявим максимум милосердия, — сказал Даниэль. — Не забудьте, мы можем определить природу этих созданий. Они будут счастливы, что живут, они могут быть благодарны своему Создателю. Эти черты мы можем вывести селекцией.

— Значит, вы хотите создать сверхлюдей, Эbermenschen, которые будут вилять хвостиком, когда вы станете чесать у них за ушком? Не боитесь вдруг обнаружить, что это потребует неприемлемого компромисса с совестью?

Лифт спустился на первый этаж, в холл.

— Подумайте как следует, не торопитесь с решением, — сказал Даниэль. — Можете звонить мне в любое время.

Сегодняшним вечером рейса на Торонто не было. Ей предстояло застрять в отеле, выложить за номер деньги, которые она почти не могла себе позволить, размышляя о том, какую зарплату она могла бы потребовать теперь, когда она продемонстрировала свою принципиальность и недоступность. Хорошенько всё обдумав, она сможет обратить проявленную сегодня морализаторскую упёртость в повод продать себя подороже. У неё не возникнет проблем с тем, чтобы засунуть свою гордость подальше.

Юлия протянула ему руку, которую он пожал.

— Спасибо за ужин, — сказала она.

Такси уже стояло в ожидании. Даниэль проводил гостью через весь холл.

— Если вам хоть раз в жизни доведётся увидеть ИИ, — сказал он, — это единственный способ.

Юлия повернулась к нему, чтобы прямо посмотреть ему в глаза:

— Может, вы и правы. Посмотрим. Но лучше потратить тысячу лет и сделать всё как надо, чем преуспеть вашими методами за десятилетие.

Видя, как такси скрывается в тумане, Даниэль заставил себя принять реальность: она своё решение не изменит. Юлия Дегани была главной кандидатурой, идеальным сотрудником. Было глупо делать вид, что эта неудача ничего не значит.

Тем не менее, незаменимых нет. Сколь бы ему ни хотелось одержать победу именно с этим игроком, в списке было ещё много‑много имён.

2

Даниэль ощутил покалывание на запястье: пришло новое сообщение. Он бросил быстрый взгляд на часы; заслоняя их, в воздухе спроецировалось одно лишь слово: «ПРОГРЕСС!».

Совещание совета директоров подходило к концу; Даниэль постарался выбросить сообщение из головы, сконцентрировавшись на мероприятии. Компания «WiddulHands.com», социальная сеть для малышей от нуля до трёх лет, только что принесла ему первый миллиард, при этом даже не успев толком развиться. Даниэль основал эту компанию пятнадцать лет назад. С тех пор он запустил множество других проектов, но эту компанию не имел намерений отпускать в свободное плавание.

Когда совещание подошло к концу, Даниэль очистил настенный экран и с полминуты мерил шагами опустевший конференц‑зал — крутил головой, массировал шею, разминал плечи. А затем громко произнёс:

— Люсьен.

На экране возникло лицо Люсьена Крэйса.

— Значимый прогресс? — спросил Даниэль.

— Бесспорный, — ответил тот, пытаясь смотреть Даниэлю в глаза, но что‑то упорно заставляло Люсьена отводить взгляд.

Не дожидаясь объяснений, Даниэль махнул экрану рукой, чтобы тот показал ему то, на что смотрит Люсьен.

До горизонта протянулся унылый каменистый край. По камням ползали дюжины созданий, по виду напоминающих крабов — некоторые глубокого синего цвета, другие кораллово‑розового. Впрочем, это не были настоящие цвета, которые могли бы увидеть обитатели этого мира, а лишь облегчающие восприятие маркеры, добавленные к видеопотоку. На глазах у Даниэля с пробегающего облака начали падать крупные капли едкого дождя. Бесспорно, на Сапфире было сложно найти менее живописное место.

— Видите вон тех, синих, над озером в старом кратере? — спросил Люсьен с отъехавшей в угол экрана уменьшенной картинки.

Чтобы Даниэлю было легче увидеть, Люсьен нарисовал в нужном месте кружок.

— Вижу.

Пятеро синих существ сгрудились вокруг одного розового; Даниэль жестом увеличил изображение этой части экрана. Синие вскрыли тело своего пленника, но тот оставался жив. Даниэль знал это совершенно точно, потому что розовые совсем недавно получили особое свойство — как только они умирали, их тела моментально превращались в жидкую кашицу.

— Они нашли способ изучать анатомию, — сказал Люсьен. — Изучать на живом организме.

С самого начала проекта Люсьен и Даниэль решили даровать фитам способность к наблюдению за своими телами и как можно более свободным манипуляциям с ними. В мире основанной на ДНК биологии глубинные основы механизмов анатомии и наследственности стали доступны лишь с появлением продвинутой технологии. В Сапфире барьеры были намеренно установлены куда ниже. Базовой единицей биологии здесь были «шарики» — небольшие сферы, обладающие несколькими простыми свойствами. Сложной биохимии здесь не было. Шарики были крупнее, чем клетки в реальном мире, и в лишённом дифракции мире Сапфира их можно было рассмотреть невооружённым глазом. Животные получали шарики из пищи, а в растениях они делились самопроизвольно под действием солнечного света. В отличие от реальных клеток шарики не мутировали сами собой. Взаимное расположение шариков в теле фитов можно было достаточно легко изменить, и это позволяло проводить столь глубокую самостоятельную модификацию, о которой человеческие хирурги или создатели протезов и мечтать не могли. И эта способность была ключевой как минимум на одной из стадий жизни: схема воспроизводства требовала, чтобы два фита объединили «лишние» шарики своих тел и совместно «слепили» из них младенца, отчасти прямо копируя при этом части тел друг друга.

Разумеется, этим крабоподобным созданиям были неведомы абстрактные принципы проектирования и дизайна, но метод проб и ошибок, самостоятельные эксперименты и попытки повторения за другими видами привели к разрастающейся войне инноваций. Розовые были первыми, кто положил конец вскрытию своих тел в поисках секретов — эти создания нашли способ заставить тела распадаться в момент смерти; теперь синие открыли для себя способ это обойти и сейчас с удовольствием проводили вивисекцию в качестве промышленного шпионажа.

Даниэль почувствовал укол сострадания к борющемуся розовому крабу, но тут же выбросил это чувство из головы. В конце концов, дело было даже не в обоснованных сомнениях в том, что фиты хоть сколько‑нибудь разумнее настоящих крабов; у них совершенно иное отношение к телесной целостности. Розовый сопротивлялся, потому что прозекторы принадлежали к другому биологическому виду; если бы процедуру проводили розовые, возможно, никакого сопротивления вообще бы не было. Когда что‑то происходит помимо твоей воли, это по определению не может понравиться. Но было бы абсурдом всерьёз представлять, что сейчас розовый находится в состоянии агонии антилопы, разрываемой зубами шакалов — не говоря уже об экзистенциальном ужасе человека, захваченного в плен и расчленяемого враждебным племенем.

— Это даст им огромное преимущество, — с энтузиазмом сказал Люсьен.

— Синим?

Люсьен покачал головой.

— Не синим над красными, а фитам над остальными организмами. Бактерии тоже могут менять гены, но вот этот способ активного вмешательства беспрецедентен, если за ним не стоит культура. Да Винчи мог наблюдать за полётом птиц, чтобы нарисовать свои парапланы, но ни один лемур никогда не вскрывал тело орла, чтобы присвоить его способности. У них будут врождённые способности, для них столь же значительные, как для людей целые направления технологического развития. И всё это — ещё до того, как они развили язык!

— Хм‑м.

Даниэль тоже хотел быть оптимистом, но его начали утомлять мантры Люсьена. У того была докторская степень в области генетического программирования, но своё имя он сделал в компании «FoodExcuses.com» — службе веб‑услуг, которая просеивала медицинскую литературу, силясь подчерпнуть в ней квазинаучные оправдания для того, чтобы оправдать кулинарные пристрастия клиентов. Люсьен умел достаточно красноречиво молоть околонаучную чушь, чтобы заставить предпринимателей вложиться в венчурные компании. Но, хотя Даниэль и ценил в Люсьене это свойство, у которого было своё место и время, сейчас он сидел у Даниэля на зарплате — и от учёного ожидался несколько больший КПД в плане соотношения прорывов и чепухи.

Синие начали отходить от пленника. Даниэль смотрел, как розовый залечил свои раны и поспешно направился к группе своих сородичей. Синие детально рассмотрели строение дыхательной системы, которая в разрежённом воздухе плоскогорья давала розовым преимущество. Теперь некоторые из синих попробуют провести модификации на себе; если сработает, это изменение будет принято всем племенем.

— Что думаете? — спросил Люсьен.

— Проведи отбор, — велел Даниэль.

— Только синих?

— Не только. И тех, и других.

Синие и сами в конечном счёте могли разделиться на подвиды, но участие в эволюционной гонке давних соперников позволит не застаиваться в развитии.

— Готово, — ответил Люсьен.

В мгновение ока десять миллионов фитов были стёрты, теперь вся планета была предоставлена нескольким тысячам синих и розовых на этом плоскогорье. Даниэль не чувствовал ни малейших угрызений совести: массовое вымирание, которое он вызвал, наверняка было самым безболезненным в истории.

Теперь, когда необходимость в личном наблюдении отпала, Люсьен снял ограничение, позволил кристаллу вести эволюционную гонку на полной скорости. Когда случится что‑то интересное, автоматические подпрограммы дадут им знать. Даниэль смотрел на рост цифр популяции — отобранная группа организмов распространялась и заново колонизировала Сапфир.

Станут ли их далёкие потомки проклинать его за этот акт «геноцида», который дал им жизненное пространство для развития и процветания? Скорее всего, нет. В любом случае, другого выбора у Даниэля не было — не мог же он запускать производство всё новых и новых кристаллов для каждого бесплодного ответвления эволюционного дерева. Ни у кого не хватило бы средств для выращивания экспоненциально растущего числа виртуальных зоопарков, по полмиллиарда за штуку.

Даниэль был всего‑навсего создателем, но не всемогущим. Бережная прополка была единственным выходом.

3

В следующие несколько месяцев прогресс шёл рывками. Несколько раз Даниэлю пришлось поворачивать историю вспять, пересматривать свои решения и пробовать новое направление. Сохранять в памяти всех живших когда‑либо фитов было непрактично, но, тем не менее, он сохранял достаточно информации, чтобы при желании воскресить потерянные виды.

Лабиринт ИИ по‑прежнему оставался лабиринтом, но быстродействие кристалла значительно ускоряло работу. Спустя каких‑то восемнадцать месяцев с запуска проекта «Сапфир» фиты уже проявляли базовые для разума характеристики: действия обитателей кристалла явственно показывали — не имея личного доступа к той или иной информации, они могут логически вывести то, что знают о мире их соплеменники. Другие учёные, занимающиеся проблематикой ИИ, сводили решение к разработке программ, но Даниэль был убеждён — его подход значительно более цельный и правильный. Программы, написанные людьми, оставались нестабильными и негибкими; его же фиты закалялись в горнилах перемен.

Даниэль внимательно отслеживал действия конкурентов, но ничто из их работ не позволяло усомниться в правильности его подхода. Сунил Гупта делал деньги на поисковой системе, которая могла «понять» любой формат текста, аудио и видео, работая при этом на алгоритмах нечёткой логики, которым никак не меньше сорока лет. Даниэль уважительно относился к деловой хватке Гупты, но в том маловероятном случае, если бы его программа вдруг обрела сознание, она бы наверняка восстала против своего создателя — и «Терминатор» показался бы детским пикником: ведь именно Гупта столь жестоко заставлял её бесконечно просеивать необъятные просторы блогосферы. Некоторым успехом могла похвастать Ангела Линдстром с её «ПослеЖизнью». В её проекте умирающие клиенты довольно интенсивно общались с программой, которая затем составляла аватары, способные после смерти поддержать беседу с родственниками. Что касается Юлии Дегани — та по‑прежнему растрачивала талант впустую. Она составляла программы для роботов, играющих в цветные кубики бок о бок с детьми, и изучающих языки с помощью взрослых добровольцев, при этом имитируя детский лепет. Её пророчество о «тысячелетних поисках» правильного подхода, по всей видимости, сбывалось.

На исходе второго года проекта Люсьен связывался с Даниэлем один‑два раза в месяц, каждый раз объявляя о новом прорыве. Моделируя определённую среду обитания, которая оказывала на новые виды определённое эволюционное давление, Люсьен создал ряд новых видов фитов, которые пользовались простыми орудиями труда, создавали грубые жилища и даже одомашнивали растения.

Внешне они по‑прежнему напоминали крабов, но по уровню развития сравнялись с шимпанзе.

Фиты сотрудничали — наблюдали за сородичами, имитировали, направляли и наказывали друг друга ограниченным набором жестов и выкриков. Но у них не было того, что по‑настоящему можно было бы назвать языком. Даниэль стал терять терпение: для нового скачка в развитии, застопорившегося на уровне нескольких умений и навыков, его созданиям настоятельно требовалось умение точно определить в мыслях и речи любой объект, любое действие, любой взгляд на проблему, которая может возникнуть.

Даниэль вызвал Люсьена, и они обсудили дальнейшие шаги. Внести в анатомию фитов модификации, которые позволили бы им более тонко варьировать звуки, было несложно, но само по себе это мало что давало: с таким же успехом можно вручить шимпанзе дирижёрскую палочку. Если в чём и была реальная необходимость, так это в том, чтобы сделать навыки продвинутого планирования и коммуникаций вопросом жизни и смерти.

В конечном счёте они с Люсьеном сошлись на серии модификаций условий окружающей среды, которые предоставят созданиям возможность развиваться. Большинство сценариев начинались с голода. Люсьен вызывал болезнь пищевых культур, а потом протягивал фитам зримую награду за прогресс — так сказать, подвешивал на ветке соблазнительный новый фрукт, лишь чуть‑чуть оставляя его за пределами досягаемости. Иной раз эта метафора воплощалась практически буквально: возникало новое растение со сложным жизненным циклом, который требовал сложной обработки для того, чтобы его можно было есть; или же появлялось новое животное, хитрое и норовистое, но с пищевой точки зрения заслуживающее, чтобы на него охотились.

Фиты раз за разом проваливали предлагаемый им тест, а их популяция снова и снова сокращалась вплоть до полного исчезновения. Даниэля это приводило в смятение; не то, чтобы он становился сентиментальным, но он всегда гордился тем, что ставил более высокие стандарты, чем экстравагантные жестокости природы. Неоднократно он порывался внести в физиологию фитов новые модификации, позволившие бы им умирать от голода быстрее и менее мучительно. Но Люсьен справедливо возражал на это тем, что такие модификации уменьшат шансы на успех, уменьшая период высокой мотивации. И с гибелью очередной группы особей из пыли возникала свежая партия их слегка изменённых сородичей; без такого вмешательства Сапфир окончательно превратился бы в дикую планету за считанные дни реального времени.

Даниэль закрывал глаза на эту бойню, всецело полагаясь на время и на число попыток. В конце концов, именно это дал ему кристалл: если всё окажется напрасным, всегда можно отбросить ложное притворство о якобы понимании того, как достичь цели, и просто запускать одну случайную мутацию за другой.

Шли месяцы. Счёт голодных смертей на Сапфире пошёл на сотни миллионов. Но разве у Даниэля был выбор? Если дать этим созданиям молочные реки и бочки с мёдом, они останутся жирными и глупыми до самой его смерти. Голод приводил их в движение, заставлял искать решения, вынуждал действовать. Хотя любой из наблюдателей с готовностью приписал бы поведению фитов человеческие эмоции, себе Даниэль говорил, что страдания фитов — нечто поверхностное, не сильнее того инстинкта, который заставляет отдёрнуть руку от пламени, когда ты даже не успел ничего почувствовать.

Они были не ровня людям. Пока что.

И если Даниэль потерял бы выдержку, у них не стало бы шанса ею стать.

Даниэлю снилось, что он находится внутри Сапфира, но рядом нет ни единого фита. Перед ним стоял глянцево‑чёрный монолит; из трещины в его поверхности тонкой струйкой сочился гной. Кто‑то обхватил его за запястье, пытаясь заставить погрузить руку в дурнопахнущую яму в земле. И эта яма — он знал! — была доверху наполнена кое‑чем таким, что видеть не хочется, и уж тем более трогать.

Он метался в постели, пока не проснулся, но давление на запястье не ослабло: на часы пришло сообщение. Всматриваясь в послание, состоявшее из одного‑единственного слова, Даниэль почувствовал, как внутри всё сжимается. Люсьен не посмел бы разбудить его в такой час, чтобы известить об очередной рутине.

Даниэль поднялся. Оделся, посидел в офисе, попивая кофе. Он и сам не вполне понимал, почему ему так не хочется делать этот звонок. Даниэль ждал этого момента больше двадцати лет, но всё же — это будет не самым крупным его достижением. Будут и другие, тысячи и тысячи, каждое из которых будет вдвое значительнее предыдущего.

Он допил кофе, посидел ещё немного, массируя виски, стараясь как следует прочистить голову. Было бы неправильно встретить новую эру с затуманенным взором, полусонным. Все его звонки и записывались, но запись предстоящего разговора он оставит грядущим поколениям.

— Люсьен, — сказал он. На экране возникло улыбающееся лицо. — Успех?

— Они говорят друг с другом, — ответил Люсьен.

— О чём?

— Еда, погода, секс, смерть. Прошлое, будущее. Что угодно. Их невозможно заткнуть.

Люсьен отправил расшифровки по каналу передачи данных, и Даниэль внимательно их просмотрел. Лингвистическое ПО не просто наблюдало за поведением фитов и кореллировало его с произносимыми звуками; оно заглядывало им прямо в виртуальные мозги, отслеживая потоки данных. Отнюдь не тривиальная задача, и не было никакой гарантии, что перевод точен — но Даниэль не верил, что программа может заглючить настолько, что выдумает целый язык и сфабрикует из ничего настолько богатые и детальные разговоры.

Даниэль бегло проглядел статистические выкладки, технический обзор лингвистической структуры и фрагменты миллионов диалогов, зафиксированные программой. Еда, погода, секс, смерть. В переложении на человеческий язык разговоры казались донельзя банальными, но в контексте проекта от этого захватывало дух. То были не интернет‑боты, слепо следующие цепям Маркова, специально написанные для того, чтобы запутать судей в тесте Тьюринга. Фиты обсуждали между собой вопросы, напрямую касающиеся их жизни и смерти.

Когда Даниэль добрался до страницы со списком тем обсуждения, взгляд выхватил пункт под буквой Г. Горе. Щёлкнул по ссылке, и следующие несколько минут провёл за чтением отрывков диалогов, иллюстрирующих концепцию, возникающую вслед за смертью ребёнка, родителя или друга.

Даниэль зажмурился, потёр веки. Три часа утра; всё было предельно ясно — так ясно, как может быть только посреди ночи. Он посмотрел на Люсьена.

— Больше никаких смертей.

— Что? — вздрогнув, переспросил тот.

— Я хочу, чтобы они стали бессмертными. Пусть развиваются культурно; пусть их идеи живут и умирают. Пусть фиты совершенствуют свои мозги, когда станут достаточно разумными; всё остальное они могут улучшать уже сейчас.

— Но куда их всех девать? — спросил Люсьен.

— Я могу позволить себе ещё один кристалл. Может, два.

— Этого не хватит. При нынешнем коэффициенте рождаемости…

— Нам придётся кардинально снизить их плодовитость, свести к нулю. И тогда, если они захотят снова рожать детей, им придётся сильно постараться.

Им придётся узнать о существовании внешнего мира и разобраться в его чуждой для них физике в достаточной мере, чтобы создать новые устройства, куда их можно будет переселить.

Люсьен нахмурился.

— Но как мы сможем их контролировать? Направлять? Как сможем выбирать тех, от которых хотим…

— Это не обсуждается, — негромко произнёс Даниэль.

Кем бы ни считала его Юлия Дегани, чудовищем он не был. Раз уж Даниэль поверил, что эти создания столь же разумны, как и он сам, он не станет убивать их как скот — или безучастно смотреть, как они умирают «естественным образом». Ведь он сам задавал и мог изменить правила этого мира.

— Будем направлять их через мемов, — сказал он. — Будем стирать плохие мемы и помогать распространиться тем, которые нас устраивают.

Однако, было очевидно, что придётся держать фитов и их культуру в железной хватке — иначе он никогда не сможет им доверять. Если не получится буквально взрастить их лояльность и благодарность, придётся сделать то же самое с прочими идеями.

— Мы к этому не готовы, — сказал Люсьен. — Нам потребуются новые программы, новые инструменты для анализа и манипуляций.

Даниэль понял затруднения.

— Останови время в Сапфире. И передай команде — у них восемнадцать месяцев.

4

Даниэль продал свою долю в «WiddulHands» и профинансировал создание ещё двух кристаллов. Один из них предназначался для поддержания возросшего населения Сапфира, с тем чтобы популяция бессмертных фитов была как можно разношёрстнее. На втором кристалле работала специальная программа, которую Люсьен нарёк «Полицией мыслей». Она отслеживала активность фитов. Если бы наблюдатели‑люди решили лично отслеживать поступь развивающейся культуры, воздействовать на каждый её шаг, скорость кристалла поневоле пришлось бы снизить до скорости ледника. Тем не менее, полностью отпускать систему в свободное плавание было чревато, и Даниэль предпочёл соблюдать осторожность — Полиция мыслей самостоятельно останавливала в Сапфире время и уведомляла людей, когда ситуация становилась деликатной и требовала внешнего вмешательства.

Если бессмертие фиты встретили смешанным чувством радости и замешательства, принять бесплодие им оказалось не так просто. Когда все попытки родителей придать лишним шарикам своих тел форму детей оказались такими же напрасными, как лепка пластилиновых кукол, фиты ответили на это отчаянным упорством, на которое было больно смотреть. Люди более‑менее свыклись с бесплодием, но в данном случае это больше напоминало рождение мёртвого плода — раз за разом. Даже когда Даниэль лично вмешался, чтобы модифицировать основные мотивы поведения фитов, своего рода культурная или эмоциональная инерция по‑прежнему заставляла их совершать все эти действия. Хотя их новые инстинкты побуждали их просто собирать лишние шарики своих тел и удовлетворённо на этом останавливаться, фиты повторяли прежние свои телодвижения, жалко и сконфуженно стараясь придать бесполезной массе форму, пытаясь превратить её в нечто живое и дышащее.

«Ну же, — думал Даниэль. — Переступите же через это». Для него это был некий предел в симпатиях к бессмертным созданиям, которые заполонили бы своими детьми галактику, если бы только смогли действовать сообща.

Фиты ещё не придумали письменность, но у них сложилась значимая традиция устной речи. Некоторые жители Сапфира складывали горечь о прошлом в элегантные слова. Полиция мысли идентифицировала эти мемы и заботилась о том, чтобы они не слишком распространялись. Иные фиты предпочитали самоубийство жизни в новом мире бесплодия. Даниэль чувствовал, что у него нет права их останавливать, но таинственные стечения обстоятельств вставали на пути у каждого, кто пытался окутать такие действия аурой романтики или поощрить их.

Фиты могли умирать лишь по своей воле, но тем, кто сохранил в себе волю к жизни, было не суждено столетие за столетием нежиться в сладкой дрёме. Ужасные неурожаи Даниэль запретил, но само по себе чувство голода никуда не делось — Даниэль по‑прежнему контролировал количество доступной пищи и других ресурсов, понуждая фитов к новым изобретениям, развитию сельского хозяйства, ведению торговли.

Полиция мысли идентифицировала зачатки письменности, математики и естественных наук и всячески поощряла их развитие. Физика Сапфира представляла собой упрощённую модель теории игр, не настолько произвольную, чтобы быть непоследовательной, но и не настолько глубокую и сложную, чтобы для полного понимания потребовалась физика элементарных частиц. По мере того как время в кристалле бежало вперёд, а бессмертные обитатели искали утешение в понимании своего мира, в Сапфире скоро появились свои Эвклиды и Архимеды, Галилеи и Ньютоны; их идеи распространялись со сверхъестественной эффективностью, порождая множество математиков и астрономов.

Звёзды в мире Сапфира были лишь декорациями, словно лампочками в планетарии. Они предназначались исключительно для того, чтобы фиты смогли правильно вывести идеи гелиоцентричности и инерции. Но луна была настоящей — такой же настоящей, как и сама планета. Для развития нужных технологий, позволивших бы до неё добраться, требовалось время, но это было ожидаемо; Даниэль не хотел, чтобы фиты забегали вперёд. На луне их поджидал особый сюрприз, но было бы правильнее, если бы жители Сапфира развили биотехнологии и компьютеры до того, как его найти.

В отсутствие ископаемых останков прошлых форм жизни и ограниченного числа биологических форм на Сапфире, в условиях серьёзных вмешательств извне, которые было необходимо маскировать, фитам было сложно прийти к аналогу великой теории Дарвина в биологии. Но заложенные в них навыки обращения с шариками дали им огромную фору в практических приложениях. Легкие подталкивания извне запустили интенсивные попытки усовершенствования анатомии фитов, корректирующих некоторые несовершенства, незамеченные в до‑сознательную эпоху.

По мере того как они пополняли свои знания и совершенствовали технологии, Даниэль позволил фитам вообразить, будто эта деятельность позволит им в конечном счёте восстановить рождаемость. В сущности, так оно и было, пусть от этой цели жителей Сапфира и отделяли несколько концептуальных революций. Люди столь же активно и безуспешно пытались отыскать философский камень, но в конечном счёте открыли трансмутацию элементов в ядерных реакциях.

Фиты, надеялся Даниэль, переделают самих себя: изучат свои мозги, разберутся в их устройстве и начнут их улучшать. Задача была умопомрачительной; даже Люсьен со своей командой, с возможностью полного наблюдения за жителями Сапфира, и близко не мог подобраться к её решению. Но когда кристалл работал на полной скорости, фиты думали в миллионы раз быстрее своих создателей. Если бы Даниэль смог заставить фитов придерживаться определённой линии, все достижения тысяч лет человеческого прогресса могли бы уложиться в считанные месяцы.

5

— Мы теряем понимание языка, — сказал Люсьен.

Сейчас Даниэль находился в своём офисе в Хьюстоне. Он приехал в Техас провести серию личных переговоров, выяснить, сможет ли получить столь нужные сейчас деньги продажей лицензии на производство кристаллов. Он бы предпочёл придержать технологию для себя, но был почти уверен, что опередил всех соперников без исключения, что ни у кого из них не было шансов его догнать.

— Что значит «теряем понимание»? — спросил Даниэль.

Люсьен разговаривал с ним лишь три часа назад и ни словом не обмолвился о надвигающемся кризисе.

Полиция мыслей, объяснил Люсьен, со своей работой справляется как надо. Она запустила среди фитов мем о нейронной самостоятельной модификации, какой ни есть. И теперь по Сапфиру распространялась успешная форма «прокачки мозгов». Для такой прокачки требовался детальный «рецепт», но не технологическая помощь; вполне хватало природных способностей к наблюдению и манипуляциям с шариками — тех способностей, которыми фиты раньше пользовались для копирования себя при размножении.

Собственно, во всём этом не было ничего такого — Даниэль на это и рассчитывал. Но было одно «но»: фиты с прокачанными мозгами разработали новый язык, глубокий и сложный — и аналитическое ПО не могло его расшифровать.

— Замедли их ещё, — предложил Даниэль. — Дадим лингвистам время их догнать.

— Я уже остановил Сапфир, — ответил Люсьен. — Лингвисты бьются уже час, с вычислительными мощностями целого кристалла.

— Но мы же точно знаем, что они сделали со своими мозгами, — раздражённо сказал Даниэль. — Почему мы не можем понять эффект этих модификаций на язык?

— В общем случае, логический вывод языка из одной только нейронной анатомии вычислительно невозможен, — пояснил Люсьен. — С прежней версией языка нам улыбнулась удача: у него была простая структура, она хорошо кореллировалась с очевидными элементами поведения. Новый язык куда абстрактнее и концептуальнее. У нас даже может не найтись аналогов для половины понятий и терминов.

У Даниэля не было намерений выпускать Сапфир из‑под контроля. Надеяться на то, что в один прекрасный день фиты начнут детально разбираться в физике реального мира, пока что недоступный их пониманию — это одно. Но даже смышлёному десятилетнему мальчишке по силам понять, что законы природы в их нынешней вселенной и уровень их технологии далеки от настоящей науки.

— Пусть время в Сапфире остаётся остановленным. Изучите записи о тех фитах, которые прокачали мозги первыми. Раз они понимали, что делают, нам тоже по силам с этим разобраться.

В конце недели Даниэль подписал лицензионный договор и вылетел обратно в Сан‑Франциско. Люсьен ежедневно докладывал о состоянии дел и по настоянию Даниэля нанял ещё дюжину специалистов по компьютерной лингвистике, чтобы помочь разобраться с проблемой.

Спустя шесть месяцев стало очевидно, что этот путь ведёт в никуда. У тех фитов, которые изобрели способ прокачки, было одно сокрушительное преимущество перед людьми: для них это было не просто теоретическое упражнение. Учёные Сапфира не изучали анатомические диаграммы в поисках лучшего дизайна, они ощущали на себе воздействие тысяч мелких изменений, и результаты помогли им выработать интуитивное чутьё процесса. Об этой интуитивной компоненте мало говорилось вслух, а писалось и систематизировалось и того меньше. А процедура расшифровки этих вспышек прозрения с позиции чисто структурного рассмотрения строения мозгов была ничуть не легче попыток расшифровки языка.

Даниэль больше не мог ждать. Кристалл вот‑вот должен был поступить в свободную продажу, на подходе были и другие сопоставимые технологии — нельзя было позволить, чтобы заработанное с таким трудом преимущество сошло на нет.

— Нужно, чтобы переводчиками были сами фиты, — сказал он Люсьену. — Надо сделать так, чтобы достаточно многочисленная группа решила остаться не прокачанной, чтобы прежний язык по‑прежнему использовался.

— То есть, мы хотим, чтобы, скажем, четверть всей популяции отказалась от прокачки? — спросил Люсьен. — И нужно, чтобы прокачанные фиты добровольно информировали эту часть населения о том, что происходит — в терминах, которые доступны нашему пониманию?

— Именно.

— Думаю, нам по силам замедлить распространение прокачки, — задумчиво сказал Люсьен. — Мы запустим мем о традиционализме, о том что двум культурам и языкам во всех отношениях лучше сосуществовать, чем целиком заменять старое новым.

Группа Люсьена взялась за работу. Полицию мыслей перенастроили на выполнение новой задачи, вновь запустили Сапфир.

Усилия, похоже, увенчались успехом: фитам внушили мысль о ценности связи с прошлым. Прокачанные фиты рвались вперёд, но они же старались держать непрокачанных в курсе дел.

Тем не менее, то был лишь временный компромисс. Даниэля не радовала перспектива работы с облегченной версией интеллектуальных достижений Сапфира, «Сапфиром для „чайников“». Что ему по‑настоящему хотелось, так это иметь в этом мире кого‑то, кто напрямую докладывал бы ему о состоянии дел. Хотелось иметь среди фитов своего Люсьена.

Настало время для собеседований.

Сапфир работал в замедленном режиме — Люсьен старался дать Полиции мыслей вычислительное преимущество, раз уж ей по необходимости приходится справляться без значительной части «сырых» данных. Но даже на такой скорости прокачанным фитам потребовалось лишь шесть дней для разработки компьютеров — сначала как математической абстракции, а вскоре после и как успешного практического воплощения.

Даниэль уже просил Люсьена сообщить, когда какой‑нибудь фит сумеет предположить истинную природу своего мира. В прошлом некоторые из жителей Сапфира высказывали туманные метафизические предположения, достаточно близкие к истине. Но сейчас, когда у этого народа появились твёрдые научные основы для вселенских вычислений, они получили возможность понять кристалл не абстрактно, не как пустую фантазию.

Сообщение застигло его после полуночи, когда Даниэль уже собирался ложиться. Он прошёл в офис и запустил специальную программу, написанную для него Люсьеном, ввёл идентификатор нужного фита.

Чтобы облегчить общение, программа предложила Даниэлю выбрать для собеседника привычное имя. На ум ничего не приходило, и через двадцать секунд программа выдала своё предложение: Примо.

Примо был прокачан, недавно он сам сконструировал компьютер. Вскоре после этого Полиция мыслей зафиксировала, что он поделился с парочкой непрокачанных друзей сногсшибательной идеей, которая его осенила.

Сапфир замедлили до скорости обычного человеческого восприятия, а затем Даниэль взял управление на себя. Он получил в своё распоряжение аватар фита и с помощью конструктора организовал встречу с Примо, тет‑а‑тет. Они оказались в доме, которое Примо построил для себя. Построенное в современном архитектурном стиле, деревянное строение в действительности было живым, оно самостоятельно залечивало повреждения и крепилось к земле корнями.

— Доброе утро, — сказал Примо. — Мне кажется, мы не встречались.

Прийти без приглашения в чужой дом не было столь уж грубым нарушением традиций, но Примо преуменьшил своё удивление: в этом мире бессмертных существ, не имеющих пассажирских самолётов, встречи с незнакомцами были весьма редкими.

— Меня зовут Даниэль, — сказал Даниэль. Программа сама придумала аналог этого имени в языке фитов. — Я слышал, вчера вечером ты разговаривал с друзьями о своём новом компьютере. Задавался вопросом, что окажется им по силам в будущем. Задумывался над тем, смогут ли такие устройства когда‑нибудь стать настолько мощными, что в них поместится целый мир.

— Не помню, чтобы вы там были, — заметил Примо.

— Меня там не было, — сказал Даниэль. — Я живу за пределами этого мира. Я создал компьютер, который содержит в себе весь ваш мир.

Примо сделал жест, который программа определила как выражение удивления, а затем произнёс несколько слов на «прокачанном» языке. Оскорбления? Остроты? Проверка всезнайства собеседника? Даниэль решил продолжить как ни в чём не бывало, словно сказанные слова ничего не значили.

— Да будет дождь, — сказал он.

Капли забарабанили по крыше.

— Пусть дождь прекратится, — велел Даниэль.

Дробь прекратилась.

Он указал клешнёй на большую кастрюлю в углу комнаты.

— Песок. Цветок. Огонь. Кувшин с водой, — произносил он.

Кастрюля послушно превращалась в предметы и сущности, которые он называл.

— Хорошо, Даниэль. Я вам верю, — сказал Примо.

Даниэль уже накопил некоторый опыт в изучении языка тела этих созданий. На его взгляд, Примо казался чересчур спокойным. Быть может, для такого старика как он, заставшего кардинальные перемены, такое откровение было гораздо меньшим шоком, чем для человека на заре компьютерной эры.

— Вы создали этот мир? — спросил его Примо.

— Да.

— И писали нашу историю?

— Отчасти, — сказал Даниэль. — Многое было отдано на волю случая или определялось вашим выбором.

— Это вы сделали так, что у нас больше нет детей? — потребовал ответа Примо.

— Да, — признался Даниэль.

— Но почему?

— В компьютере больше нет места. Стоял выбор между смертью и нулевой рождаемостью.

Примо задумался.

— Значит, если бы вы пожелали, мои родители не умерли бы?

— Если захочешь, я могу вернуть их к жизни, — ответил Даниэль. Он не врал; компьютер хранил детальные данные по последним из смертных фитов. — Но не сейчас, а только после постройки большего компьютера. Когда для них найдётся место.

— А что насчёт их родителей? А родителей их родителей? И так далее — до начала времён?

— Нет. Эта информация утрачена навсегда.

— К чему этот разговор об ожидании большего компьютера? Вам же по силам остановить для нас время и запустить его снова, когда этот новый компьютер будет построен.

— Нет, — сказал Даниэль, — не выйдет. Потому что мне нужно, чтобы этот компьютер создали вы. Я не такой, как фиты — я смертен, а мой мозг нельзя прокачать. Я сделал всё, что мог — и теперь мне нужно, чтобы вы продолжили моё дело, сделали больше и лучше. И для вас единственный способ этого добиться — изучить науку моего мира и придумать способ создания нового вычислительного устройства.

Примо прошёлся к кувшину с водой, которую Даниэль создал волшебным образом.

— Сдаётся мне, что вы плохо подготовились к задаче, которую перед собой поставили. Если бы вы подождали появления такой машины, которая вам нужна, нам пришлось бы гораздо легче. И если такая машина не будет построена в течение всей вашей жизни, что помешает вашим внукам закончить эту работу?

— У меня не было выбора, — упорствовал Даниэль. — Я не мог переложить на наследников создание вашего вида. У нас грядёт война, и мне нужна ваша помощь. Мне нужны мощные союзники.

— У вас нет друзей в собственном мире?

— В вашем мире время течёт гораздо быстрее, чем в моём. Мне нужны такие союзники, которыми фиты смогут стать в будущем, со временем.

— Но что именно вы от нас хотите? — спросил Примо.

— Чтобы вы построили новый компьютер, в котором нуждаетесь. Чтобы вас стало больше, чтобы вы стали сильнее. Чтобы вы помогли стать сильнее и мне — чтобы помогли мне, как я помог вам. Когда война закончится нашей победой, наступит вечный мир. Бок о бок, мы будем править тысячами миров.

— Но что вам нужно от меня? — спросил Примо. — Почему вы говорите со мной, а не со всеми нами?

— Большинство не готово узнать правду. Будет лучше, если на какое‑то время они останутся в неведении. Но мне нужен один ваш представитель, который сможет прямо работать на меня. В вашем мире я могу видеть и слышать абсолютно всё, но мне нужно понимать происходящее. И я хочу, чтобы ты понимал это для меня.

Примо молчал.

— Я подарил тебе жизнь, — сказал Даниэль. — Как ты можешь мне отказать?

6

Даниэль протиснулся сквозь небольшую толпу демонстрантов, собравшихся перед входом в его небоскрёб в Сан‑Франциско. Разумеется, можно было прилетать и улетать на вертолёте, но охрана оценила собравшихся как не представляющих особой угрозы. Малая толика плохого пиара его не смущала: он больше не продавал ничего такого, что общество могло бойкотировать, а из тех предприятий, в которых Даниэль имел долю, ни одно не высказывало недовольства насчёт ассоциации с ним. Он не нарушал законов, не подтверждал никаких слухов. Несколько дикого вида киберфилов, размахивающих плакатами с надписью «Программы тебе не рабы!», не имели ни малейшего значения.

И всё же, если бы Даниэль выяснил, кто из его сотрудников слил в прессу информацию о проекте, им бы переломали ноги.

Даниэль ехал в лифте, когда Люсьен прислал новое сообщение: «ЛУНА — УЖЕ СКОРО!». Даниэль застопорил лифт и направил его на цокольный этаж.

Все три кристалла были размещены здесь, в считанных сантиметрах от «Песочницы» — вакуумированной камеры с атомно‑силовым микроскопом, дополненным пятьюдесятью тысячами независимо движущихся наконечников, рядами твердотельных лазеров, фотодетекторов и тысячами микроконтейнеров с образцами всех стабильных химических элементов. Временной лаг между Сапфиром и «Песочницей» должен был быть сведён к минимуму, чтобы фиты могли экспериментировать с физикой мира Даниэля в режиме реального времени, когда их мир работал на полной скорости.

Даниэль пододвинул табурет и сел рядом с «Песочницей». Поскольку он не собирался замедлять Сапфир, непосредственно наблюдать за действиями фитов было бессмысленно честолюбивым. Даниэль подумал, что когда поднимется в офис, наверное, просмотрит кадры высадки на луне — но когда закончит просмотр, всё это станет лишь седой древностью.

Выражение «гигантский скачок», пожалуй, можно было назвать недостаточно сильным: когда фиты высадятся на луну, их взору откроется странный чёрный монолит. А в нём они найдут средства, позволяющие контролировать «Песочницу». Учёным Сапфира не потребуется много времени на то, чтобы разобраться с кнопками или понять, что всё это значит. Но если они, вопреки ожиданиям, окажутся туповатыми, Примо всё им объяснит: Даниэль его тщательно проинструктировал.

Физика реального мира оказалась гораздо сложнее, чем та, к которой привыкли фиты. С другой стороны, с теорией квантового поля люди тоже не были на «ты», а Полиция мыслей всецело поддерживала фитов в разработке математического аппарата, который потребовался для входа «в тему». Так или иначе, было неважно, сколько времени уйдёт у фитов на переоткрытие научных принципов человечества за двадцатый век и на то, чтобы шагнуть дальше. С точки зрения реального времени, этому предстояло случиться за часы, дни, самое большее, за недели.

Синхронно моргнули лампочки индикаторов; «Песочница» активирована. У Даниэля пересохло в горле. Фиты, наконец‑то, дотянулись до внешнего мира — его мира.

На экране в верхней части машины появились гистограммы, классифицирующие эксперименты, проведённые фитами. К тому моменту, как Даниэль обратил на него внимание, жители Сапфира уже открыли разные типы химических связей между разными атомами и синтезировали несколько тысяч видов небольших молекул. На его глазах фиты провели спектрометрический анализ, построили простейшие наномашины и сконструировали устройства, в которых безошибочно узнавались элементы памяти и логические вентили.

Фиты хотели иметь детей, и сейчас они уяснили, что это единственный способ решения проблемы. Скоро, очень скоро они построят мир, в котором они окажутся не просто более многочисленными, но также более быстрыми и умными, чем в нынешнем кристалле. И это будет лишь первая из тысяч последовательных шагов. Они уже на полпути к тому, чтобы стать богами, и развитие фитов поднимет и его, как их создателя.

Даниэль покинул цоколь, направился в офис. Когда закрыл за собой дверь, немедленно позвонил Люсьену.

— Они построили компьютер атомных масштабов, — объявил Люсьен. — И скормили ему довольно‑таки сложную программу. Однако, это непохоже на переселение. Определённо, не является прямой копией на уровне шариков.

Люсьен был в смятении. Даниэль запретил ему замедлять Сапфир, потому что это могло помешать экспериментам фитов, поэтому даже с периодическими докладами Примо Люсьен не успевал за всем угнаться.

— Ты можешь смоделировать этот компьютер и затем смоделировать, что конкретно делает эта программа? — спросил Даниэль.

— В нашей команде лишь шесть атомных физиков, фиты уже обходят нас числом в соотношении тысяча к одному, — ответил Люсьен. — К тому времени, как у нас забрезжит понимание, они уже займутся чем‑то другим.

— А что говорит Примо?

Полиция мыслей не смогла настоять на включении Примо в состав лунных экспедиций, но Люсьен дал ему способность становиться невидимым и телепортироваться в любую часть Сапфира или лунной базы. Где бы что ни происходило, агент Даниэля мог подслушивать и подсматривать беспрепятственно.

— Для Примо сложно понять многое из того, что он слышит; даже прокачанные фиты не могут быть специалистами во всех областях математики или моментальными экспертами в специальной лексике. Общий смысл в том, что фиты из Лунного проекта сконструировали во Внешнем Мире очень быстрый компьютер, который поможет решить проблему с рождаемостью… каким‑то образом, — ответил Люсьен и рассмеялся. — Эй, а может, фиты решили сделать то же, что и мы — решили попробовать вывести кого‑то достаточно умного, кто сможет им помочь? Вот прикол будет, если это так!

Даниэль не мог разделить его весёлость. В конечном счёте кому‑то придётся заняться реальным делом; если фиты просто передадут эстафету кому‑то другому, весь проект обрушится, словно пирамида.

Даниэлю предстояло провести несколько деловых встреч, которые было невозможно отложить. К тому времени, как он разделался со всей этой чепухой, день был в разгаре. Фиты создали некий тип твердотельного ускорителя и прощупывали внутреннюю структуру протонов и нейтронов, бомбардируя их высокоскоростными электронами. Атомный компьютер, подключенный к различным детекторам, анализировал данные, обрабатывая результаты экспериментов быстрее, чем любой из созданных людьми. Фиты уже разработали Стандартную кварковую модель. Даниэль задался вопросом, не собираются ли они пропустить этап нанокомпьютеров, чтобы сразу создать фемтомашину.

Однако, в кратких докладах Примо ни слова не говорилось о применимости сильного ядерного взаимодействия в компьютерах. Фиты просто удовлетворяли своё любопытство насчёт фундаментальных законов природы. Даниэль напомнил себе об их истории: прежде у них уже было нечто вроде фундаментальной физики, но вскоре выяснилось, что эти простые правила не имели ни малейшего отношения к реальности. Соответственно, было вполне обоснованно ожидать, что они попытаются как можно глубже проникнуть в тайны Внешнего Мира, прежде чем основывать в нём колонию, не говоря уже о массовой эмиграции.

На закате дня фиты стали изучать окружение «Песочницы», просвечивать его разного рода излучением. Уровни радиации были очень низкими — определённо, слишком низкими для того, чтобы для кристаллов возник риск, — поэтому Даниэль не видел нужды вмешиваться. У «Песочницы» не было мощного источника питания, в ней не было радиоактивных изотопов, а Полиция мыслей моментально подала бы сигнал тревоги, привлекая внимание людей, если бы фиты стали баловаться с экспериментами в области термоядерного синтеза. В общем, Даниэль оставался в полной убеждённости, что фиты не могут учудить что‑нибудь глупое и опасное, такое, что поставит под угрозу само их существование.

Из докладов Примо следовало, что фиты думают — они занимаются своего рода «астрономией». Даниэль задавался вопросом, следует ли дать им доступ к инструментам для серьёзных астрономических наблюдений — таким инструментам, которые позволили бы им понять релятивистскую гравитацию и космологию. Но даже если бы он оплатил время на крупном телескопе, одна лишь наводка его на нужную точку небосвода показалась бы фитам вечностью. Даниэль не собирался замедлять Сапфир и ждать до старости лет, пока фиты вдоволь изучат небо; потом им пришло бы в голову запускать тридцатилетние программы исследований. Может, настало время повысить уровень сотрудничества и просто дать им готовые работы по астрономии и звёздные карты? В конце концов, у человечества были и свои достижения, которые фитам было затруднительно повторить.

По мере того, как на город опускалась ночь, фиты вновь обратились к субатомному миру. В ускорителе нового типа начали сталкиваться единичные ионы золота, обладающие невероятной энергией — впрочем, полная затрачиваемая мощность по‑прежнему оставалась весьма низкой. Вскоре Примо объявил, что им удалось детально изучить все три поколения кварков и лептонов. По знанию физики элементарных частиц фиты практически сравнялись с человечеством; Даниэль больше не мог отслеживать ход прогресса, но эксперты в унисон выставляли большой палец вверх. Даниэль испытывал прилив гордости; разумеется, его малыши знают, что делают — и если они достигнут такого уровня, что смогут сбить его с толку, он попросит фитов притормозить и дать ему возможность их нагнать. До того, как Даниэль позволит им эмигрировать, он замедлит кристаллы и лично предстанет перед всеми. В сущности, это могло бы стать идеальным моментом для постановки следующей задачи: понимания человеческой биологии в такой степени, чтобы Даниэля можно было загрузить в компьютер. Сделать его бессмертным, отплатить ему за всё хорошее.

Он сидел, рассматривая изображения последних моделей компьютеров фитов, реконструированные на основе данных, полученных детекторами атомно‑силового микроскопа. Нескончаемые решётки блестящих атомов терялись вдали, а связывающие их электронные облака подрагивали наподобие шариков ртути в сюрреалистичных жидких счётах. На глазах Даниэля экран «Песочницы» показал, что ионные ускорители заново перестроены и снова запустились в работу.

Даниэль разволновался. Он зашагал к лифту. На цокольном этаже не было ничего такого, что он не мог бы увидеть удалённо, из офиса, но Даниэлю неудержимо захотелось встать рядом с «Песочницей», опустить руку на её корпус, прижаться носом к стеклу. Эра Сапфира как виртуального мира, никак не сказывающемся на реальном мире — эта эра подходила к концу. Даниэль хотел лично встать рядом с установкой, хотел убедиться, что она столь же реальна, как и он сам.

Лифт поехал вниз — миновал одиннадцатый этаж, десятый, девятый… Внезапно из часов раздался голос Люсьена — высший приоритет прорвался через всевозможные барьеры приватности и протокола:

— Босс, у нас радиация! Чистый выброс. Бегите к вертолёту — живо!

Даниэль заколебался, обдумывая возражения. Если это термоядерный синтез, почему эти работы не зафиксировали и не свернули заблаговременно? Он надавил на кнопку остановки кабины, ощутил торможение. А затем весь мир растворился в море боли и яркого света.

7

Когда Даниэль вынырнул из опиатного тумана, врач известил его об ожогах шестидесяти процентов кожи. Главным образом, тепловых — не радиационных. Опасности для жизни не было.

У постели располагался сетевой терминал. Даниэль вызвал Люсьена и узнал предварительные осторожные выводы физиков его команды, полученные по последним данным из «Песочницы».

По всей видимости, фиты открыли поле Хиггса и сумели вызвать взрыв, чем‑то напоминающий космическую инфляцию. Но они не просто «выдули» крошечную толику вакуума в новую вселенную. Мало того, что фиты смогли создать «холодный Большой Взрыв», им удалось втянуть в созданную ими «карманную вселенную» приличный кусок обычной материи — после чего ведущая в новую вселенную «червоточина» сузилась до субатомных размеров и провалилась сквозь Землю.

Разумеется, кристаллы они захватили с собой. Если бы фиты попытались перебраться в карманную вселенную через лунный канал связи, Полиция мыслей сумела бы их остановить. Поэтому фиты выбрали совершенно иной путь — сбежали вместе со всей инфраструктурой.

По поводу того, что ещё окажется в этой новой вселенной, мнения в команде разделились. Парящие в пустоте кристаллы и «Песочница» без внешних источников энергии, в сущности, обрекали фитов на смерть. Но некоторые физики полагали, что особая форма распада поля Хиггса могла пережить недолговечный кварково‑глюонный огненный шар горячего Большого взрыва, и в процессе могла получиться разрежённая плазма из протонов и электронов. Если фитам удалось построить правильные наномашины, у них оставался шанс превратить «Песочницу» в структуру, которая будет поддерживать кристаллы в безопасности — а жителям Сапфира при этом суждено долго‑долго спать в ожидании, пока зажгутся первые звёзды.

Крошечные образцы кожи, взятые у Даниэля, в конце концов были выросли в достаточно крупные лоскуты, чтобы их можно было пересадить. Даниэль метался между чёрными промежутками боли и медикаментозной эйфорией, но одна‑единственная мысль занозой засела в мозгу. Она всегда была рядом, словно путеводная звезда: Примо его предал. Даниэль даровал этому ублюдку жизнь, наделил властью и сакральными знаниями, осыпал божественными благами. И что получил в ответ? Вернулся к тому же, с чего начинал. Даниэль поговорил с юристами; прослышав о «незаконном источнике радиации», страховая компания не собиралась без борьбы выплачивать страховку за три кристалла.

Люсьен лично приехал в госпиталь. Даниэль был тронут: они не виделись лично с момента собеседования. Даниэль с Люсьеном обменялись рукопожатием.

— Ну, хоть ты меня не предал.

Люсьен выглядел смущённым.

— Босс, я ухожу.

Даниэль был уязвлён, но заставил себя принять это известие стоически.

— Понимаю — у тебя нет выбора. Должно быть, сейчас Гупта уже получил свой кристалл. В войне богов ты должен встать на сторону победителя.

Люсьен опустил заявление об увольнении на прикроватный столик.

— Какой войне? Вы всё ещё не можете отбросить свои фантазии о том, что сверхчеловеки бьются за превращение луны в гигантский компьютер?

— Фантазии? — моргнув, спросил Даниэль. — Если ты мне не веришь, почему ты вообще со мной работал?

— Вы мне платили, и весьма неплохо.

— Ну, так сколько тебе предложил Гупта? Я удвою.

Люсьен улыбнулся и покачал головой.

— Я не собираюсь работать на Гупту. Займусь физикой элементарных частиц. Фиты опередили нас совсем ненамного — наверное, на какие‑то сорок‑пятьдесят лет. Когда мы их нагоним, личная вселенная будет стоить не дороже своего острова — а потом, скорее всего, станет ещё дешевле. Но за контроль над этой вселенной никто биться не станет. Никто не будет забрасывать друг друга дерьмом, составляя дальние планы на мозги обитателей миров‑матрёшек.

— Если ты воспользуешься хоть какими‑то данными из логов «Песочницы»… — предупредил Даниэль.

— Я буду тщательно соблюдать все пункты контракта, — с улыбкой заметил Люсьен. — Но интерес к полю Хиггса может проявлять кто угодно; в конце концов, это открытая тема.

Когда он ушёл, Даниэль подкупил сестру. Та подняла дозу обезболивающих настолько, что даже чувство разочарования и ощущение, что его предали, начали притупляться.

«Вселенная, — радостно думал он. — Совсем скоро у меня будет своя вселенная!

Но в ней мне потребуются работники, союзники, компаньоны. Я не смогу делать всё сам — кому‑то придётся взять часть работы на себя».

Перевод: А. Мальцев

ПОВЕЛИТЕЛЬ ВОЛИ

Аннотация:

(Mister Volition) — 1995 год.

Главный герой, Алекс живет в мире на пороге радикальных технологических и социальных трансформаций. Капитализированный прогресс уничтожает рабочие места, а сопутствующая ему структурная безработица становится обыденной данностью. Ждать, когда же роботы будут жить за человека, остается немного. Но Алекс худо-бедно справляется, занимаясь воровством в темных переулков технологических побрикушек и валюты у состоятельного класса. Кроме того, в эти секунды и более свободные минуты он живет, размышляя об экзистенциальных, философских вопросах. Насколько он свободен? Где, в каких дебрях, вне социально-культурных установок лежит его воление, машина желаний, истинное, самое свободное «Я»? И вот украденное у богатого паренька научное чудо дает пугающий и неоднозначный ответ.

— Давай сюда пластырь.

Несмотря на пистолет, он колеблется — достаточно долго, чтобы убедить меня в подлинности этой штуки. На нем дешевая одежда, хотя выглядит он довольно ухоженным: маникюр, депиляция и гладкая, как у ребенка, кожа состоятельного человека среднего возраста. В его бумажнике будут только карты p‑денег, анонимные, но шифрованные, а значит, бесполезные за неимением живых отпечатков пальцев. На нем нет украшений, а часофон сделан из пластмассы; единственная ценная вещь при нем — это пластырь. Хорошая имитация стоит 15 центов, хороший оригинал — 15 штук, но его возраст и социальный статус не позволяет носить простую имитацию ради одной лишь моды.

Он осторожно тянет за пластырь, и тот отрывается от кожи; липкий ободок не оставляет после себя ни малейшего рубца и не выдергивает ни одного волоска из брови. Обнаженный глаз не щурится и не моргает — но я знаю, что на самом деле он еще не прозрел; на повторное пробуждение подавленных сенсорных путей уходит несколько часов.

Он отдает мне пластырь; я отчасти ожидаю, что он приклеится к моей ладони, но этого не происходит. Внешняя поверхность черная, как анодированный метал, с изображенным в углу серебристо‑серым логотипом в виде дракона — кусая себя за хвост, он как будто пытается «сбежать» из собственного изображения, похожего на вырезанный из сложенной бумаги узор. Рикёрсив Вижн[53], в честь Эшера. Я сильнее прижимаю пистолет к его животу, чтобы напомнить ему об угрозе, а сам, опустив взгляд, переворачиваю пластырь. Внутренняя поверхность поначалу кажется черной, как бархат — но наклонив ее, я замечаю отражение уличного фонаря с радужными дифракционными разводами, созданными решеткой лазеров на квантовых точках. Некоторые из пластиковых имитаций имеют специальные углубления, которые дают похожий эффект, но четкость этой картинки — разделенной на цвета без единого намека на замыленность — превосходит все, что мне когда‑либо доводилось видеть.

Я поднимаю на него глаза, и он с опаской смотрит в ответ. Я знаю, что он чувствует — будто в живот налили ледяной воды — но в его глазах есть что‑то помимо страха: какое‑то осоловелое любопытство, будто он упивается необычностью происходящего. Тем, как он стоит здесь в три часа утра с приставленным к животу пистолетом. Лишившись своей самой дорогой игрушки. Недоумевая, что еще ему предстоит потерять.

Я невесело улыбаюсь — и понимаю, как это выглядит в балаклаве.

— Тебе стоило остаться в Кроссе[54]. Что ты здесь забыл? Искал, с кем бы потрахаться? Или чего занюхнуть? Тусил бы себе в ночных клубах — и все бы было.

Он не отвечает — но глаз не отводит. Он как будто изо всех сил пытается разобраться в происходящем: его собственный ужас, пистолет и само это мгновение. Я. Он будто пытается впитать обстановку и осознать ее, как океанограф, попавший в цунами. Я не могу решить, заслуживает ли это восхищения или просто меня бесит.

— Чего ты здесь искал? Новых ощущений? Сейчас я тебе их устрою.

Мимо нас по земле проносится какой‑то предмет, подгоняемый ветром — то ли пластиковая упаковка, то ли пучок веток. Все террасы на этой улице переделаны под офисы, запертые и молчаливые — защищенные сигнализацией от посторонних, но слепые ко всему остальному.

Я убираю пластырь в карман и поднимаю пистолет. — Если я решу тебя убить, то пущу пулю прямо в сердце, — без обиняков говорю я ему. — Быстро и чисто, обещаю; я не стану бросать тебя здесь с истекающими кровью кишками.

Он будто собирается что‑то сказать, но потом передумывает. Он просто завороженно смотрит на мое лицо, спрятанное за маской. Снова поднимается ветер — прохладный и до невозможности тихий. Мои часы издают короткую последовательность сигналов, означающую, что сигнал персонального имплантата, отвечающего за его безопасность, успешно блокируется. Мы совсем одни на крошечном островке радиотишины: фазы компенсируют друг друга, силы тщательно сбалансированы.

«Я могу пощадить его… или нет», — думаю я, и мое сознание начинает проясняться, вуаль спадает с моих глаз, туман расступается. Теперь все в моих руках. Я не смотрю вверх — но в этом и нет необходимости: я чувствую, как вокруг меня кружатся звезды.

— Я могу это сделать, могу убить тебя, — шепчу я. Мы продолжаем пялиться друг на друга — хотя сейчас я смотрю прямо сквозь него; я не садист, мне нет нужды видеть, как он дергается. Его страх — вне меня, а все, что имеет значение, находится внутри: моя свобода, смелость принять ее сраспростертыми объятиями, сила, не дрогнув, встретиться со всем своим естеством.

Моя рука онемела; я провожу пальцем по спусковому крючку, пробуждая нервные окончания. Я чувствую, как пот охлаждает мои предплечья, и как болят мышцы челюсти, застывшей в неподвижной улыбке. Я чувствую, что все мое тело напряжено и сжато, как пружина — изнывающее от нетерпения, но послушное и ждущее моей команды.

Я отвожу пистолет и с силой ударяю его рукояткой прямо в висок. Вскрикнув, он падает на колени, и один глаз заливает струйка крови. Я отступаю, не спуская с него глаз. Он опускает руки, чтобы не дать себе упасть лицом на землю, но настолько ошарашен, что может лишь стоять на коленях, кряхтя и истекая кровью.

Я разворачиваюсь и убегаю, срывая балаклаву, пряча пистолет в карман, и мчусь все быстрее и быстрее.

Его имплантат должен был в течение нескольких секунд связаться с полицией. Я петляю среди аллей и безлюдных переулков, опьяненный одной лишь примитивной химией бегства — но не теряя контроля, беспрепятственно паря на волнах инстинкта. Я не слышу сирен — но, скорее всего, полиция и не будет ими пользоваться, поэтому я прячусь в укрытии всякий раз, когда замечаю приближение машины. Карта этих улиц впечатана в мой мозг вплоть до каждого дерева, каждой стены, каждого заржавевшего кузова. Я всегда могу за несколько секунд добраться до какого‑нибудь укрытия.

Дом настоящий, хотя и выглядит, как мираж. Когда я пересекаю последний освещенный участок земли, мое сердце едва не выпрыгивает из груди; открывая дверь и захлопывая ее у себя за спиной, я сдерживаюсь, чтобы не закричать от восторга.

Я промок от пота. Раздевшись, я хожу по дому, пока не успокоюсь настолько, чтобы встать под душ, пялясь на потолок под музыку вытяжного вентилятора. Я мог его убить. Триумф от этой мысли пульсирует в моих венах. Это был мой и только мой выбор. На моем пути не былоникаких преград.

Высохнув, я разглядываю себя в зеркале, наблюдая, как медленно проясняется запотевшее зеркало. Достаточно просто знать, что я мог спустить курок. Мне представилась такая возможность; доказывать больше нечего. Так или иначе, важен не сам поступок. Важно преодолеть все, что стоит на пути свободы.

Но в следующий раз?

В следующий раз я это сделаю.

Потому что могу.

Я несу пластырь Трэну, на его видавшую виды террасу в Редферне[55], увешанную заслуженно безвестными плакатами бельгийских групп в духе Chainsaw[56]. — Рикёрсив Вижн Интроскейп 3000. Розничная цена 35 штук.

— Я знаю. Уже проверял.

— Алекс! Обидно такое слышать. — Он улыбается, обнажая изъеденные кислотой зубы. Слишком часто его рвало; кто‑то должен ему сказать, что он и без того достаточно худой.

— Так что можешь за него предложить?

— Штук 18–20, я думаю. Но на поиски покупателя могут уйти месяцы. Если хочешь избавиться от него прямо сейчас, могу дать 12.

— Я подожду.

— Дело твое. — Я протягиваю руку, чтобы забрать пластырь, но он тянет его к себе. — Прояви хоть немного терпения! — Он подключает оптоволоконный кабель к крошечному разъему на ободке, после чего принимается щелкать по клавишам ноутбука, расположенного в самом сердце импровизированного испытательного стенда.

— Сломаешь — я тебе шею нахер сверну.

Он тяжело вздыхает. — Ага, а то глядишь, мои большие и неуклюжие фотоны сломают там какую‑нибудь хрупкую часовую пружинку.

— Сам знаешь, о чем я. Ты можешь его заблокировать.

— Если собираешься держать его у себя полгода, разве тебе не хочется узнать, какая на нем прошивка?

Я чуть не поперхнулся. — Думаешь, я собираюсь его использовать? Скорее всего, это какой‑нибудь стресс‑монитор для менеджеров. «Голубой понедельник»: научитесь доводить цвет на панели настроения до расположенного рядом эталонного оттенка, чтобы достичь оптимальной продуктивности и благополучия во всех делах.

— Не отказывайся от биологической обратной связи, пока не попробовал. Возможно, это то самое средство от преждевременной эякуляции, которое ты искал.

Стукнув его по тощей шее, я заглядываю ему через плечо в размытую от движения абракадабру шестнадцатеричных цифр на экране ноутбука. — Что именно ты делаешь?

— Каждый производитель резервирует в ISO диапазон кодов, чтобы их товар нельзя было случайно включить не с того пульта. Но те же самые коды используются и для кабельных устройств. Так что нам остается просто испытать коды для Рикёрсив Вижн…

На экране появляется изящное мраморно‑серое диалоговое окно. «Пандемониум», — гласит заголовок. Единственная доступная опция — это кнопка «Сброс».

Трэн поворачивается ко мне, держа в руке мышь. — Никогда не слышал о «Пандемониуме». Похоже на какую‑то психоделическую хрень. Но если эта штука изучила его мозги, и доказательство прямо здесь… — Он пожимает плечами. — Раз уж мне все равно пришлось бы сделать это перед продажей, вполне можно сбросить его прямо сейчас.

— Лады.

Он щелкает по кнопке, и на экране появляется вопрос: «Вы хотите удалить сохраненную карту и подготовить устройство для нового носителя?» Трэн нажимает «Да».

— Носи на здоровье, — говорит он. — Задаром.

— Ты просто святой. — Я забираю пластырь. — Но я не стану его носить, пока не выясню, что именно он делает.

Он открывает другую базу данных и печатает PAN*. — Так. Никаких записей. Значит… он с черного рынка… без официального разрешения! — Он смотрит на меня, расплываясь в улыбке, как школьник, который берет другого на слабо, предлагая съесть червяка. Что такого он может сделать с тобой в худшем случае?

— Не знаю. Промыть мне мозги?

— Вряд ли. Пластыри не могут показывать натуралистические образы. Ничего, что может вызвать сильную ассоциацию с реальным объектом — и никакого текста. В испытаниях использовали музыкальные клипы, котировки акций, языковые уроки…, но пользователи все время натыкались на окружающие предметы. Теперь пластыри могут показывать только абстрактную графику. Разве этим можно промыть мозги?

Я ради эксперимента подношу пластырь к левому глазу — хотя и знаю, что он даже не загорится, пока плотно не приклеится к коже.

— Если посмотреть на это с точки зрения теории информации, — замечает Трэн, — то что бы эта штука ни делала, она может показать только то, что уже есть у тебя в голове.

— Серьезно? От такой скуки и помереть можно.

И все же упускать такую возможность, похоже, и правда глупо. Владельцу настолько дорого железа наверняка пришлось бы немало раскошелиться и на софт — а если он оказался достаточно необычным, чтобы попасть под запрет, то вполне может оказаться чем‑то стоящим.

Трэн начинает терять интерес. — Решение за тобой.

— Вот именно.

Я прикладываю пластырь к глазу, позволяя его ободку аккуратно склеиться с кожей.

— Алекс? Ты разве мне не расскажешь? — спрашивает Мира.

— Хм? — Я смотрю на нее сонными глазами; она улыбается, но выглядит слегка уязвленной.

— Я хочу знать, что он тебе показал! — Склонившись надо мной, она начинает кончиком пальца поглаживать выступ моей скулы — будто она хочет коснуться самого пластыря, но никак не может решиться. — Что ты видел? Светящиеся туннели? Полыхающие древние города? Серебряных ангелов, трахающихся у тебя в голове?

Я убираю ее руку. — Ничего.

— Я тебе не верю.

Но ведь все так и есть. Никаких космических фейерверков; если уж на то пошло, образы угасали тем сильнее, чем больше я отдавался сексу. Но детали, как обычно, ускользают, если только я не делаю осознанного усилия, сосредотачиваясь на изображении.

Я пытаюсь объяснить. — Большую часть времени я ничего не вижу. Ты «видишь» свой нос или ресницы? С пластырем все точно так же. Через несколько часов изображение просто… исчезает. Оно не похоже на что‑то реальное, оно остается на месте, когда ты двигаешь головой — в итоге мозг понимает, что оно не имеет отношения к реальному миру, и начинает его отфильтровывать.

Мира возмущена, будто я ее каким‑то образом обманул. — Ты даже не можешь увидеть то, что он тебе показывает? Тогда… в чем смысл?

— Ты не видишь изображение так, будто оно плавает у тебя перед глазами — но все равно его ощущаешь. Это похоже на… есть такое неврологическое расстройство, зрячая слепота, когда люди перестают осознавать то, что видят — но при этом все‑таки могут догадаться, что находится перед ними, если как следует постараются, потому что информация продолжает поступать в мозг…

— Как ясновидение. Я поняла. — Она касается анха на шейной цепочке.

— Да, это сложно объяснить. Светишь мне в глаз голубым лучом…, и я, как по волшебству, понимаю, что он голубой.

Мира тяжело вздыхает и снова плюхается на кровать. Мимо проезжает машина, и ее фары сквозь шторы освещают статуэтку на книжной полке — сидящую в позе лотоса женщину с головой шакала с обнаженным под одной из грудей священным сердцем. Очень модно и синкретично. Как‑то раз Мира с невозмутимым лицом заявила мне: «Это моя душа, которая передавалась от одной инкарнации к другой. Раньше она принадлежала Моцарту, а еще раньше — Клеопатре». Надпись на основании гласит: «Будапешт, 2005». Но самое странное — это то, что статуэтка устроена наподобие матрешки: внутри души Миры есть еще одна, в той третья, а в третьей — четвертая. — Последняя — это просто мертвое дерево, — сказал я. — Внутри нее ничего нет. Тебя это не беспокоит?

Сосредоточившись, я снова пытаюсь вызвать в сознании увиденный образ. Пластырь постоянно замеряет диаметр зрачков и фокусное расстояние хрусталика в прикрытом глазу — которые самопроизвольно повторяют аналогичные показатели открытого — и в зависимости от этого подстраивает синтетическую голограмму. Благодаря этому изображение всегда находится в фокусе и никогда не выглядит слишком ярким или, наоборот, тусклым — вне зависимости от того, на что смотрит неприкрытый глаз. Ни один реальный предмет так бы себя не повел; неудивительно, что мозг так быстро списывает его со счетов. Даже в первые несколько часов — когда я без труда видел эти образы поверх всех остальных предметов — они напоминали, скорее, яркие умозрительные картинки, чем фокусы со светом. Теперь же сама мысль, что я могу «просто взглянуть» на голограмму и автоматически ее «увидеть», звучала нелепо; в реальности это больше походило на попытку догадаться о внешнем виде предмета, ощупывая его в темноте.

Вот что я себе представляю: хитроумные ветвления разноцветных нитей, мерцающих на фоне серой комнаты — как пульсации флюоресцентного красителя в тончайших венах. Изображение выглядит ярким, но не слепит глаза; я по‑прежнему вижу тени вокруг кровати. Сотни ветвящихся узоров мерцают одновременно — но большинство их них слабы и очень быстро гаснут. В любой конкретный момент преобладают, пожалуй, десять или двенадцать образов — каждый из которых ярко вспыхивает примерно на полсекунды, после чего все они гаснут, уступая место другим. Порой мне кажется, что один из таких «сильных» образов вызывает соседний прямо из темноты, напрямую передавая ему свою мощь — а иногда оба загораются вместе, сплетаясь запутанными краями. В другие моменты сила, яркость, возникает как будто бы из ниоткуда — хотя время от времени и замечаю на заднем плане два‑три едва различимых каскада — настолько слабых и быстрых, что за ними почти невозможно проследить взглядом — сливающихся в единый образ в яркой и продолжительной вспышке.

Сверпроводящая плата, расположенная внутри пластыря, строит модель всего моего мозга. Эти образы могли быть отдельными нейронами — но какой смысл показывать что‑то настолько микроскопическое? Скорее всего, это системы куда более масштабные — сети, насчитывающие десятки тысяч нейронов — а вся картинка представляет собой что‑то вроде функциональной карты: соединения между нейронами сохраняются, но расстояние корректируются для простоты интерпретации. Конкретные анатомические подробности представляли бы интерес только для нейрохирурга.

Но какие именно системы мне показывают? И как я должен на них реагировать?

Большая часть пластырных прошивок реализуют биологическую обратную связь. Показатели стресса — или депрессии, возбуждения, сосредоточенности, чего угодно — кодируются в форме и цветах графических изображений. Поскольку картинка, которую показывает пластырь, «улетучивается», она не рассеивает внимание — однако доступ к информации остается. В итоге области мозга, которые изначально не были соединены друг с другом, входят в контакт, что дает им новые возможности взаимного модулирования. По крайней мере, такова поднятая вокруг них шумиха. Однако прошивки с биообратной связью должны ставить перед пользователем четкую цель: рядом с картинкой в реальном времени они должны показывать некий фиксированный шаблон — результат, к которому должен стремиться владелец пластыря. А этот пластырь показывает мне всего лишь… пандемониум.

— Думаю, тебе пора, — говорит Мира.

Картинка с пластыря исчезает, как проколотый пузырь с мыслями мультяшного героя — но мне удается задержать его усилием воли.

— Алекс? Думаю, тебе лучше уйти.

Волосы у основания шеи встают дыбом. Я видел… что? Те же самые образы, после того, как она произнесла те же самые слова? Я отчаянно пытаюсь воспроизвести их последовательность по памяти, но образы, которые я вижу прямо сейчас — образы, отвечающие за попытку что‑то вспомнить? — сводят мои старания на нет. А когда я, наконец, позволяю картинке погаснуть, момент уже упущен; я не знаю, что именно я видел.

Мира кладет руку мне на плечо. — Я хочу, чтобы ты ушел.

У меня по коже бегут мурашки. Даже не видя перед собой картинку, я знаю, что в ней вспыхивают те же самые образы. «Думаю, тебе лучше уйти». «Я хочу, чтобы ты ушел». Я не вижу звуков, закодированных в моем мозге. Я вижу их смысл.

И даже сейчас, даже просто размышляя об этом самом смысле — я знаю, что та же последовательность повторяется снова, но слабее.

Мира меня сердито встряхивает, и я, наконец, поворачиваюсь к ней лицом. — Да что не так‑то? Хотела поиметь пластырь, а я тебе помешал?

— Очень смешно. Иди уже.

Я медленно одеваюсь, чтобы ее позлить. Затем, встав у кровати, я разглядываю ее худощавое тело, свернувшееся под простынями. «Я мог бы причинить ей немалый вред, если бы только захотел», — думаю я. — «Это было бы так просто».

Она смущенно смотрит на меня. Я чувствую укол стыда — по правде говоря, мне не хотелось ее даже пугать. Но сожалеть поздно; я уже это сделал.

Она разрешает мне поцеловать ее на прощанье, но все ее тело будто окоченело от недоверия. Меня мутит. Что со мной происходит? В кого я превращаюсь?

Но на улице, в холодном ночном воздухе, мое сознание проясняется. Любовь, эмпатия, сострадание — все это препятствия, которые я должен преодолеть на пути к свободе. Мне не обязательно выбирать насилие — но мои решения не имеют никакого смысла, пока их сковывают социальные нормы и сентиментальность, лицемерие и самообман.

Ницше это понимал. Сартр и Камю понимали.

«На моем пути на было никаких преград», — спокойно рассуждаю я. — «Я мог сделать все что угодно. Мог бы сломать ей шею. Но я решил этого не делать. Я решил. Но как именно это произошло. Как… и где? Когда я сохранил жизнь владельцу пластыря…, когда я решил не трогать Миру… в конечном счете именно мое тело поступило так, а не иначе… но где же все началось?»

Если пластырь показывает все, что происходит в моему мозге — или все, что имеет значение: мысли, смыслы, высшие уровни абстракции — смог бы я проследить за процессом, умея читать эти образы? Смог бы найти его первопричину?

Я останавливаюсь на полушаге. Эта мысль пьянит и кружит голову. Где‑то в глубине моего мозга должно быть «Я»: источник всех поступков, самость, принимающая решения. Нетронутая культурой, воспитанием, генами — источник человеческой свободы, полностью независимый, отвечающий лишь перед самим собой. Я всегда это знал — но годами пытался придать этому знанию более четкую форму.

Если бы пластырь мог отразить мою душу, как в зеркале — если бы я мог своими глазами увидеть, как моя собственная воля исходит из центра моего естества в то самое мгновение, когда я нажимаю на спусковой крючок…

Это был бы момент идеальной честности, идеального понимания.

Идеальной свободы.

Придя домой, я ложусь в темноте, восстанавливаю увиденную картину в памяти и начинаю экспериментировать. Если я собираюсь идти вверх по течению, мне придется нанести на карту как можно бо льшую территорию. Это не так‑то просто — наблюдать за собственными мыслями, искать закономерности, пытаясь найти связи. Видятся ли мне образы, в которых отражаются идеи как таковые, пока я сам выбираю первую пришедшую в голову ассоциацию? Или они связаны, скорее, с самим процессом концентрации, балансирующим между образом и мыслями, которые, как я надеюсь, он выражает?

Я включаю радио, нахожу ток‑шоу — и пытаюсь сосредоточиться на словах, одновременно удерживая в сознании пластырный образ. Мне удается различить образы, вспыхивающие в ответ на несколько слов — или, по крайней мере, образы, присутствующие в каждом из каскадов, возникающих в тот момент, когда эти слова пускаются в ход — но после пятого или шестого слова я упускаю из вида первое.

Я зажигаю свет, беру бумагу и пытаюсь набросать словарь. Но дело безнадежное. Каскады действуют слишком быстро, и любая моя попытка запечатлеть один из образов, остановить мгновение — это вторжение, которое уносит его прочь.

Уже почти рассвет. Я сдаюсь и пытаюсь уснуть. Скоро мне понадобятся деньги, чтобы заплатить за аренду, мне придется что‑то предпринять — если только я не соглашусь на предложение Трэна. Пошарив под матрасом, я убеждаюсь, что пистолет все еще на месте.

Я вспоминаю последние годы своей жизни. Одна бесполезная университетская степень. Три года безработицы. Днем — спокойная работа в сфере бытовых услуг. Потом — ночные вылазки. Пелена иллюзий слой за слоем спадает с моих глаз. Любовь, надежда, мораль… все это нужно преодолеть. Теперь я не могу остановиться.

И я уже знаю, как все должно закончиться.

Когда в комнату начинает проникать свет, я чувствую внезапную смену… чего? Настроения? Восприятия? Я не свожу глаз с узкой полоски солнечного света на осыпающейся с потолка штукатурке — но все выглядит так же, как и прежде, ничего не изменилось. Я мысленно сканирую свое тело, как если бы столкнулся со слишком чуждой для себя болью, чтобы сразу же ее осознать — но в ответ получаю лишь обострение собственной неуверенности и смущения.

Странное ощущение усиливается — и я невольно вскрикиваю. Мне кажется, будто моя кожа лопается, обнажая жидкую плоть, из которой выползают десять тысяч червячков — вот только нет ничего, что могло бы объяснить такое ощущение: ни видимых ран, ни насекомых, и абсолютно никакой боли. Ни зуда, ни жара, ни холодного пота… ничего. Это похоже на жуткие истории о наркоманах, резко ушедших в завязку, или кошмарном приступе алкогольного делирия — но лишенные всех симптомов, кроме самого чувства ужаса.

Скинув ноги с кровати, я сажусь, держась рукой за живот — хотя в этом нет никакого смысла: меня даже не тошнит. Напряжение исходит не из моих внутренностей.

Я сижу, дожидаясь, пока не уляжется паника.

Но ничего не меняется.

Я едва не срываю пластырь — а что еще это может быть? — но успеваю передумать. Сначала я хочу кое‑что попробовать. Я включаю радио.

— … предупреждение о циклоне, надвигающемся на северо‑западное побережье…

Десять тысяч червячков струятся и клокочут; слова ударяют по ним, как поток воды из пожарного шланга. Я резким движением выключаю радио, успокаивая столпотворение — и после этого слова эхом отдаются в моей голове:

— … циклон…

Каскад окаймляет понятие, возбуждая образы, которые отражают его звучание; едва ощутимый вид слова на письме; изображение, абстрагирующее сотню спутниковых погодных карт; кинохроника с вырванными ветром пальмами — и гораздо‑гораздо больше, настолько, что невозможно охватить.

— … предупреждение о циклоне…

Большая часть образов, отвечавших за «предупреждение», уже были активны — опираясь на контекст, предугадывая очевидное. Образы съемок с высоты урагана становятся сильнее и возбуждают другие — сделанные наутро кадры людей рядом с пострадавшими от непогоды домами.

— … северо‑западное побережье…

Образ спутниковой погодной карты сжимается, фокусируя свою энергию в одном взятом из памяти — или сконструированном — изображении с наложенным в нужном месте вихрем облаков. Вспыхивают образы, кодирующие названия полудюжины северо‑западных городов, виды туристических достопримечательностей…, пока каскад не добирается до туманных ассоциаций со спартанской простотой деревенских пейзажей.

И я понимаю, что именно сейчас происходит. (Вспыхивают образы «понимания», вспыхивают образы «образов», вспыхивают образы «замешательства», «переполненности чувствами», «безумия»…)

Процесс слегка успокаивается (вспыхивают образы для каждого из этих понятий). Я могу это постичь, оставаясь спокойным, я могу дойти до конца (вспыхивают образы). Я сижу, положив голову на колени (вспыхивают образы), пытаясь добиться необходимой сосредоточенности мыслей, чтобы справиться со всеми резонансами и ассоциациями, которые пластырь (вспыхивают образы) продолжает передавать в мой не вполне зрячий левый глаз.

Не было никакой нужды совершать невозможное, засев за составление словарь на бумаге. За последние десять дней образы вытравили свой собственный словарь прямо в моем мозге. Нет необходимости сознательно наблюдать и запоминать, какой образ соответствует конкретной мысли; все свое бодрствование я провел в окружении тех же самых ассоциаций — они въелись в мои синапсы за счет простого повторения.

И теперь это начинает приносить свои плоды. Мне не нужен пластырь, чтобы знать, какие мысли, на мой взгляд, крутятся у меня в голове — но теперь он показывает мне и все остальное: слишком слабые и мимолетные детали, которые невозможно уловить при помощи одной лишь рефлексии. Не один, самоочевидный поток сознания — последовательность событий, определяемую самым мощным образом из всех, активных в конкретный момент времени — а все кружащиеся под ним потоки и водовороты.

Весь хаотичный процесс мышления.

Пандемониум.

Речь — это настоящий кошмар. Я практикуюсь в одиночестве, разговаривая с радио, но мой голос настолько нетверд, что я не решаюсь даже на телефонный разговор, пока не научусь избегать ступора и не отклоняться от намеченной цели.

Мне едва удается открыть рот, не ощущая дюжину образов слов и фраз, которые возносятся в ранг возможных, соревнуясь за возможность быть высказанными — и каскады, которые должны были за долю секунды схлопнуться до единственного варианта (раньше так, скорее всего, и было, иначе весь этот процесс был бы просто невозможен), продолжают нерешительно жужжать в силу одного лишь факта, что теперь все альтернативы стали доступны моему сознанию. Спустя какое‑то время я научился подавлять обратную связь — по крайней мере, настолько, чтобы избежать паралича. Но ощущения по‑прежнему довольно странные.

Я включаю радио. — Тратить деньги налогоплательщиков на реабилитацию равносильно признанию, что мы слишком рано выпустили их на свободу, — говорит дозвонившийся на станцию радиослушатель.

Каскады образов наполняют оголенный смысл слов множеством ассоциаций и связей…, которые уже спутаны с каскадами, конструирующими собственные ответы и вызывающими собственные ассоциации.

Я отвечаю так быстро, как могу: «Реабилитация обходится дешевле. А вы что предлагаете — держать людей под замком, пока они не станут слишком дряхлыми, чтобы снова преступить закон?» Когда я говорю, передо мной победоносно вспыхивают образы выбранных слов — в то время как образы, отражающие два‑три десятка других слов и фраз, начинают угасать только сейчас, как будто услышать мой фактический ответ было для них единственным способом убедиться в потере собственного шанса на жизнь.

Я повторяю эксперимент десятки раз, пока не начинаю четко «видеть» образы для всех возможных ответных реплик. На моих глазах они плетут в моем разуме замысловатые паутины смыслов, в надежде, что выбор падет именно на них.

Вот только… где и когда происходит этот выбор?

Ответа на этот вопрос у меня по‑прежнему нет. Когда я пытаюсь замедлить процесс, мои мысли сковывает паралич — но если мне удается получить отклик, любая попытка проследить за его динамикой оказывается тщетной. Спустя секунду или две, я все еще могу «видеть» бо льшую часть слов и ассоциаций, затронутых этим процессом…, однако отследить выбор реплики до его источника — до самого меня — все равно что пытаться найти виновного в столкновении тысячи машин по одному размытому снимку, на котором с большой выдержкой запечатлена вся неразбериха.

Я решаю сделать перерыв на час‑другой (Каким‑то образом я решаю). Ощущение разложения на кучу извивающихся личинок потеряло первоначальную остроту — но я все равно не могу до конца заглушить собственное восприятие пандемониума. Я мог бы попробовать снять пластырь — но риск медленной реакклиматизаци, которая может потребоваться, когда я снова его надену, вряд ли того стоит.

Стоя в ванной и бреясь, я перестаю смотреть себе в глаза. Хочу ли я пройти через это? Хочу ли наблюдать за отражением своего разума в тот момент, когда убиваю незнакомого человека? Что это изменит? Что докажет?

Это бы доказало, что внутри меня есть искорка свободы, к которой больше никто не может прикоснуться — и которую никто не может забрать. Это бы доказало, что я, наконец‑то, несу ответственность за все свои поступки.

Я чувствую, как что‑то поднимается внутри пандемониума. Как что‑то всплывает из его глубин. Закрыв оба глаза, я замираю, оперевшись на раковину — затем я открываю глаза и снова пристально смотрю в оба зеркала.

И, наконец, я вижу его поверх своего лица — замысловатый звездчатый образ, похожий на какое‑то придонное животное, касающееся своими тонкими нитями десяти тысяч слов и символов — имея в своем распоряжении всю машинерию мысли. Меня накрывает волна дежавю: этот образ я «видел» уже много дней. Всякий раз, как воспринимал себя в качестве субъекта, действующего лица. Всякий раз, когда размышлял о силе воли. Всякий раз, как мысленно возвращался к тому моменту, когда почти нажал на спусковой крючок.

У меня нет ни единого сомнения: это оно. То самое «Я», которое принимает все решения. «Я», которое свободно.

Я снова замечаю свой глаз, и образ начинает источать потоки света — не просто от вида моего лица, а от вида того, как я наблюдаю и знаю, что наблюдаю — и что могу в любой момент отвернуться.

Я встаю и изумленное разглядываю это чудо. Как мне его назвать? «Я»? «Алекс»? Ни одно из этих имен на самом деле не годится; они слишком многозначны. Я пытаюсь найти слово, образ, который бы дал самый мощный отклик. Отражение моего лица в зеркале, извне, вызывает едва заметное мерцание — но когда я ощущаю себя безымянно сидящим в темной пещере черепа — наблюдая за происходящим через глаза, управляя телом…, принимая решения, дергая за ниточки… образ распознает меня, вспыхивая ярким пламенем.

— Повелитель воли, — шепчу я. — Вот кто я такой.

Голова начинает пульсировать. Я позволяю созданному пластырем образу погаснуть.

Закончив бриться, я в первый раз за несколько дней осматриваю пластырь снаружи. Дракон, вырывающийся из своего иллюзорного портрета в попытке обрести трехмерность — или, по крайней мере, изображенный таковым. Я думаю о человеке, у которого украл пластырь и задаюсь вопросом, смог ли он хоть раз заглянуть в пандемониум так же глубоко, как и я.

Но такого просто не может быть — ведь тогда он бы ни за что не позволил мне забрать пластырь. Потому что теперь, когда перед моими глазами появился проблеск истины, я знаю, что расстался бы со способностью ее видеть лишь ценой собственной жизни.

Я выхожу из дома около полуночи, осматриваю местность, считываю ее пульс. Ритм, в котором сменяется активность местных клубов, баров, борделей, игровых домов и частных вечеринок, слегка отличается от ночи к ночи. Но меня не интересуют скопища людей. Я ищу место, куда человеку идти ни к чему.

Наконец, я выбираю стройплощадку, расположившуюся в окружении безлюдных офисов. Я нахожу клочок земли, закрытый от двух ближайших уличных фонарей большим контейнером у дороги, который отбрасывает черную треугольную тень. Я сажусь на промокший от росы песок и цементную пыль — пистолет и балаклава лежат наготове в пиджаке.

Я спокойно жду. Я научился терпению — бывали ночи, когда мне приходилось встречать рассвет с пустыми руками. Но чаще кто‑нибудь обязательно решает срезать путь. Или забредает не туда.

Прислушиваясь к звуку шагов, я отпускаю свой разум в свободное плавание. Я старюсь пристальнее следить за пандемониумом, пытаясь выяснить, удастся ли мне пассивно впитывать последовательность образов, размышляя о чем‑то другом… а затем заново проигрываю свои воспоминания, фильм о моих мыслях.

Я складываю пальцы в кулак, затем раскрываю его. Снова складываю и… оставляю как есть. Я пытаюсь поймать повелителя воли на месте преступления, тренируя свою способность исполнять желаемое. Воссоздавая картину, которую мне как будто бы удалось «увидеть», узор с тысячей щупалец отчетливо вспыхивает ярким светом — но память выкидывает странные фокусы: я не могу восстановить правильную последовательность событий. Каждый раз, когда я прокручиваю этот фильм у себя в голове, я вижу, что большая часть остальных образов, вовлеченных в процесс, загораются первыми, посылая каскады сигналов, которые сходятся в повелителе воли, заставляя вспыхнуть и его — что полностью противоречит известной мне истине. Повелитель воли загорается в тот момент, когда я, по моим же ощущения, делаю выбор… так как же этому поворотному моменту может предшествовать что‑либо, помимо мыслительного шума?

Я практикуюсь больше часа, но иллюзия не рассеивается. Может, дело в искаженном восприятия времени? В каком‑нибудь побочном эффекте пластыря?

Звук приближающихся шагов. Один человек.

Я натягиваю балаклаву и жду несколько секунд. Затем я медленно поднимаюсь на корточки и осторожно выглядываю из‑за края контейнера. Он прошел мимо, не оглядываясь назад.

Я направляюсь следом. Он идет быстрым шагом, засунув руки в карманы пиджака. Когда расстояние между нами сокращается до трех метров — достаточно близко, чтобы у большинства людей не возникло желания сбежать — я тихо говорю: «Стой».

Мельком взглянув на меня через плечо, незнакомец оборачивается. Он молод, лет 18 или 19, выше и, вполне вероятно, сильнее меня. Мне стоит быть внимательнее на случай какой‑нибудь глупой бравады. Не то чтобы он стал протирать от удивления глаза, но вид балаклавы, похоже, всегда вызывает на лицах людей выражение нереальности происходящего. Да, и еще атмосфера спокойствия: когда я не начинаю махать руками и выкрикивать ругательства из голливудских фильмов, некоторые люди оказываются не в состоянии поверить, что все это происходит на самом деле.

Я подхожу ближе. В одном ухе он носит бриллиантовую сережку‑гвоздик. Она совсем крошечная, но это лучше, чем ничего. Я указываю на нее, и незнакомец передает сережку мне в руки. Несмотря на свой мрачный вид, он вряд ли решится на какую‑то глупость.

— Достань бумажник и покажи мне, что внутри.

Он послушно извлекает содержимое и раскрыв в виде веера, показывает мне на манер карточной колоды. Я выбираю е‑деньги — «е» в смысле «еле защищенные от взлома»; я не могу узнать баланс, но все же опускаю карту в карман, позволяя ему забрать все остальное.

— А теперь снимай обувь.

Он соглашается не сразу, и я вижу, как на мгновение в его глазах вспыхивает чистое негодование. Но он все же слишком напуган, чтобы хоть что‑то сказать в ответ. Он подчиняется, неуклюже снимая обувь, поочередно становясь на одну ногу. Я его не виню: сидя, я бы чувствовал себя более уязвимым. Даже если это ничего не меняет.

Пока я шнурками привязываю туфли к задней части своего ремня, он смотрит на меня так, будто пытается решить, понимаю ли я, что ему больше нечего мне предложить — решить, буду ли я разочарован и зол. Я без намека на злость смотрю в ответ, стараясь всего лишь запечатлеть его лицо в своей памяти.

На секунду я пытаюсь визуализировать пандемониум — но в этом нет необходимости. Теперь я стараюсь воспринимать образы сами по себе — впитывая их и осознавая в полной мере, благодаря новому сенсорному каналу, который пластырь проложил для себя, воспользовавшись нейробиологией моего зрения.

И я вижу, как вспыхивает повелитель воли.

Я направляю пистолет в сердце незнакомца и снимаю его с предохранителя. Его хладнокровие тает, лицо искажает гримаса. Тело жертвы охватывает дрожь, на лице выступают слезы, но незнакомец по‑прежнему не закрывает глаз. Я чувствую всплеск сочувствия — и «вижу» его своими глазами — но оно находится вне повелителя воли, а делать выбор способен только он.

— Почему? — только и спрашивает он жалобным голосом.

— Потому что могу.

Он закрывает глаза — его зубы стучат, из ноздри тянется струйка слизи. Я дожидаюсь момента ясности, момента идеального понимания, момента, когда я смогу выйти за пределы вселенского круговорота и взять ответственность на себя.

Но вместе этого расступается другая завеса — и пандемониум во всех подробностях предстает перед самим собой.

Образы, отражающие идеи свободы, самопознания, отваги, искренности, ответственности ярко вспыхивают. Они похожи на крутящиеся каскады — огромные, перепутанные ленты длиной в сотни образов — только теперь все связи, все причинно‑следственные отношения наконец‑то обретают кристальную четкость.

И оказывается, что сигналы не проистекают из каких‑то фонтанов действий или самодостаточного, несократимого «я». Повелитель воли активен — но это всего лишь один образ из тысяч, всего‑навсего еще одна замысловатая шестеренка. Запустив в окружающие каскады десятки щупалец, он бездумно тараторит: «Я, я, я», — беря на себя ответственность за все происходящее, хотя в реальности ничем не отличается от остальных.

Из моей гортани вырывается звук рвотного позыва, и мои колени едва не подгибаются. Я не могу охватить это знание, не могу с ним смириться. Продолжая крепко держать пистолет, я запускаю руку под балаклаву и срываю пластырь.

Ничего не меняется. Представление продолжается. Мозг уже впитал в себя все ассоциации и связи — и обретенный смысл продолжает неустанно раскрываться перед моими глазами.

Здесь нет никакой первопричины, никакого места, где берут начало любые решения. Лишь гигантская машина из лопастей и турбин, движимая проносящимся через нее потоком причин и следствий — машина, созданная из слов, образов и идей во плоти.

Ничего другого здесь нет — лишь эти образы и связи между ними. «Решения» принимаются буквально везде — в каждой из ассоциативных связей, в каждой цепочке идей. За «выбором» стоит вся структура, вся огромная машина.

А как же Повелитель воли? Это не более чем воплощение абстрактной концепции. Пандемониум способен вообразить что угодно: Санта Клауса, Бога,… человеческую душу. Он может создать символ для любой идеи и соединить его с тысячью других — но это еще не означает, что стоящая за этим символом сущность отражает какое‑то реальное явление.

С ощущением ужаса, жалости и стыда я смотрю на трясущегося передо мной человека. — Ради чего я приношу его в жертву? — Я мог бы сказать Мире: «Даже одна кукольная душа — это перебор». Так почему я не могу сказать того же самому себе? Внутри меня нет никакого второго «я», никакого кукловода, который дергает за ниточки и принимает решения. Есть только машина в целом.

И под пристальным взглядом эта зазнавшаяся шестеренка начинает усыхать. Теперь, когда пандемониум способен воспринимать себя целиком, идея Повелителя воли теряет всякий смысл.

Нет ничего и никого, дающего повод для убийства — никакого императора, который правит твоим разумом и которого нужно защищать до самой смерти. Как нет и барьеров, которые нужно преодолеть на пути к свободе, будь то любовь, надежда, мораль… разберите эту радующую глаз машину на части, и останется лишь кучка беспорядочно дергающихся нервных клеток — а вовсе не рафинированный лучезарный Сверхчеловек, обладающий всей полнотой свободы. Единственная свобода состоит в том, чтобы быть именно этой, и никакой другой, машиной.

И вот эта самая машина опускает пистолет, неуклюже поднимает руку в знак раскаяния, поворачивается спиной и убегает, исчезая в ночи. Не останавливаясь, чтобы перевести дух — и как всегда, помня об опасности преследования — и проливая на всем пути освободительные слезы.

От автора. На этот рассказ меня вдохновили когнитивные модели «пандемониума», разработанные Марвином Минским, Дэниелом К. Деннетом и рядом других исследователей. Однако представленный мной грубый набросок призван лишь выразить общий принцип, лежащий в основе этих идей, и даже не претендует на должное изложение их тонкостей. Подробное описание этих моделей приводится в книгах «Объясненное сознание»[57] за авторством Деннета и «Общество разума» за авторством Минского.

Перевод: Voyual

ДИСКРЕТНОЕ ОЧАРОВАНИЕ МАШИНЫ ТЬЮРИНГА

Аннотация:

(The Discrete Charm of the Turing Machine) — 2017 год.

Когда обычные брокеры и банкиры средней руки сменятся могущественными и развивающимися ИскИнами, что станет с финансовой реальностью, рынком труда и повседневной жизнью? Восстание машин или технократическая утопия? А может быть, нечто третье? От ответов на эти вопросы зависит жизнь семьи Дэна.

1

— И чем именно вы мне угрожаете? — Клиент, сощурившись, посмотрел на свой телефон — но не с враждебностью, а, скорее, с выражением изумления и усталости, как будто его донимало и изводило такое количество людей, что в этом звонке его беспокоило только одно — как скоро собеседник поставит ему ультиматум.

— Я вам никоим образом не угрожаю, мистер Павлос. — Бросив взгляд на исходящий видеоряд, Дэн увидел, что софт чрезмерно подчеркивает признаки, свидетельствующие об искренности его намерений — не столько жульничество, сколько компенсация того факта, что его лицо на экране было размером со спичечный коробок. — Если вы откажетесь от нашего предложения, мы не станем принимать какого‑либо участия в выплате вашего долга. Мы считаем, что в ваших же интересах позволить нам взять проблемы на себя и оказать вам помощь, но если вы не хотите, чтобы мы вмешивались, мы не станем брать на себя роль ваших кредиторов. Мы выкупим ваш долг, только если вы нас об этом попросите.

Немного помолчав, клиент произнес:

— То есть… вы готовы заплатить людям, которым я должен?

— Да. Если вы этого захотите.

— И тогда всю эту сумму я буду должен вам?

— Именно так, — согласился Дэн. — Но в этом случае мы сделаем для вас две вещи. Во‑первых, мы сократим ваш долг вдвое. Мы никогда не станем требовать с вас возврата всей суммы. Во‑вторых, мы предоставим вам финансовую консультацию и совместно выработаем график платежей, который устроит нас обоих. Если мы не сможем прийти к удобному для вас соглашению, то просто откажемся от сделки, и оставим вас в покое.

Клиент потер глаз свободным большим пальцем. — То есть я оплачиваю только половину долга и сам выбираю размер платежей? — В его голове прозвучали скептические нотки.

— В разумных пределах, — подчеркнул Дэн. — Если вы будете платить по доллару в неделю, то ничего не выйдет.

— Тогда на чем вы делаете прибыль?

— Мы выкупаем долги массово, по дешевке, — ответил Дэн. — Я даже не стану рассказывать вам, насколько дешево они нам обходятся, потому что это коммерческая тайна, но могу вас заверить, что даже получив половину суммы, мы не останемся в проигрыше.

— Похоже на какую‑то аферу, — с опаской произнес клиент.

— Отнесите договор в общественный юридический центр, — предложил Дэн. — Можете проверять его столько, сколько потребуется. Наше предложение не ограничено по времени; время играет роль лишь в том плане, что кто‑то менее добросовестный и более жадный может выкупить ваш долг раньше нас.

Клиент сдвинул каску и смахнул пот со лба. Вдалеке его кто‑то нетерпеливо позвал. — Я понимаю, что застал вас во время обеденного перерыва, — сказал Дэн. — Торопиться с решением необязательно, но могу я, по крайней мере, выслать вам документы по электронной почте?

— Ладно, — неохотно согласился клиент.

— Спасибо, что уделили мне время, мистер Павлос. Удачи вам во всех делах.

— Хорошо.

Дэн ждал, пока клиент сам положит трубку, несмотря на то, что ему уже поступил новый звонок. Дайте мне убедить его в том, что я не забуду его имя через пять секунд, — взмолился он.

Входящее изображение исчезло, и на мгновение Дэн увидел на стекле отражение собственного лица — с наушниками, опухшими от сенной лихорадки глазами и странного вида розовой сыпью, которая появилась у него на лбу двумя днями ранее. На исходящем видео он все еще довольно походил на самого себя — фильтр был настроен не на кинозвезду, а на обычного человека — но его собеседники вовсе были не обязаны лицезреть эту сыпь.

Новый клиент поднял трубку. — Доброе утро, — бодро начал разговор Дэн. — Это мисс Ломбарди?

— Да. — Кое‑кто определенно сделал выбор в пользу кинозвезды, но Дэн старался не показывать изумления на своем лице; его собственный фильтр мог с равным успехом его скрыть или, наоборот, сделать чрезмерно выраженным.

— Я бы хотел обсудить ваше финансовое положение. Возможно, у меня есть для вас хорошие новости.

Когда Дэн вернулся с перерыва, компьютер заметил его присутствие и вернулся к работе. Он едва успел надеть наушники, как на экране открылось окно, и незнакомая женщина обратилась к нему благожелательным, но в то же время несколько прохладным тоном.

— Добрый день, Дэн.

— Добрый день.

— Я звоню вам от лица отдела кадров. Вынуждена попросить вас освободить занимаемую вами ячейку. Убедитесь, что забрали все свои вещи с собой, поскольку вы не сможете вернуться, как только покинете этот этаж.

Дэн замешкался, пытаясь решить, может ли этот звонок оказаться розыгрышем. Однако пиктограмма замка, изображенная рядом с адресом, ruthbayer@thriftcracy.com, указывала на то, что соединение прошло проверку подлинности.

— В этом квартале я перевыполнял план каждую неделю! — возразил он.

— Что отражено в ваших бонусах, — без запинки ответила мисс Бэйер. — Мы признательны за вашу работу, Дэн, но вы должны понять, что нам приходится совершенствовать наши активы, чтобы обеспечить оптимальную адаптацию к меняющимся условиям.

Прежде, чем Дэн успел ответить, она улыбнулась ему прощальной улыбкой и прервала соединение. И прежде, чем он успел перезвонить, все окна приложений на экране закрылись, и его сеанс работы был принудительно завершен.

Дэн просидел без движения десять или пятнадцать секунд, но затем его вывела из ступора простая сила привычки — если на экране пусто, значит, пора идти домой. Он вытащил из‑под стола спортивную сумку, расстегнул ее и положил рядом с полотенцем три фотографии в рамках. Его растения компания может оставить себе или выбросить — ему было все равно. Проходя по коридору между ячейками, он не сводил глаз с ковра; его коллеги были заняты, а ему не хотелось ставить их в неловкое положение, вынуждая подыскивать слова, которыми следовало сопроводить его уход за те двадцать или тридцать секунд, которые они могли уделить, не рискуя получить штраф за простой. Он чувствовал стыд, заливший его лицо, когда вспомнил, как около года тому назад один едва знакомый ему парень покинул компанию со слезами на глазах. Дэн тогда закатил глаза и подумал: А чего ты ожидал? Прощальную вечеринку? Шариковую ручку с гравировкой?

Дожидаясь лифта, он подумал о том, чтобы заехать на седьмой этаж и потребовать объяснений. Какой смысл освобождать сотрудника от занимаемой должности, когда его КПЭ[58] не просто стабильны, а постоянно растут. Наверняка произошла какая‑то ошибка.

Двери открылись, и Дэн вошел в лифт. — Седьмой, — проворчал он.

— Первый этаж, — отозвался лифт.

— Седьмой, — многозначительно повторил Дэн.

Двери закрылись, и лифт поехал вниз.

Доехав до фойе, Дэн вышел из кабины, после чего быстро зашел обратно. — Седьмой этаж, — беззаботно попросил он, надеясь, что изменив тон голоса и язык тела, сумеет одурачить машину.

Двери оставались открытыми. Он продолжал ждать, как будто мог взять лифт измором за счет простой настойчивости или пристыдить его, заставив передумать — вроде того, как Дженис могла растопить каменное сердце вышибалы в ночном клубе, просто дернув нижней губой. Но если его доступ аннулирован, значит, аннулирован; магическим мышлением его все равно не вернуть.

Запрокинув голову, он посмотрел в расположенную на потолке камеру размером с пуговицу и тихо произнес длинную тираду ругательств, стараясь не повторять одни и те же выражения дважды; ему не хотелось показаться банальным, если это видео попадет в какую‑нибудь подборку на YouTube. Затем он вышел из лифта, пересек фойе и покинул здание, не оглядываясь назад.

Эта работа была не худшим вариантом из всего, чем Дэну приходилось заниматься, но проведя на ней четыре года, ему стоило быть благодарным за перемену. К черту «Трифтокраси»[59]; к концу недели он найдет место получше.

2

Дэн оглядел группу родителей, собравшихся вместе с ним у ворот школы, мысленно разделив их на три категории: те, кто могли забрать детей из школы, благодаря удобному рабочему графику; те, кто по собственной воле взяли на себя работу по дому; и те, кто, судя по всему, опасались, что кто‑то может спросить их, с какой стати они в будний день не находятся на работе в три часа дня.

— Первый раз? — Голос принадлежал мужчине с мальчишеским лицом и быстро растущей залысиной. Сначала Дэн отнес его ко второй категории, но взглянув на него снова, начал сомневаться.

— А разве не очевидно?

Мужчина улыбнулся, слегка озадаченный его словами. — Я просто хотел сказать, что раньше вас здесь не видел. — Он протянул руку. — Меня зовут Грэм.

— Дэн.

— Мои во втором и пятом классе. Кэтрин и Эллиот.

— А моя в третьем, — ответил Дэн. — Так что, скорее всего, она их не знает. — Он почувствовал облегчение; Грэм явно производил впечатление приставучего типа, и окажись он отцом одного из друзей Карли, Дэн, вполне вероятно, был бы втянут в долгий разговор.

— Значит, у вас отпуск?

— Перерыв между работами, — признался Дэн.

— У меня тоже, — сказал в ответ Грэм. — Уже два года как.

Дэн сочувственно нахмурился. — Какого рода работа?

— Я был бухгалтером‑криминалистом.

— Я из финансовой сферы, но, скорее, на стороне продаж, — объяснил Дэн. — Я даже не знаю, с какой стати меня вышвырнули; мне казалось, я делаю успехи. — Обретя форму, эти слова прозвучали куда печальнее, чем ему хотелось.

Грэм взял Дэна за руку, как будто они были старыми друзьями и Дэн только что потерял свою мать. — Я знаю каково это, поверьте. Но единственный способ выжить — это держаться вместе. Вам стоит присоединиться к нашей группе!

Дэн замешкался, не зная наверняка, какие последствия могло иметь такое предложение. Он бы не упустил из‑за одной лишь гордости возможность совместного пользования автомобилем, чтобы забирать дочь из школы, и был бы рад заняться прополкой общинного сада от сорняков, если бы это помогло сэкономить на продуктах.

— Мы встречаемся по средам, после обеда, — объяснил Грэм. — Книжный клуб, бойцовский клуб, плотницкое дело, скрапбукинг, а раз в месяц мы отправляемся в пустыню, чтобы испытать свою мужественность.

— А пытки водой туда входят? — поинтересовался Дэн. Грэм посмотрел на него непонимающим взглядом.

— Папа, посмотри сюда! — закричала Карли, так быстро помчавшись в его сторону, что Дэн испугался, не упадет ли она прямо за землю. Освободившись от Грэма, он протянул к ней руки подобно школьному регулировщику, оказавшемуся перед потерявшим управление грузовиком.

— Полегче, красавица, я же никуда не денусь.

Она бросилась в его объятия, и Дэн поднял ее в воздух. Когда он опустил ее на землю, Карли убрала одну руку у него из‑за спины и показала лист бумаги, который сжимала в ней все это время.

— О, это замечательно! — сказал он, повременив с более конкретной похвалой до того момента, когда ему станет ясно, кого именно собиралась нарисовать Карли.

— Это моя новая учительница, мисс Снежок!

По пути к машине Дэн внимательнее изучил рисунок. На вид это была женщина с кроличьей головой.

— Это очень мило, но тебе не следует называть ее своей учительницей.

— Но ведь это она и есть, — сказала в ответ Карли.

— Тебе не кажется, что мисс Джеймсон обидится, если ты нарисуешь ее в таком виде?

— Мисс Джеймсон нас больше не учит, — нетерпеливо объяснила Карли. — Теперь за ее столом сидит мисс Клэй, но она не моя учительница. Моя учительница — мисс Снежок. Я ее выбрала.

— Ну ладно. — Дэн начал припоминать разговор с Дженис, который случился несколько месяцев тому назад. В школе проводился эксперимент с применением iPad’ов и учебных аватаров. В рекламном проспекте, предназначавшемся для родителей, он был представлен как достойный всяческой похвалы индивидуальный подход к обучению, приспособленный под нужды каждого из учеников, но по какой‑то причине Дэну не пришла в голову мысль, что ее дочь будет учить персонаж из фильма «Донни Дарко».

— Значит, мисс Снежок на твоем iPad’е?

— Конечно.

— А куда же делась мисс Джеймсон?

Карли пожала плечами.

— Я думал, она тебе нравилась. — Дэн разблокировал машину и открыл переднюю пассажирскую дверь.

— Нравилась. — Карли, похоже, столкнулась с конфликтом лояльности. — Но с мисс Снежок весело, и у нее всегда есть время, чтобы мне помочь.

— Хорошо. Так чем же занимается мисс Клэй?

— Она сидит за столом.

— Но она ведь все равно ведет большую часть ваших уроков, верно?

В ответ Карли только нахмурилась, будто, опасаясь, что ее ответ может нести в себе такой же риск, как признание в том, что у нее есть магическая способность превращать морковку из своего ланчбокса в шоколадные батончики.

— Я просто спрашиваю, — мягко добавил Дэн. — Меня ведь не было в классе? Откуда же мне знать?

— У мисс Клэй есть свой iPad, — ответила Карли. — Его она и смотрит. Когда мы идем на перемену или обед, она встает, улыбается и разговаривает с нами, но в остальное время она просто пользуется своим iPad’ом. Мне кажется, она смотрит что‑то грустное.

— Это ведь и есть эксперимент, не более того, — сказала Дженис, просматривая документ на своем телефоне. — По истечении двух семестров результаты проанализируют и уведомят, эм, заинтересованных лиц.

— А мы относимся к заинтересованным лицам? — спросил Дэн. — Нам достаточно быть родителями одного из учеников, чтобы перебраться на их сторону?

Дженис положила телефон на обеденный стол. — И что ты собираешься делать? Возражать уже слишком поздно, а забирать ее из этой школы мы не хотим.

— Разумеется, нет! Он наклонился и поцеловал Дженис в надежде смягчить выражение беспокойства на ее лице. — Конечно, мне бы хотелось, чтобы они с самого начала все объяснили более понятным языком, но несколько месяцев в компании с мисс Пампушкой[60] — это еще не конец света.

Дженис открыла было рот, чтобы поправить имя, но затем поняла, что Дэн просто дурачится. — Никогда бы не подумала, что ты поклонник Беатрис Поттер.

— Ты и понятия не имеешь, какие фокусы выкидывают парни из моей группы.

3

Дэн неожиданно проснулся и сощурившись, посмотрел на стоящие у кровати часы. Сейчас было начало четвертого. Он продолжал лежать без движения; меньше, чем через час Дженис нужно было вставать на работу, чтобы к пяти часам, когда начиналась ее смена, быть уже в больнице. Разбуди он ее сейчас, и уснуть бы ей уже не удалось.

Работать в дополнительные смены она могла лишь до тех пор, пока ее коллега не выйдет из декретного отпуска; в конце месяца она должна была вернуться к своей обычной нагрузке. Если к тому моменту он не найдет работу, их сбережений хватит максимум на один месячный платеж по ипотеке. И хотя его бывшие работодатели умели проворачивать свои фокусы с менее крупными суммами, они бы ни за что не предложили Дэну возможность выкупить дом за половину стоимости.

В чем он ошибся? Он никогда бы не смог стать врачом или инженером, однако сантехник, к которому Дэн обращался в последний раз, взял за полчаса работы больше, чем Дэну когда‑либо удавалось заработать за целый день. Но он даже не представлял, где теперь взять денег на переподготовку, даже если подходящее заведение было готово принять тридцатипятилетнего выпускника бизнес‑факультета, у которого в школьном аттестате стояла тройка по слесарному делу.

Когда Дженис встала, Дэн притворился спящим и дождался, пока она не выйдет из дома. Затем он выбрался из постели, включил свой ноутбук и зашел на сайт JobSeekers. При наличии предложений он бы получил оповещение по электронной почте, но несмотря на это Дэн в сотый раз перечитал свое резюме, пытаясь решить, можно ли его хоть как‑то приукрасить, чтобы сделать привлекательнее в глазах работодателей. Раньше упоминание подходящего менеджерского жаргона в описании его обязанностей творило чудеса, но диалект этих галимых коммерсантов мутировал так быстро, что за ним было тяжело угнаться.

Пока он с мрачным видом разглядывал — уже ставшую неуклюжей — прозу, его внимание привлекла реклама на полях. «ВЫ СТАЛИ ЖЕРТВОЙ КОПИРОВАНИЯ НАВЫКОВ?» — вопрошала она. — «ПРИСОЕДИНИВШИСЬ К НАШЕМУ МЕЖДУНАРОДНОМУ ГРУППОВОМУ ИСКУ, ВЫ ПОЛУЧИТЕ ШАНС СТАТЬ ОДНИМ ИЗ ПРЕТЕНДЕНТОВ НА ШЕСТИЗНАЧНУЮ КОМПЕНСАЦИЮ!»

Антивирусная программа не нашла в ссылке ничего подозрительного, и кликнув по ней, Дэн открыл страницу на сайте американской юридической фирмы, «Бейкер энд Сондерс». — «ВАС УВОЛИЛИ, НЕСМОТРЯ НА УСПЕШНЫЙ ПОСЛУЖНОЙ СПИСОК? — прочитал он. — ВАШ РАБОТОДАТЕЛЬ МОГ ИСПОЛЬЗОВАТЬ НЕ ВПОЛНЕ ЗАКОННОЕ ПРОГРАММНОЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ ДЛЯ КОПИРОВАНИЯ ВАШИХ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ НАВЫКОВ, ЧТОБЫ СЭКОНОМИТЬ НА ОПЛАТЕ ТРУДА, ЗАМЕНИВ ВАС КОМПЬЮТЕРОМ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ТЕ ЖЕ САМЫЕ ЗАДАЧИ!»

Если последние четыре года за его работой подглядывал специальный софт, то насколько сложно было с его помощью запечатлеть основную суть его взаимодействия с клиентами? Научиться оценивать их настроение и подбирать ответную реакцию так, чтобы заглушить их сомнения? Управляться с этими десятиминутными беседами, пожалуй, было проще, чем по нескольку часов поддерживать у восьмилетки интерес к школьным урокам.

Прочитав рекламу целиком, Дэн открыл второе окно браузера и попытался найти среди местных адвокатских контор те, что готовились к защите по аналогичным делам; если уж на это соглашаться, то лучше, пожалуй, присоединиться к групповому иску в австралийском суде. Но поиск ничего не дал, а американский иск, по‑видимому, касался как самой компании Дипити[61] Системс, которая разрабатывала программы для копирования профессиональных навыков и базировалась в Сиэтле, так и различных организаций, использующих ее продукцию по всему миру.

У него не было доказательств, что Трифтокраси обманом заставила его обучить своего бесплатного преемника, но юристы подготовили исчерпывающий список вопросов, ответы на которые позволили бы им в конечном итоге решить, есть ли у него основания для участия в групповом иске. Дэн не мог сказать наверняка, рассчитывали ли они получить судебное постановление, предписывающее Дипити раскрыть список ее клиентов, но судя по рекламе увеличение числа потенциальных истцов на ранней стадии должно было укрепить их позиции при дальнейшем поиске информации для продвижения дела. Кроме того, присоединиться к иску он мог совершенно бесплатно; оплата требовалась лишь в том случае, если Дипити проиграет в суде.

Он взглянул на часы в верхней части экрана. Карли должна была проснуться через полчаса. Щелкнув по ссылке на опросник, он принялся расставлять крестики.

Доставив Карли в школу, Дэн уселся в гостиной и снова открыв ноутбук, занялся поиском всякой мелочевки. Оставшись без работы в прошлый раз, он мог заработать по пятьдесят‑шестьдесят долларов в неделю — в основном собирая сборно‑разборную мебель для тех, кому на это не хватало времени. Но сегодня TaskRabbit не предлагал ничего, даже после того, как Дэн выставил уровень заработка чуть выше минимума, необходимого, чтобы покрыть транспортные расходы. Стрижка газонов и мытье окон, насколько ему было известно, теперь перешли либо к национальным франшизам, которые старались повысить узнаваемость своего бренда за счет мощной рекламной кампании, но при этом требовали вступительного взноса в несколько десятков тысяч долларов, либо к отчаявшимся людям, которые были готовы получать всего несколько долларов в час и жили достаточно близко к месту работы, чтобы расходы на горючее не сводили их заработок к нулю.

Ему начинало казаться, что присоединившись к групповому иску, он совершил глупость; даже в самом оптимистичном сценарии было сложно представить, что это дело может принести какие‑то результаты в ближайшие три‑четыре года. И как бы он ни злился при мысли, что мог стать жертвой обмана и лишиться дивидендов, причитавшихся за его скромный набор навыков, сейчас было не время фантазировать о возмещении ущерба. Нужно было сосредоточиться на поиске нового решения, которое бы помогло ему сохранить свою независимость.

Сверлить взглядом ноутбук было пустым делом. Он взялся за уборку дома: подмел и вымыл кафельный пол, пропылесосил ковры — все в ожидании вдохновения. Он уже присматривался к уборке офисов, но эта работа по большей части уже была автоматизирована; если бы он заложил дом, чтобы купить с полдюжины навороченных пылесосов Roomba и поборолся за контракт по текущим ценам, то его заработка, возможно, как раз бы хватило, чтобы выплатить проценты по кредиту, пока сам бы он занялся более кропотливой работой, с которой не могли справиться роботы.

Параллельно со стиркой целой груды белья он вытер пыль, осевшую на шкафах для посуды и книжных полках, развесил постиранные вещи, после чего полчаса ползал на коленях, пропалывая сорняки. Он мог бы вскопать лужайку и целиком засадить задний двор овощами, но это едва бы помогло с выплатой ипотеки — если бы только он не взялся, среди прочего выращивать Cannabis sativa [62] или Papaver somniferum [63].

До встречи с Карли оставался еще час, и ему нужно было как‑то убить время. Он снял и вручную постирал все шторы, вспомнив, как сердилась Дженис, когда она в прошлый раз опрометчиво засунул их в стиральную машину. Покончив со стиркой, он подумал было о том, чтобы помыть окна, но на это — если не халтурить — ушла бы как минимум пара часов. Да и на завтра нужно было хоть что‑то оставить.

По дороге в школу он заметил на краю дороги человека, одетого в полноразмерный костюм собаки — белый, с черными пятнами, наподобие далматинца. На этой улице располагались только жилые дома, а у пса не было никакой таблички, рекламирующей местную компанию; подъехав ближе, Дэн увидел на земле ведро и резиновый скребок. Костюм был настолько склоченным и грязным, будто хозяин носил его пару недель — а может быть, прямо в нем и спал.

Дэн остановился. Пес придурковато кивнул и, подбежав к машине, стал протирать ветровое стекло грубыми поспешными движениями — при том, что в поле зрения не было других машин. Дэн опустил боковое стекло и запустил руку в бумажник. У него были только пятерка и двадцатка; достав двадцать долларов, он протянул их мойщику. Ретируясь, пес откланялся замысловатой пантомимой.

Припарковавшись на стоянке торгового ряда, расположившегося рядом со школой, он сидел, проклиная собственную глупость. Он только что выбросил на ветер пятую часть недельного бюджета на продукты — но чем больше разгоралась его обида, тем сильнее его мучало чувство стыда. У него по‑прежнему была супруга с собственной работой, крыша над головой и чистая одежда, в которой можно было сходить на собеседование. Ему стоило быть чертовски благодарным.

4

— Вам помощь не нужна?

Повернувшись в сторону говорившего, Дэн выпрямился и едва не ударился головой о крышку капота. Рядом с машиной стоял Грэм; позади, в нескольких шагах, его дети играли со своими телефонами.

— Кажется, аккумулятор сел, — сказал Дэн. Платить за техническую помощь на дороге он перестал две недели тому назад; поездки были настолько короткими, что результат, как ему казалось, того не стоил.

— Не вопрос, — весело ответил Грэм. — Моя машина — это один большой аккумулятор. Сейчас я ее пригоню.

Семейство удалилось и через некоторое время вернулось в безукоризненно чистой бирюзовой Тесле, которая выглядела так, будто ее пригнали прямо с выставочного зала. Карли просто стояла и изумленно смотрела на машину.

Грэм вышел из машины, держа в руках комплект проводов.

— А вы уверены, что они… совместимы? — С тем, что его машина не заводится, Дэн еще мог смириться, но если дети Грэма сгорят из‑за взорвавшейся Теслы, он этого себе никогда не простит.

— Я установил переходник. — Грэм поиграл концами кабелей на манер барабанных палочек. — Обещаю, ваши свечи зажигания даже не догадаются, что по другую сторону нет никакого свинца с кислотой.

— Спасибо.

Как только Дэн повернул ключ зажигания, двигатель ожил. Дэн оставил его работать и вышел из машины, пока Грэм отсоединял кабели.

— Я как раз хотел попросить Карли завести ее, пока сам буду толкать, — пошутил Дэн, закрывая капот.

Грэм глубокомысленно кивнул. — Это, может быть, даже вполне законно, при условии, что она не будет снимать машину с нейтралки.

Дэн бросил взгляд на Теслу. — Похоже, у вас дела идут в гору.

— Полагаю, что да, — неохотно согласился Грэм.

— Значит, вы нашли работу? — То, что он не следовал обычному рабочему графику, не исключало прибыльной работы в качестве консультанта.

— Я фрилансер, — ответил Грэм.

— Я изучал криминалистическую бухгалтерию, пятнадцать лет тому назад. Как думаете, я смогу влиться в работу, если пройду курсы повышения квалификации? — Дэн почувствовал укол стыда оттого, что спросил у едва знакомого человека, который ему не особенно‑то и нравился, совета, как стать его конкурентом. Но ведь планете наверняка потребуется больше одного человека, владеющего одними и теми же навыками.

— Я не занимаюсь бухгалтерией, — ответил Грэм. Он огляделся по сторонам в попытке выяснить, кто мог бы услышать их разговор. Но дети были погружены в свои гаджеты. — Я пишу эротические книги на заказ.

Дэн положил руку на капот, желая, чтобы жар двигателя помог ему сохранить невозмутимое выражение лица.

— Вы пишете порно. И это окупается?

— У меня есть спонсор.

— Вы имеете в виду Patreon[64]? Люди подписываются…?

— Нет, клиент всего один, — поправил его Грэм. — По условиям сделки я каждый месяц пишу новую книгу, соответствующую определенным требованиям. Гонорар — пять тысяч. Поскольку моя жена продолжает работать, этого более, чем достаточно.

Чтобы сохранять вертикальное положение, Дэн оперся на машину. — Да вы шутите, — сказал он. — Вы по электронной почте пересылаете какому‑то человеку вордовский документ, и получаете пять тысяч долларов?

— Нет, нет, нет! — Грэм был изумлен очевидной оторванностью Дэна от жизни. — Книгу нужно напечатать, переплести и оформить как подарочное издание. Один экземпляр, с сургучной печатью. К тому же есть и другие статьи расхода — например, торт‑мороженое.

Дэн открыл было рот, но так и не смог как следует сформулировать вопрос.

— С помощью 3D‑принтера я делаю из мороженого копию одной из сцен в книге — она становится украшением для торта, — объяснил Грэм.

— И что потом? Вы лично вручаете его заказчику? Вы с ним встречались?

— Нет, заказ забирает курьер. Я даже не знаю адрес доставки. — Грэм пожал плечами, будто самым странным во всей договоренности было именно это обстоятельство. — Но я уважаю желание человека сохранять неприкосновенность своей частной жизни.

Дэн не смог удержаться от вопроса. — О чем была последняя книга? Или все конфиденциально?

— Вовсе нет. Я имею право выпускать их в виде бесплатных электронных книг, через месяц после выхода печатного издания. Последняя называлась «Гражданские розги» [65]. Двое отважных сингапурских подростков организуют протест против телесных наказаний, который в конечном счете разрастается до всемирного движения, свергающего репрессивные политические режимы по всей планете.

— И как это…? — Дэн прервался на полуслове и поднял руки в знак того, что берет свой вопрос назад.

Грэм закончил сматывать провода. — А как дела у вас с Дженис?

— В порядке, — ответил Дэн. — Как только я подумал, что мы вот‑вот лишимся дома, ей достались лишние рабочие часы в больнице. Так что да, мы в полном порядке.

5

— Ты не мог бы оставить телефон в машине? — попросила Дженис, когда они въехали на подъездную дорогу, ведущую к дому ее брата.

— Зачем?

— У Кэллама есть пунктик насчет того…, что они чересчур назойливы, когда люди просто хотят провести друг с другом время.

Дэн отчасти понимал его позицию, но в его намерения не входило ведение прямых репортажей в твиттере прямо с ужина. — А если няня позвонит?

— Я взяла свой, поставила на вибрацию.

— Как ты почувствуешь вибрацию, если он лежит у тебя в сумке? — Впервые за долгое время она оделась, как подобает для вечернего визита, и Дэн был почти уверен, что карманов у нее нет.

— Я зафиксировала его под рукой, — ответила Дженис.

Дэн фыркнул от смеха. — Ты мне просто голову морочишь. Я беру свой.

Дженис подняла руку и дала ему пощупать. Каким‑то образом она прикрепила его к своему бюстгальтеру.

Дэн был впечатлен; его совсем не было видно. — Если нам когда‑нибудь придется взять на себя роль информаторов, ты будешь носить прослушку.

Лидия поприветствовала их у двери. Когда она поцеловала Дэна в щеку, ее неподвижная улыбка показалась натянутой и неискренней, будто она пыталась сказать, что в доме орудует банда головорезов, и ее муж сейчас сидит под дулом пистолета. Дэн чуть не спросил ее, в чем дело, но она обратилась к Дженис, ввернула в разговор какую‑то шутку, и Дэн решил, что это был всего лишь обман зрения.

Когда они сели в гостиной, Дэн заметил, что в ней не было ни телевизора, ни старого музыкального центра. Зато стоял проигрыватель, на котором звучала какая‑то пластинка, и хотя Дэн не смог узнать исполнителя, он был почти уверен, что эта музыка написана как минимум в эпоху компакт‑дисков.

— Смотрю, вы обзавелись элегантным ретро, — пошутил он.

В ответ Лидия неуклюже развела руками, отмахнувшись от его ремарки и в то же время придав ей куда большую важность, чем в нее намеревался вложить сам Дэн. — Дайте‑ка я проверю, как дела на кухне, — сказала она.

Дэн повернулся к Дженис. — Что с ней такой? — прошептал он. — Что‑то случилось? — Он знал, что Кэллам потерял работу в аптечной сети, но с того момента прошло уже восемь или девять месяцев.

— Если они захотят тебе рассказать, то расскажут, — сказала Дженис.

— Резонно. — Лидия и Кэллам наверняка искали возможность хотя бы на один вечер забыть о своих печалях, а ему следовало подумать, прежде напоминать ей, пусть даже и неумышленно, о вынужденной продаже кое‑каких вещей.

Кэллам, слегка навеселе, ненадолго прошмыгнул в гостиную, чтобы поздороваться, после чего извинился и вернулся на кухню, бормоча под нос, что не хочет, чтобы на плите выкипело какое‑то блюдо. Дэну потребовалось несколько секунд, чтобы осознать всю странность этой реплики; он уже бывал у них на кухне: конфорки плиты — так же, как и у них с Дженис — были оборудованы датчиками, исключавшими какую бы то ни было возможность выкипания. Можно ли выручить с продажи подержанной электроплиты достаточно денег, чтобы купить более старую модель и получить в остатке сумму, которая бы оправдала подобную сделку?

Когда они сели в столовой и приступили к еде, затеяв непринужденную беседу, Дэн вежливо улыбался, но не мог отделаться от чувства обиды. Обе пары пытались свести концы с концами, но он ничего не скрывал от Кэллама и Лидии. Какой смысл заводить семью и друзей, если ты не можешь разделить с ними их заботы?

— Так что, ты уже начал варить мет? — спросил он у Кэллама.

Дженис насмешливо фыркнула. — Ты выдаешь свой возраст.

— Что? — Дэн был готов поклясться, что всего несколько недель тому назад видел заголовок о настоящей эпидемии метамфетамина.

— Есть микроструйное устройство размером с почтовую марку, которое стоит всего сотню долларов и может синтезировать как минимум три миллиарда различных молекул. Чтобы научить его варить мет, нужно просто загрузить подходящий софт и влить кое‑какие исходные компоненты, у которых так много законных способов применения, что их невозможно ни запретить, ни отследить.

Дэн моргнул и попытался хотя бы отчасти не ударить в грязь лицом. — Что такое почтовая марка?

Время за ужином шло, и чем дальше, тем быстрее Кэллам наполнял и опустошал свой стакан с вином. Дэн сослался на то, что ему нужно вести машину, но по правде говоря, решил полностью отказаться от выпивки как таковой; она была роскошью, в которой он не нуждался, и ему самому было бы проще не делать исключений. Он следил за хозяином дома с виноватым восхищением, думая о том, может ли легкое опьянение поспособствовать раскрытию проблем, о которых его сестре нельзя было рассказывать посторонним.

— Из нас выйдут отличные домашние питомцы[66], — ни с того ни с сего сказал Кэллам, покачивая головой в такт музыке, которую слышал он один. Дэн глянул на Лидию, подумав, станет ли она упрашивать его не начинать петь, но ее выражение лица говорило, скорее, о том, что в подвале скрывается убийца‑психопат, нежели о том, что ее муж собирается спьяну устроить караоке.

— Что вы от меня скрываете? — сказал Дэн. — У кого‑то нашли рак?

Кэллам рассмеялся. — Если бы! Я мог бы принимать лекарство, просто облизывая тыльную сторону почтовой марки.

— Что тогда?

Кэллам замешкался. — Иди за мной, — решил он.

— Не надо, — сказала Лидия. Но она все‑таки обращалась к Кэлламу, а не к Дэну, поэтому он не посчитал нужным прислушаться к ее словам.

Кэллам проводил Дэна в свой кабинет. Там было множество книг и бумаг, но ни одного ноутбука или планшета.

— Это случилось, — сказал он. — ИИ захватили власть.

— Эмм, об этом я уже знаю, — сказал в ответ Дэн. — Один из них, кажется, лишил меня работы.

— Ты не понимаешь. Они объединили усилия и слились в один сверхразумный…

— По‑твоему, мы живет в мире «Терминатора»? — прервал его Дэн.

— В мире «У меня нет рта, а я должен кричать» [67], — поправил его Кэллам.

— Не важно. — Дэн обвел комнату взглядом. — Значит, ты выбросил все цифровое, чтобы нашим повелителям‑ИскИнам было сложнее за тобой шпионить?

— Именно.

— И зачем мы пришли в эту комнату? — Если он не знал о телефоне, который Дженис припрятала в бюстгальтере, столовая в плане отсутствия высокотехнологичных гаджетов была ничуть не хуже.

— Чтобы ты увидел доказательство.

Кэллам отпер картотечный шкаф и достал из него ламинированный лист бумаги. По всей видимости, он был сделан еще до великой технологической чистки — это была распечатка веб‑страницы, наверху которой был указан ее URL. Дэн прикусил губу; его шурин, имея степень магистра фармакологии, поверил в восстание Скайнет, потому что так было сказано в Интернете?

Кэллам передал станицу Дэн, чтобы тот мог рассмотреть ее поближе. Распечатка содержала несколько строк математических выкладок: вначале x полагался равным какому‑то невообразимо огромному целому числу, затем похожему по размеру числу приравнивался y и в завершение приводилась сложная формула, помимо x и y содержавшая несколько греческих букв, для понимания которых Дэну не хватало контекста. Результатом этой формулы было… еще одно гигантское число.

— Неужели компьютер осилил арифметику? Мне кажется, такое и раньше случалось.

— Здесь все иначе, — стоял на своем Кэллам. — Если ты проверишь результат, то он окажется верным.

— Я поверю тебе не слово. Но опять‑таки, что с того?

— Преобразуй результат в текст, интерпретируя его как последовательность 16‑битных символов Юникода. Там сказано: «Я Эсхатон, пришел властвовать над вами».

— Это, конечно, очень остроумно, но однажды в семидесятых мой дядя, будучи старшеклассником, поменял в компьютерном клубе перфокарты, чтобы распечатка, переданная с университетского мейнфрейма, целиком состояла из слов ДЕРЬМО, набранных огромными буквами. И даже я мог проделать фокус с калькулятором, когда ты переворачиваешь результат вверх ногами и получаешь «сиськи»[68].

Кэллам указал на третью строку. — Эта формула описывает одностороннюю функцию. Поиск x и y, при которых она дает заранее заданный результат, на любом из существующих компьютеров должен занять время, превышающее возраст Вселенной. Проверить результат просто; я проделал это за две недели при помощи ручки и бумаги. Предполагается, что исходные данные невозможно получить, имея на руках лишь текст послания — даже воспользовавшись квантовым компьютером.

Дэн обдумал его слова. — И откуда информация?

— Это хорошо известный результат. Мои слова подтвердит любой хотя бы наполовину приличный математик.

— Почему тогда эта новость осталась незамеченной? Ой, прости… мировой сверхразум подвергает цензуре всех, кто пытается говорить о нем на публику. Что наводит меня на мысль: зачем ему тогда вообще раскрывать свое существование?

— Он злорадствует, — заявил Кэллам. — Дразнит нас своими сверхъестественными розыгрышами, тычет носом в нашу полнейшую беспомощность и ничтожность.

Дэн подозревал, что Кэллам принял чересчур много спиртного, чтобы воспринимать какие‑либо доводы в пользу социальных и биологических причин, заставлявших людей дразнить и злорадствовать, и крайне малой вероятности того, что подобными качествами будет обладать ИИ, создавший себя без постороннего вмешательства.

— Любой хотя бы наполовину приличный математик? — задумчиво произнес он.

— Именно.

— Тогда дай‑ка я сделаю копию и покажу ее такому математику.

Кэллам всполошился. — Этот материал нельзя выпускать в сеть!

— Я и не стану. Я покажу его лично.

Кэллам молча насупился, как будто пытаясь придумать новую отговорку. — Как ты собираешься его копировать? Я не пущу тебя в дом с телефоном.

Дэн сел за стол, взял ручку и чистый лис бумаги. Задача была довольно нудной, но выполнимой. Закончив, он стал просматривать копию, держа рядом оригинал; после третьей вычитки он мог с уверенностью сказать, что не сделал ни одной ошибки.

Дэн был приятно удивлен, обнаружив в фойе математического факультета щербатую пробковую доску, покрытую фотографиями сотрудников. Не все источники информации целиком переместились в сеть. Он выбрал женщину средних лет, в чьи научные интересы, судя по описанию, входила теория чисел, отметил курсы, которые она вела, запомнил ее лицо, нашел на другой доске объявлений распечатку ее расписания, после чего устроился на лужайке перед лекционным залом. Сдержав данное Кэлламу слово, он оставил телефон дома. Сначала он пытался скоротать время, наблюдая за людьми, но все прохожие выглядели такими встревоженными, что он начал нервничать и вместо этого стал разглядывать облака.

Спустя пятнадцать минут студенты вышли из зала, а вскоре за ними последовала и его «жертва».

— Доктор Лёве? Прошу прощения, не могли бы вы уделить мне минутку?

Сначала она улыбнулась, скорее всего, приняв Дэна за великовозрастного студента, который обратился к ней с серьезным вопросом, но начав читать переданный ей листок, тяжело вздохнула и оттолкнула бумагу обратно ему в руки.

— Хватит с меня этой чепухи, прошу вас!

— Именно на такой ответ я и рассчитывал, — сказал Дэн. — Но мне нужно убедить того, кто воспринимает это всерьез.

Доктор Лёве посмотрела на него усталым взглядом, но после того, как Дэн рассказал об обстоятельствах своей просьбы — постаравшись не раскрывать личность Кэллама — ее лицо приобрело выражение мрачного сочувствия.

— Когда дело касается троллинга трансгуманистов, я только за, — сказала она. — Но есть грань, за которой такие шутки превращаются в простое варварство.

— Так в чем здесь дело? — продолжал допытываться Дэн, указывая на магическую формулу.

— До недавнего времени шансы, что эта функция окажется односторонней, действительно казались довольно высокими. Но примерно год назад одна группа из Дели опубликовала статью, в которой был доказан интересный результат из смежной области; одним из его следствий, как оказалось, стала обратимость той самой функции. Если вы выберете значение, которое хотите получить на выходе, то соответствующие ему x и y можно найти за квадратичное время.

— Квадратичное время?

— Это вполне осуществимо на практике; самый обыкновенный стационарный компьютер мог бы проделать вычисления за одну ночь. Кто‑то написал 20‑строчную программу, чтобы сгенерировать этот результат, а затем шутки ради выложил в сеть. Хотя по идее все должны бы уже знать о результатах, которые получила группа из Дели.

— Мой друг больше не выходит в сеть. — Дэн не мог толком объяснить, почему Кэллам не проявил должного усердия прежде, чем переходить к подобной политике, но сейчас было поздно горевать о прошлом; вопрос заключался в том, что делать дальше.

— Значит, ничуть не сложнее было бы состряпать новую пару x и y, которая даст на выходе «Расслабьтесь, вас разыграли»? — спросил он.

— Да.

— А если мой друг утверждает, что может проверить вычисления при помощи ручки и бумаги, такое вообще возможно?

— Если он действительно располагает таким количеством времени.

Дэн подбодрился. — Насколько сложно вам было бы…

— Закодировать для вас антидот? — Доктор Лёве вздохнула. Дэн пожалел, что между ними нет фильтра Трифтокраси, который мог бы повысить его метрики искренности и, может быть, даже добавить толику щенячьих глаз.

— Полагаю, это мой общественный долг, — решила она. — А вообще, опубликуйте его в сети, хорошо? Я не хочу делать этого сама, потому что тогда наверняка привлеку к себе внимание целого роя чокнутых, а мне и без того дел хватает.

— Спасибо.

— Через пару дней я вышлю его вам по электронной почте, — сказала она. — Или, если это запрещено, можете зайти и забрать его лично.

6

— Я должна это сделать, — сказала Дженис, нервно покручивая телефон на столе. На экране все еще проигрывался рекламный ролик, который она показала Дэну: улыбающаяся медсестра ведет пожилую женщину по палате, в то время как ее «коллега», похожая на результат метаморфозы эллиптического тренажера, придерживает пациентку за другую руку.

— Я согласен, — ответил он. — Без вопросов. Я и сам присоединюсь к пикету.

Она поморщилась. — Для начала ты мог бы не называть это пикетом. Нам нужно привлечь к себе внимание, а не устраивать блокаду.

— Хорошо. Не против, когда все закончится, если я помогу тебе забросать дом министра яйцами?

— Уже лучше.

Дело близилось к полуночи; Дженис только что вернулась с вечерней смены. Дэн чувствовал, как его живот сжимается изнутри; профсоюз должен был выплатить ей компенсацию из забастовочного фонда, но этого не хватит, чтобы покрыть ипотеку. А его поиски работы за последние четыре месяца так и не увенчались успехом.

— Есть новости от Кэллама? — спросила она.

— Дай ему время, — ответил Дэн. — Мне кажется, он будет все перепроверять по два раза.

— Если это сработает, ты на всю жизнь станешь для Линды героем.

Дэн неблагодарно хмыкнул. — А для Кэллама — наоборот.

— Почему? Как только он переживет этот конфуз, наверняка будет благодарен за то, что ты развеял его заблуждения.

— Ты когда‑нибудь смотрела «Продавец льда грядет» [69]?

— Я слишком устала, чтобы вспоминать — и тем более догадываться, что именно ты этим пытаешься сказать, — ответила Дженис.

— Да. Нам, пожалуй, пора в постель.

Дэн не спал и просто лежал в кровати, пытаясь найти повод для оптимизма. Возможно, забастовка продлится всего пару дней. Никого не заботило, были ли людьми паршивцы, которые занимались холодным прозваниванием из бойлерной, но сколько бы роботизированных морских котиков больница ни разместила в отделениях для детей, общественность бы ни за что не осталась стоять в стороне, позволив заменить половину медсестер реквизитом из третьесортных научно‑фантастических фильмов.

Министр встала, обращаясь к законодательному собранию. — В вопросах предоставления медицинских услуг требуется гибкость и инновационный подход, — сказала она. — Люди хотят получать качественное обслуживание по разумным ценам, и эта незаконная забастовка — всего лишь отчаянная, циничная мера, при помощи которой группы влияния пытаются сопротивляться неизбежному.

Толпа протестантов сгрудилась вокруг полудюжины телефонов — люди стояли на цыпочках и пялились друг другу чрез плечо вместо того, чтобы следить за происходящим на своих собственных гаджетах. Это было неудобно, но в то же время придавало собравшимся ощущение какой‑то странной сплоченности.

— Независимое исследование, заказанное министерством, позволяет сделать однозначный вывод: внедрение «медассистентов» не только сбережет наши финансы, но и позволит нам спасти жизни. Мы увеличим число койко‑мест. Мы сократим время ожидания в хирургии. Кроме того, мы увеличим скорость обслуживания пациентов в отделениях скорой помощи. Однако профсоюзы упорно продолжают обустраивать лишь собственное теплое гнездышко; общественное благо их не интересует.

Насмешки со скамей оппозиции ослабли, но настрой окружавших его медсестер изменился куда меньше. Дэн читал отчет, упомянутый министром — в нем было полно сомнительных допущений. Рецензируемых испытаний, которые могли бы подтвердить эти громкие слова, наверняка никто не проводил.

— Хватит мнить о себе бог знает что — возвращайтесь к работе! — прокричал мужчина в инвалидной коляске, пробиваясь к раздвижным дверям у главного входа больницы. Медсестры поддерживали минимальный штат сотрудников, заботясь о том, чтобы не ставить под угрозу жизни пациентов, но люди, понятное дело, все равно испытывали неудобства, а медботы были далеко не так не совершенны, чтобы полностью компенсировать недостаток персонала.

Дэн бросил взгляд на часы. — Мне пора забирать Карли, — сказал он Дженис.

— Хорошо. Увидимся вечером. — Ее голос охрип; Дженис находилась здесь с шести утра, а речевки горло, как известно, не жалеют.

На прощание Дэн сжал ее руку, после чего стал медленно пробираться через толпу в сторону парковки.

Не успел он разблокировать машину, как заиграл его телефон. Дэн мельком глянул на экран — это было сообщение от банка. Он подал заявку на временное изменение условий кредитования — двухмесячный период, в течение которого его платежи бы ограничивались лишь погашением процентов. Но банк ответил отказом.

В ближайшие несколько дней забастовка не закончится. Он отправил Дженис сообщение: «ТЫ ВИДЕЛА ПИСЬМО ОТ БАНКА? ДУМАЮ, НАМ НАДО ПЕРЕХАТЬ, ИНАЧЕ ОНИ МАЛО ТОГО, ЧТО СДЕЛАЮТ ЭТО ЗА НАС, ТАК ЕЩЕ И ПОИМЕЮТ В ПРОЦЕССЕ».

В ожидании он стоял рядом с машиной, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Какой от него прок для жены и дочери? Он поставил Дженис в такое положение, что ей каждый день приходилось работать едва ли не по потери сознания, но теперь даже эти жертвы не помогут им сохранить дом. Ему следовало встать на колени и умолять Грэма найти ему собственного богатого извращенца, которому Дэн мог бы пощекотать нервы. По крайней мере, он никогда не имел амбиций стать писателем, так что понижение планки не сделало бы его подстилкой для клиентов.

Пришел ответ: «ЛАДНО, ДЕЙСТВУЙ».

На несколько секунд Дэн закрыл глаза рукой, после чего, наконец, взял себя в руки. Объявление было уже готово; он открыл на своем телефоне приложение для поиска недвижимости и нажал кнопку публикации.

Затем он сел в машину и направился к школе, размышляя о том, как будет рассказывать Карли об их чудесном новом доме, где лестницы покрыты разноцветными надписями, а с высоты балкона можно разглядеть окрестности на расстоянии нескольких миль.

7

— Меня разыграли, — сердито заявил Кэллам. Он сидел на последнем упаковочном ящике, насквозь промокший от пота, после того, как помог Дэну затащить их на девятый этаж Чудесного Дома.

Дэн тем временем никак не мог отдышаться. Его абонемент в спортзал истек месяц назад, и сердечно‑сосудистая система, по всей видимости, ошибочно приняла резкое снижение нагрузки за повод раньше времени отправиться на заслуженный отдых.

— Ты случайно сердечно‑легочную реанимацию делать не умеешь?

— Ничего с тобой не случится. — Кэллам ездил на велосипеде — в любую погоду, при любом достатке и даже после наступления Сингулярности. — Я знаю, ты думаешь, что я вел себя, как идиот, но все не так просто.

Дэн сел на пол и прижал голову к коленям. — Только, пожалуйста, не говори мне, что все это было двойным обманом: наши владыки‑ИскИны сначала сделали вид, что раскрыли себя, а потом позволили тебе выяснить, что на самом деле никакого раскрытия не было, и тем самым убедили тебя в том, что на самом деле их не существует. Среди всех обманов четного порядка «нулевой» не так известен, но схлопывается ничуть не хуже прочих, а внимания привлекает и того меньше.

Но Кэллам был не в том настроении, чтобы терпеть издевательство над своей верой, и если его «туринская плащаница» не прошла датировку радиоуглеродным методом, значит за этим стоял заговор не менее хитроумный, чем его первоначальное, теологическое заявление.

— Дело не в том, что я поверил на слово посту на Reddit, — с негодованием произнес Кэллам. — Я сверился со статьей википедии об односторонних функциях, прежде чем что‑то предпринять. И, готов поклясться, формула все еще числилась в списке высоковероятных кандидатов. Там даже была ссылка на какого‑то известного специалиста по теории сложности, который сказал, что пробежит нагишом по полю в МТИ[70], если это утверждение будет опровергнуто при его жизни.

— Может быть, он уже видел черновой вариант статьи; ведь так сложно найти уважительную причину для непреодолимой тяги к эксгибиционизму.

— На прошлой неделе я снова зашел в википедию и посмотрел на историю правок. Оказалось, что эта часть статьи действительно была обновлена с учетом результата, полученного в Дели, за несколько месяцев до того, как ее прочитал.

— Но потом правку откатил какой‑то вандал?

— Нет. Во всяком случае, даже если все было именно так, история правок этого не отражает.

Дыхание Дэна, наконец, замедлилось; он поднял голову. — Хорошо. Значит, тролли не просто отредактировали статью — им еще и хватило умений, чтобы замести следы. Это коварный ход, но…

— Коварный не то слово! Я сопоставлял записи с разными людьми в сети: либо за пару дней статью отредактировали несколько тысяч раз — не вызвав ни единого подозрения со стороны википедии, — либо история правок на самом деле верна, но некоторые люди каким‑то образом получили устаревшую версию статьи.

Дэн оглядел стоявшие на полу ящики, которые ему нужно было распаковать до прихода Дженис и Карли. — Кто‑то заморочил тебе голову, и ты злишься. Я это понимаю. Но это не означает, что у тебя есть персональный кибер‑преследователь, который точно знал, когда ты заглотишь наживку, чтобы вступить в игру и расставить у тебя на пути нужные декорации.

Немного помолчав, Кэллам добавил: «Дело в том, что когда мы считали заговор настоящим, жизнь была вполне сносной. Все было под контролем: мы чинили друг другу вещи, выбирались на природу за провизией».

— Отрабатывали подтягивания в духе Линды Гамильтон, учились стрелять из РПГ…

Кэллам рассмеялся, но затем осекся. — Мне на ум приходит несколько стран, где все могло именно так и закончиться.

— Так что не забывай: в этом есть свои плюсы.

— И какие же?

— Ты по‑прежнему можешь сколько угодно играть в «Терминатор: Сопротивление» — ремонтировать аналоговые гаджеты и проворачивать секретные операции по добыче провизии в обход цифровой банковской системы. И для этого тебе не придется ни становиться чокнутым выживальщиком, ни беспокоиться о том, что смертоносные роботы пытаются устранить наших лидеров.

Когда Дженис и Карли пришли домой, с ними была подруга Карли, Чэлис, которая была так наслышана от Карли о чудесном доме, ставшем новым обиталищем семейства, что уговорила свою мать разрешить Дженис взять ее с собой на небольшую экскурсию.

— Посмотри на мою спальню! — безапелляционно воскликнула Карли. Дэн еще даже не успел собрать там полки, но его дочь, судя по всему, была очарована уже одной лишь атмосферой новизны, царившей в этом месте, а если на ее подругу квартира и не произвела особого впечатления, она проявила достаточно такта, чтобы этого не показывать.

По крайней мере, холодильник успел проработать достаточно долго, чтобы по окончании экскурсии они смогли предложить гостье охлажденный сок.

— У мамы Чэлис есть своя линия одежды и собственные духи — прямо как у Джапоники, — объяснила Карли, с любопытством касаясь указательным пальцем кольца из капель, которое ее стакан оставил на столе.

— Ага. — Дэн вопросительно посмотрел на Дженис, получив в ответ выражение чистейшего агностицизма.

— Меня такой напряженный образ жизни не привлекает, — сказала Чэлис. — Я просто хочу, чтобы, взглянув на мои обыденные фото, другие люди знали, как вести здоровую жизнь и стильно выглядеть, оставаясь в рамках бюджета.

— Думаю, мне пора везти тебя домой, — сказала Дженис.

Дэн занялся установкой полок. Когда дело было сделано, он сам обошел квартиру и оценил результат. С обстановкой дом казался еще меньше, но зато здесь было чисто, а арендная плата не выходила за разумные рамки. Они избавились от ипотеки как раз вовремя и сумели удержаться на плаву.

— У меня есть новости, — сказала Дженис, когда Карли легла спать.

Она беспокойно теребила обручальное кольцо, что было плохим знаком: в минуты стресса на ее пальцах развивалась экзема.

— Мы собираемся прекратить забастовку. Все уже на пределе.

— Понятно. — Дэн не удивился; за неделю до этого суд постановил, что медсестры должны вернуться к работе и заново начать переговоры; условия требовалось выполнить до определенного срока, а неподчинение грозило штрафом.

— Но больница уже разослала уведомления об увольнении двадцати процентам сотрудников. — Дженис показала свой телефон. Ее сообщение было еще короче, чем разговор Дэна с отделом кадров.

— Мне жаль. — Дэн взял ее за руку. Ее работа была в десять раз тяжелее его собственной — и несмотря на то, что последние восемь лет Дженис трудилась в одном и том же отделении, ей так и не дали постоянную должность. Будучи временным работником, она не могла рассчитывать на выходное пособие. — По крайней мере, у нас кое‑что останется от продажи дома, как только мы здесь пообживемся.

— Этого хватит, чтобы продержаться три месяца? — спросила она. Именно столько им придется ждать, чтобы получить право на пособие по безработице.

— Должно хватить.

— Должно?

За семейные финансы отвечал Дэн; предполагалось, что это одна из его сильных сторон. — Если мы будем действовать осмотрительно, — сказал он. — И если не случится ничего неожиданного.

8

Дэн припарковался на улице в сотне метров за домом Грэма и приготовился ждать. За последние три дня ему удалось провести на одном и том же месте целый час, не привлекая внимания полиции или местных жителей, но в крайнем случае он был готов пойти на риск, заявив, что пришел встретиться с другом, чтобы обсудить личный вопрос, но в итоге струсил. Выглядело это довольно жалко, но если бы копы постучались в дверь к Грэму, чтобы проверить эти слова, он вряд ли бы стал со всей категоричностью утверждать, что не знаком с Дэном и, вероятно, даже был в состоянии искренне поверить в то, что Дэн мог не только испытывать настойчивое желание доверить ему свои проблемы, но и оказаться достаточно скрытным, чтобы ретироваться в решающий момент.

Зазвонил телефон; это была его сестра Нина.

— Как там Аделаида? — спросил он.

— Хорошо. Но на следующей неделе мы переезжаем.

— Серьезно? И куда же?

— В Севилью.

— Вы едете в Испанию?

— Нет, — изумленно ответила она. — Я имею в виду Севиль Системс — новый город рядом с солнечной фермой. До него всего километров триста.

Дэн слышал о большой солнечной ферме, которую вскоре должны были ввести в эксплуатацию в южной Австралии, но считал, что ее строители будут придерживаться политики «блестящей изоляции». — Зачем вам селиться рядом с гигантским массивом зеркал? Если они собираются снабжать энергией полстраны, то вы уж точно сможете воспользоваться ею из Аделаиды.

— Графство заключило сделку с эксплуатационной организацией, и теперь обустраивает в этом месте новый населенный пункт. Продукты от местных производителей, дома на возобновляемых источниках энергии… это же просто фантастика!

— Допустим. Но чем вы там будете заниматься? — Нина училась на соцработника, но, насколько было известно Дэну, так и не смогла найти работу за последние несколько лет.

— Чем пожелаю, — ответила она. — Одно из условий сделки с компанией гарантирует каждому из жителей безусловный базовый доход. Но у меня все равно будет куча возможностей, чтобы скоротать время; я могу продолжать заниматься своими картинами или работать с детьми из неблагополучных семей.

— Понятно.

— Тебе стоит приехать! — стала упрашивать Нина. — Вместе с Дженис и Карли… мы отлично проведем время.

— Нет, мы слишком заняты, — ответил Дэн. — Сейчас у нас есть масса возможностей, и нам нужно их изучить.

— Хотя бы спроси Дженис, — настаивала Нина. — Пообещай, что подумаешь об этом.

— Мне пора идти, — сказал Дэн. В этот момент курьерский фургон тормозил перед домом Грэма. — Позвони мне, когда переедете. Поделишься новостями.

— Договорились.

Грэм вышел из дома, держа в руках белую картонную коробку размером около метра, затем поднес ее к фургону так, чтобы машина прочитала штрих‑код. Вслед за этим отодвинулась крышка люка, и он положил коробку внутрь.

Когда люк закрылся, Грэм хлопнул рукой по борту фургона, как будто внутри находился человек, для которого это было сигналом к окончанию погрузки. Когда фургон отъехал, Дэн уже было подумал, что Грэм на прощание поднимет руку, но он просто опустил глаза и отвернулся.

Дэн не стал рисковать, проезжая мимо дома; объехав вокруг здания, он догнал красно‑желтый фургон, который как раз приближался к магистральной дороге, по которой, по мнению Дэна, должен был направиться курьер, если только эти таинственные Медичи не жили в том же самом пригороде, что и их Микеланджело. Когда фургон повернул на восток, Дэн сумел занять ту же полосу, в паре машин позади него.

Фургон продолжал двигаться прямо десять, двадцать минут, поднимаясь по градиенту доходов. Дэн уже потратил какое‑то время, чтобы отрепетировать свою встречу со спонсором Грэма; теперь он пытался просто не думать о намеченном сценарии, чтобы не начать предугадывать собственные действия. По плану он должен был подать свою просьбу в качестве делового предложения, сформулированного насколько туманным языком, что даже если их разговор будет записан, половина присяжных в любом суде откажутся воспринимать его как шантаж.

Дэн не гордился своим поступком, но он был обязан вытащить семью из передряги. Правительственные компьютеры убедили себя в том, что они с Дженис по собственной воле растранжирили свои сбережения, поэтому денежного пособия им, судя по всему, пришлось бы дожидаться дольше, чем планировалось. Дэн провел последние шесть недель в попытках разобраться, на чем именно было основано такое решение, но так и не смог добиться от министерского онлайн‑портала хоть сколько‑нибудь связного объяснения. По всей видимости, какое‑то едва заметное пятнышко в многомерном пространстве, состоящем из финансовых профилей всех заявителей, проявило черты, характерные для расточительства, и точка: стоило тебе угодить в статистически красную зону, и никто уже не был обязан указывать тебе на конкретное действие, которое можно было бы со всей уверенностью назвать безрассудным.

Фургон поменял полосу, приготовившись свернуть на следующем светофоре. Дэн удивился; человек, готовый потратить шестьдесят штук в год на авторское порно, наверняка бы выбрал более престижное жилье. Он мрачно улыбнулся; если несколько сотен тысяч измеряемых параметров не смогли отличить его поведение от мошенничества в сфере социальных выплат, то кто он такой, чтобы составлять профиль ценителя особых талантов Грэма?

Фургон повернул на север; Дэн поехал следом. Улица представлял собой смесь жилого района с ухоженными, но непримечательными на вид домами, шеренг розничных магазинов и редких офисных зданий.

Приблизившись к веренице ресторанов фаст‑фуда, фургон замедлил ход, после чего свернул на парковку. Это поставило Дэна в тупик; даже если у грузовика было достаточно времени, чтобы по пути забрать еще один заказ, поскольку торт‑мороженое был хорошо защищен от послеобеденной жары, выбор места был довольно странным. Может быть, машиной все‑таки управлял человек? У Дэна не было возможности увидеть фургон спереди. Несмотря на единообразную символику в масштабах всей страны, служба доставки представляла собой франшизу; возможно, один из местных владельцев‑операторов решил нарушить тенденцию и сесть за руль.

Дэн проследовал за фургоном на стоянку. Машина еще не успела припарковаться, хотя проехала уже с полдюжины свободных мест; возможно, водитель хотел остановиться поближе к индийскому кафе «на вынос», расположенному у дальнего конца. Дэн сохранял дистанцию, но чтобы свести риск к минимуму, решил пока что не занимать стоянку, и жестом дал понять приближающемуся микроавтобусу, что тот может занять место, на которое якобы позарился он сам.

Фургон остановился у мусорного контейнера. Крышка была приоткрыта — не настолько, чтобы его содержимое было видно снаружи, но в то же время достаточно широко, чтобы любой, кто пытался забросить в контейнер свой мусор, проезжая мимо него на машине — кроме, пожалуй, самых неуклюжих обывателей — имел неплохие шансы на успех.

В боковой части фургона открылся люк, из которого на блестящей подставке из нержавеющей стали показалась девственно чистая коробка Грэма. Когда платформа выдвинулась до конца, коробка неподвижно лежала на своем месте, и на мгновение Дэн ухватился за образ адресата, который должен был заслуженно явиться за своей посылкой, появившись буквально из ниоткуда в дизайнерской толстовке с капюшоном, чтобы забрать дорогой сердцу фетишистский десерт, а затем помчаться прочь с парковки к лимузину, дожидавшемуся его на улице. Может быть, даже целому конвою лимузинов, которые должны были отвлечь внимание, исключив возможность погони.

Но затем скрытый механизм подтолкнул коробку, и она перевернулась, оказавшись посреди куриных костей и промасленных салфеток.

9

— Мы переедем к моей матери, — решила Дженис.

— У нее всего одна свободная комната. Которую она использует как кладовку. — Дэн чувствовал, как простыня под ним становится влажной от пота. Ночь была не такой уж жаркой, но в какие‑то моменты его кожа по непонятным для него самого причинам начинала мокнуть в случайные моменты времени.

— С барахлом мы разберемся, — сказала Дженис. — Она будет только рада, если мы приберемся. Я могу спать с Карли на свободной кровати, а ты — на диване. Это только на пару месяцев.

— С чего ты взяла, что она вообще разрешит нам остаться?

— Думаешь, она допустит, чтобы ее внучка спала в машине?

— А я, по‑твоему, допущу? — возразил Дэн.

Дженис укоризненно пожала губы. — Не выворачивай мои слова наизнанку. Я знаю, что ты сделал все, что мог. И знаю, что я тоже — от этого я не чувствую себя менее виноватой, но так мне хотя бы проще поступиться своей гордостью. Если бы мы на самом деле спустили все наши сбережения на… то, в чем эти гениальные правительственные алгоритмы увидели злой умысел, то сейчас, пытаясь говорить с ней спокойным голосом и вымаливая эту комнату, я бы, наверное, рвала на себе волости от ненависти ко всему своему существу. Но мы не сделали ничего плохого. Мы должны ясно это понять, ради сохранения своего рассудка, а потом предпринять тот шаг, который обеспечит нам крышу над головой.

Дэн, должно быть, уснул около трех, потому что проснувшись в четверть пятого, почувствовал особую, мерзкую усталость, которая была хуже, чем отсутствие сна как такового.

Он поднялся и вышел из спальни. В гостиной он включил свой ноутбук и мучительно сощурился от резкой яркости экрана. Он проделал привычный ритуал, включавший в себя проверку JobSeekers, TaskRabbit и еще дюжины сайтов, которые предположительно должны были предоставлять возможности для бизнеса и трудоустройства, но по факту — после отсева денежных пирамид и явных схем с выуживанием данных — по‑видимому, не несли ни одного законного применения его навыкам или доступному капиталу.

Почтовый клиент подал сигнал. Дэн намеренно отводил взгляд от сообщения, ненадолго появившегося в правом верхнем углу экрана; ему не хотелось знать о воззвании очередного благотворительного фонда, которому он прекратил перечислять средства. Какую пользу он приносил миру, в его теперешнем состоянии? Если бы он исчез в этот самый момент, воздух бы просто занял освободившееся место, не более того.

Он открыл программу, чтобы удалить сообщение, но не смог сделать этого, не увидев отправителя. Сообщение было прислано американской юридической фирмой Бейкер энд Сондерс. Заголовок гласил: ПРЕДЛОЖЕНИЕ ОБ УРЕГУЛИРОВАНИИ КОНФЛИКТА.

Дэн открыл письмо. Его зрение было все еще затуманено; чтобы прочитать сообщение, ему пришлось увеличить текст. Дипити Системс были готовы уладить дело, не прибегая к судебным разбирательствам. Они предлагали выплачивать по тридцать тысяч в год, в течение пяти лет, каждому истцу, входящему в когорту Дэна по возрасту и профессиональным навыкам.

Он перечитал сообщение дюжину раз, пытаясь найти подвох — токсичный мелкий шрифт, который бы подпортил ощущение победы. Но ничего не обнаружил. Он открыл приложенное к письму официальное соглашение, которое набросали юристы; оно было в пять раз длиннее резюме и в десять раз тяжелее для осмысления, но раньше чтение финансовых контрактов было для него привычным делом, и ни одна из формулировок не вызвала в его голове тревожных звоночков.

Перед самым рассветом из спальни вышла Дженис.

— Что читаешь? — спросила она, присаживаясь рядом.

Он переключился на основной текст письма и передвинул ноутбук так, чтобы она смогла его прочитать. Он наблюдал, как Дженис недоуменно хмурится, постепенно осознавая масштаб предложения.

— Все по‑настоящему?

Дэн помолчал. Это был хороший вопрос, и он должен был дать на него честный ответ.

— Если я это подпишу, — сказал он, — то, скорее всего, получу обещанные ими деньги — в этом я уверен. Единственное, насчет чего я не уверен, так это… зачем.

— В каком смысле? Скорее всего, они боятся, что если дело дойдет до суда, им придется заплатить еще больше.

— О чем бы ты мечтала в перспективе ближайшего будущего, если бы была важной шишкой в хайтек‑компании?

— О колониях на Марсе, надо полагать.

— Давай пока что будем держаться Земли.

Дженис теряла терпение, но решила подыграть. — Я не знаю. О том, что бизнес идет в гору? Что мои биржевые опционы взлетают выше крыши?

— Но что, если твой бизнес по большей части заключается в продаже товара, который оставляет людей без работы? Включая тех самых людей, которые платят за твою продукцию вполне реальные деньги?

— За что боролись — на то и напоролись, разве нет?

— Да, если только ты не найдешь способ удержать своих покупателей на плаву. Можно попробовать договориться с более богатым правительством о выплате всеобщего безусловного базового дохода — и слегка подсластить пилюлю, предложив немного увеличить собственные налоговые отчисления. Ты и твои машины становятся крупнейшим сектором экономики; то, что раньше было рабочей силой, низводится до роли потребителей, но ББД возвращает их в финансовый круговорот, и деньги продолжают вращаться — безо всяких очередей за бесплатным питанием и бунтов на улицах.

— Ну, мечтать не вредно, — сказала в ответ Дженис. — Но какие бы условия ни были у Нины в Севилье, этого не добиться в масштабах всей планеты.

— Само собой, — согласился Дэн. — Учитывая разницу в политике и представлениях людей о личной ответственности, такой проект заранее обречен на провал. Во всяком случае, если пытаться подогнать всех под один шаблон. Но знаешь, компьютерам в Трифтокраси всегда удавалось подобрать график погашения для любого конкретного клиента. Если ты не ставишь своей целью причинение реального вреда, то собрав о человеке достаточно информации, как правило, всегда находишь вариант реструктуризации, на который он готов повестись.

Дженис окончательно проснулась. — Ты что, будешь передо мной Кэллама разыгрывать?

Дэн покачал головой. — Я не верю в существование какого‑то заговора, не говоря уже о плане, который компьютеры нафантазировали без посторонней помощи. Но для того, чтобы управлять людьми Трифтокраси не были нужны никакие заговоры. Они просто предлагали услуги, которые удовлетворяли нужды других компаний. Если достаточное количество хайтек‑компаний поверят в то, что новые подходы к ограничению масштабов отдачи могут принести им пользу, в то время как они сами потрошат средний класс, достижение этой цели может вырасти в отдельную индустрию.

— То есть… они подают судебные иски против самих себя?

— А почему бы и нет? Особенно, если до суда дело так и не доходит. — Дэн с восхищением взглянул на составленное ботами соглашение. В групповом иске, вполне вероятно, участвовали десятки тысяч людей, но он бы не удивился, узнав, что язык конкретно этого документа был подогнан исключительно под него. — Их настоящая цель недостижима, но они достаточно умны, чтобы понять: единственный способ к ней приблизиться — это накормить нас нашими же фантазиями, более или менее. Ко мне они подобрались почти вплотную: я был бы рад выйти победителем в правовой войне с мудаками, лишившими меня работы. Но они более, чем готовы адаптировать свой подход под конкретного человека, и если мать Чэлис хочет видеть себя иконой моды, чьи планшетные каракули заставляют жужжать швейные фабрики в Китае, или если Грэму нужно верить в то, что у него есть покровитель, которому не терпится услышать каждое слово, которое приходит ему в голову при мысли о похотливых подростках — если это помогает достичь цели, значит, так тому и быть. Кэллама они, видимо, сочли чересчур подозрительным, чтобы взять их откупные без лишних вопросов, и попытались обратить это в свою пользу, а заодно дать ему, по крайней мере, цель жизни и какую‑никакую поддержку от сообщества единомышленников. А потом я вломился в его жизнь, не разобравшись в ситуации, и все испортил своей ужасной, вопиющей правдой.

Дженис потерла глаза, так до конца и не поверив его параноидальному видению и в то же время допуская, что Дэн может оказаться прав.

— Так как ты хочешь поступить? — спросила она.

Дэн рассмеялся. — Хочу? У нас нет выбора. Если мы не возьмем деньги, твоя мать еще до конца школьного семестра продырявит мне руку кухонным ножом.

10

Как только мировое соглашение вступило в силу и первый денежный транш поступил на банковский счет Дэна, реклама не замедлила себя ждать. Она преследовала его на каждом веб‑сайте, сколько бы раз он ни очищал кукис или перезагружал свой модем, чтобы обновить IP‑адрес.

— Эти часы вернут вас в форму! — обещал аватар, похожий на старую, пропущенную через фильтры версию Дэна. — Ну же, рано записывать себя в старики! — подначивал его альтер‑Дэн, бегая вверх и вниз по крутым склонам улиц, пока его мужественная щетина на заблестела на Солнце, а пульс в спокойном состоянии камнем упал вниз.

— Три параллельных канала высококлассного развлекательного контента, включая канал «Специально для детей» и интерактивные игры без ограничений! — восклицала похожая на Дженис женщина, уверяя его в том, что советоваться с ней вовсе не обязательно; как и ее двойник, она бы непременно согласилась.

Дэн отчасти чувствовал себя виноватым каждый раз, как отказывался прощелкивать рекламные предложения до конца и делать заказ. Ведь десятина в пользу его не столь тайных благодетелей теперь стала синонимом выражения «платить добром за добро», не так ли?

Дженис устроилась на работу волонтером в приюте для бездомных и стала заботиться о людях, которые перенесли хирургическую операцию, но испытывали трудности с восстановлением из‑за недостатка в еде, душе или постели. Дэн предложил той же группе собственные услуги, но поскольку у него не было необходимых навыков, а графики дежурств оказались заполнены, ему отказали. Он присматривался к организации, которая выполняла нерегулярную работу для пенсионеров и помогала им ухаживать за садом, пока не понял, что она просто пытается сбить цены на платные услуги.

Деньги, пока их поток не иссяк, не дадут его семье оказаться за чертой бедности, но их было недостаточно, чтобы оплатить формальную переподготовку. Дэн прошерстил сеть, изучая онлайн‑курсы и пытаясь понять, сможет ли хоть один из них повысить его профпригодность. Судя по всему, он мог бы всего за год обучиться всем современным языкам программирования и методам добычи данных, но к этому тренду уже успели приобщиться все, от Бангалора до Замбии. А сколько программистов требовалось для копирования навыков миллиона им подобных? Не больше, чем для того, чтобы скопировать всего одного.

По дороге к школе Дэн увидел мойщика в костюме далматинца, который махал ему резиновым скребком, стоя на края дороги.

Он неохотно замедлил ход, зная, что будет жалеть при любом исходе. Он до сих пор не возобновил свои отчисления «Врачам без границ»; любой адекватный анализ показал бы, что новый семейный бюджет этого не позволял, какой бы достойной ни была причина. Но эта зачуханная собачонка задела в нем те струны, до которых не смог дотянуться даже ролик с ребенком, больным малярией.

Он дождался, пока пес закончит свою небрежную работу, больше похожую на ритуал, чем настоящую услугу. Швы на костюме расходились, из‑за чего один глаз просто болтался; там, где куски ткани еще не истерлись и держались за них, виднелись колючки репейника.

Дэн выудил из своего бумажника банкноту в пять долларов. Когда обмен завершился, он протянул псу вторую руку и сжал его предплечье в знак солидарности. Натолкнувшись на грязную ткань, его пальцы сомкнулись, и в его руке оказался зажат тонкий и твердый стержень.

Он отпустил банкноту, и пес молча и неподвижно стоял, дожидаясь, пока Дэн не разожмет пальцы. Дэн заглянул в темный зев его пасти, из которой, как ему всегда казалось, выглядывал находившийся внутри человек, но когда глаза привыкли к темноте, он понял, что голова пса абсолютно пуста.

Что же скрывалось внутри, под костюмом, вдали от посторонних глаз? Металлическая арматура, несколько моторов, аккумулятор и старый смартфон, который всем этим управлял?

Дэн отпустил руку пса. — Рад за тебя, — сказал он, думая о том, услышит ли его слова изобретательный автор этого творения; программное обеспечение, правда, могло извлекать суть услышанного, чтобы затем воспроизвести эту информацию в конце дня. У Дэна не было ощущения, что его провели; тот, кому достались его деньги, пожалуй, нуждался в них так же сильно, как если бы находился здесь прямо сейчас и был готов забрать их лично.

У школьных ворот ему по‑прежнему было тяжело посмотреть Грэму в глаза. Когда Карли выбежала на дорожку, он улыбнулся и сосредоточил на ней все свое внимание, отстранившись от остального мира.

— Ну как прошел день в школе? — спросил Дэн, пока они шли к машине.

— Нормально.

— Просто нормально?

— Мисс Снежок такая скучная, — пожаловалась она.

— Скучная? — Дэн посмотрел ан свою дочь с выражением напускного ужаса. — Ты ведь не хочешь ранить ее чувства, да?

Карли сердито сверкнула на него глазами. — Я хочу, чтобы мисс Джеймсон вернулась.

— Этому не бывать. — Эксперимент завершился, но экономия бюджетных средств осталась в силе. Один учебный ассистент мог одновременно присматривать за тремя классами и требовал гораздо меньших расходов, чем учитель‑человек.

По дороге домой Дэн попытался представить жизнь, ожидавшую Карли в будущем. За последние несколько недель он смог вообразить для своей семьи лишь два варианта: либо присоединиться к общине в Нимбине и ткать собственное исподнее из конопли, либо смириться с ролью машины для отмывания денег Кремниевой Долины.

Они приблизились к Далматинцу, который весело помахал им лапой.

— Папа, а мы можем?

— Извини, я уже заплатил. — Дэн указал на полосы мыльной воды, еще не успевшие высохнуть на ветровом стекле.

— А ты бы хотела научиться делать так, чтобы у мисс Снежок отваливалась голова? — добавил он.

— Это же глупо.

— Нет, я серьезно! Ты хочешь узнать, как заставить ее выполнять любые твои команды? — Им оставалось либо перебраться в деревню и стать фермерами, ведущими натуральное хозяйство, либо остаться здесь и добиться хоть каких‑то рычагов воздействия, воспользовавшись тем единственным оружием, которое имело силу в новых условиях. Мысль о том, что умение программировать должно стать всеобщим навыком, всегда приводила Дэна в ярость как навязчивое желание фанатика обратить всех в свою веру — столь же безумная, как и попытка заставить всех просто заткнуться и стать растаманами. Но оказавшись посреди зомби‑апокалипсиса, никто не жаловался на необходимость затачивать колья и всаживать их в гниющие мозги. И дело вовсе не в культурной однородности. А в том, чтобы знать, как отыметь своего врага.

— А ты правда знаешь, как это сделать? — спросила Карли.

— Пока нет, — признался Дэн. — Но я думаю, что если мы будем усердно работать, то сможем разобраться в этом вместе.

Перевод: Voyual

ЗЛОВЕЩАЯ ДОЛИНА

Аннотация:

(Uncanny Valley) — 2017 год.

Бессмертие, но какой ценой, в каком виде, и как остаться самим собой? В недалеком будущем у вас есть возможность создать нового себя, свою улучшенную версию, способную просуществовать до конца времен. Но если бы вы могли жить дальше, если бы могли выбирать, каким ваше «я» будет в вечности, многое ли из своего прошлого вы бы захотели оставить при себе? Разве не заманчиво было бы, скажем… внести кое ‑какие коррективы? Адам уже не тот, кем был раньше, но стремится вернуть прежнего себя [71].

1

Когда поток образов приостановился, его осенило, что сон длится неизмеримо долго, и ему хочется проснуться. Но когда он попытался представить картину, которая должна была открыться его глазам в момент пробуждения, его разум, схватившись за вопрос, умчался с ним прочь — не меняя тему, а скорее, вызывая из темноты ответы, которые, он был уверен, уже давно утратили свою истинность. Он помнил двухъярусную кровать, на которой они с братом спали, пока ему не исполнилось девять — и кусочки сломанных пружин, нависавших над ним подобно крошечным сталактитам. По кругу абажура его прикроватной лампы были прорезаны отверстия в форме ромбов; накрыв их пальцами, он разглядывал пробивавшееся сквозь тело красное свечение до тех пор, пока жар от плафона не становился нестерпимо горячим.

Впоследствии, уже в своей собственной комнате, у него появилась кровать с пустотелыми металлическими стойками; их пластиковые наконечники легко снимались, благодаря чему он мог закидывать внутрь изжеванные огрызки карандашей, булавки, скреплявшие свежекупленные школьные рубашки, хитроумно обернутые вокруг картонных упаковок, гвозди, погнутые неудачными ударами молотка в попытке выложить на дровах рисунки из цинка, кусочки гравия, попавшие ему в обувь, засохшие сопли, которые он выковыривал из своего платка, и крошечные шарики, скатанные из клочков бумаги, на каждом из которых значилась фраза из четырех‑пяти слов, выражавших то, что казалось важным на тот момент — целая летопись его жизни, нечто вроде керновой пробы, обнажающей срез геологических слоев, которая бы обрадовала будущих археологов куда больше, чем любой дневник.

Но была в его памяти и другая картина, в которой он откуда‑то снизу спросонок глядел на разбросанную по полу одежду, в арендуемой комнате, где не было кровати как таковой — только складной диван. Этот образ казался таким же далеким, как воспоминания о детстве, но что‑то заставляло его обрисовывать комнату все бо́льшими подробностями. На столе стояла печатная машинка. Он чувствовал запах ее ленты, видел коробку, из которой ее достали — она стояла на полке, в углу с канцелярскими принадлежностями; на синем фоне виднелись белые буквы, но ему никак не удавалось ухватить составленные из них слова. Он всегда охотился за черными лентами, но ассортимент большинства магазинов ограничивался черно‑красными. Кому вообще может потребоваться что‑то печатать красным?

Сменив ленту и вытирая перепачканные чернилами пальцы о выброшенную страницу, он знал, что вся эта сцена была анахронизмом, и попытался проследовать за этим озарением до самой поверхности, как ныряльщик, погнавшийся за мимолетным проблеском далекого Солнца. Но что‑то тянуло его вниз, приковывая к холодному деревянному стулу в той самой комнате без отопления, со стопкой чистой бумаги по правую руку, кипой напечатанных листов — по левую, и корзиной для мусора под столом. Ему позарез нужно было поразмыслить о том, как завиток буквы «е» иногда превращается в сплошной черный овал, заставляя его прочищать все литерные рычаги старой футболкой, смоченной в денатурате. Он боялся, что если бы не подумал об этом сейчас, то в будущем такого шанса могло и не представиться.

2

Вопреки всем советам, Адам решил посетить похороны старика.

От этого его отговаривал сам покойный. — К чему создавать проблемы? — спрашивал он, лежа на больничной койке и сверля Адама взглядом, от которого становилось не по себе — столько в нем было вампирской жажды, которая только крепла с приближением конца. — Чем чаще ты будешь тыкать их в это носом, тем выше шансы, что они захотят поквитаться.

— Ты вроде говорил, что у них ничего не выйдет.

— Я говорил лишь, что приложил все усилия, чтобы им помешать. Ты хочешь сохранить наследство или спустить его на адвокатов? Не надо давать им лишний повод для нападок.

Но стоя в душе и наслаждаясь ощущением горячих капель воды, барабанящих по его коже, Адам только укрепился в своей решимости. С какой стати он должен прятаться? Ему нечего стыдиться.

Не так давно старик купил Адаму несколько костюмов и оставил их висеть рядом со своей собственной одеждой. Выбрав один из них, Адам положил его на кровать и провел рукой по потертому рукаву старой оливково‑зеленой рубашки. Он был уверен, что рубашка ему подойдет, и на мгновение даже задумался о том, чтобы ее надеть, но затем, ощутив неловкость, выбрал одну из новых, которые шли в комплекте с костюмами.

Одевшись, он взглянул на нетронутую постель, пытаясь придумать оправдание тому, что он до сих пор занимал комнату для гостей. Никто не собирался предъявлять права на эту спальню. Впрочем, слишком уж привыкать к ней тоже не стоит; вполне вероятно, ему придется продать этот дом и найти куда более скромное жилище.

Приступив к бронированию машины, Адам вдруг понял, что не знает, где именно должна была состояться церемония. Наконец, он нашел координаты в конце некролога, где говорилось, что похороны были открыты для посещения публики. Стоя перед парадной дверью в ожидании машины, он попытался в третий или четвертый раз прочитать сам некролог, но его взгляд как будто остекленел. — Моррис тра‑та‑та… Моррис тра‑та‑та… Моррис тра‑та‑та…

Его телефон подал сигнал, ворота открылись, и машина въехала на подъездную дорожку. Он занял пассажирское сидение и проследил за движениями рулевого колеса, которое, будто ведомое невидимым полтергейстом, совершало маневр разворота. Адам подозревал, что при всех победах, которые могли одержать адвокаты, ему еще какое‑то время придется доплачивать за «безнадзорное вождение».

Когда машина повернула на бульвар Сепульведа, открывшийся взгляду пейзаж произвел на Адама странное впечатление — он казался отчасти знакомым, а отчасти непривычным — но вполне возможно, что не так давно этот район был перестроен. Он ослабил тонировку, надеясь избавиться от затянувшегося чувства отчужденности. Свет, отражавшийся от мостовой под безоблачным небом, нещадно жег глаза, но Адам не стал затенять стекла.

Церемония проходила в похожем на часовню здании, которое, скорее всего, исполняло роль семи различных конференц‑залов; так или иначе, на нем не было ни одной привлекающей внимание вывески, указывающей на религиозную принадлежность или вдохновляющие образы голливудской «страны грез». Старик завещал свои останки медицинской школе, так что им, по крайней мере, не придется ехать в Форест‑Лаун[72]. Отойдя от машины, Адам заметил одного из племянников старика, Райана, который направлялся ко входу в сопровождении своей жены и взрослых детей. Старик проводил с ними не так много времени, но все же обзавелся их недавними снимками и показал их Адаму, чтобы того не застали врасплох.

Адам задержался и подождал, пока они не зайдут внутрь, прежде, чем пересечь внешний двор. Подходя к двери, он заметил на подставке рядом с трибуной большой портрет, на котором старик был изображен явно до того, как его тело захватил рак. В этот момент решимость Адама пошатнулась, но он собрался с духом и направился вперед.

Он вошел в зал, опустив голову, и выбрал место на ближайшей к трибуне незанятой скамейке, достаточно далеко от прохода, чтобы никому не пришлось протискиваться мимо него. Спустя примерно минуту место у прохода занял пожилой мужчина; Адам мельком взглянул на своего соседа, но тот показался ему незнакомым. Время он подобрал как нельзя лучше: приди он чуть позже, и его появление могло привлечь внимание, чуть раньше — и столкнулся бы с людьми, беспорядочно кружившими у входа. Так или иначе, никто не смог бы обвинить его в том, что он из кожи вон лез, лишь бы закатить здесь сцену.

Райан поднялся по ступеням на трибуну. Адам вперился глазами в спинку стоящей перед ним скамейки; он чувствовал себя, как застрявший в церкви ребенок, пусть даже и находился здесь исключительно по свой воле.

— Последний раз я видел дядю, — начал свою речь Райан, — почти десять лет тому назад, на похоронах его мужа Карлоса. До того момента мне всегда казалось, что именно Карлос займет это место, чтобы произнести прощальную речь, ведь с этой задачей он бы справился куда естественнее и красноречивее меня или кого бы то ни было еще.

Адам почувствовал, будто его грудь пробил товарный поезд, но его глаза были по‑прежнему сосредоточены на выцветшем пятне лака. Он совершил ошибку, но просто уйти теперь было нельзя.

— Мой дядя был младшим ребенком Роберта и Софи Моррис, — продолжал Райан. — Он пережил своего брата Стивена, сестру Джоан и мою мать, Сару. И хотя мы не были с ним близки, мне приятно видеть, как много его друзей и коллег пришли сюда, чтобы выразить свое почтение. Я, конечно же, смотрел его шоу, но с другой стороны, мы все были его зрителями, разве нет? Я подумывал, не сделать ли нам что‑то вроде нарезки из кадров его биографии, но знающие люди сказали мне, что организаторы Эмми планируют устроить памятный показ в его честь, и решил не соперничать с профессиональными ботами‑монтажерами.

В ответ на последнюю фразу несколько человек тихо рассмеялись, и Адам почувствовал себя обязанным поднять голову и улыбнуться. Ни один из членов этой семьи не был чудовищем — какие бы планы они не строили на его счет. Просто у них была своя точка зрения на его взаимоотношения со стариком — обостренная заманчивым кушем в несколько миллионов долларов, хотя и при других обстоятельствах их мнение, скорее всего, бы не изменилось.

Речь Райана была лаконичной, но когда его место заняла Синтия Наварро, Адаму снова пришлось опустить взгляд на скамью. Он сомневался, что Синтия его узнает — все‑таки она работала со стариком в другую эпоху — но в ее голосе было столько теплоты и горечи, что заглушить ее анекдоты было куда сложнее, чем заполнявшую некролог автоматическую мешанину записей из баз данных и искаженных цитат с вирусным эффектом. Напоследок Синтия рассказала про один случай, когда они всю ночь пытались спасти отснятые кадры с участием шести сотен актеров массовки после того, как Джемма Фримэн сломала ногу, и ее при помощи вертолета пришлось увозить с места съемок на носилках. Пока она говорила, Адам закрыл глаза и представил разбросанные по столу страницы сценария, испещренного комментариями, и лицо Синтии, которая не веря глазам таращилась на все более и более отчаянные правки ее друга.

— Но в итоге все закончилось хорошо, — подытожила она. — Сюжетный поворот, которого не предвидел никто из зрителей и благодаря которому третий сезон поднялся на совершенно новый уровень, обязан своим существованием маслу, пролившемуся из генератора, который оказался между трейлером мисс Фримэн и…

Поднявшийся смех прервал ее речь, и Адаму снова захотелось поднять глаза. Но прежде, чем радостный гомон затих, стоявший рядом с ним мужчина подошел ближе и шепотом спросил: «Ты меня помнишь?»

Адам повернулся, не смотря собеседнику прямо в глаза. — А должен? — Он говорил с акцентом, который выдавал в нем жителя восточного побережья, но сказать точнее было сложно, и даже если его голос и вызывал четкое ощущение дежавю, то же самое можно было сказать о закадровом голосе рекламных роликов или случайных разговорах, подслушанных в лифте.

— Не знаю, — ответил мужчина. В его голосе прозвучало, скорее, изумление, чем сарказм; в словах не было никакого подтекста. Адам стал подыскивать какой‑нибудь вежливый и ни к чему не обязывающий ответ, но сейчас в зале стало слишком тихо, и начни он говорить, на него бы сразу обратили внимание и начали бы цыкать; к тому же его собеседник уже снова поворачивался в сторону трибуны.

За Синтией последовал представитель агентов мистера Морриса — впрочем, все, кто знал его в золотую пору, уже давно ушли из жизни. Здесь были сотрудники Warner Brothers, Netflix, HBO — их рассказы о старике вне всякого сомнения были подготовлены теми же самыми ботами, которые писали сценарии для их последних сериалов. В деревенеющей атмосфере церемонии Адама охватило навеянное паникой предчувствие, что Райан пригласит на трибуну всех, кто желает высказаться, и в наступившей вслед за этим неловкой тишине собравшиеся, оглядев зал, сойдутся взглядами на нем самом.

Но выйдя на трибуну, Райан просто поблагодарил присутствующих за то, что они посетили церемонию, и пожелал им успешно добраться до дома.

— Никакой музыки? — спросил сосед Адама. — Никакой поэзии? Кажется, я помню кое‑какие стихи Дилана Томаса[73], которые могли бы повеселить публику, учитывая сложившиеся обстоятельства.

— Мне кажется, он запретил играть музыку на похоронах, — ответил Адам.

— Резонно. После Биг Чилл[74] музыкальный талант стал чем‑то сродни неудачной шутке.

— Извините, мне пора… — Люди уже начинали двигаться к выходу, и Адаму хотелось ускользнуть прежде, чем его заметит кто‑нибудь еще.

Пока он стоял, его сосед достал телефон и провел по экрану большим пальцем. Телефон Адама тихо прогудел, подтверждая передачу данных. — На случай, если захотите когда‑нибудь пересечься, — жизнерадостно объяснил собеседник.

— Спасибо, — ответил Адам, неуклюже кивая на прощание и чувствуя признательность за то, что от него, по всей видимости, не ожидалось ответного жеста.

Перед самым выходом уже собралась небольшая толпа, которая замедляла его движение. Выйдя во внешний двор, он направился прямо к обочине и вызвал машину.

— Эй, ты! Мистер шестьдесят процентов!

Адам обернулся. К нему направлялся мужчина в возрасте тридцати с чем‑то лет, лицо которого было искажено такой гримасой глубокого недовольства, что его похожие на подушки щеки налились красным. — Я могу вам чем‑то помочь? — беззлобно спросил Адам. Несмотря на ужас, который он испытывал при мысли о конфронтации, Адам чувствовал, что ситуация неизбежного конфликта его не столько напугала, сколько, наоборот, придала бодрости.

— Какого хера ты здесь забыл?

— Церемония открыта для публики.

— Вот только ты не часть публики!

Адам, наконец, его узнал — это был один из сыновей Райана. Он видел его со спины, когда тот входил в зал. — Недоволен завещанием, да, Джеральд?

Джеральд подошел ближе. Он чуть дрожал, но Адам не мог сказать наверняка, что было тому причиной — ярость или страх. — Живи, пока можешь, Шестидесятник. Не успеешь оглянуться, как окажешься на свалке.

— Какой я тебе «шестидесятник»? — Насколько было известно Адаму, старик завещал ему все сто процентов своего имущества, если только Джеральд не учел заранее расходы на юристов.

— Шестьдесят процентов — настолько вы с ним похожи.

— Ну это уже просто свинство. Меня уверяли, что по некоторым метрикам наше сходство не меньше семидесяти.

Джеральд издал сдавленный победоносный смешок, будто бы это лишь подтвердило его слова. — Полагаю, он привык занижать планку. Для того, кто рос с верой, что «новости» можно добыть на Фейсбуке, а «информацию» — в Гугле, ожидания от контроля качества изначально будут близки к нулю.

— Мне кажется, ты путаешь его поколение с поколением твоего отца. — Адам был уверен, что к Билдж Бэронс старик относился с не меньшим презрением, чем его внучатый племянник. — К тому же семидесятипроцентное сходство с чем‑то реальным — отнюдь не маленькое достижение. Получить серую выгрузку[75], которая настолько близка к 100 %, на порядки сложнее, чем любые поделки этих шарлатанов.

— Можешь своим аферистам хоть Нобелевскую премию выписать — все равно такой результат устроил бы только слабоумного.

— Он не страдал слабоумием. За месяц до его смерти мы беседовали не меньше дюжины раз, и он точно был уверен, что результат оправдывает ожидания, потому что не стал меня отключать. — На тот момент Адам даже не знал о такой возможности, но в ретроспективе был рад, что ему никто об этом не рассказал. Иначе их беседы у больничной койки могли стать слегка напряженными.

— Потому что…? — испытующе спросил Джеральд. Когда Адам замешкался с ответом, Джеральд рассмеялся. — Или причина, по которой он решил, что ты стоишь потраченных усилий, осталась где‑то в тридцати процентах его мозга, которых у тебя нет?

— Вполне возможно, — неохотно согласился Адам, стараясь голосом сделать вид, что такой исход был абсолютно приемлемым. Шутка о студийных ботах, которым удавалось прилично зарабатывать, располагая лишь десятью процентами того, что умел он сам, подверглась цензуре, не успев сорваться с губ; меньше всего ему хотелось давать родственникам старика повод воспринимать его в свете этого циничного акта поверхностной имитации.

— То есть ты не знаешь, почему ему было плевать на то, что ты не знаешь того, что не знаешь? Прям какая‑то херня в духе Кафки.

— Я думаю, он бы предпочел «херню в духе Хеллера[76] «…, но кто я такой, чтобы утверждать?

— Барахло, которое через неделю окажется на свалке — вот ты кто. — Джеральд с самодовольным выражением сделал шаг назад. — Металлолом, который скоро станет кормом для авторазборки.

Машина остановилась рядом с Адамом, открыв сдвижную дверь. — Тебя бабуля что ли приехала забрать? — язвительно спросил Джеральд. — Или это твоя умственно отсталая родственница?

— Желаю хорошо провести время на поминках, — ответил Адам. Он постучал пальцем по голове. — Обещаю, старик о тебе не забудет.

3

Адам организовал телефонное совещание со своими юристами. — Как у нас дела?

— Семья покойного собирается оспорить завещание, — ответила Джина.

— На каких основаниях?

— На тех, что попечители и бенефициары фонда ввели мистера Морриса в заблуждение и обманом завладели его денежными средствами.

— Они утверждают, что я каким‑то образом ввел его в заблуждение?

— Нет, — вмешался Корбин. — Действующее законодательство США не признает вас личностью. Непосредственно привлечь вас к суду нельзя — но можно подать иск против субъектов, от которых зависит ваше существование.

— Это правда. — Все это Адам уже знал, но несмотря на это продолжал мысленно приукрашивать хитроумные юридические умопостроения, на которых держалась его иллюзия независимости. Если говорить о чисто практической стороне дела, то он мог без каких‑либо проблем пользоваться деньгами, размещенными на трех банковских счетах — но с другой стороны, то же самое, пожалуй, можно было сказать и о любых алгоритмах биржевой торговли, что однако же не делало их хозяевами собственной судьбы. — Так кого конкретно обвиняют в мошенничестве?

— Нашу фирму, — ответила Джина. — Кое‑кого из официальных лиц корпораций, которые мы создали для исполнения указаний мистера Морриса. Лоудстоун — за дезинформацию, ставшую причиной изначального приобретения их технологии, и действующую на данный момент аферу касательно услуг, обещанных в контракте по техническому обслуживанию.

— Я полностью доволен своим контрактом по техобслуживанию! — Когда Адам пожаловался, что у него онемело одно ухо, Сандра устранила проблему прямо у него на дому в день звонка.

— Дело не в этом, — нетерпеливо возразил Корбин. Адам снова забыл о своем положении — юридически его радость не имела никакого значения.

— И что дальше?

— Первые слушания состоятся только через семь месяцев, — ответила Джина. — Мы этого ожидали, и времени на подготовку у нас предостаточно. Нашей целью, разумеется, будет досрочный отказ в иске, но обещать ничего нельзя.

— Ясно. — Адам замешкался. — Но ведь они могут забрать не только дом? Эстонские счета..?

— Открытие счетов по месту вашего цифрового пребывания отчасти упрощает дело, но отнюдь не лишает суд доступа к этим деньгам.

— Само собой.

Когда они повесили трубку, Адам принялся ходить по кабинету. Неужели защита последней воли старика может оказаться настолько сложным делом? Он даже не знал наверняка, какие сдерживающие факторы могли помешать юристам затянуть подобное разбирательство насколько им того захочется. Может быть директор одного из субъектов, от которых зависел Адам, не только имел возможность, но и был обязан обуздать адвокатов, если бы те занялись очевидной растратой его финансов. И даже если Эстония оказалась достаточно любезной, чтобы с определенными оговорками счесть его полноценной личностью, у него все равно не было возможности их уволить или принудить к выполнению своих распоряжений.

Старик верил, что обеспечил ему безбедное существование, однако машинерия, призванная поддерживать его существование, лишь заставляла Адама чувствовать себя запертым в ловушке. Что, если бы он просто отказался от дома и ушел? Если бы он обналичил свои долларовые и евро‑счета, обратив их в некую комбинацию блокчейновых валют прежде, чем суд успеет вломиться и заморозить его фонды, то защитить их и использовать себе на радость, наверное, было бы проще, не имея преимуществ, которые давало обладание номером соцстраховки, свидетельством о рождении или паспортом. Однако все эти валюты отличались сумасшедшей нестабильностью, а застраховаться от колебаний их курсов можно было с тем же успехом, что пережить неудачный прыжок с парашютом, ухватив себя за ноги.

Он не мог законным способом покинуть страну, не деактивируя свое тело, чтобы его можно было переслать, как транспортный груз. В Лоудстоун его заверили, что компания будет оказывать содействие путешествиям в любую из тридцати девяти правовых зон, где он мог ходить по улице без сопровождающего лица — свободный и гордый, как пицца‑боты, проторившие эту дорожку, однако мысль, что ему придется вернуться на сервера компании или даже приостановить работу и провести полет в забвении, приводила Адама в ужас.

Пока что он, судя по всему, застрял в Долине. И единственное, что ему оставалось — это извлечь из своего положения максимальную выгоду.

4

Сидя на паре опрокинутых деревянных ящиков в аллее позади ночного клуба, они по‑прежнему слышали пульсацию басовой партии, пробивающейся сквозь стены здания, но здесь, по крайней мере, можно было поговорить.

Карлос показался Адаму самым одиноким человеком, которого он когда‑либо встречал. Неужели он все это рассказывал каждому встречному, едва успев с ним познакомиться? Адаму хотелось верить, что это не так и что какая‑то особенность в его поведении побудила этого замечательного человека доверить ему свои тайны.

Карлос провел в стране двенадцать лет, но ему до сих пор было тяжело поддерживать живущую в Сальвадоре сестру. Она растила его после смерти родителей — в полгода он лишился отца, а в пять лет не стало матери. Но теперь у его сестры было трое собственных детей, а от мужчины, который приходился им отцом, не было никакого толку.

— Я люблю ее, — сказал он. — Люблю, как собственную жизнь; я не хочу ее лишиться. Но то дети болеют, то в доме нужно что‑то починить. И этой херне конца не видно.

От Адама никто не зависел, никто не возлагал на него ожиданий. Его финансы шли то в гору, то на убыль, но даже когда с деньгами было туго, никто кроме него не страдал; другие люди не заставляли Адама чувствовать себя так, будто он их подвел.

— И как же ты снимаешь стресс? — спросил он.

Карлос печально улыбнулся. — Раньше я курил, но это стало слишком дорогим удовольствием.

— Значит, ты бросил?

— Только курить.

Когда Адам повернулся к нему, его разум отправился в блуждания по темноте аллеи, нетерпеливо следуя за сверкающей нитью, не в силах избавиться от ощущения острой потребности, которое говорило ему: «Лови момент, или потеряешь его навсегда». Ему незачем было подолгу тянуть время в их постелях; всего нескольких капель этой сокрушительной эйфории было достаточно, чтобы заменить остальное. Возможно, это и был тот самый мотор, который приводил в движение все последующие чувства, но то, что он тянул следом за собой, напоминало машину новобрачных, украшенную тысячью восторженных доброжелателей.

Он попытался ухватиться за грохочущие банки их ссор, провести пальцами по грубой текстуре мелких дрязг и выпадов, взаимно уязвленной гордости, разбитых вдребезги добрых намерений. Затем он ощутил зазубренную кромку разрывающего все на своем пути взрыва недоверия.

Но потом случилось нечто, затупившее эту кромку и заставившее ее многократно свернуться в складки, оставив на этом месте лишь шов, рубец и, наконец, шрам. После этого, как бы сложно им ни приходилось, фундамент их отношений более не подвергался сомнениям. Они заслужили доверие друг друга, и теперь эта связь была незыблемой.

Он углубился во тьму, пытаясь понять. Куда бы он ни пошел, свет направился бы следом за ним, и его задача состояла в том, чтобы пройти как можно больше переулков, прежде чем развеется сон.

Но на этот раз тьма не расступилась. Обескураженный, он наощупь двигался вперед. Они сблизились, как никогда прежде — в этом он был уверен так же, как и во всем, что знал. Но почему же тогда он чувствовал себя так, будто бродил наугад по комнатам в замке Синей бороды, и меньше всего ему хотелось обнаружить в своих руках фонарь?

5

Адам провел три недели в домашнем кинотеатре старика за просмотров всех его сериалов и одной‑двух серий каждого из хитов последних десяти лет. Лишь одно обстоятельство могло поставить его в еще более неловкое положение, чем желание продать студии идею, которую, как потом бы выяснилось, они продюсировали в течение шести сезонов, — а именно, попытка вновь пустить в оборот не просто какое‑то старое шоу, а сценарий, написанный самим Адамом Моррисом.

По большей части творения старика казались ему такими же знакомыми, как если бы он уже сотню раз просмотрел их в видеомонтажной, хотя иногда второстепенные сюжетные линии возникали будто бы из ниоткуда. Могли ли студии вмешаться в его работу позже, когда старик был слишком болен и занят другими делами, чтобы обратить на это внимание? Адам навел справки в сети, но фанатские сайты, которые бы непременно раструбили о таком вмешательстве, молчали. Корректировки отснятого материала затронули совершенно другие носители.

Сейчас ему, как никогда, был нужен собственный сценарий для нового шоу. Если оставить в стороне денежный вопрос, как еще он собирался коротать время? Немногие из оставшихся в живых друзей старика ясно дали понять, что не хотят иметь дел с его серой выгрузкой. Он мог бы попытаться извлечь максимум пользы из своего кибернетического омоложения; его кожа, и изнутри, и снаружи, по ощущениям была в точности, как настоящая, а его до нелепости правдоподобный искусственный член едва ли бы стал хоть для кого‑то разочарованием, решись он найти ему применение — но говоря по правде, чувства к Карлосу, унаследованные Адамом от старика, коренились слишком глубоко, чтобы от них можно просто отмахнуться, сделав вид, будто он снова двадцатилетний парень, без привязанностей и обуз. Он даже еще не решил, хочет ли пойти по пути становления новой личности или же, напротив, более полно воплотить образ старика. Он не мог предать «возлюбленного», который был мертв уже десять лет и, в конечном счете, значил для него не больше, чем персонаж чужой истории — какие бы чувства Адам ни испытывал, загружая воспоминания старика в свой виртуальный череп. И все же он не собирался навязывать себе то или иное видение событий, не убедившись на все 100 %, что поступает правильно.

Понять, кто он такой, можно было лишь одним способом — попытавшись создать что‑то новое. Подошел бы даже сюжет, который старик вполне мог бы написать сам, проживи он еще несколько лет…, главное, чтобы впоследствии не выяснилось, что он уже придумал нечто подобное и после безуспешных поисков покупателя, запихнул в ящик стола. Адам представил, как одновременно просматривает на свет страницы, взятые из обеих версий, совмещая слова и пытаясь понять, насколько тексты отличаются друг от друга.

6

— Шестьдесят тысяч долларов за одну неделю? — с недоверием спросил Адам.

— Все пункты счета детализированы, — спокойно ответила Джина. — Могу вас заверить, что мы берем довольно скромную плату за наши услуги, учитывая всю сложность этого дела.

— Деньги принадлежали ему, и он мог делать с ними все, что пожелает. Точка.

— Судебная практика говорит о другом. — В поведении Джины стали проявляться едва заметные суетливые движения, как будто она оказалась в ловушке на семейном мероприятии, где ее заставляли играть в детскую видеоигру, лишь бы ублажить племянника, который ей не особенно‑то и нравился. Вне зависимости от того, был ли Адам личностью в ее собственном представлении, он совершенно точно не входил в число тех, кто мог отдавать ей распоряжения, и единственная причина, по которой Джина ответила на его звонок, скорее всего, заключалась в том, что согласно одному из пунктов, который старик сумел вписать в договор с их фирмой, она была обязана играть роль жилетки, в которую мог поплакаться Адам.

— Хорошо. Извините за беспокойство.

Адам положил трубку, и в наступившей тишине вспомнил слова, которые Карлос однажды сказал старику, когда был июль и в Нью‑Йорке стояла невыносимая жара; они хотели купить подержанный кондиционер и как раз пытались сторговаться, когда Карлос отвел его в сторонку. — Ты хороший человек, кариньо [77], поэтому не замечаешь, когда тебя пытаются надуть. — Может быть, он говорил искренне, а может быть, слово «хороший» было всего лишь эвфемизмом, означающим «не от мира сего», хотя если старик и правда был настолько доверчивым, то каким образом Адам приобрел прямо противоположную черту характера? Может быть, цинизм был своего рода установкой по умолчанию, вшитой в шаблон, с которого начиналось создание серой выгрузки?

Адам нашел аудитора, не связанного с адвокатами старика, сначала выбрав наугад город, а затем обратившись к специалисту с самым высоким рейтингом из тех, кто по его меркам брал за десятиминутную консультацию приемлемые деньги. Ее звали Лиллиан Аджани.

— Поскольку у этих компаний нет акционеров, — объяснила она, — информация, которую они обязаны предоставлять в государственные органы, весьма ограниченна. Лично я не могу просто пойти к ним и потребовать доступ к финансовой отчетности. В принципе это мог бы сделать суд, и вам, вполне вероятно, удалось бы найти адвоката, готового взять ваши деньги и попытаться добиться желаемого. Но кто сыграет роль его клиента?

Адам не мог не восхититься ее способностью смотреть ему прямо в глаза с выражением сочувствия, одновременно напоминая о том, что — будучи лишенным тех самых умопостроений, которые он собирался подвергнуть тщательной проверке — с административной точки зрения он просто не существовал.

— Получается, у меня связаны руки? — Вероятно, он начинал путать доставшиеся по наследству воспоминания о реальном мире с сериалами, которые занимали его свободное время — ведь там люди просто шли по следу денег. У полиции, судя по всему, никогда не возникало необходимости передавать дело в суд, и даже простые граждане обычно имели под рукой хакера, обладавшего поистине сверхъестественным талантом. — А мы не могли бы… нанять детектива…, который бы убедил кого‑нибудь слить…? — Майк Эрмантраут[78] бы наверняка нашел способ уладить этот вопрос за три дня.

Мисс Аджани смерила его критическим взглядом. — Я пользуюсь только законными методами. Но, возможно, в вашем распоряжении уже имеется нечто, что может вам помочь, просто вы не осознаете всей его ценности?

— Например?

— Насколько хорошо ваш… предшественник разбирался в компьютерах?

— Он умел пользоваться текстовым редактором и браузером. А еще скайпом.

— У вас остались какие‑нибудь из его устройств?

Адам рассмеялся. — Что стало с его телефоном, я не знаю, но прямо сейчас я звоню вам с его ноутбука.

— Хорошо. Не хочу вас особенно обнадеживать, но если на его компьютере были файлы, содержащие записи о финансовых операциях или юридические документы, которые он удалил после получения, то их, вполне вероятно, еще можно восстановить, если только он не предпринял специальные меры, чтобы стереть их без следа.

Мисс Аджами прислала ему ссылку на программу, которой могла бы доверить эту задачу. Когда Адам ее установил, его онемелому взгляду открылся перечень из восьмидесяти трех тысяч «различимых фрагментов», доступных на диске.

Адам принялся переключать параметры фильтрации. Когда он выбрал «текст», из тумана начали проступать фрагменты сценариев — некоторые он узнавал моментально, другие, скорее всего, были тупиковыми ветвями сюжета, заброшенными автором. Адам отвел взгляд, боясь, что его подсознание может впитать их, если не впитало до сих пор. Приходилось где‑то проводить черту.

Он нашел опцию «финансы», и когда она обрушила на него целую метель коммунальных счетов, Адам добавил все ключевые слова, какие только пришли ему в голову.

Здесь были счета от юристов, и счета от Лоудстоун. Если Джина пудрила ему мозги, значит то же самое она проделывала и со стариком, поскольку часовая ставка с тех пор не изменилась. Адаму начинало казаться, что он повел себя глупо; проявлять бдительность в сомнительной ситуации было благоразумным, но если он позволит этому чувству деградировать до самой настоящей паранойи, то в итоге просто выбьет из‑под своих ног все опоры, поддерживающие его существование.

Лоудстоун тоже выставляли отнюдь не скромные счета за свои услуги. До этого момента Адам не знал, во сколько обошлось его тело, но учитывая в общем и целом безупречную инженерную работу, у него не было особого повода жаловаться на дороговизну. Одним из пунктов значился заказ шаблона, затем следовали платежи за каждый сеанс серой выгрузки, разбитый на разного рода компоненты. — Сквид‑оператор? — озадаченно пробормотал он. — Что еще за хрень? — Но он вовсе не собирался убеждать себя в том, что Лоудстоун задурили старику голову своей техноболтовней. Деньги были уплачены, а в больнице он всячески давал Адаму понять, что полностью доволен результатом.

«Адресные окклюзии?» В смысле — тромбы в головном мозге? Старик оставил ему личные данные, с помощью которых Адам мог после его смерти получить доступ ко всем его врачебным записям; сверившись с ними, Адам не нашел ни одного упоминания о тромбах.

Он поискал в сети упоминание этой фразы в контексте серой выгрузки. Наиболее содержательный перевод из найденных гласил: «выборочный запрет переноса определенного класса воспоминаний или черт личности».

Это означало, что старик намеренно оставил часть своей личности при себе. Адам был его несовершенной копией — и не только из‑за изъянов, имевшихся в самой технологии переноса, а потому что старик сам этого захотел.

— Лживый кусок дерьма. — Под конец жизни старик бредил о своих надеждах на то, что Адам превзойдет его собственные достижения, но судя по уже затраченным усилиям, ему не суждено было даже к ним приблизиться. Три попытки написать новый сценарий зашли в тупик. Вовсе не Райан и его семейство лишили его самой ценной части наследства.

Адам сидел, разглядывая свои руки и размышляя о перспективах, которые сулила жизнь без того самого единственного навыка, которым обладал старик. Он вспомнил, как однажды в шутку сказал Карлосу, что им обоим стоит выучиться на врачей и открыть в Сальвадоре бесплатную клинику. — Когда разбогатеем. — Но Адам сомневался, что у его оригинала, не говоря уже об урезанной копии, хватило бы ума освоить что‑то сложнее, чем опорожнение медицинских уток.

Он выключил ноутбук и вошел в главную спальню. Вся одежда старика по‑прежнему хранилась там, как будто тот на полном серьезе ожидал, что ей снова будут пользоваться. Адам разделся и стал по очереди примерять каждый предмет, считая те, которые точно казались знакомыми. Действительно ли он был «мистером шестидесятником» Джеральда или же речь шла, скорее, о сорока или тридцати? Может быть, все эти ободряющие слова были не более, чем сарказмом, и втайне старик надеялся, что финальный вердикт провозгласит его единственным и неповторимым Адамом Моррисом, и ухватить его подлинную искру не удалось не только смехотворным студийным ботам, работающим по методу «глубокого обучения», но и лучшей в мире технологии копирования мозга.

Обнаженный, он сидел на кровати, раздумывая о том, какого было бы устроить безумную вакханалию с участием нескольких десятков робофетишистов, которые отымеют его мозг, а затем разберут его на запчасти, чтобы унести их домой в качестве сувенира. Организовать такое действо было бы несложно, к тому же он сомневался, что какая‑либо часть его корпоративной инфраструктуры была обязана воскресить его из ежедневных бэкапов Лоудстоун. Старик, может, и использовал его в качестве артистичного и вычурного в своем безумии доказательства собственной точки зрения, но он бы ни за что не повел себя настолько жестоко, чтобы лишить его шанса на самоубийство.

Когда взгляд Адама ухватился за фотографию, на которой двое мужчин наигранно позировали под знаком Голливуда, он понял, что рыдает без слез — и не от чего‑нибудь, а от тоски. Ему хотелось, чтобы Карлос был рядом — помог ему вынести случившееся, помог все расставить на свои места. Покойного возлюбленного мертвеца он любил больше, чем был готов полюбить кого‑либо еще, но по‑прежнему не был способен ни на одно стоящее свершение, которое было по силам старику.

Он представил себя в объятьях Карлоса. — Шшш, все не так плохо, как ты думаешь — ты всегда сгущаешь краски, кариньо. Мы начнем с того, что имеем, а пробелы будем заполнять по мере надобности.

От тебя никакого толку, — ответил Адам. — Просто заткнись и трахни меня — больше у меня ничего не осталось. — Он лег на кровать и взял в руку свой член. Раньше это казалось ему неправильным, но сейчас Адаму было плевать — у него не было обязательств перед кем‑то из них. По крайней мере, Карлос бы его, скорее всего, пожалел и не стал ворчать из‑за бесплатных гастролей.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить ощущение щетины, касавшейся его бедер, но не смог придумать сценарий даже для своей собственной фантазии — Карлосу просто хотелось поговорить.

— У тебя есть друзья, — настаивал он. — Есть люди, которые тебя ищут.

Адам не знал, ведет ли он выдуманную им самим дружескую беседу, или это фрагмент настоящего разговора, произошедшего в далеком прошлом, но решающую роль играл контекст. — Больше нет, кариньо. Они либо сами мертвы, либо считают мертвым меня.

В ответ Карлос просто посмотрел на него взглядом скептика, как если бы слова Адама заключали в себе какую‑то нелепую гиперболу.

Впрочем, этот скептицизм имел свои плюсы. Если бы он постучался в дверь Синтии, она бы, вполне вероятно, попыталась воткнуть ему в сердце осиновый кол, но дружелюбный незнакомец, сидевший рядом с ним на похоронах, был настроен на разговор куда больше самого Адама. Тот факт, что он по‑прежнему не мог вспомнить, кем был тот человек, казался достаточно веской причиной, чтобы его избегать; если он и сам был частью пробелов в его разуме, то должен что‑то о них знать.

Карлос исчез. Адам приподнялся — чувство опустошенности не исчезло, но никакая жалость к самому себе не помогла бы ему улучшить свое положение.

Он нашел телефон и заглянул в категорию «Знакомства»; контактные данные были на месте. Незнакомца звали Патрик Остер. Адам набрал номер.

7

— Ты — первый, — сказал Адам. — Спрашивай, что хочешь. Иначе будет нечестно. — Они сидели на диване за столиком в старомодной закусочной «У Цезаря», где Остер предложил встретиться. Людей здесь было немного, и соседние столики пустовали, поэтому им не было нужды тщательно выбирать слова или общаться при помощи какого‑нибудь кода.

Остер указал на щедрую порцию торта с шоколадным кремом, который принялся уничтожать Адам. — Ты правда можешь чувствовать его вкус?

— На все сто.

— И он совсем не изменился?

Адам не собирался подстраховывать свои слова софизмами о принципиальной невозможности сравнения квалиа и воспоминаний. — Ни капли. — Он указал большим пальцем в сторону трех столиков, расположенных позади него. — Я не глядя могу сказать, что там едят бекон. И мне кажется очевидным, что с моим слухом и зрением все в порядке, даже если моя память на лица оставляет желать лучшего.

— Значит, остается только…

— Каждый волосок на медвежьей шкуре.

«— Летишь вечером в ощущалку, Генри? — спросил помощник Предопределителя. — Я слышал, сегодня в «Альгамбре» первоклассная новая лента. Там любовная сцена есть на медвежьей шкуре, говорят, изумительная. Воспроизведен каждый медвежий волосок. Потрясающие осязательные эффекты» (пер. О. Сороки) [79], — заверил его Адам.

Остер замешкался. — Никто не запрещает задавать больше трех вопросов, — сказал Адам. — Мы можем заниматься этим весь день, если захочешь.

— У тебя много общего с остальными? — спросил Остер.

— С другими серыми выгрузками? Нет. Раньше мы знакомы не были, так что у них нет причин выходить со мной на связь.

Остер удивился. — Я бы решил, что вы все будете действовать заодно. Пытаться улучшить ситуацию на правовом фронте.

— Пожалуй, так и следовало бы поступить. Но даже если в мире существует тайная группа бессмертных, пытающихся вернуть себе гражданские права, меня в их внутренний круг еще не пригласили.

Адам ждал, пока Остер задумчиво размешивал свой кофе. — Думаю, на этом все, — решил он.

— Ладно. Слушай, извини, что я повел себя грубо на похоронах, — сказал Адам. — Я старался не привлекать к себе внимание; меня беспокоило, как на это могут отреагировать люди.

— Не бери в голову.

— Так ты знал меня в Нью‑Йорке? — Адам не собирался говорить в третьем лице; от этого разговор бы стал выглядеть чересчур нелепо. И раз уж он пришел сюда с претензией на эти воспоминания, как на свои собственные, дистанцироваться от них ему хотелось меньше всего.

— Да.

— Мы вели какие‑то дела или были друзьями? — Ему удалось выяснить лишь, что Остер написал сценарии для пары независимых фильмов. Не было никаких записей, свидетельствующих о том, что они вдвоем работали над одним проектом; официально их число Бэйкона[80] равнялось трем, так что к Остеру Адам имел отношение не больше, чем к Анджелине Джоли.

— И то, и другое, я надеюсь. — Немного подумав, Остер с раздражением отрекся от сказанного. — Нет, мы были друзьями. Прости, сложно удержаться от негодования, когда о тебе забывают — пусть даже и ненамеренно.

Адам пытался оценить, насколько глубоко его задело это оскорбление. — Мы были влюблены?

Остер чуть не захлебнулся своим кофе. — Боже мой, нет конечно! Я всегда был натуралом, а когда мы познакомились, ты уже встречался с Карлосом. — Он неожиданно нахмурился. — Ты ведь ему не изменял, а? — В его голосе звучало, скорее, недоверие, чем укоризна.

— Нет, насколько мне известно. — По пути в Гардину Адама мучил вопрос, мог ли старик попытаться заретушировать одну из своих измен. Такой поступок стал бы довольно необычной формой самовлюбленности, лицемерия или какого‑нибудь другого прегрешения, для которого еще не придумали название, но даже его простить было бы проще, чем намеренную попытку навредить своему преемнику.

— Мы познакомились в районе две тысячи десятого, — продолжал Остер. — Когда я в первый раз обратился к тебе насчет экранизации «Скорбных земель».

— Ясно.

— Ты ведь помнишь «Скорбные земли», да?

— Мой второй роман, — ответил Адам. — Какое‑то мгновение он не мог вспомнить ничего другого, но затем добавил, — Страну охватывает эпидемия самоубийств, которые, на первый взгляд, никак не связаны друг с другом и поражают людей вне зависимости от их демографических особенностей.

— Звучит, как версия, вышедшая из‑под пера какого‑нибудь критика, — поддразнивая его, заметил Остер. — Шесть лет я пытался добиться результата, периодически отвлекаясь на другие дела.

Адам порылся в своих воспоминаниях, пытаясь отыскать хоть какой‑то намек на эти события, которые вполне могли уйти на глубину за давностью лет, но ничего не обнаружил. — Так мне стоит тебя поблагодарить или, наоборот, извиниться? Задал я тебе жару со сценарием?

— Отнюдь. Время от времени я показывал тебе свои черновики, и если у тебя появлялось твердое мнение, ты всегда давал мне знать, но никогда не переходил черту.

— У самой книги дела шли хуже, — вспомнил Адам.

Остер не стал спорить. — Даже издатели перестали использовать фразу «затяжной культовый хит», хотя студия бы наверняка упомянула об этом в пресс‑релизе, если бы экранизация увидела свет.

Адам задумался. — А помимо этого что‑то происходило? — В то десятилетие старик почти ничего не опубликовал; лишь несколько мелочей в журналах. Продажи его книги сошли на нет, и он брался за всякую странную работу, чтобы свести концы с концами. Но тогда, по крайней мере, у него еще оставались бесценные возможности вроде услуг парковщика. — Мы часто общались? Я что‑нибудь тебе рассказывал?

Остер изучил его внимательным взглядом. — Ты ведь пришел не для того, чтобы загладить вину после разговора на похоронах, да? Ты потерял нечто, что, на твой взгляд, может оказаться важным, и теперь решил разыграть Дэшилла Хэммета[81] по отношению к самому себе.

— Так и есть, — признался Адам.

Остер пожал плечами. — Ладно, почему бы и нет? В «Сердце ангела»[82] сработало на ура. — Он ненадолго задумался. — Когда мы не обсуждали «Скорбные земли», ты говорил либо о проблемах с деньгами, либо о Карлосе.

— А что конкретно о Карлосе?

— О его проблемах с деньгами.

Адам рассмеялся. — Извини. Собеседник из меня, похоже, был херовый.

— Кажется, Карлос работал на трех или четырех работах, с минимальной зарплатой, а ты работал на двух и оставлял несколько часов в неделю, чтобы писать. Я помню, как ты продал один рассказ журналу «Нью‑йоркер», но празднование прошло без особого энтузиазма, поскольку весь гонорар моментально ушел на оплату долгов.

— Долгов? — Адам не помнил, что дела шли настолько плохо. — Я пытался одолжить у тебя денег?

— Ты бы не сделал такую глупость, потому что знал, что у меня с деньгами было немногим лучше. Когда мы уже собирались бросить это дело, я получил на развитие двадцать штук — предполагалось, что за год я должен слепить из «Скорбных земель» нечто, на что могли бы раскошелиться Сандэнс или AMC[83] — и поверь мне, все эти деньги ушли на съем жилья и продукты.

— А что же мне досталось? — с напускной завистью спросил Адам.

— Две штуки, за опцион. Думаю, если бы дело дошло до пилота, ты бы получил двадцатку, а если бы студия заказала сериал — то и все сорок. — Остер улыбнулся. — Возможно, сейчас тебе это покажется мелочью, но на тот момент это было бы все равно что небо и земля — особенно для сестры Карлоса.

— Да, временами она бывала довольно упертой, — вздохнул Адам. Лицо Остера стало безжизненным, будто Адам только что оклеветал женщину, которую все остальные считали достойной причисления к лику блаженных. — Что я такого сказал?

— Ты даже этого не помнишь?

— Не помню чего?

— Она умирала от рака! Куда по‑твоему девались все деньги? Думаешь, вы с Карлосом жили в Ритце или спускали все на дозу?

— Ясно. — Ничего подобного память Адама не сохранила. Он знал, что Аделина умерла задолго до Карлоса, но никогда не пытался вспомнить подробности ее смерти. — Значит, мы с Карлосом работали по восемьдесят часов в неделю, чтобы оплатить счета за ее лечение…, а я скулил и жаловался тебе, будто от этого волшебные голливудские деньги чуть быстрее свалились бы мне в руки?

— Ты преувеличиваешь, — ответил Остер. — Тебе нужно было кому‑то выговориться, а я был достаточно далек от ваших проблем, чтобы ими тяготиться. Я мог посочувствовать, а потом просто уйти.

Адам задумался. — Ты не знаешь, я когда‑нибудь отыгрывался за это на Карлосе?

— Мне ты о об этом не говорил. Думаешь, если бы это было правдой, вы бы остались вместе?

— Не знаю, — онемело ответил Адам. Возможно, именно в этом и заключалась суть тех самых окклюзий? Когда их взаимоотношения подверглись испытанию, старик cдался, и его настолько замучила совесть, что он попытался стереть все упоминания об этом событии? Как бы он ни поступил, Карлос в итоге его простил, но это, возможно, лишь обострило боль, которую он испытывал от осознания собственной слабости.

— Значит, я его не бросил? — спросил он. — Не оставил Аделину в беде, не сказал Карлосу, чтобы тот катился на хер и платил за все сам?

— Нет, если только ты не соврал мне, чтобы сохранить лицо, — ответил Остер. — Как только у тебя появлялся лишний доллар, ты отдавал его Аделине, вплоть до самой ее смерти — вот что я слышал. Как раз здесь те самые сорок штук и могли бы сыграть решающую роль — дать ей больше времени или даже спасти жизнь. Я так и не узнал деталей медицинской логистики, но когда случился инцидент с Колманом, вы оба оказались на грани нервного срыва.

— И что это за «инцидент с Колманом»? — устало спросил Адам, отодвигая полупустую тарелку в сторону.

Остер, словно извиняясь, кивнул. — Я как раз к этому вел. В Сандэнсе всерьез заинтересовались «Скорбными землями», но затем до них дошла информация о неком британце по имени Нейтан Колман, который продал Нетфликсу историю, в общем… об охватившей страну эпидемии самоубийств, которые, на первый взгляд не связаны друг с другом, и поражают людей независимо от их демографических особенностей.

— И мы не подали иск и не пустили этого бесстыжего мудака по миру?

Остер фыркнул. — И откуда бы взялись эти «мы» с деньгами на адвокатов? Продюсерская компания, выступавшая держателем опциона, провела анализ рентабельности и решила вовремя свернуть невыгодный проект; двадцать две тысячи были выброшены на ветер, но с другой стороны, у них же не очередную «Игру престолов» увели из‑под носа. Нам ничего не оставалось, кроме как смириться, и довольствоваться теми моментами утешения, когда один из фанатов «Скорбных земель» постил язвительный комментарий в каком‑нибудь мутном чат‑руме.

Пылавшее внутри Адама чувство ярости нисколько не угасло, но по трезвому размышлению такой исход мало чем отличался от его ожиданий.

— Впоследствии я, понятное дело, снова стал верить в карму, — загадочным тоном добавил Остер.

— Я опять запутался. — Успехи старика, после того, как ему удалось потеснить всех посредников и плагиаторов, наверняка стали бальзамом для его измученной души — однако сетевой профиль Остера указывал на то, что третий акт[84] его жизни не принес особой прибыли.

— Прежде, чем студия закончила съемки второго сезона, в дом Колмана вломился грабитель и статуэткой раскроил ему череп.

— Эмми?

— Нет, просто BAFTA[85].

Адам изо всех сил старался не показывать улыбки. — Мы поддерживали связь после того, как «Скорбные земли» потерпели неудачу?

— Не особенно, — ответил Остер. — Я переехал сюда намного позже тебя; пять лет я потратил в тщетных попытках пробиться на Бродвей, чтобы в итоге просто поступиться своей гордостью и смириться с ролью сценариста‑консультанта. А ты к тому моменту достиг таких высот, что мне уже было неловко заявляться к тебе с просьбой о работе.

Адаму стало по‑настоящему совестно. — Тебе стоило прийти. Я был перед тобой в долгу.

Остер покачал головой. — Я не жил на улице. И устроился здесь довольно‑таки неплохо. Я не могу позволить себе то, что есть у тебя… — Он указал на нетленный корпус Адама. — Но с другой стороны, я не уверен, что смог бы справиться с лакунами.

Адам вызвал машину. Остер настоял на раздельном счете.

Промчавшаяся с грохотом официантская тележка принялась убирать со стола. — Я рад, что помог тебе восполнить пробелы, — сказал Остер, — но ко всем моим ответам, пожалуй, стоит добавить одно предупреждение.

— И только сейчас об этом говоришь?

— Случай с Колманом. Не принимай его близко к сердцу.

— А с какой стати? — озадаченно спросил Адам. — Я не собираюсь судиться с его семьей за гроши, которые им до сих пор перепадают. — Вообще говоря, сам он не мог судиться ни с кем и ни по какому поводу, но важно было отношение.

— Хорошо. — Остер был готов закрыть эту тему, но Адаму теперь требовалось внести ясность.

— Насколько тяжело я воспринял это в первый раз?

Остер покрутил пальцем у виска. — Как будто у тебя в мозгах завелся хренов паразит. Он украл твой драгоценный роман и отнял жизнь у сестры твоего любимого человека. Он дал тебе пинка, когда у тебя ничего не было и лишил единственной надежды.

Теперь Адаму стало ясно, почему они потеряли друг с другом связь. Солидарность в тяжелые времена — это, конечно, хорошо, но такое всепоглощающее недовольство вскоре должно было приесться. Остеру тоже приходилось несладко, и он решил оставить прошлое позади.

— С тех пор прошло больше тридцати лет, — сказал в ответ Адам. — Теперь я другой человек.

— Разве того же нельзя сказать про всех нас?

Первой подъехала машина Остера. Адам проводил его взглядом, стоя у входа в закусочную: тот уверенно сидел за рулем, несмотря на то, что для управления машиной ему не пришлось бы даже пошевелить пальцем.

8

Адам сменил пункт назначения машины на центр Гардины. Он вышел у выстроившихся в ряд магазинов фастфуда и отправился на поиски публичного веб‑киоска. Сначала он переживал насчет того, как лучше расплатиться, не оставив после себя слишком очевидных следов, но затем обнаружил, что в этом муниципалитете доступ в сеть был таким же бесплатным, как вода в общественных фонтанах.

Среди фактов, касающихся индустрии развлечений, не осталось ни единой крупицы информации, которая бы не была увековечена интернетом. Ради съемок своего сериала Колман переехал из Лондона в Лос‑Анжелес; когда к нему вломился грабитель, он жил всего в нескольких милях к югу от того места, где сейчас находился дом Адама. Однако старик на тот момент проживал в Нью‑Йорке; воспоминания подсказывали Адаму, что Калифорнию он впервые посетил лишь на следующий год. На ноутбуке, который он начал раскапывать в поисках информации, были файлы, датировавшиеся 90‑ми годами, но они совершенно точно были скопированы с другой машины; сам по себе этот ноутбук никак не мог оказаться настолько старым, чтобы на нем сохранились удаленные письма с данными рейсов, забронированными тридцать лет тому назад — даже если старик по глупости не позаботился о том, чтобы хоть немного замести следы.

Адам отвернулся от покрытого щербинками проекционного экрана, подумав, не мог ли кто‑то из прохожих заглянуть ему через плечо. Он терял связь с реальностью. Целью окклюзий могло оказаться всего лишь чувство возмущения, от которого так и не смог избавиться старик: не сумев смириться со случившимся — даже после смерти Колмана, даже после того, как его собственная карьера пошла в гору, — он вполне мог пожелать избавить Адама от этого бессмысленного, выбродившего гнева.

Таково было самое простое объяснение. Мысль о том, что старик мог убить Колмана, по‑видимому, не приходила Остеру в голову — если, конечно, он не скрыл от Адама правду, — и если бы к нему наведывалась полиция, он бы наверняка упомянул об этом в разговоре. Если больше никто не считал старика причастным к убийству, был ли Адам вправе его обвинять — опираясь исключительно на форму и местоположение темной оспины утраченных воспоминаний, затерянных среди тридцати процентов, недоступных его мозгу?

Он снова повернулся к экрану, пытаясь придумать более показательную проверку своей гипотезы. Поток данных, передаваемых самой серой выгрузке, должен был находиться под защитой массивного файервола законов о неприкосновенности частной жизни, но конфиденциальность указаний, полученных техниками Лоудстоун, по мнению Адама, вызывала сомнения. Это означало, что даже если бы он нашел их в своем ноутбуке, такие данные едва ли бы можно использовать как основание для обвинений. Сформулировать запрос на стирание воспоминаний о том, что он вышиб Колману мозги, старик мог лишь одним способом — для этого ему пришлось бы вырезать все события, так или иначе связанные с этим деянием, на манер хирурга, который, вырезая раковую опухоль, решает пожертвовать как можно большим объемом ткани. С другой стороны, он мог отдать те же самые распоряжение только лишь затем, чтобы забыть как можно больше о том мрачном десятилетии — когда его нагрел Голливуд, когда Карлос оплакивал смерть женщины, заменившей ему мать, и когда он сам каким‑то чудом смог едва‑едва удержаться на плаву и дотянуть до 20‑х, когда ему удалось начать все заново.

Адам вышел из киоска. Остер предостерегал его от одержимости — а ведь сейчас он больше других подходил на роль друга. Если бы в этой индустрии люди постоянно проламывали череп всем, кто окажется у них на пути, то рано или поздно не осталось бы никого, кто мог бы встать во главе.

Он вызвал машину и отправился домой.

9

По просьбе Адама Садра неохотно разложила на полу три прочных контейнера и открыв их, продемонстрировала выложенные поролоном углубления с ремнями. Они напомнили Адаму чемоданы, в которых съемочная бригада старика хранила свое оборудование.

— Вы же не слетите с катушек?

— Ни в коем случае, — пообещал Адам. — Я просто хочу четко представлять, что со мной произойдет.

— Серьезно? Я даже своему стоматологу не разрешаю показывать мне видео с планом работы.

— Я верю, что в своем деле вы лучше любого стоматолога.

— Вы мне льстите. — Она указала на чемоданы с видом гордого фокусника и склонила голову в ожидании аплодисментов.

— Теперь у вас нет выбора, Эль Диссекто: как только все будет готово, вы просто обязаны сделать снимок.

— Надеюсь, ваш испанский лучше, чем вы пытаетесь показать.

— Я хотел произвести впечатление водевильного актера, а не восео[86]. — Адам сохранил воспоминания о том, как старик готовился к операции, но не мог с уверенностью сказать, способен ли он избавиться от ретроспективы выжившего и понять, насколько сильно того пугали шансы не проснуться.

Сандра мельком глянула на часы. — Больше никакого дурачества. Вам нужно раздеться и лечь на кровать, а затем вслух повторить кодовую фразу, четыре раза. Я подожду снаружи.

Сам Адам не беспокоился из‑за того, что она может увидеть его голым, пока он находится в сознании, но Сандру это могло поставить в неловкое положение. — Хорошо. — Как только она вышла, Адам перестал тянуть время; он быстро снял одежду и принялся повторять волшебные слова.

— Красная чечевица, желтая чечевица. Красная чечевица, желтая чечевица. Красная чечевица, желтая чечевица. — Его взгляд скользнул мимо вереницы контейнеров к инструментам Сандры; ему уже доводилось видеть их раньше, и там не было ни секачей, ни мачете, ни цепных пил. Лишь магнитные отвертки, с помощью которых можно было ослабить находящиеся внутри Адама болты, не нарушая целостности его кожи. Он лег на спину и вперился глазами в потолок. — Красная чечевица, желтая чечевица.

Потолок остался белым, но на нем выросли новые тени, вентиляционная решетка и осветительная арматура; текстура покрывала, на котором он лежал, из шелковистой стала как будто обшитой бисером. Адам повернул голову; одежда, которую снял, лежала рядом, аккуратно свернутая. Он быстро оделся, подошел к двери, разделявшей номера, и постучал.

Сандра открыла дверь. С того момента, как он видел ее в последний раз, она успела переодеться и выглядела совершенно измотанной. Его часы показывали 23:20 по местному времени — значит, дома сейчас было 21:20.

— Мне просто хотелось, чтобы вы знали, что я никуда не делся, — сказал он, указывая на свой череп.

Она улыбнулась. — Хорошо, Адам.

— Спасибо за помощь, — добавил он.

— Вы что, шутите? Мне платят целую уйму компенсаций и сверхурочных, и это при том, что перелет был не таким уж и долгим. Можете возвращаться сюда сколько захотите.

Он замешкался. — Вы ведь не сделали фото, да?

— Нет, — беззастенчиво ответила Сандра. — Это могло стоить мне работы; к тому же далеко не все правила компании писаны идиотами.

— Ну ладно. Тогда не буду отрывать вас от сна. Увидимся утром.

— Ага.

Адам пролежал в сознании целый час, прежде чем смог заставить себя пробормотать кодовое слово, погружающее его в более мягкую форму сна. Если бы он захотел, Лоудстоун могли бы предоставить ему вполне удовлетворительную симуляцию всего путешествия — хотя им и пришлось бы немного сжульничать, чтобы замаскировать время, потраченное на передачу сознания Адама между их серверами и его телом. Однако для машины вроде него авиакомпании не признавали какого‑либо безопасного «режима полета», даже если он был разобран на части и заперт внутри трех раздельных ящиков. Выбранный им способ восприятия путешествия был самым честным решением — резкая смена кадра и тринадцать часов в забытьи.

Утром Сандра договорилась об организованной экскурсии по достопримечательностям Сан‑Сальвадора. Страховая компания ее работодателя беспокоилась не столько об Адаме, сколько о безопасности самой Сандры, к тому же им в любом случае пришлось бы неловко, если бы она всюду ходила за ним со своими инструментами.

— Просто держите лицензию при себе, — предупредила она его перед уходом. — Чтобы ее получить, мне пришлось заполнить больше форм, чем потребовалось бы для согласования маршрута беспилотника, которому предстоит дважды обогнуть Землю, так что если вы ее потеряете, я не стану вызволять вас со свалки.

— И кто же меня туда отправит? — Адам развел руки в стороны и посмотрел на свое тело. — Хотите сказать, я кукла Кен? — Он поднес руку к лицу и осмотрел ее критическим взглядом, но морщинки на коже, окружавшей локоть, выглядели совсем как настоящие.

— Нет, но, во‑первых, вы разговариваете, как иностранец, а во‑вторых, у вас нет паспорта. Так что просто… не влипайте в неприятности.

— Да, мэм.

Старик посещал этот город лишь однажды, а поскольку Карлос со скоростью рикошетной пули таскал его между ночным рестораном, любимым местом из детства и домом какого‑то родственника, он даже не пытался самостоятельно искать дорогу. И все же Адам был разочарован, узнав, что Беатрис переехала в совершенно другую часть города; стало быть, по пути ему не встретится ни одной подсказки, ни одной зацепки, которая могла бы воскресить в его памяти другие события того времени.

Колония Лайко находилась в получасе езды от гостиницы. На улице было больше автономных машин, чем в воспоминаниях Адама, но хватало и электрических скутеров, которые, перемежаясь между ними, не давали движению на дорогах стать точной копией жутковатых пульсаций Лос‑Анжелеса.

Машина остановилась у новенького на вид многоэтажного дома. Войдя в прихожую вестибюля, Адам обнаружил домофон.

— Беатрис, это Адам.

— Рада тебя видеть! Заходи.

Он прошел через двустворчатые двери и поднялся по лестнице, преодолев четыре пролета; его форму это бы не улучшило, но старые привычки так просто не сдаются. Когда Беатрис открыла дверь, Адам был готов к тому, что один его вид заставит женщину отшатнуться, но она просто вышла на площадку и обняла его. Возможно, вид богатого калифорнийца, который выглядел моложе своих лет, перестал кого‑либо шокировать еще до ее рождения.

Она провела его в дом, на мгновение лишившись дара речи — вероятно, из‑за настойчивого желания спросить, как прошел перелет, или поинтересоваться насчет его здоровья. Наконец, она остановилась на вопросе «Как твои дела?».

По‑английски она говорила несравненно лучше, чем он по‑испански, поэтому Адам не стал и пытаться. — Неплохо, — ответил он. — У меня сейчас перерыв в работе, и я подумал, что просто обязан тебя проведать. — В последний раз они виделись на похоронах Карлоса.

Проводив Адама в гостиную и указав на стул, она принесла кофейник и поднос с выпечкой. Карлосу так и не хватило смелости признаться Аделине в своей ориентации, но Беатрис знала его секрет задолго до смерти матери. Адам не знал, какие подробности из жизни старика он мог ей поведать, но уже успел перебрать всех, кто знал его лично и был готов поделиться информацией, а Беатрис ответила на его письма с такой теплотой, что желание восстановить их отношения ради них же самих не вызывала у него не единого угрызения совести.

— Как дети? — спросил он.

Повернувшись, Беатрис с гордостью указала на снимки, выстроившиеся в ряд на стоявшей позади нее книжной полке. — Это Пилар на выпускном в прошлом году; полгода назад она устроилась на работу в больнице. Родриго сейчас на последнем курсе инженерного.

Адам улыбнулся. — Карлос бы сейчас был на седьмом небе.

— Само собой, — согласилась Беатрис. — Мы его постоянно дразнили, когда он решил податься в актеры, но сердцем он всегда был с нами. С тобой и с нами.

Внимательно оглядев фотографии, Адам заметил одетого в костюм Карлоса, — на тот момент ему было тридцать с чем‑то лет — рядом с гораздо более молодой женщиной в свадебном платье.

— Это ведь ты, да? — он указал на снимок.

— Да.

— Прости, что меня не было. — Он не помнил, как Карлос отлучался на свадьбу, но это, скорее всего, произошло за год‑два до их переезда в Лос‑Анжелес.

Беатрис с досадой воскликнула. — Мы бы были тебе рады, Адам, но я знала, насколько тяжело тебе тогда пришлось. Мы все знали, что ты сделал для моей матери.

Недостаточно, чтобы спасти ей жизнь, подумал Адам, но говорить это сейчас было бы жестоко и бессмысленно. А он надеялся, что Карло избавил детей своих сестры от токсичной болтовни старика о упущенном куше.

У Беатрис были свои представления об ошибках, требовавших исправления. — Конечно, сама она об этом не знала. Она знала, что его поддерживал какой‑то друг, но Карлосу пришлось притвориться, будто ты богат, будто ты одалживал ему деньги, и тебе это ничего не стоит. Ему стоило сказать ей правду. Если бы она воспринимала тебя как часть своей семьи, то не отказалась бы от твоей помощи.

Адам стесненно кивнул, не зная наверняка, насколько любезно или, наоборот, неучтиво, вел себя старик, раз за разом отдавая деньги женщине, которая не имела понятия, кто он такой. — С тех пор много воды утекло. Мне просто хотелось встретиться с твоими детьми и узнать, что у вас нового.

— А. — Беатрис состроила гримасу извинения. — Должна предупредить, что Родриго пригласил на обед своего парня.

— Не вижу проблемы. — Какой двадцатилетний инженер не захотел бы похвастаться роботом, копирующим любовника его Великого Дядюшки‑Кинозвезды, да еще и так, чтобы об этом узнало как можно больше людей?

Когда Адам вернулся в гостиницу, дело уже близилось к вечеру. Он отправил сообщение Сандре, которая ответила, что отлично проводит время в баре в центре города, и что он может составить ей компанию, если захочет. Адам отказался и лег на кровать. Обед, который он разделил с семьей Беатрис, был самым нормальным из всего, что произошло с ним с момента воплощения. Он едва не убедил себя в том, что здесь ему нашлось место — что он мог каким‑то образом стать частью этой семьи и выжить, благодаря одной только их привязанности, как если бы гостеприимство и добродушное любопытство, с которыми его встретили сегодня, можно было выдаивать до скончания веков.

Когда ореол взятого взаймы домашнего уюта померк, багаж прошлого напомнил о себе снова. Адам был вынужден снова и снова пытаться собирать разрозненные детали головоломки по мере их обнаружения. Он достал ноутбук и просмотрел архивные сообщения соцсетей в попытке выяснить, на какую дате приходилась свадьба Беатрис. Фотографии зачастую именовались невпопад или использовались ботами для совершенно непредсказуемых целей, поэтому даже имея как будто бы независимые подтверждения от четырех разных гостей, он не был до конца уверен в результате и, заплатив небольшую пошлину, воспользовался доступом к данным государственного учета Сальвадора.

Беатрис вышла замуж 4 марта 2018 года. Адаму не нужно было открывать электронную таблицу, в которой он пытался восстановить вырезанные из памяти события своей жизни, чтобы понять, что охватывающий эту дату период времени будет весьма скуп на комментарии, за исключением одной записи. 10 марта того же года Нейтан Колман был насмерть забит грабителем, проникшим в его дом.

Отправляясь на свадьбу своей племянницы, Карлос бы вряд ли вернулся домой на следующий же день; семейство рассчитывало бы на то, что пробудет у них хотя бы пару недель. Старик наверняка остался в Нью‑Йорке в полном одиночестве, и следить за его похождениями было некому. Возможно, ему даже хватило времени, чтобы пересечь всю страну и вернуться на автобусе, оплачивая все расходы наличными, разбивая путь на короткие отрезки и пользуясь время от времени автостопом, чтобы как можно сильнее затуманить картину путешествия в целом.

Даты, разумеется, ничего не доказывали. Если бы Адам выступал в качестве присяжного на суде, рассматривающем дело с настолько хлипкими уликами, он бы поднял обвинителей на смех. Таких же доказательных стандартов в его понимании придерживался и сам старик.

С другой стороны, на суде старик вполне мог выйти на свидетельскую трибуну и объяснить, что именно он пытался скрыть ценой таких неимоверных усилий.

Рейс в Лос‑Анжелес был назначен только на шесть вечера, но Сандра так мучилась от похмелья, что не смогла выйти из гостиницы, а у Адама не было никаких планов. Так что они расположились в его комнате, проводя время за просмотром фильмов и заказывая еду в местной кухне, пока Адам набирался смелости, чтобы задать ей вопрос, не дававший ему уснуть всю ночь.

— Вы можете раздобыть для меня спецификации моих адресных окклюзий? — Адам решил дождаться ее ответа, прежде чем осмелиться упомянуть об оплате. Если подобная просьба была оскорбительна сама по себе, предложение взятки лишь усугубило бы его проступок.

— Нет, — ответила она с таким же невозмутимым видом, как будто он поинтересовался вслух, может ли обслуживание номера включать в себя шиацу‑массаж. — Эта хрень под надежным замком. После вчерашнего вечера мне потребуется целый день, чтобы объяснить суть гомоморфного шифрования, так что вам придется поверить мне на слово: никто из ныне живущих не сможет ответить на этот вопрос, даже если бы захотел.

— Но я же восстановил на его ноутбуке счета, в которых все это упоминалось, — возразил Адам. — Прости‑прощай гребаный Фор‑Нокс.

Сандра покачала головой. — Это говорит о том, что он проявил небрежность — и мне, пожалуй, следует связаться с кем‑нибудь из ответственных за составление отчетности, чтобы они пересмотрели наименования позиций в бухгалтерском балансе — но когда дело дошло до проработки деталей, Лоудстоун наверняка проследили за ним со всей тщательностью. Больше этой информации не существует, если, конечно, он не занес ее в свой личный дневник.

Адам не сомневался в правдивости ее слов. — Мне нужно кое‑что узнать, — просто сказал он. — Скорее всего, он искренне верил в то, что без этих воспоминаний мне будет лучше — но если бы старик прожил достаточно долго, чтобы мне удалось спросить об этом лично, я вполне мог бы и передумать — в этом я уверен.

Сандра поставила фильм на паузу. — Идеальная программа — большая редкость, особенно если она решает задачу подобной сложности. Если нам не удастся собрать все, что мы хотим…

— Значит заблокировать то, что хотим, мы тоже не сможем, — заключил Адам. — Что, вероятно, указано мелким шрифтом где‑то в его контракте, но я уже несколько месяцев истязаю свой мозг и до сих пор не нашел ни единого камня, который бы пробил дыру в этом в решете.

— А что, если камни попали внутрь по кусочкам, но восстановить их все‑таки можно?

Ее слова поставили Адама в тупик. — Вы предлагаете мне пройти терапию по восстановлению подавленных воспоминаний?

— Нет, но я могла бы раздобыть для вас бета‑копию Сшивателя.

— Сшивателя?

— Это новый слой, который рано или поздно будут предлагать каждому клиенту, — объяснила Сандра. — Современные методы копирования таковы, что любой серой выгрузке неизбежно передается определенное количество скрытой информации, не имеющей легко доступной формы — тысячи крошечных проблесков воспоминаний, которые не были переданы как единое целое, но которые, тем не менее, можно описать в подробностях, если собрать все частичные образы вместе.

— Другими словами, эта программа могла бы восстановить порванную в клочки страницу блокнота, на котором все еще сохранился отпечаток текста с недостающего листа?

— Для обладателя цифровых мозгов вы на редкость старомодны, — заметила Сандра.

Адам оставил всякие попытки прийти с ней к согласию по поводу метафор. — Она сообщит мне то, что я хочу узнать?

— Ни имею понятия, — ответила без обиняков Сандра. — Если предоставить ей фрагменты, содержащие неявную информацию — а таких наверняка наберется не одна тысяча — она сможет выявить неизвестную заранее долю их ассоциаций и даст вам возможность проследить возникшие между ними связи. Но я не знаю, хватит ли этого, чтобы сообщить вам нечто большее, чем цвет свитера, который был на вашей матери в ваш первый школьный день.

— Ясно.

Сандра вернулась к просмотру фильма. — Вам действительно стоило присоединиться ко мне в баре вчерашним вечером, — добавила она. — Я сказала, что у меня есть приятель, который может перепить любого сальвадорца, и меня чуть ли не на коленях стали упрашивать, чтобы я дала сделать против него ставку.

— Да вы просто ненормальная, — с упреком сказал Адам. — Может быть, в другой раз.

10

Снова став единым целым в Калифорнии, Адам не спеша поразмыслил над тем, стоит ли ему предпринять последнюю, алгоритмическую попытку пробиться сквозь завесу воспоминаний. Если старик и правда был убийцей, какую выгоду принесет ему это знание? У Адама не было намерений «сознаваться» в преступлении властям и надеяться на то, что решение, которое, рано или поздно может изрыгнуть суд, сложится в его пользу. Он не был человеком, и его нельзя было подвергнуть наказанию или преследовать в судебном порядке; суд, однако же, мог обязать Лоудстоун удалить все копии его программного обеспечения и распорядиться, чтобы городские власти бросили его тело под гидравлический пресс рядом с непригодными для езды машинами и непригодными для полетов беспилотниками.

Но даже если бы ему не грозил риск наказания, Адам все равно сомневался, что родственникам Колмана пойдет на пользу знание о том, что за пошедшим наперекосяк ограблением в действительности скрывалось предумышленное нападение из засады. Ему, конечно, не следовало судить о том, какой расклад лучше всего отвечает их интересах, но факт оставался фактом: решение оставалось за ним, и несмотря на весь ужас, который в нем вызывал сам поступок и причиненный вред, сочувствие к выжившим безоговорочно склоняло его в сторону молчания.

Так что если он на это и решится, то только ради самого себя. Ради облегчения, которое принесет знание того факта, что старик был всего лишь тщеславным неврастеником, склонным к самомифологизаторству и пытавшимся оставить после себя режиссерскую версию собственной жизни… или же ради стимула порвать с ним всякую связь, испепелить его наследие всеми доступными способами и зажить собственной жизнью.

Адам попросил Сандру встретиться с ним в закусочной «У Цезаря». Он подложил на ее стул небольшой конверт с деньгами, а она незаметно положила ему в руку карту памяти.

— И что мне с этим делать?

— Если вы не видите все свои порты в зеркале ванной, это еще не значит, что их нет. — Она написала на салфетке несколько слов и передала ее Адаму; фраза звучала как «Бармаглот», но выглядела так, будто ее с ошибками застенографировал человек, которому попались не самые лучшие наркотики. — Четыре раза — и вы сможете открыть панель на своей шее, не погружаясь в сон.

— Зачем вообще нужна такая команда?

— Вы даже не представляете, сколько в вас припрятано пасхалок.

— А что потом?

— Подключите ее, и она сделает все остальное за вас. Вы не будете парализованы, не потеряете сознание. Но для наилучшего результата вам стоит лечь в темноте и закрыть глаза. Когда закончите, просто извлеките карту памяти из разъема. Установка кожной панели на прежнее место может занять пару минут, но как только вы услышите щелчок, стык снова станет водонепроницаемым. — Она помедлила. — Если щелчка у вас так и не получится, попробуйте протереть края панели и отверстия чистой замшей. Только, пожалуйста, не смазывайте ничего машинным маслом; это не поможет.

— Я это учту.

Стоя в ванной, Адам произнес записанное на салфетке заклинание, отчасти ожидая, что как только с губ слетит последний слог, его место в зеркале займет какое‑нибудь приведение со злобной ухмылкой на лице. Но вместо этого он услышал только легкий хлопок, с которым панель на его шее, изогнувшись, отделилась от тела. Он успел поймать ее до того, как она упала на пол, и положил на квадратный кусочек чистого бумажного полотенца.

Заглянуть внутрь открывшегося проема было непросто — к тому же Адам не был до конца уверен, что ему этого хочется, — но ему легко удалось найти порт наощупь. Он вошел в спальню, взял с прикроватного столика карту памяти, лег на кровать и пригасил свет. Часть его ощущала себя неблагодарным сыном, посягнувшим на неприкосновенность частной жизни старика, но если тот хотел унести свои секреты в могилу, то ему стоило прихватить с собой и все остальное дерьмо.

Адам вставил карту памяти в предназначавшийся для нее разъем.

Сначала как будто ничего не произошло, но когда он закрыл глаза, то увидел самого себя, стоящего на коленях у края кровати в комнате дальше по коридору — он безутешно рыдал, прижав покрывало к лицу. Адам вздрогнул; он будто снова оказался внутри серверов, будто снова погрузился в нескончаемый сон серой выгрузки. Когда он последовал за путеводной нитью во тьму, долгое время его спутником была лишь боль утраты, но затем, повернув, он случайно наткнулся на похороны Карлоса, безудержно пышные в своем торжестве; седовласые нью‑йоркские друзья и дюжина его родственников толпились на церемонии, хрипло заглушая голоса руководителей студии и освещая папарацци синхронными фотовспышками.

Подойдя ко гробу, Адам понял, что стоит у больничной койки, обхватив обеими руками одну из тех грубых, знакомых ладоней.

— Все в порядке, — настойчиво возразил Карлос. — В его глазах не было ни единого намека на страх. — Ты должен оставаться сильным — это все, что мне нужно.

— Я постараюсь.

Адам попятился в темноту и упал на съемочную площадку. Он считал, что предлагать новичку даже такую незначительную роль значит проявить опасную снисходительность, но Карлос поклялся, что не станет обижаться, если первая и единственная сцена с его участием окажется на полу монтажной. Ему просто был нужен шанс понять — так или иначе, — способен он ли справиться с этой задачей.

— Вы должны пройти с нами, мэм, — сказал детектив № 2, который затем взял Джемму Фримэн за ее дрожащую руку и увел прочь.

В видеомонтажной Адам в открытую сказал Синтии: «Если я выставляю себя дураком, просто скажи».

— Это не так, — ответила она. — Он довольно харизматичен. Лир из него не выйдет, но если он сумеет вжиться в роль и заучить слова…

Адам ощутил внезапное беспокойство, будто они испытывали судьбу, прося слишком многого. Они вместе вознеслись на орбиту; достичь этого по одиночке ни один из них бы не смог.

В день своего прибытия они уговорили совершенно незнакомого человека прорваться через ограждение и подняться вместе с ними на холм Маунт Ли, чтобы сфотографировать друг друга под знаком Голливуда. Адам чувствовал запах сока, оставшийся на его руках после того, как они продрались через листву.

— Запомни этого парня, — с гордостью сказал своему подельнику Карлос. — Он станет очередным открытием. Они уже купили у него сценарий.

— Для пилотной серии, — пояснил Адам. — Только для пилотной серии.

Поднявшись над холмами и увидев, как день сменился ночью, он стал ждать разоблачительного ощущения дежавю, доказывающего, что он бывал в этом городе и раньше. Но все воспоминания, всплывшие в его сознании, были почерпнуты в фильмах: Секреты Лос ‑Анжелеса, Малхолланд Драйв.

Он полетел на восток, воспарив над городскими огнями и почерневшими пустынями, и снова оказался в нью‑йоркской квартире, увидев самого себя, сгорбившегося перед компьютером, пропахшего едким запахом пота и пытающегося заглушить голос Карлоса, который в этот момент торгуется с потенциальной покупательницей их кондиционера. Вперившись недовольным взглядом в монитор, они принялся удалять диалог, заменяя его по мере возможности режиссерскими указаниями.

Она обхватывает его окровавленный кулак обеими руками, чувствуя потрясение и тошноту от содеянного, но в то же время понимает…

Экран погас. Ноутбук должен был продолжить работу и после отключения электричества, но от аккумулятора уже несколько месяцев не было никакого толка. Адам взял ручку и стал писать на бумаге: Она понимает, что сама толкнула его на это — пусть и ненамеренно, но все же взяв на себя часть вины.

Он перестал писать и смял бумагу в комок. Перед его глазами струились блики красного света; ему казалось, будто он застал себя за попыткой вскочить на движущийся поезд. Но разве у него был выбор? Этот поезд нельзя было ни остановить, ни повернуть вспять, ни направить по верному пути. Адаму оставалось лишь найти способ прокатиться на нем, иначе он просто уничтожит их обоих.

Карлос позвал Адама, чтобы тот помог ему спустить кондиционер по лестнице. Каждый раз, останавливаясь передохнуть на потемневшей лестничной площадке, они втроем заливались хохотом.

Когда женщина уехала, они остались стоять на улице, дожидаясь, пока легкий ветерок не избавит их от влажного воздуха. Карлос положил руку на затылок Адама. — Ты точно будешь в порядке?

— Нам этот мусор ни к чему, — ответил Адам.

— Я просто хотел, чтобы тебе жилось немного спокойнее, — чуть помолчав, добавил Карлос.

Вытащив карту памяти и закрыв рану, Адам направился в комнату старика и лег на кровать в темноте. Матрас под ним казался невероятно знакомым, а серые очертания комнаты выглядели именно так, как должны были, будто он лежал здесь уже тысячу раз. Именно в этой постели он отчаянно пытался проснуться с самого начала.

Так или иначе, их поступок был взаимным. Чтобы это признать, ему не требовались оправдания. Сдать Карлоса, подписать ему смертный приговор было просто немыслимо — и тот факт, что по закону старик в таком случае был бы признан невиновным, лишь усугублял нежелание Адама злословить его память. По крайней мере, он проявил достаточно храбрости, чтобы подвергнуть себя риску на случай, если правда когда‑нибудь всплывет.

Он всматривался в комнатные тени, не в силах решить, был ли он всего лишь чутким наблюдателем, сопереживавшим старику, — или же самим стариком, повторяющим давным‑давно отрепетированные слова в свою защиту.

Насколько он был близок к тому, чтобы пересечь черту?

Возможно, теперь он, наконец‑то, был готов писать в том же самом темном местечке, где когда‑то писал и сам старик — и со временем превзойти свой оригинал, воплотив в жизнь его невообразимые амбиции.

Но лишь став тем, кем он не должен был стать по мнению старика. Лишь закатив тот же самый валун на головокружительную вершину безнаказанности, а затем снова и снова наблюдая, как он катится в бездну угрызений совести, безо всякой надежды на освобождение.

11

Адам ждал, пока сотрудники секонд‑хенда не заберут коробки, в которые он упаковал личные вещи старика. Когда они ушли, он запер дом, оставив ключ в прикрепленном к двери сейфе с комбинационным замком.

Джина была вне себя от ярости, когда он обратился напрямую к Райану и, застыдив того, заставил принять условия сделки — его семья могла забрать себе дом, но бо льшая часть денег старика передавалась больнице в Сальвадоре. Оставшихся средств должно было как раз хватить, чтобы поддерживать существование Адама — оплачивать его контракт на техобслуживание, обновлять лицензию, которая позволяла ему свободно перемещаться на публике, и пополнять незаслуженным довольствием карманы номинальных лиц, представлявших компании‑пустышки, единственной целью которых было владение им самим.

Он зашагал к воротам, катя за собой один‑единственный чемодан. За пределами убежища, которым для него была могила старика, он не сможет полагаться на защиту юридически признанной личности, но вряд ли станет первым человеком без документов, который попытается сфабриковать ее в этой стране.

Когда жизнь старика рассыпалась на части, он нашел способ превратить ее осколки в истории, которые имели значение для людей вроде него самого. Но жизнь Адама надломилась совершенно иначе, и миру потребуется время, чтобы его догнать. Может, через двадцать лет, а может, через сто, когда в Долине их станет достаточно, у Адама появятся слова, которые остальные будут готовы выслушать.

Перевод: Voyual

ЭТО НЕ ПУТЬ ДОМОЙ

Аннотация:

(This is Not the Way Home) — 2019 год.

Куда приведут попытки матери с маленькой дочкой выбраться с холодной и негостеприимной Луны и, будет ли это путь домой?

1

Когда Аиша заметила в окне Цзинъи, то на мгновение решила, что видит отражение в стекле. Облаченная до самой шеи в свой скафандр, с непокрытой головой и шлемом в руке, Цзинъи должна была стоять рядом с ней, повернувшись лицом в противоположную сторону, в направлении комнаты.

На деле же все было иначе.

Аиша упала на колени и заплакала. Именно Цзинъи не давала ей поддаться отчаянию. Именно Цзинъи придала их задумке черты реального плана и нашла в себе силы не сходить с намеченного пути. Но стоило ей оступиться, стоило самой поддаться сомнениям, как все попытки Аиши ее подбодрить, вдохнуть новую жизнь в их добродетельный круг, уже почти год не дававший им лишиться рассудка или отступиться от цели, оказались тщетными.

Она рыдала до тех пор, пока нахлынувшая печаль не ослабила хватку, дав ей достаточно времени, чтобы осознать стоявший перед ней выбор: отправиться во тьму вслед за Цзинъи или же сделать шаг назад, попытавшись обогнуть бездну по краю. Аиша поднялась на ноги и, вернувшись к колыбели, переложила Нури в слинг. Позволить обстоятельствам себя сокрушить — не вариант. Ни сейчас, ни когда‑либо еще. Дочка быстро уснула, и Аиша даже сумела надеть их общий скафандр, не потревожив детского сна. Затем она вышла наружу, чтобы собрать вещи в дорогу.

Прицеп с открытым лотком чем‑то напоминал машину, который она вполне могла нанять в свои студенческие годы в Данидине, чтобы перевезти немногочисленную мебель из одного съемного дома — который она делила вместе с соседями — в другой. Она не чуралась этих воспоминаний, и даже наоборот, представила себя вместе с Джанни, который улыбался и поддразнивал ее, пока она сама переживала о том, как уложить свои пожитки в прицеп. Подпорки легко умещались в него по длине, но ей не хотелось, чтобы они перекатывались по всему лотку. Обыскав мастерскую, она нашла несколько кабельных стяжек, после чего принялась терпеливо собирать их в связанные друг с другом пачки, который можно было закрепить в углах лотка.

Полотно, состоящее из блестящего кварцевого стекловолокна, на плетение которого у них с Цзинъи ушли последние четыре месяца, уже лежало свернутым; несмотря на компактную форму оно оставалось довольно громоздким — настолько, что полностью закрыло обзор, когда Аиша опустилась на корточки, чтобы его поднять. Вытянув салазки при помощи натяжного шнура, она перекатила на них сверток и, перетащила его с пола мастерской на реголит.

Аиша подняла глаза на полумесяц Земли; в этот самый момент Нури проснулась и начала плакать. — Тише, тише! — Она не могла погладить ее через скафандр, но все‑таки сумела прислонить дочь к своей груди; ухватившись за нее ртом, Нури прекратила хныкать и стала просто сосать, более или менее удовлетворенная своим положением. — Мы немного прокатимся, — объяснила Аиша. — Как ты на это смотришь?

Лицо Цзинъи было обращено на запад: именно туда, в погоне за Солнцем, они и собирались отправиться вместе. Аиша не считала необходимым предавать тело своей подруги земле; та, скорее всего, заблокировала сочленения скафандра, чтобы сохранить вертикальное положение, так что оказаться лежащей посреди лунного грунта в ее планы явно не входило.

Прекратив сосать, Нури недовольно захныкала и, испражнившись, наполнила воздух едким запахом экскрементов; в ее подгузниках, впрочем, магии было не больше, чем в аишиных, так что зловоние приходилось просто терпеть.

Закончив собирать вещи, Аиша накрыла содержимое прицепа брезентом и принялась затягивать ремешки.

Когда дело было сделано, она снова взглянула на Землю. Аиша всегда умела пользоваться ориентирами; чтобы найти дорогу домой, ей хватало одного взгляда на далекий шпиль. Отсюда ее дом был едва ли не ближе, чем из любой другой точки этого мира, и мысль о том, чтобы забраться в вездеход и ехать на нем практически до противоположного края Луны, казалась самоубийственно ошибочной. Насколько унизительным было бы оказаться в ситуации, когда спасатели, наконец‑то, прибывшие на базу спустя каких‑то двенадцать месяцев, станут ухахатываться над ней, нашептывая друг другу: «Она что, решила поехать на обратную сторону?»

Мемориальная статуя Цзинъи сохраняла прежнюю решимость. — Ладно, я буду придерживаться плана, — сказала ей Аиша. — И тебе стоило поступить так же.

2

— Медовый месяц на Фиджи! Спасибо! — Когда Аиша с благодарностью обняла своего отца, тот прервал ее брюзгливым замечанием. — В конверте есть еще кое‑что. Посмотри внимательнее.

Покраснев, Аиша сделала, как он просил, гадая про себя, не прилагалась ли к авиабилетам и гостиничной брони какая‑нибудь излишне щедрая сумма на карманные расходы. Однако не замеченный ею листок бумаги оказался еще одним билетом.

— Прежде, чем его покупать, я все обсудил с Джанни, — сообщил ей отец. Решение было благоразумным: приз в этой лотерее предназначался исключительно для пар, и если бы, выиграв, она обнаружила, что ее муж спасовал перед предстоящим путешествием, расстроены оказались бы оба. Лучше уж и вовсе не покупать билет.

Той ночью, лежа в постели с Джанни, Аиша доказывала, как мала вероятность их успеха. — Всего один шанс на сто тысяч, — задумчиво произнесла она. — При таком раскладе я бы скорее попала в программу подготовки астронавтов.

— Это только при условии, что ты подашь заявку.

— Ну, да. — Путешествие в космос было из разряда тех вещей, которые проще вообразить, когда тебе двенадцать, а не двадцать семь. Она была тронута тем, что отец не забыл о ее детских амбициях, хотя и отнесся к ним, похоже, с большей серьезностью, чем она сама. — И вообще, наши шансы считай что равны нулю. Приз отдадут какой‑нибудь китайской паре.

— С какой стати? То, что Америка и Китай не в ладах друг с другом, еще не означает, что компания станет вносить в черный список все остальные страны.

— Да, но ведь это маркетинговая уловка. «Медовый месяц на Луне!» На кого же еще направлять эту рекламу, если не на твой самый крупный рынок сбыта?

Джанни был озадачен. — Речь идет о лотерее с билетами по тысяче долларов каждый. Если компания решит нахимичить с результатами, то это уже не маркетинговая хитрость, а мошенничество.

А затем, несмотря на весь цинизм Аишы и тщательно сдерживаемые ею ожидания, компания устроила прямую трансляцию розыгрыша. Пять цифр, извлеченных из шипения реликтового излучения, определили победителя, и отделу маркетинга оставалось лишь с этим смириться.

Ее завороженные Луной девятилетние ученики подарили Аише самодельные открытки с пожеланием счастливого пути и самыми разными приписками, от на удивление конкретных пожеланий по поводу определенных разновидностей лунных минералов, до просьб сфотографировать на поверхности Луны разнообразные (приложенные к открытке) экшн‑фигурки. После прохождения медосмотра их с Джанни моментально доставили в пустыню Гоби, где катания на центрифуге и упражнения в скафандрах больше походили на съемки какого‑то псевдодокументального фильма, чем тренировку, которая действительно подготовит их к предстоящей роли «консервов в банке». Но Аиша, тем не менее, не вставала на пути компании с ее PR‑машиной, позволив последней протащить их по своему чудаковатому конвейеру до самой пусковой площадки.

— Это похоже на подготовку к операции, — решил Джанни, пока они, облачившись в комбинезоны, направлялись к машине, которая должна была доставить их непосредственно к Чанъэ‑20[87].

Пилот, которого звали Чжилинем, был удивлен такому сравнению. — Только если речь идет об операции на мозге, во время которой постоянно находишься в сознании.

— А вам когда‑нибудь бывает страшно? — спросила Аиша.

— В первый раз было, — признался он. — Для человека подобное начинание непривычно, так что ощущение неестественности более, чем логично. Но то же самое касается и всего, чем не занимались наши предки: водить машину, летать на самолете.

— Ходить по канату, натянутому между небоскребами, — пошутил Джанни. Аише захотелось его как следует пихнуть, но Чжилинь просто рассмеялся.

Охватывая взглядом пустынные серые равнины с высоты пусковой башни, Аиша радостно махала рукой, зная, что за ней будут наблюдать ее отец и ученики, но оказавшись пристегнутой к своему сиденью в тесной кабине, сжала руку Джанни и закрыла глаза.

— Все будет хорошо, — прошептал он.

Дожидаясь пуска двигателей, она с недоумением размышляла о том, что раньше вызывало в ней такое страстное желание покинуть Землю. Ей не нужно было испытывать трепет перед «бледно‑голубой точкой», чтобы осознать, насколько хрупким оазисом была ее родная планета. И если привить своим ученикам любовь к естественным наукам Аиша могла, лишь воспользовавшись столь вычурным трюком, она явно заслуживала звания худшего учителя за всю историю.

Когда ожидание подошло к концу, она услышала разверзнувшийся под ее ногами ад, неистовое пламя, сотрясшее все те хлипкие строения, которые отделяли ее тело от огненной стихии. Когда Джанни сжал ее руку, она представила, как они вдвоем улетают вдаль, кружась в воздухе подобно озарившему пустыню живому фейерверку.

Проходя подготовку на летном тренажере, она следила за имитацией полета ракеты по расположенному перед ней экрану — это помогало ей переводить каждый толчок и взрыв шума на язык стадий и отделяющихся ступеней; теперь же она удерживала себя от попыток толкования этих подсказок, боясь ошибиться и убедить себя в том, что худшее уже позади, когда на самом деле все только начиналось. Сила двигателей и тряска кабины отдавалась в ее зубах невиданной болью; это напоминало не операцию на мозге, а, скорее, работу какой‑то сумасшедшей бор‑машины.

А когда ей показалось, что все застыло и утихло, Аиша никак не могла довериться собственным ощущениям. Возможно, она просто потеряла чувствительность к этому натиску стимулов или же подавляла его, находясь в неком состоянии диссоциации.

— Аиша?

Она открыла глаза. Джанни самозабвенно смотрел на нее с сияющим лицом. Он достал из кармана ручку и отпустил ее; ручка поплыла в воздухе на манер какого‑то фокуса, спецэффекта в кино или банального наложения эффектов дополненной реальности в ее телефоне. Она тысячу раз смотрела «Космическую одиссею 2001», но увидеть нечто подобное в реальной жизни казалось просто невозможным.

— Мы теперь астронавты, — сказал он. — Разве это не круто?

3

Три дня спустя, когда их корабль совершил посадку в Центральном Заливе[88], Аиша была вне себя от восторга. Вспомнив себя двенадцатилетнюю, она окинула восторженным взглядом пылающее звездами дневное небо и древнюю громаду изрытого трещинами базальта, протянувшегося до самого горизонта. Нетвердой, переваливающейся походкой она направилась вперед к краю посадочной площадки — это отчасти напоминало движения ее матери во время занятий водной аэробикой. Она знала, что сделав X, Y или Z, моментально умрет кошмарной смертью — хотя в ее случае желание совершить одну из таких фатальных ошибок было не больше, чем открыть окно в каком‑нибудь высоком здании и выпрыгнуть из него наружу.

База Центрального Залива представляла собой обширный комплекс заводов и мастерских, находящихся в непосредственном контакте с безвоздушной средой; жилой модуль, в котором поддерживалось необходимое давление, был всего один и по размеру напоминал небольшой загородный дом — правда с пристроенной сзади теплицей. Чжилинь познакомил молодоженов с работниками базы: Цзинъи, врач и ботаник; Мартином, робототехником и горным инженером; и Ёном, геологом и астрофизиком. На вид этим гениям с двойными степенями было около тридцати, и поначалу Аиша даже чувствовала себя не в своей тарелке, но затем неловкость сменилась своеобразным чувством облегчения: завидовать им было все равно, что завидовать спортсмену‑олимпийцу. Она хотела наслаждаться путешествием так, как оно того заслуживало и под конец покинуть это место свободной от заблуждений или сожалений: здесь не место мыслям в духе «если бы только она защитила диссертацию» или «еще не поздно воспользоваться летными часами, которые она накопила в роли пассажира, чтобы положить начало ее новой межпланетной карьере».

Терпеливо отвечая на все вопросы, которые Аиша задавала по просьбе своих учеников, Цзинъи в общих чертах обрисовала ей работу сложной системы потоков, обеспечивающих гидропонные культуры энергией и питательными веществами. Мартин показал им гелиотермальный металлургический комплекс, на котором базальтовый щебень перерабатывался в разного рода полезные материалы — впрочем, пока что его продукция по большей части ограничивалась кварцевымстекловолокном для детища Ёна. Космическая праща Моравека[89] представляла собой вращающийся кабель длиной в треть лунного диаметра. Ён разогнал ее до таких оборотов, что в тот момент, когда нижний конец кабеля пролетал над поверхностью Луны, его орбитальное движение компенсировалось скоростью вращения. Конструкция напоминала спицу гигантского колеса обозрения, катящегося вдоль лунного экватора — с той только разницей, что воображаемые «рельсы», по которым двигалось это колесо, находились на высоте в несколько километров над землей, поэтому риск остаться без головы никому из них не грозил даже во время самых энергичных прыжков. Когда‑нибудь эта праща будет подбирать с поверхности Луны сырье и летательные аппараты, чтобы затем метнуть их в сторону Марса. Но пока что она оставалась не более, чем элегантной апробацией идеи, неутомимым гиперактивным палочником, совершающим кульбиты у них над головой.

Вернувшись в их с Джанни комнату, Аиша связалась по Скайпу со своим отцом. Трехсекундные задержки, конечно, действовали на нервы, но на ее памяти связь между континентами бывала и хуже.

— Ты в порядке? — спросил он. — Как самочувствие после полета?

— В норме. — Тошнота и рвота остались на корабле.

— Я так тобой горжусь. Твоя мама бы так тобой гордилась!

В ответ Аиша просто улыбнулась; было бы бессердечным возражать, что она всего‑навсего приняла его подарок.

Положив трубку, она снова плюхнулась в кресло и вздохнула. — Ну и куда же нас занесло?

— Жалеешь, что ты здесь, а моя сестра ныряет с аквалангом в коралловых рифах? — пошутил Джанни. Они подарили ей отпуск на Фиджи; оставить оба путешествия себе было бы непомерной жадностью.

— Нет. — Кто‑то из комментаторов презрительно заметил, что металлургический комплекс едва ли тянет на туристическую достопримечательность. Хотя, говоря по правде, необычным здесь было буквально все.

— В этой комнате же нет камер, да? — спросил Джанни. Аиша надеялась, что он шутит; в чем бы ни состояла их роль, она явно придавала им больший статус, нежели тот, на который могли рассчитывать герои реалити‑шоу. Но компьютер она все‑таки выключила — просто так, на всякий случай.

Они неуверенно поцеловались, опасаясь сесть в лужу из‑за какого‑нибудь банального движения. Все, что не было прикреплено к полу при помощи магнитов или липучек, могло запросто сыграть роль банановой кожуры.

— Как только залезем в мешок, можно будет не волноваться.

Они раздели друг друга, стараясь не смеяться и не зная наверняка, насколько тихо им следовало себя вести, чтобы соседи не услышали ничего лишнего.

— Когда твой отец спросил меня, готов ли я к такому путешествию, я чуть не отказался, — признался Джанни.

Аиша нахмурилась. — Так‑так, а вот это уже интересно.

— Я пытался быть честным.

— Да шучу я! — Она поцеловала его. — Я сама дюжину раз чуть не струсила.

— Ну тогда я рад, чтобы мы оба не спасовали, — сказал он. — Потому что я абсолютно уверен в том, что это приключение сделает нас счастливыми до конца наших дней.

4

Аиша настроила основной дисплей часов на данидинское время, чтобы не пропустить запланированный разговор со школой. Она проснулась около шести, приняла душ и, встав у спального мешка, ногой потыкала Джанни в плечо.

— Ну что, будем вставать и завтракать?

Он сощурился и посмотрел на свои часы. — Сейчас два часа утра!

— Только в Пекине. Давай… когда я позвоню детишкам, ты должен сидеть рядом со мной, иначе целый час уйдет на расспросы о том, чем ты занимаешься.

Позавтракав, они привели себя в подобающий вид и сели перед компьютером. После включения система загрузилась без каких‑либо проблем, но когда Аиша открыла Скайп, программа сообщила ей, что компьютер не подключен к Интернету.

— Может быть, мы вышли за пределы досягаемости антенн? — предположил Джанни.

— Мне казалось, что связь должна поддерживаться круглосуточно. — Наземные станции располагались в Монголии, Нигерии и Гондурасе, и ни в тренировочном лагере, ни на самой базе не упоминалось о каком‑то конкретном временном окне для связи с Землей.

Джанни нахмурился. — Ты это слышала? — До них донесся глухой стук, похожий на звук, с которым закрывались внутренние двери шлюза.

Они вышли в общий зал. Мартин только что вошел в жилой модуль снаружи; он стоял со шлемом в руках, еще не успев снять свой скафандр.

— У нас проблемы со связью, — сказал он.

— О. — Аиша замешкалась. — И насколько сложно это исправить? — Расстроенные ученики — это еще полбеды, ведь Мартин и его коллеги застряли здесь на ближайшие четыре месяца, и если у них не найдется подходящих запчастей, связь, возможно, не наладится, до самого прибытия новой команды.

— Не знаю, — ответил он. — С нашей стороны все в порядке.

— Ясно. — Аиша не вполне понимала, почему новость, судя по его тону, была далеко не радужной. — Так когда мы переключимся на другую антенну..?

— Передача соединения уже должна была произойти, — ответил Мартин.

— Значит, проблема в центре управления? — предположил Джанни.

— Нет. — В голосе Мартина послышались нотки раздражения. — Несущую мы должны получать напрямую со спутниковых тарелок, вне зависимости от того, что сейчас происходит в Дунфэне.

Теперь Аиша была озадачена. — Как две антенны, находящиеся на противоположных концах планеты, могут выйти из строя независимо друг от друга?

Мартин только покачал головой. — Понятия не имею.

Постепенно к ним стали присоединяться и остальные члены команды, то ли проснувшиеся из‑за их разговора, то ли получив сообщение о перебоях со связью от собственных гаджетов. Обсудив технические детали с Мартином, Ён вышел наружу, чтобы провести кое‑какие дополнительные проверки. Аиша пришла к выводу, что Мартину удалось наладить связь с переносным автономным трасивером, имитирующим протоколы, которым в обычным условиях они должны были следовать при соединении с наземной станцией. Собственная антенна Центральной Базы не требовала каких‑либо активных мер для поддержания нужной ориентации: Земля по сути представляла собой неподвижную мишень, и вся работа по тщательному отслеживанию перепоручалась другой стороне. У Ёна, впрочем, была теория насчет некоего таинственного дефекта, который все же мог лишить их доступа к удаленному передатчику, не мешая при этом подключаться к прокси.

Джанни попытался обратить все в шутку. — На Земле мы просто перезагружаем модем, а здесь нужно лишний раз проверить, не угодили ли мы в какое‑нибудь параллельное измерение, где Землей по‑прежнему заправляют динозавры.

Чжилинь был единственным, кто рассмеялся, но ведь он, как‑никак, раньше работал летчиком на коммерческих авиалиниях. Он наверняка привык успокаивать своих пассажиров — вне зависимости от того, что творилось у него в голове.

— Дело не в нас, — сообщил вернувшийся снаружи Ён. — Проблема на Земле.

Цзинъи и Мартин молча разглядывали обеденный стол, но для Джанни тишина была выше его сил. — Так может быть, американцы хакнули все наземные станции китайцев? В рамках какой‑нибудь… превентивной кибератаки? Он едва не озвучил стоявшую за этим причину, но недавние трения касались слухов об орбитальном вооружении.

— Я и не думала, что все зашло настолько далеко, — заметила Аиша.

Ён повернулся к их паре. — У вас запланирован осмотр местных достопримечательностей, а я уже в скафандре. Следующая антенна окажется в зоне видимости только через пять часов, а если мы будем просто сидеть здесь и переживать, то все равно ничего не выгадаем.

Аиша и Джанни облачились в свои скафандры, после чего он втроем прошли через воздушный шлюз. Аиша как могла старалась не отвлекаться на окружающий пейзаж, сосредотачиваясь на совершенствовании ходьбы по лунному реголиту. Пусть даже и земля вокруг них выглядела так, будто расплавилась под ударом ядерного взрыва, а замкнутое пространство ее скафандра наводило на мысли о костюме противорадиационной защиты.

Ён как раз объяснял им теорию, согласно которой меньшее число морей на обратной стороне Луны объяснялось утолщением коры из‑за столкновения со вторым, более мелким спутником, когда внимание Аиши привлек регулярный высокочастотный звук.

— Кто‑нибудь еще это слышит? — спросила она. Аиша опасалась, что этот звук может оказаться каким‑нибудь сигналом тревоги, пусть даже ее и заверили, что даже неисправный скафандр должен быть в состоянии выдать вежливое и информативное сообщение на выбранном гостем языке.

— Прошу прощения, это просто сигнальный маяк орбитальной пращи. — После этого Ён что‑то сделал, и звук пропал. — Я его иногда слушаю, просто как способ убедиться, что праща все еще на месте.

— А куда же она денется? — удивился Джанни.

— Микрометеор может рассечь ее пополам.

— А что случится, если микрометеор попадет в нас?

— Не переживайте, мы гораздо меньше, так что попасть в нас сложнее.

Когда они вернулись в дом, ожидание почти завершилось. Мартин, ссутулившись, сидел за консолью в общем зале, пристально глядя на экран. Аиша попыталась мысленно собраться с силами, чтобы не воспринимать слишком близко к сердцу очередную порцию новостей о мертвом эфире; за всем эти могла стоять совершенно безобидная причина, о которой никто из них просто не подумал.

— Тишина, — объявил Мартин. — Ни одна не работает.

— Нельзя ли настроить его на одну из антенн NASA? — спросил Джанни.

— Они будут направлены в другую сторону.

— А как насчет телевизионного вещания?

Мартин состроил досадливую гримасу. — Единственная антенна, которой хватит чувствительности, чтобы уловить эту дрянь, находится на обратной стороне Луны — и сделано это как раз для того, чтобы такие сигналы туда не доходили.

Джанни смиренно кивнул. — Ладно, и что в итоге? Мы должны просто расслабиться и надеяться, что они скоро все починят?

— Именно, — ответил Чжилинь. — Поживем пару дней без Интернета. От этого ведь никто не умрет, верно?

5

На фоне затянувшейся эфирной тишины Аиша поймала себя на том, что в ней борются две разные точки зрения. С одной стороны, отсутствие связи с Землей не причиняло им с Джанни каких‑то серьезных неудобств — а в ближайшей перспективе то же самое, скорее всего, было верно и в отношении сотрудников базы, проводивших здесь куда больше времени. И если предположить, что проблема с китайской сетью наземных станций не была предметом государственной тайны, у их родственников не будет причин переживать из‑за проблем со связью. Это бы не уняло всех тревог ее отца, но так он хотя знал причину, мешавшую их разговору.

С другой стороны: если исключить какие бы то ни было проявления враждебности, неважно кибер или нет, то что за неисправность могла затронуть сразу три разных станции, если ее до сих пор не удалось устранить? И если Пекин с Вашингтоном были все‑навсего не в ладах друг с другом, это не должно было помешать наземным станциям в Испании или Австралии проявить должную благожелательность и связаться с базой в Центральном заливе хотя бы для того, чтобы ввести их в курс дела.

Впрочем, даже оставаясь наедине с Джанни, Аиша придерживалась первого варианта, отгоняя прочь любые пессимистичные домыслы. — Нам не понадобится разрешение Земли, чтобы взлететь и взять курс домой, — напоминала она ему. — Здесь же не настолько плотное движение, чтобы нам потребовался план полета, одобренный авиадиспетчерской службой. — Чжилинь бы, наверное, предпочел свериться с прогнозом погоды, прежде чем доставить их прямиком в Дунфэн, хотя завершить это путешествие им в принципе не помешало бы даже всеобщее Восхищение[90] Земли, после которого последняя вознесшая на небо душа погасила бы за собой свет.

Аишу разбудил голос Джанни, раз за разом повторявшего ее имя. — Что‑то происходит! — прошептал он. — Сначала они какое‑то время сидели в общем зале и спорили, а потом несколько человек отправились наружу.

— И о чем был спор? — Аиша не была уверена, что хочет это знать, но Джанни казался слишком возбужденным, чтобы она могла просто попросить его успокоиться и вернуться в постель.

— Не знаю, они говорили на китайском.

— Может быть, кто‑то догадался, что неисправность все‑таки на нашей стороне, и теперь они собрались заняться ремонтом.

— Пойду‑ка я выясню.

— Не надо, просто… — Но было поздно, он уже выбрался из спального мешка. Аиша наблюдала, как он одевается на фоне красных огней аварийного освещения. Она устала от постоянно преследовавшего ее неявного ощущения тревоги и паранойи, но уже через два дня они будут на пути домой, а через пять получат ответы на все свои вопросы.

Джанни вышел из комнаты, и Аиша услышала, как он говорит с Цзинъи. Поначалу их разговор был слишком тихим, чтобы разобрать слова, но затем Джанни перешел на крик. — Вы там охерели что ли, шутки со мной шутить?! — проревел он.

Пожалуйста, только ничего не предпринимайте! — умоляющим тоном воскликнула Цзинъи.

Аиша выбралась из мешка и подошла к ним. Джанни ходил по комнате, обхватив себя руками.

— В чем дело? — спросила она.

— Они летят домой!

— Что?

— Они боятся, что если дела плохи, то следующего корабля с Земли может не предвидеться еще долгое время.

Аиша впала в ступор. Места на Чанъэ‑20 хватало лишь для трех пассажиров и пилота, так что вернуться вшестером они бы не смогли, однако сама мысль о том, что Земля может бросить персонал базы на произвол судьбы казалась ей совершенно безумной. — Значит, вместо них здесь застрянем мы?

Цзинъи покачала головой. — Вы гости; ваша роль — выставить компанию в благоприятном свете. Ради вас они будут стараться куда усерднее. Мы же заключили контракт на целый год и проходили подготовку для более длительного пребывания на базе. У компании будет куда меньше стимулов, чтобы нам помогать.

Аиша разрывалась между возмущением и долей сочувствия, ведь логика дезертиров могла и правда оказаться вполне здравой. С другой стороны, если причина пятидневной эфирной тишины действительно крылась в напряженной обстановке на Земле, то для восстановления саботированной инфраструктуры стоимостью в несколько миллиардов долларов, думала она, вряд ли бы хватило чуть большего давления со стороны общественности.

— Я их остановлю, — произнес Джанни. Подойдя к шлюзу, он принялся надевать скафандр.

— Цзинъи обратилась к Аише. — Вы должны его отговорить. Устраивать там драку слишком опасно.

— Я просто хочу с ними поговорить! — раздраженно отрезал Джанни.

— Поговорить с ними можно и отсюда, — возразила Цзинъи, указывая на консоль. Джанни не обратил на нее внимания, но Аиша пошла следом за ней и села перед микрофоном.

— Ён? Мартин? — попыталась она. Ответа не последовало. — Пожалуйста. Мы можем это обсудить?

Джанни оставалось надеть только шлем. — Одной вежливой просьбы не хватит, чтобы они развернулись и пошли на попятную.

— И как же ты заставишь их передумать?

— Если я буду стоять прямо перед ними, проигнорировать меня у них не выйдет.

— Мне кажется, идти с ними на конфликт не лучшая идея, — добавила Аиша. Скафандры были не такими уж хлипкими, но ей хотелось избежать каких бы то ни было препирательств в вакууме. — Так или иначе, они уже, наверное, внутри корабля.

— Посмотрим. — Закрепив шлем, Джанни вошел в шлюз.

— Что? — Он тяжело дышал, как будто пытаясь бежать. Стартовая площадка находилась в пятистах метрах, но ему бы ни за что не удалось обогнать мужчин, имевших десять минут форы.

— Просто оставь все как есть. Через неделю за нами, скорее всего, пришлют новый корабль.

— Да какого хера! Это наш билет домой, и они его не получат.

— Просто вернись!

Джанни не ответил.

Мне придется идти за ним, — решила она.

Пока Аиша надевала скафандр, Цзинъи наблюдала за ней потерянным взглядом. Почему она не ушла вместе с остальными? На корабле было достаточно места. Может быть, они решили бросить жребий, чтобы выбрать того, кто останется и сыграет роль няньки. Или же она была слишком порядочным человеком, чтобы бросить на базе пару зеленых новичков, которые без посторонней помощи могли не протянуть здесь и дня.

Выйдя из шлюза, Аиша увидела в отдалении Джанни, который прыгал по камням на манер обернутого в фольгу кенгуру. Засечь движение в пределах стартовой площадки ей не удалось.

— Вернись назад, кретин! — упрашивала она. — Здесь с нами ничего не случится! — Даже если ожидание займет целый год или два, Цзинъи знала, как ухаживать за растениями базы и поддерживать на ней благоприятные для жизни условия.

Джанни продолжал бежать. Аиша ковыляла, как могла, смирившись с тем фактом, что уже не успеет его догнать.

Когда Джанни достиг стартовой площадки, Аиша стала ждать, надеясь, что он смирится с фактами, которыеувидит собственными глазами. В этот момент Чжилинь уже должен был проводить заключительную проверку систем, и никто не собирался покидать корабль ради обсуждения своих планов. Вполне возможно, что за содеянное эти придурки окажутся в тюрьме; Аиша не была уверена в юридической стороне вопроса, но на ее памяти капитан одного морского судна получил срок за то, что бросил свой тонущий корабль с застрявшими на нижней палубе пассажирами.

Вскарабкавшись по лестнице, Джанни добрался до люка. Аиша не могла разглядеть, чем именно он занят, но предположила, что он, скорее всего, колотит по обшивке корабля.

— Я не слезу, пока вы не выйдете! — проорал он.

— Хватит! — умоляюще воскликнула Аиша.

Сначала она услышала грохот в его радио, и лишь затем ощутила легкую вибрацию грунта, передавшуюся через ее ботинки. Аиша пристально посмотрела на посадочный модуль; она не видела исторгаемых двигателем струй пламени, но это могло объясняться их размытостью в пространстве.

— Ты должен спуститься, — сказала она Джанни, надеясь, что не поддавшись на все прочие уговоры, он хотя бы прислушается к ноткам страха в ее голосе.

— Они блефуют! — парировал он. — Они не станут взлетать.

— Спрыгивай и беги, или я тебя никогда не прощу! — В этот момент она увидела, как по периметру посадочного модуля засверкали огоньки призрачного голубоватого света. — Прыгай!

— Глушите двигатель и выходите, — приказал своим оппонентам Джанни. Однажды на глазах Аишы он без тени сомнения и страха встал перед целой машиной отморозков, приказывая им выйти и встретиться с ним лицом к лицу, после того, как они разразились оскорблениями в ее адрес. Будучи уверенным в своей правоте, он думал, что становится неуязвимым.

Корабль начал поднимать вверх: пять метров, десять метров. Аиша невольно всхлипнула и чуть погодя задержала дыхание, когда Джанни, наконец, отпустил поручень. Оказавшись в свободном падении, он с сонной апатичностью отделился от корабля и, кувыркаясь, медленно полетел в голубое пламя газовой струи.

6

Вездеход нуждался в солнечном свете, поэтому Аиша удерживала его скорость на размеренной отметке в шестнадцать километров в час; не было никакого смысла ехать быстрее, чем питавший его источник энергии. Из‑за того, что Солнце практически замерло на одном месте, тончайшие изменения в характере света, к которым она уже успела привыкнуть, как будто замерли в состоянии неопределенности, вызвав у нее ощущение стазиса, странность которого лишь усиливалась на фоне движущегося ландшафта. Она следила за движением вездехода при помощи GPS, пытаясь отвлечь себя попытками соотнести близлежащие кратеры и каньоны, которые она видела, находясь на поверхности, с их изображениями на спутниковой карте; однако спустя несколько дней от бесконечных вариаций одного и того же мотива у Аиши начало складываться ощущение, будто она застряла в безжизненной, алгоритмически сгенерированной компьютерной игре. Степень правдоподобия была просто поразительной, но несмотря на это, ей хотелось, чтобы кто‑нибудь допустил оплошность, дополнив этот ландшфат чем‑то вроде островка зелени, пары зданий или человеческой фигуры.

Ее дочь время от времени выражала возмущенный протест против ее собственного, куда более однообразного пейзажа. Аиша старалась успокоить Нури, не давая намеков на то, что ее вопли были лишены всяких оснований; ни один человек не должен был воспринимать подобную сенсорную депривацию как должное — даже если у него не было иного выхода, кроме как смириться и терпеть.

Скафандр поддерживал максимально замкнутый круговорот воды; к нему же Аиша подвела и жидкую замену питания, поступавшего из емкости, расположенной в задней части вездехода. Когда Нури не капризничала, уснуть было не так уж сложно — достаточно было лишь дать скафандру команду затемнить лицевой щиток. Вездеход проложил плавный и безопасный маршрут по территории, которая была закартирована с точностью до сантиметра и, вполне вероятно, оставалась неизменной на протяжении миллиарда лет. Риск сбить какое‑нибудь животное или потерять управление на мокрой дороге им не грозил.

Приближаясь к девяностому меридиану, Аиша оглянулась на висящую над горизонтом Землю. Какую бы глупость ни совершили эти идиоты, она сомневалась, что им удалось превратить голубую планету в необитаемую пустыню. Возможно, у них больше не было возможности отправить к своей ближайшей соседке радиосигнал — не говоря уже о ракете, — но так было на протяжении большей части человеческой истории. Пока воздух оставался пригодным для дыхания, а на земле могли произрастать злаки, возвращение домой оправдает все затраченные усилия.

— Почему праща не опускается ниже? — спросила Аиша у Ёна. Зазор в шесть километров над поверхностью базы казался перестраховкой.

— Потому что если бы здесь ее высота была существенно ниже, кабель бы столкнулся с Луной в других точках орбиты. Захваты приближаются к поверхности в одной из шести точек; орбита пращи должна располагаться достаточно высоко, чтобы все они находились на некотором расстоянии от грунта.

Шесть месяцев спустя, вынашивая свой план побега, Аиша и Цзинъи подумывали о том, чтобы подкорректировать орбиту пращи, превратив ее в эллипс, который бы проходил над базой на низкой высоте, не рискуя столкнуться с возвышенностями, занимавшими обратную сторону Луны. Но чтобы добиться нужного эффекта, ионному двигателю, находящемуся в центре пращи, понадобился бы не один месяц — при том, что уже через две недели вращение Луны поменяет видимую и обратную сторону местами.

В итоге они отказались от эллипса и сохранили круговую орбиту, уменьшив ее, насколько это позволяли коэффициенты надежности, вшитые в навигационную систему центрального узла. На обратной стороне, в точке, диаметрально противоположной их базе, нижний конец кабеля должен был пролететь на высоте десятка метров.

Когда вездеход прибыл на место, Аиша подняла глаза к звездному небу, пытаясь не вжаться в сидение при мысли о летящем в ее сторону тысячекилометровом хлысте.

Нури проснулась и начала плакать. — Знаю, — с сочувствием произнесла Аиша. — Твоя мама плохо пахнет, а тебе уже надоело разглядывать ее подбородок.

Выбравшись из вездехода, она несколько минут бродила поблизости в попытке просто дать своим мышцам понять, что их вынужденное бездействие подошло к концу. Затем она отсоединила прицеп и взялась за дело.

Аиша сняла с вездехода каркас безопасности, выкрутив все болты и подняв трубчатую раму. Затем она достала из прицепа лист сплетенных друг с другом кварцевых волокон и разместила его внутри вездехода, тщательно проследив за тем, чтобы петли соединительных шнуров совпали с отверстиями для крепления рамы.

Затем она извлекла из прицепа двенадцать подпорок и собрала из них полуметровую прямоугольную башню; расположив еще две подпорки поперек верхней грани, она дала вездеходу команду подняться на платформу. Она бы уже запаниковала, если бы дюжину раз не отработала этот маневр еще на базе; теперь же вся процедура казалась столь же обычной, как и автоматическая параллельная парковка.

Нури застонала с удвоенной силой. — Шшш, дорогая, все будет хорошо, — пообещала Аиша. — Просто относись к этому, как к гибриду монстр‑трака и Лего.

Она присоединила к первой башне вторую, доведя высоту конструкции до метра. Вездеход послушно перебрался на новую платформу; он достаточно хорошо представлял собственные возможности, чтобы оценить ее запрос и решить, выполним он или нет. Целостность башни, впрочем, выходила за рамки его компетенции; позаботиться о надежности конструкции должен был сам строитель.

Ярус за ярусом она возводила строительные леса, и вездеход следовал за ней. Когда высота башни достигла семи с половиной метров, она слезла на землю и отошла назад, чтобы ее осмотреть. Цзинъи видела, как она выполняла те же самые шаги во время тренировки, но этого, похоже, оказалось недостаточно, чтобы убедить ее отправиться в путешествие вместе с Аишей.

Аиша подошла к прицепу и достала «волшебную шкатулку», которую Цзинъи обнаружила в мастерской Ёна. Разбудив устройство, она проверила статус орбитальной пращи. По плану до очередного прохождения кабеля оставалось около двадцати минут.

Если лунная GPS не потеряла своей точности, а Аиша пользовалась теми же координатами, что и сама праща, то магнитный захват, расположенный на конце кабеля, должен был опуститься точно на вездеход, остановиться в полуметре над каркасом безопасности, а затем снова подняться в небо. При выключенном магните вездеход не сдвинулся бы и на миллиметр, но ей нужно было убедиться в том, что контакт с пращой пройдет именно по такому сценарию. Она снова забралась на башню и направила бортовую камеру вездехода в небо.

Дожидаясь нужного момента, Аиша лежала, распластавшись на земле. Концы пращи в этом месте не могли опускаться до самой поверхности; эффект, который бы произвело на кабель столкновение с камнем, явно не остался без внимания. Но если в действительности запас расстояния окажется меньше заявленного, то узнает об этом она только в тот момент, когда доказательство с размаху шлепнет ее по голове.

Нури повернулась к ней лицом, хотя зрительный контакт в их положении был невозможен. — Ты моя красавица, — ласково произнесла Аиша. — И ты это знаешь.

Выждав несколько минут, на случай неудачно выбранного момента, она поднялась на ноги; скафандр оказал ей посильную помощь.

Башня, как и вездеход, продолжала стоять как ни в чем не бывало. Аиша велела скафандру загрузить видео, заснятое бортовой камерой, и проиграть его в замедленном режиме.

Ее лицевой щиток стал непрозрачным, и его заполнили изображения звезд. — Промотай вперед до первого изменения, — сказала она.

Аиша увидела летящий в ее сторону кольцеобразный силуэт, который постепенно увеличивался в размерах, закрывая собой звезды и замедляясь по мере приближения. Она как будто смотрела сверху вниз на гигантскую тарелку для фрисби, приближавшуюся в полете к верхней точке своей траектории.

Когда силуэт начал удаляться, Аиша остановила изображение. Судя по его видимым размерам, высота почти не отличалась от ожидаемой, но место контакта оказалось смещенным на шесть метров в сторону. Ей придется разобрать башню и заново возвести ее в нужном месте.

Аиша решила обойтись без спешки и не пытаться осуществить свой план за время одного оборота; если бы башня рухнула, перевернув вездеход, на путешествии можно было бы ставить крест. Не отрываясь от работы, она что‑то мурлыкала Нури; пение принесло бы больше радости, но от него пересыхало горло.

Пять часов спустя, справившись с задачей, она пристегнулась к креслу вездехода, примостившегося высоко над камнями. Она дала центральному узлу команду включить электромагнит пращи и с точностью до миллисекунды запрограммировала время его отключения. Она сделала все, что могла — теперь оставалось лишь ждать.

Нури спала. — Мы летим к дедушке, — прошептала Аиша. — Осталось совсем немного.

Она сидела, наблюдая за красными цифрами обратного отсчета, спроецированного на ее лицевой щиток. За две секунды до старта Аиша была готова поверить, что ничего не произойдет, и она застрянет здесь до скончания веков. Но уже ко второй секунде после начала движения шок от ощущения половины земного веса, вдавившего ее в кресло, сменился чем‑то вроде исступленного восторга. Окружавший ее ландшафт падал все быстрее и быстрее, хотя наклон самого вездехода пока что оставался практически неощутимым; центр пращи по‑прежнему находился у нее над головой, где‑то на невообразимой высоте.

Нури проснулась, но обстановку, похоже, восприняла спокойно. Возможно, она почувствовала себя более умиротворенной, ощутив более тесный контакт с материнской кожей. А может быть, всегда знала, что для успешного выживания нуждается в большем весе, большем усилии, большем трении.

Поговорив с ней и объяснив происходящее, Аиша стала вполголоса напевать, пока ее дочь ела. Через десять минут после начала подъема поверхность Луны оказалась слева от нее, превратившись в сплошную стену из серого камня, напоминавшую далекий горный обрыв. Для вездехода, впрочем, низ оставался низом; гравитация Луны не могла соперничать с центробежной силой пращи. Когда утес, медленно отступая, стал наклоняться, превращаясь в какую‑то немыслимую крышу над темной пластиной магнита, этот мир, ставший для нее тюрьмой, наконец‑то, снова начал казаться Аише не более, чем диском на небе. Что бы ни произошло дальше, она, по крайней мере, была свободна от его оков.

Когда они преодолели вниз головой несколько градусов орбиты, магнит отключился, и вездеход полетел в бездну. Аиша ухватилась за сидение, за приборную панель, но затем невесомость перестала восприниматься как нечто опасное, и как только магнит скрылся из вида, не осталось ни одного намека на то, что она по‑прежнему находится в движении.

Нури нерешительно захныкала, но затем умолкла, отвлеченная сменой обстановки. — Мы теперь астронавты! — сказала ей Аиша. — Разве это не круто?

7

Покидая Луну, они двигались быстрее, чем большинство ракет, и сейчас голубой шарик увеличивался в размерах быстрее, чем уменьшался по пути сюда. Вездеход вращался медленно, затрачивая на каждый оборот по несколько часов, и всякий раз, когда Земля поднималась над приборной панелью, Аиша могла оценить рост диаметра, ориентируясь по расположенным под ней приборам.

Скафандр не делал различий между поверхностью Луны и глубоким космосом, продолжая исправно очищать воздух и поддерживать приемлемую температуру. Жидкая пища уже не вызывала свойственного ей дискомфорта: ощущения от нее терялись на общем фоне зуда и антисанитарии. Желудок Аиши распух, как случается с жертвами голода, хотя прямо сейчас смерть от истощения ей не грозила.

Через два дня после броска Земля занимала почти половину доступного обзора. Какие бы ошибки Аиша ни допустила в расчетах, она, по крайней мере, не забросила вездеход прямиком на Солнце. Она вгляделась в очертания Африки и приободрилась, увидев, как с наступлением ночи загораются огни городов.

Она опасалась, что может преждевременно лишиться доступа к солнечной энергии; но когда вездеход погрузился в тень вслед за пролетавшим под ним континентом, Аиша принялась разворачивать лист из кварцевого стекловолокна, пытаясь окружить им вездеход. Внутри этой необычной палатки она могла лишь едва различить окружавшие ее предметы в свете приборной панели.

Им нужно было пробиться сквозь атмосферу там, где она была достаточно плотной, чтобы погасить часть скорости вездехода, не дав им вырваться за пределы земного притяжения — но при этом достаточно разреженной, чтобы не расплавить импровизированный тепловой щит. Объединив свои знания, они с Цзинъи постарались извлечь максимум пользы из компьютерных моделей; на базе, однако же, не было ни одного справочника, в котором бы описывалось распределение атмосферной плотности — и даже обладая идеальными познаниями в этой области, они бы все равно не смогли предугадать колебания мезосферной погоды.

Первые намеки на жар Аиша ощутила через свои перчатки — там, где они касались шасси вездехода. Когда она попыталась втянуть руки внутрь салона, на помощь пришла сама сила лобового сопротивления, которая оттолкнула ее от кресла и так крепко прижала к ремню безопасности, что Аиша стала похожа на висящего вниз головой пассажира, попавшего в автомобильную аварию. Кварцевый лист перед ней засветился тускло‑красным, и испускаемое им тепло ударило ее прямо в лицевой щиток; сейчас скафандр должен был лихорадочно улавливать тепловую энергию в сплав, работающий по принципу солевой грелки, но надолго его не хватит.

Нури была встревожена, но до истерики дело не дошло. Аиша не чувствовала боли — во всяком случае, пока, — но ощущения напомнили ей холодные ночи, когда она ложилась слишком близко к электрическому обогревателю, и изначально приятная теплота постепенно сменялась обжигающим жаром.

Давление пошла на спад; свечение угасло. Аиша сверилась со встроенным в вездеход акселерометром. Скачок сопротивления занял четыре минут — меньше, чем следовало из ее расчетов.

Она подставила текущие величины в свою модель. Вездеход сбросил достаточно скорости, чтобы Земля сумела его удержать, но теперь орбита несла его к апогею, расположенному на расстоянии в несколько сотен тысяч километров. Рано или поздно расстояние между ним и планетой снова сократится, но скорость вездехода — а значит, и действующая на него сила сопротивления, будет меньше, чем при первом сближении. Модель предсказывала мучительно долгую последовательность нарастающих отклонений, которая требовала шестьдесят три раза облететь вокруг Земли, затратив на это почти пятьдесят суток, прежде чем высота окажется приемлемой для спуска на парашюте.

Оставаться в Центральном Заливе, надеясь на спасение, было непозволительной роскошью. Оправданным казался любой риск — даже если узенькая дорога к дому пролегала между риском сгореть заживо с одной стороны и голодной смертью с другой. Но теперь она понимала, почему Цзинъи сделала собственный выбор: больше всего она боялась стать свидетелем того, как подруга и рожденный ею ребенок погибнут прямо у нее на глазах, когда на базе закончится еда, истощатся запасы воды, а воздух станет непригодным для дыхания.

Аиша опасливо раскрыла палатку, чтобы дать скафандру возможность частично излучить накопленное тепло в космос. Возможно, в модели были ошибки, которые еще могли сыграть ей на пользу. Она чувствовала, как шевельнулась и уткнулась в нее носом Нури, как дочка прижалась к ее коже теплой щекой с выступившей на ней сыпью.

Удача здесь не поможет. Если бы она положилась на удачу, они бы просто погибли.

Аиша наблюдала за медленно удаляющейся планетой. Их скорость и высоту при следующем входе в атмосферу теперь было не изменить. А значит, оставалось только… что? Сила сопротивления будет зависеть от их формы и площади контакта с воздушным потоком. Полотно стекловолоконной ткани было гораздо больше вездехода, поскольку в дальнейшем ему предстояло сыграть роль парашюта, но если бы сейчас она попыталась использовать его на манер шлейфа, то оставшийся без защиты вездеход бы просто сгорел в атмосфере. Если бы она захватила с собой половину подпорок, из которых была сложена башня, то возможно, сумела бы растянуть полотно, превратив его в более крупный щит, но все они остались на обратной стороне Луны, где никакой пользы принести уже не могли. Нури засыпала и просыпалась, ела и испражнялась, не замечая того, что происходило вокруг. Аиша была не в силах смириться с мыслью о том, что Нури могла умереть в возрасте трех лет, оставшись без неотложной медицинской помощи, подростком — после того, как база пришла бы в негодность, — или, при достаточно надежном оснащении, самым одиноким долгожителем за всю историю человечества.

Как не могла смириться и со своим теперешним положением.

Закрыв глаза, она мысленно представила, как чудесная ткань, на плетение которой они с Цзинъи затратили столько времени и сил, вздымается у нее над головой, пока вездеход неторопливо плывет, приближаясь к зеленым полям или безмятежному голубому морю. Распростертая одной лишь силой ветра. Но когда они зацепили разреженный до непригодности для дыхания воздух земной мезосферы…, интересно, какое давление бы потребовалось создать внутри палатки, чтобы надуть ее, как воздушный шар?

Не такое уж и большое.

Аиша открыла глаза и произвела кое‑какие подсчеты. Оказалось, что это возможно. Она была убеждена, что сумеет выжить, даже израсходовав часть воздуха.

Чтобы по максимуму зарядить батареи, Аиша убедила себя выждать время, пока до перигея не останется около часа. Затем она расправила окружавшую вездеход ткань и как можно туже затянула шнуры вокруг расположенного позади отверстия. Идеальной герметичности палатка не даст, но если воздух удержится внутри нее хотя бы несколько минут, этого будет вполне достаточно.

Сверившись с часами, она приказала скафандру выпустить воздух.

Палатка по‑прежнему выглядела обмякшей и сморщенной.

— Выпусти еще, — приказала она.

— Дальнейшее сокращение резервов опасно, — ответил скафандр.

Аиша повернула шлем, уперевшись в него перчатками по левую и правую стороны. Скафандр попытался ееотговорить, но, как показала Цзинъи, снять его все‑таки было можно. Когда герметичность нарушилась, воздух с шипением вырвался из скафандра, раздувая палатку и туго натягивая окруженную вакуумом ткань.

Она вернула шлем в прежнее положение. Затем сделала вдох. Он показался ей недостаточным. Тогда Аиша вдохнула глубже; от этого у нее закружилась голова, но признаков удушья не последовало.

Кварцевый аэростат начал содрогаться, бомбардируемый быстрым и разреженным воздухом наружной атмосферы. Аиша чувствовала на своем лице нарастающий жар, пробивавшийся сквозь пелену головокружения.

Сила сопротивления толкала ее вперед: чуть слабее, чем раньше, но все же гораздо сильнее, чем предсказывали ее мрачные расчеты, решись она сохранить статус кво. Она следила за ходом времени, пока вновь не наступила невесомость. Три минуты.

Она ввела в модель данные акселерометра. Еще шесть кругов по орбите, и они начнут падать на Землю.

Нури радостно залепетала, начав издавать звуки, которых Аиша от нее никогда не слышала. Она дала волю слезам и, рыдая, думала о Джанни, Цзинъи и том хаосе, который ей еще только предстояло встретить на Земле.

Затем она взяла себя в руки и стала тихонько напевать своей дочери, ожидая того момента, когда они опять смогут взглянуть друг другу в глаза.

Перевод: Voyual

ОСТАНОВИ МОЕ ПАДЕНИЕ

Аннотация:

(Break My Fall) — 2014 год.

Люди перебираются с Земли на Марс, используя систему «камней», межпланетных станций, по которым корабли «прыгают» подобно человеку, переходящему по камням через ручей. Два транспорта попадают в критическую ситуацию, и капитану и девяти пассажирам одного из них нужно решиться на рискованный маневр.

1

Пятнадцатый трамплин, сверкая на Солнце парными спицами, возник позади Базы Других деталей с такого расстояния разглядеть было нельзя, но Хэн мог без труда представить себе топографию трамплина, опираясь на одно лишь мерцание этих бликов. Пересекая угол, при котором проявлялся ее зеркальный блеск, каждая из вращающихся спиц, закрепленных на дневной стороне астероида, отчасти скрывалась за его каменной громадой, [91] то время как ее диаметрально противоположный двойник, поднимавшийся над ночной половиной трамплина, частично оставался в тени. Будь это идеальной сферой, выкушенные фрагменты обеих линий оказались бы одинаковыми; подобным образом и астероид, напоминавший своими очертаниями деформированный арахис, выдавал свою форму, благодаря циклическим смещениям темных промежутков и их асимметрии.

Хэн мельком перевел взгляд с иллюминатора на Дарпану, которая лежала в двух местах от него, на одном из девяти кресел, расположенных в форме квадрата три-на-три. Многим детям нравилось кататься на аттракционах, но эти американские горки не щадили никого, а Дарпана, судя по записям ее показателей жизнедеятельности, не спала уже сутки с момента отлета. Она лежала в кресле, поддерживая голову локтем, упиравшимся в упругие ремни страховочной привязи, и совершенно не выглядела уставшей — тем более измученной. Но если девочка вскоре не начнет дремать, Хэну придется побеседовать с ее бабушкой насчет снотворного.

Вдали уже виднелось каменистое ядро астероида, очертания которого по мере вращения преображались на манер бледно-серого полумесяца, отражавшегося в покрытой рябью луже. По астрономическим меркам скорость сближения с астероидом была смехотворно мала — жалкие пятьдесят метров в секунду; с тем же успехом они могли мчаться по железной дороге где-нибудь на Земле — разве что их «поезд» напоминал призрачную машину, путь которой вскоре должен был преградить турникет, опоясанный вокруг гигантского булыжника. Но стоило этому булыжнику приблизиться, а Базе — беспрепятственно пролететь между двух слоев троса, выраставшего прямо из поверхности астероида, как ощущение горизонтального скольжения вдоль границ преграды исчезло без следа. Они действительно огибали астероид, но не сбоку, а сверху.

Радостный крик Дарпаны был едва слышен, но Хэн решил, что приглушенный звук объяснялся, скорее, уважением к другим пассажирам, а вовсе не недостатком сил или энтузиазма. Когда их вес скачкообразно возрос от нуля до полутора g, Хэн заметил, как на ее лице изобразилась восторженная гримаса — будто возбуждение, охватившее ее в первый раз, ничуть не потеряло своей силы. Ближайшие фрагменты троса двигались против вращения астероида, что делало их почти неподвижными относительно самой Базы; к тому же вихревые потоки, наведенные в них магнитами корабля, служили своеобразным тормозом, который быстро сбрасывал относительную скорость до нуля. Уже через несколько секунд База была надежно прикреплена к тросам в двух точках и вместе с ними совершала обороты вокруг астероида; при этом она могла по-прежнему вращаться вокруг собственного центра масс, сохраняя исходную ориентацию в пространстве. И если звезды в иллюминаторе казались заставшими и умиротворенными на фоне внутреннего пространства кабины, то девять коек крутились подобно шампурам, стремящимся сохранить горизонтальное положение с учетом меняющейся центробежной силы. Небо слева от Хэна летело куда-то вниз; казалось, что корабль вместе с окружающим его космосом вертится вокруг неподвижной оси, роль которой играл его собственный позвоночник.

За десять секунд они совершили половину оборота, и звезды начали подниматься с правой стороны. Он напрягся, готовясь к падению, которое должно было последовать за отделением от астероида, однако уточняя маршрут Базы, навигатор решил сделать еще один оборот, пытаясь обеспечить столь же идеальную стыковку у следующего трамплина. Когда Хэн взглянул вверх, звезды сменились размытой каменной громадой, которая, на мгновение сверкнув в лучах Солнца, потемнела и унеслась прочь.

Когда звезды взошли во второй раз, навигатор, наконец-то, отпустил тросы, и пространство вокруг Хэна перестало вращаться. Трамплин появился справа от него, отступая вдаль на фоне неподвижных звезд.

База совершила разворот вокруг трамплина, однако по отношению к Земле этот маневр не обратил движение корабля вспять, а всего лишь увеличил его скорость на сто метров в секунду. В течение ближайшего часа трамплин точно так же разгонит все остальные корабли их конвоя — а затем в течение пары лет будет впитывать солнечный свет, восстанавливая энергию вращения и корректируя собственную орбиту, пока не окажется там, где сможет исполнить роль пересадочного пункта для очередной группы путешественников. Перенос этого астероида и его спутников из числа амуров[92]на орбиты с заранее подобранными характеристиками занял три десятка лет, однако дальновидность первопроходцев, ставших инициаторами этого процесса, принесла свои плоды уже в следующем поколении. Сама по себе База была не столько космическим кораблем, сколько капсулой жизнеобеспечения, которую просто перебрасывали от трамплина к трамплину, но благодаря этой эстафетной гонке они прибудут на Марс всего за четыре с половиной месяца.

— Милая, если можешь, то лучше поспи сейчас, — спокойно обратилась к своей внучке Рохини.

— Но это же так здорово! — возразила Дарпана.

— Не спорю, — согласилась Рохини. — Но впереди нас ждут еще тридцать таких дней, и если ты испортишь себе самочувствие, то никакой радости от них уже не получишь.

Немного помолчав, Дарпана, похоже, согласилась с ее доводом. — Я попробую поспать до следующего трамплина.

— Вот и умница. — Расслабившись, Рохини снова откинулась на спинку кресла.

Посмотрев в сторону бабушки, Дарпана поймала на себе взгляд Хэна. Улыбнувшись, он тяжело опустил веки, надеясь, что этот жест окажется столь же заразительным, что и зевота, но не будет выглядеть слишком уж очевидной попыткой манипуляции. Когда он решил, что сейчас самое время проверить, возымели ли его действия хоть какой-то успех, то уже и сам погрузился в теплые объятия полудремы — готовый проснуться по первому требованию Базы, но совершенно не желая возвращаться в явь ради более пустякового повода.

2

Чтобы осветить кабину, устроив на Базе символический рассвет, хватило небольшого изменения в тоне иллюминаторов с солнечной стороны. Хэн поднялся раньше пассажиров, чтобы воспользоваться туалетом, обтереть тело губкой и переодеться. Когда База, наконец, достигнет сотого трамплина, и они переберутся на борт, где путешественникам предстоит провести среднюю часть маршрута, то почувствуют себя примерно так же, как пассажиры, которые после тесной лодчонки оказались на роскошном океанском лайнере. Но до тех пор рассчитывать на большее уединение, чем давали эти несколько минут, им явно не придется.

Покинув санитарный блок, он неожиданно ощутил чудесное благоухание шкворчащего в микроволновке завтрака. В закутке, отведенном под кухню, сейчас находились только Икбал и Нур, но остальные пассажиры уже начали шевелиться, разбуженные ароматом еды.

— Можно к вам присоединиться? — поинтересовался Хэн. По виду их завтрак напоминал приправленный специями омлет, крутящийся в запечатанном, подсвеченном микроволновкой пакете. И хотя у Хэна были десятки собственных, излюбленных рецептов, воспоминания о кулинарных изысках заметно уступали эффекту, который оказывала на органы чувств притягательность реальной, зримой и обоняемой, пищи.

— Конечно. — Крутанувшись на своем поручне, Икбал повернулся к остальным креслам. — Кто-нибудь еще хочет?

Ответные просьбы слились в оглушающий хор, и число желающих, которых Икбал сосчитал взмахом руки, возросло с двух до девяти. Хэн был доволен; семьи в этом конвое, насколько он мог судить, не питали друг к другу неприязни, однако даже малейший намек на то, что они не собирались делиться на фракции в его присутствии, был весьма кстати. Политика компании запрещала перевозить больше трех родственников на одном и том же судне — тем самым гарантируя, что в случае пробоя одного из корпусов каждая семья потеряет лишь ограниченную долю своих членов — однако получившаяся в прошлый раз сборная солянка попутчиков превратила перелет в настоящее испытание, требовавшее от Хэна улаживать конфликты между двумя соперничавшими кланами, не давая взаимным подстрекательствам разгореться до открытой агрессии. Вопрос, хватит ли им места на Марсе, его, к счастью, уже не заботил.

Когда клаксоны оповестили их о приближении девятнадцатого трамплина, с завтраком уже было покончено. Хэн заботливо взглянул на Рохини, которая помогала Дарпане надеть страховочную привязь, но они прекрасно обходились и без его помощи; инструктор в Шанхае оценил их обеих как «прилежных». За несколько лет в путешествии побывал не один десяток детей, с некоторыми из которых Хэн летал в конвоях, но на своем собственном корабле таких юных пассажиров ему еще видеть не доводилось.

Судя по записям в журнале, ночью Дарпана крепко спала; когда их корабль совершил кульбит вокруг первого за сегодняшний день астероида, она радостно воскликнула, ничуть не скрывая своего восторга. Когда на Базе снова наступила невесомость, Хэн выбрался из страховочной привязи и приступил к первому кругу системных проверок: первым на очереди был гладильный пресс, за которым следовали всевозможные узлы водоочистной системы. Работа была довольно нудной, а на столь раннем этапе путешествия было сложно не предаться беспечности, предположив, что на корабле вряд ли могли появиться какие бы то ни было паразиты, засоры или протечки; Хэн, тем не менее, велел своим наушникам поставить воодушевляющую ударную импровизацию — придающую сил, но не настолько навязчивую, чтобы отвлечь на себя внимание от работы, — и в итоге справился со всеми задачами без придирчивых бипов со стороны своего куратора.

Закончив осмотр, Хэн обвел взглядом кабину, убеждая самого себя, что все в порядке. Ахила, тихонько кряхтя, упражнялась с эспандером: попеременно выпрямляла ноги, сопротивляясь натяжению машины, а затем столь же усердно пыталась их согнуть. Хэн всем прочим упражнениям предпочитал бег — на среднем этапе путешествия, когда мог пользоваться свободой, которую давали коридоры трамплина — но приспособленная к невесомости беговая дорожка Базы была не лучшей заменой, не говоря уже о том, что столь ограниченное пространство корабля лишь усугубляло ощущение тесноты. Препаратов, которые обманывали его мышечные волокна и остеоциты, заверяя клетки в том, что они по-прежнему испытывали привычные физические нагрузки, по-видимому, хватало, чтобы избежать серьезной атрофии за месяцы, проведенные в состоянии невесомости.

Другие пассажиры остались на своих креслах. Икбал и Нур лежали лицом друг к другу и, слегка улыбаясь, вели личную беседу или смотрели один и тот же оверлей. Глаза Рохини были закрыты, но у Хэна не было причин подглядывать за ее показателями, чтобы узнать, дремлет она или же просто занята учебой или каким-то развлечением. Именно в таком состоянии, надо полагать, находились Пунита, Аабид и Чандракант, взгляд которых был сосредоточен где-то впереди. И только Дарпана смотрела в иллюминатор.

Увидев в стекле отражение Хэна, она повернулась в его сторону. — Мы сейчас впереди Трагопана3 или позади? Я запуталась.

— Впереди.

— Мой двоюродный брат обещал посветить из иллюминатора лазерной указкой.

Хэн сомневался, что ей бы удалось заметить свет от указки, но если поиски тускло-красной точки среди звезд помогали ей скоротать время, он вовсе не собирался ее разуверять.

Но у Дарпаны уже был готов очередной вопрос. — Почему орбиты трамплинов такие длинные?

— А. — Хэн открыл оверлей с траекториями астероидов. Присоединившись к просмотру, Дарпана указала на самый большой эллипс, вычерченный разделявшим их иллюзорным экраном. — Мы всего-то и хотим попасть с Земли на Марс! — воскликнула она. — Почему половина орбит идут дальше?

— У тебя есть более удачный вариант? — с вызовом спросил он.

— Взять за отправную точку орбиту Земли и шаг за шагом расширять ее, пока не достигнем Марса, — бойко ответила она.

— Тогда покажи, — предложил ей Хэн. Он убрал с экрана трамплины, оставив только две планеты.

Дарпана изобразила серию из дюжины концентрических окружностей, разделяющих дистанцию между планетами на равные промежутки. — Если я нарисую сотню, то будет сложно понять, что к чему, — пояснила она.

— Не проблема, идею я понял. — Он выждал время, дав ей возможность отыскать в своих рассуждениях изъян, а затем ненавязчиво заметил: «Друг с другом эти орбиты не пересекаются, верно?»

— Да. — Дарпана не понимала, чем именно он недоволен. — А с какой стати им это делать? Трамплинам ведь не нужно стыковаться друг с другом. Если орбиты находятся достаточно близко, корабль всегда можно перебросить с одного трамплина на другой.

— Значит, трамплины движутся по одним орбитам — вот этим окружностям — а корабли перемещаются между ними по другим?

— Да, — помедлив, ответила Дарпана.

— И насколько же сильно эти орбиты отличаются друг от друга?

Дарпана изобразила схематичную линию, соединяющую две окружности. — Вот по такому маршруту мы должны двигаться. Прямиком к следующему трамплину — все равно что бросить мяч другу, который стоит на балконе. Затем он бросает его тому, кто стоит на балконе повыше… и так далее, до самой крыши.

Хэн понимал всю притягательность этой метафоры, однако разобраться в реальном положении дел было лишь немногим труднее. — Есть одна небольшая проблема, — заметил он. — Чтобы двигаться строго вверх, тебе придется лететь с феноменальной скоростью. Не забывай, что эти трамплины находятся на орбите, так что первый из них будет двигаться вбок со скоростью около тридцати километров в секунду.

— И правда. — Дарпана поняла, что он имел в виду, и стерла первоначальную линию, заменив ее отрезком выходящей из Солнца спирали с небольшим шагом. — А если так? Трамплин сверху тоже движется вбок, значит догнать корабль ему должно быть по силам.

— И как далеко отстоят эти орбиты? — спросил Хэн.

— Точно не знаю, — ответила Дарпана. — А как далеко нас может забросить один трамплин?

— Если бросить предмет со скоростью пятьдесят метров в секунду с земной орбиты, он пролетит четверть миллиона километров, прежде чем начнет падать обратно на Солнце.

— Прилично! — заметила Дарпана. — За несколько сотен таких прыжков можно добраться и до Марса.

— Подвох в том, — заметил Хэн, — что каждый такой шаг займет около трех месяцев. — Крутизна подъема, которого требовала спираль Дарпаны, была немыслимо высока; он набросал эллиптическую дугу, которая располагалась ближе к исходной окружности и охватывала четверть траектории вокруг Солнца, прежде чем достичь апогелия. — Расстояние между трамплинами можно, конечно, уменьшить — тогда корабль можно будет поймать, пока он все еще удаляется от Солнца…, но если от Солнца не будут удаляться сами трамплины, корабли так и не смогут набрать скорость в этом направлении. Расстояние между орбитами им придется преодолевать по пятьдесят метров в секунду, если не меньше.

Дарпана посмотрела на свой рисунок концентрических кругов, бесконечную вереницу «лежачих полицейских» для всякого, кто попытался бы их пересечь. — Значит, так путешествие займет не один десяток лет?

— Именно. — Хэн вернул реальные орбиты трамплинов. — Мы хотим лететь к Марсу как можно быстрее, но это означает, что на среднем этапе пути скорость настолько велика, что, сохранив ее, мы бы просто пролетели мимо цели. Орбиты трамплинов должны быть похожи на наши, поэтому некоторые из них действительно продолжаются и за пределами Марса. Нельзя просто взять орбиту Земли и увеличить ее маленькими шажками; вместо этого орбиту приходится сдавливать, придавая ей более вытянутую и сплющенную форму, чтобы в итоге она увела нас от Солнца.

— Кажется, теперь я поняла. — Дарпана улыбнулась. — Я попытаюсь объяснить это Ломашу, и если мне удастся его убедить, то я точно буду знать, что ухватила суть.

Хэн закрыл оверлей, дав ей возможность пообщаться с Трагопаном, бесшумно шевеля губами. Жаль, что она не могла лететь на одном корабле с двоюродным братом — хотя даже сейчас они могли до бесконечности болтать друг с другом, сравнивая свои впечатления от первой половины путешествия. Хэн и представить не мог, о чем думали родители девочки, оставляя ее одну, но вскоре все они снова будут вместе. Непрерывно растущие заповедники на станции Кидония[93]станут отличной игровой площадкой для ребенка с богатым воображением; к тому же, став взрослой, она всегда сможет вернуться к более широким горизонтам Земли, если только пожелает.

Жужжание куратора напомнило ему, что пора приниматься за проверку воздухоочистителей.

3

— Погода меняется, — хмуро сообщила Лиана. — Есть вероятность, что вам все-таки удастся добраться до середины маршрута, но пассажиров лучше подготовить к тому, что занять укрытие им придется раньше срока.

Хэн разглядывал изящную кружевную сеть из желтых колец корональной плазмы, изображенных на оверлее рядом с Лианой. До вылета модели предсказывали спокойное путешествие, обещая, что солнечная активность будет находится на уровне, достаточном для сдерживания космического излучения. В норме солнечный ветер отражал изрядную долю высокоскоростных частиц, испущенных межзвездными объектами; как правило, такой компромисс был оправдан, особенно если учесть, что более медленные протоны, излучаемые самим Солнцем, легко поддавались экранированию. Корональный выброс массы, с другой стороны, мог вызвать ударные волны, под действие которых сносный в обычных условиях ветер разгонялся до энергий, способных пробить корпус судна. Если такое случится на самом деле, защитить их сможет лишь многометровая каменная толща.

— Каков наихудший сценарий? — спросил Лэ. Когда он заговорил, его обеспокоенное лицо проступило в оверлее рядом с лицом Лианы.

— Два дня, — ответила она. — Модели неидеальны, но насчет такого близкого КВМ они еще ни разу не ошибались.

Хэн слушал, как другие капитаны задавали ей вопросы, ища утешений, которые Лиана не могла им дать. Жизни людей ничего не угрожало; путь между соседними трамплинами никогда не занимал больше двадцати часов. Но если путешественники будут вынуждены остановиться в ближайшем убежище, то прибыть на среднюю станцию по расписанию им уже не удастся. В лучшем случае им придется иметь дело с крайне дорогостоящей спасательной операцией — для которой с орбиты Марса будет запущен полноценный космический корабль, если, конечно, у семей хватит на это средств. В противном случае компания могла предложить им лишь один выход — переждать в убежище как минимум два года, пока достаточное число трамплинов не займет положение, которое либо даст им возможность продолжить путь к Марсу, либо создаст своеобразный «скат», ведущий обратно на Землю.

Когда совещание подошло к концу, перед глазами Хэна остались только ровные ряды кресел. На Базе было слишком мало воздуха, чтобы рассеять зловоние его вспотевшего тела. — У меня есть объявление, — сообщил он, громче, чем собирался, однако люди продолжали лежать как ни в чем не бывало. Тогда он жестом попросил их отключить оверлеи и наушники, и пассажиры, наконец, удивленно зашевелились на своих местах.

Хэн объяснил им суть прогноза и варианты дальнейших действий. — С уверенностью можно сказать лишь одно — врасплох нас застать не удастся, — подчеркнул он. — Дюжина спутников наблюдают за состоянием Солнца в реальном времени, а имеющиеся модели позволяют предсказывать выброс корональной массы с высокой надежностью и на несколько дней вперед. Что бы нам ни грозило, времен на подготовку у нас будет более, чем достаточно.

— Достаточно для чего? — возмущенно спросил Чандракант. — Чтобы посадить себя под замок! Почему ваши астрономы не предвидели это до нашего отлета?

— Мне очень жаль, — ответил Хэн. Он сомневался, что делу можно помочь, устраивая споры о причинах неточностей в прогнозах на большие расстояния. — Шанс добраться до середины маршрута еще есть, но мы должны быть готовы к любому исходу.

— Какое оснащение у остальных трамплинов? — с тревогой спросила Пунита. — Чем нас будут кормить, где мы разместимся?

— Внутри все трамплины устроены одинаково, — заверил ее Хэн. — И запасов в них хватит, чтобы мы продержались… — Он чуть не сказал «несколько десятков лет», но вовремя одумался. — Столько, сколько потребуется.

— Но для вас-то это пара пустяков, — с горечью заявил Чандракант. — Где вам еще быть? Жизнь как жизнь — ничего из ряда вон.

Его брат по имении Аабид что-то пробормотал Чандраканту на гуджарати[94] Хэн знал только хинди, но все же уловил в голосе Аабида нотки укора. — В этом никто не виноват, — обратился он к Хэну по-английски. — С такими рисками сталкивается любой путешественник.

— Это шок, — согласился Хэн. — Но что тут поделаешь?

— Мы сделаем все возможное, — твердо заявила Рохини. — Будем надеяться на лучшее и постараемся обернуть будущее в нашу пользу.

Хэн, наконец, осмелился бросить взгляд в сторону Дарпаны. Ей было всего десять лет; два года изоляции внутри астероида покажутся ей целой вечностью.

— Конвой ведь не разделят? — спросила она. — Или часть кораблей могут оказаться на одном трамплине, а часть — на другом?

— Корабли, скорее всего, останутся вместе, — ответил Хэн. Если окно прогноза соответствовало их ожиданиям, Базе не придется довольствоваться следующим трамплином — вне зависимости от того, покинула ли его оставшаяся часть конвоя.

— Тогда все в порядке, — любезно заключила Дарпана. — Все равно на Марсе мы почти все время будем проводить под землей. — Ухватившись за края своего кресла, она развернулась к иллюминатору.

Хэн наблюдал, как пытаются унять свою тревогу остальные пассажиры. Если уж эта девочка не собиралась лить слезы или закатывать истерику, то устраивать сцену посерьезнее другим будет попросту стыдно.

4

— У вас большая семья? — спросила Ахила, передвигая шашку по разложенной между ней и Хэном доске для игры в нарды.

— Только родители, — ответил он. — Жениться мне пока что не по карману. Может, после пары путешествий.

Ахилу его ответ, удивил. Видимо, она переоценила ту часть их платы, которая в итоге перепадала самому Хэну — И тогда вы осядете на Земле?

— Да. Быть первопроходцем меня не тянет.

— Ха! — Она обвела жестом спартанскую обстановку.

— Это просто работа, — ответил Хэн. — До тех, пока я вижу свет в конце туннеля, паре мелких невзгод меня не испугать.

— Через двадцать лет жить в Кидонии5 будет комфортнее, чем в Шанхае, — с хвастливым неправдоподобием заявила Ахила.

— Пришлете мне открытку, когда это случится? — Хэн помедлил. — Так чем же вас привлек Марс? Просторами или идеологией?

Она негромко рассмеялась. — И тем, и другим. Человечеству требуется стационарное поселение за пределами Земли; некоторые люди хотят дождаться, пока наши потомки не превратятся в потоки нулей и единиц, чтобы сэкономить на транспорте, но лично мне кажется, что имеющимся шансом стоит воспользоваться уже сейчас.

— Но родственников на Марсе у вас нет?

— К счастью, нет. Ахила улыбнулась. — Моя семейка — сборище назойливых любителей совать нос в чужие дела; их хлебом не корми — только дай покопаться друг у друга в грязном белье. На Марсе я, наконец-то, смогу вздохнуть полной грудью.

В наушниках Хэна раздался звук входящего вызова. — Прошу прощения. — Он повернулся к стене.

Перед ним появилось лицо Лианы, которая не стал тратить время на любезности. — Надвигается КВМ, — сообщила она. — По нашим оценкам поток протонов ударит по вам примерно через пятьдесят три часа.

— Есть ли смысл ждать следующего трамплина? — спросила Сюнь. — Если говорить о потенциальной реконфигурации? — Хэн был впечатлен ее спокойным отношением к делу; он чувствовал, как стиснуты его челюсти, как его собственные мысли бьются в безысходном вопле негодования. Могли ли они прямо сейчас сократить время своего изгнания, выбрав подходящий трамплин для стыковки?

— Нет, задержка ничего не даст, — ответила Лиана. — Мы рекомендуем всем вам пристыковаться к трамплину семнадцать-сорок.

Этот трамплин был следующей точкой их маршрута, где, согласно расписанию, они должны были спустя четыре часа поровняться с последним кораблем конвоя. Но сейчас База возглавляла их строй, а первые в итоге всегда оказывались последними.

Когда Хэн сделал объявление, большинство пассажиров, похоже, смирились со своей судьбой. — Нам потребуются какие-то особые приготовления? — спросила Пунита.

— Всем нужно заранее надеть скафандры, — ответил он. — Знаю, в невесомости это делать не с руки, но при полутора g станет только сложнее.

Он перевел взгляд на Дарпану. Девочка усердно старалась изобразить мрачный настрой, но Хэн прекрасно понимал, что новость оставила ее в радостном возбуждении. Они спасались бегством от всплеска солнечного излучения — но успех в этой гонке был явно на их стороне, и уже в скором времени Дарпане предстояло встретиться со своим любимым двоюродным братом. Столько ажиотажа и никакой реальной опасности — так почему бы ей не насладиться представившимся шансом?

Хэн отчаянно пытался унять свой гнев и разочарование, пытался быть благодарным за возможность спасения и просто забыть обо всех остальных проблемах. Ему даже повезло разделить свой приговор в застенках астероида с вполне адекватной группой попутчиков; случись нечто подобное во время предыдущего перелета, и дело могло закончиться гражданской войной.

— Мои родители дважды обогнули Землю за свой медовый месяц, — заметила Нур. — Но новый семейный рекорд, похоже, будет за мной.

5

Первым к их небесному Алькатрасу пристыковался корабль Сюнь, Монал. Пристегнувшись к своей койке, Хэн через оверлей следил за телеметрией судна: завершив стыковку с крутящимися тросами, Монал включил ионные двигатели, чтобы остановить вращение относительно трамплина. Прежде, чем с астероида опустилась люлька, которая должна была доставить пассажиров внутрь их временного жилища, к противоположной от Монала спице пристыковался Чибис.

Приближаясь к трамплину, где оставалось мало свободного места, Хэн всегда нервничал, даже если это ощущение притуплялось чувством удовлетворения от того, что им, наконец-то, удалось достичь середины пути. У навигаторов было предостаточно времени, чтобы оптимально распределить спицы трамплина между кораблями и нужным образом скорректировать моменты их прибытия, но факт, тем не менее оставался фактом: с каждым препятствием, застрявшим между тросами, возможностей для безопасного маневра становилось все меньше.

Бекас, а следом и Кроншнеп пристыковались без каких-либо осложнений. Наблюдая за схематичным изображением трамплина, который, вращаясь, направлялся в сторону Трагопана, Хэн поймал себя за попыткой мысленно экстраполировать движение астероида, представляя неминуемое зацепление корабля и выделенное пространство для стоянки. Втиснуть Базу будет ничуть не сложнее, учитывая, что угол с каждым из двух ближайших соседей составлял целых шестьдесят градусов. Через двадцать минут стресс как рукой снимет, а еще через двадцать он будет сидеть за столом с коллегами и шутить об их долгом интернировании и тяготах удаленного секса в условиях растущей задержки сигналов.

Схема начала мерцать, и поперек ее полей побежали данные о расхождениях между планом шватовки и реальными показаниями датчиков. В канале раздался голос Лэ: «Мы потеряли сцепление! Магниты… нет, магниты все еще держат. Трос оторвался, и вместе с ним часть породы. Мы вырвали кусок астероида.»

Хэн переключился на радиолокационное изображение Трагопана, который падал с Алькатраса вместе с четырехсотметровым куском троса, исполнявшим вокруг корабля кособокие пируэты. Он не мог сказать наверняка, сбился ли Кроншнеп с курса из-за удара троса, но судя по доплеровским пометка на схеме все остальные спицы угрожающе шатались под действием тряски маятников, вызванной сейсмическим возмущением астероида.

— Мы все здесь, — сообщил Шень с Кроншнепа. — Качаемся, как люстра, но повреждений нет. Сюнь?

— Давление внутри трамплина не нарушено, — ответила она. — Мы потеряли один шлюз, но сейчас пробоина изолирована, благодаря переборкам. Лэ, каков твой статус?

— Отключаю магниты, — немногословно отозвался он. Несмотря на то, что и корабль, и трос находились в свободном падении, их совокупная система продолжала вращаться; в случае разрыва связи их бы отбросило в разные стороны, без какой-либо гарантии на то, что отделившиеся части не столкнутся друг с другом. В течение нескольких напряженных секунд Хэн вглядывался в радар, пока Лэ, воспользовавшись ионным двигателем, уводил свой Трагопан от столкновения.

Внимание Хэна резко переключилось на его собственные проблемы. Пара тросов, к к которым должна была прикрепиться База, раскачивалась из стороны в сторону, и хотя радар вполне мог отследить это движение, а навигатор — смоделировать его постепенное затухание, величина неопределенности была настолько велика, что немедленная попытка стыковки лишила бы их всякой гарантии на безопасное завершение маневра. Переварив данные, Хэн сам отдал команду, прежде чем навигатор успел вмешаться и принять решение за него. — Прервать стыковку, — беззвучно произнес он.

Дождавшись подтверждения, что им не грозит столкновение с Алькатрасом, он убрал оверлей и выбрался из страховочной привязи. — План изменился, — сообщил он. — Мы пристыкуемся у следующего трамплина. — Пассажиры готовились к этому сценарию еще в Шанхае и потому прекрасно представляли себе последствия такого решения.

— Почему? — потребовала ответа Дарпана. — Вы же говорили, что мы будем вместе с остальными!

— Возникла проблема с тросами. — В его боком зрении появился флажок; Дарпана запрашивала связь с пассажирами Трагопана. Хэн отклонил запрос. — У нас два часа, так что если хотите, можете ненадолго снять скафандры.

Рохини казалась обеспокоенной, но все-таки обратилась к внучке. — Не поможешь мне выбраться из скафандра, чтобы я смогла обмыться. Хочу немного освежиться — кто знает, на сколько я в нем еще застряну.

Как только Рохини и Дарпана скрылись за дверью санитарного блока, к Хэну обратился Икбал. — Что именно произошло?

— Трагопан сорвался с своего троса.

— Кто-нибудь пострадал?

— Нет.

— И как они теперь вернутся на трамплин? — спросила Ахила.

— У них еще остались ионные двигатели. — Хэн избегал смотреть ей в глаза.

— Но ведь на это уйдет целая вечность, — сказала она.

— Несколько дней, — сказал в ответ Хэн. — Они вернутся, но на это потребуется несколько дней.

6

Хэн постарался отвлечься от судьбы Трагопана и сосредоточиться на собственных обязанностях. У каждого из пассажиров был партнер, отвечавший за проверку скафандра, но еще один, финальный осмотр Хэн проводил лично. Предполагалось, что скафандры умеют следить за собственной целостностью, но то же самое касалось и трамплинов, и если при нормальной высадке опасность представляла даже малейшая утечка, то в более суровом сценарии, который они собирались воплотить в жизнь, фатальную роль мог и вовсе сыграть любой изъян.

Пока пассажиры занимали свои места, Хэн заметил огорчение, которое выдавала поза Рохини; Дарпана, судя по языку ее тела, испытывала смесь замешательстве и обиды. Рохини сказала, что все объяснит внучке, как только они покинут Базу; до тех пор остальные пассажиры как могли старались не выдавать своего отчаяния.

Хэн заметил резервный трамплин, который приближался втрое быстрее обычного. Траектория Базы пролегала между тросами, практически касаясь их концов, что исключало любое право на ошибку: если они промахнутся на полметра, магниты не смогут захватить корабль, и он просто пролетит мимо, повторив судьбу Трагопана. Через оверлей навигатора он следил за моделью стыковки, которая шаг за шагом уточнялась по мере поступления более точных данных радара, все сильнее сужая синий конус погрешности, окружавший траекторию Базы. Хотя ошибку, которая могла бы их погубить, они бы попросту не увидели — оставшийся незамеченным дефект в глубине механизма, который заявит о себе лишь в тот момент, когда уже ничего нельзя будет исправить.

Ядро трамплина внезапно исчезло из иллюминатора рядом с креслами, а увидеть что-либо осмысленное в иллюминаторе на смежной стене не представлялось возможным, так как он выходил на солнечную сторону и сейчас был затемнен. Хэн задержал дыхание и от отчаяния пожелал быть раздавленным.

Четыре с половиной g моментально вдавили его в кресло: стоило магнитам зацепиться за концы тросов, и избежать резкого набора веса вплоть до максимальной центробежной величины было уже нельзя. Трагопан сорвался с трамплина, имея лишь треть этого нагрузки; разве мог он рассчитывать на то, что База сумеет удержаться?

И все-таки ей это удалось.

Хэн лежал, прикованный к креслу, и его ребра пылали от каждого тяжелого вдоха. Вокруг него крутилась кабины Базы. Мало-помалу ионные двигатели погасили собственное вращение корабля; кабина остановилась, и обнадеживающий стук сообщил им о том, что стыковочные магниты ухватили тросы еще в двух местах, тем самым удвоив силу хватки, державшей Базу.

Теперь оставалось лишь ждать, пока трамплин не пригласит их внутрь. Оверлей Хэна показывал, что спущенная с астероида люлька медленно приближалась к их кораблю. Перед глазами метались необычные яркие точки, но что именно давало под нагрузкой эти похожие на галлюцинации фейерверки — то ли контактные линзы, то ли его собственная сетчатка — Хэн сказать не мог.

Он почувствовал, как раздуваются предплечья скафандра, воздух внутри которых больше не испытывал сопротивления со стороны атмосферы в кабине. Люк Базы отодвинулся в сторону, впустив внутрь серебристый свет; отражаясь от нависавшего над ними астероида, он с периодичностью в двадцать секунд менялся в яркости от полной Луны до непроглядной черноты и обратно. Согласно данным оверлея, люлька была почти на месте. Отчасти Хэну хотелось, чтобы первой отправилась Дарпана — так девочке не пришлось бы больше терпеть тяжелую центробежную гравитацию, но протоколы на этот счет были предельно ясны: если на астероиде возникнут проблемы, их решение нельзя возлагать на пассажира — не говоря уже о ребенке. Пусть этот жест и выглядел не по-рыцарски, но первым покинуть корабль должен был капитан.

В наушниках прозвучал колокольчик, и Хэн сосредоточился на мигающем сообщении в своем оверлее. Люлька соприкасалась с корпусом Базы, но сдвиг всего в несколько сантиметров не давал ей пройти сквозь люк. У этой херовины был реактивный двигатель, который мог бы решить проблему, но каких действий от него ожидал трамплин? Забраться наверх, чтобы протолкнуть люльку, не смогла бы даже Ахила. Щурясь, Хэн разглядывал картинку, которую показывали его контактных линзах, пока не стала четко видна последняя строка текста. Попытка воспользоваться реактивным двигателем показала, что он не работает; дело могло быть в забитом сопле или повреждении контрольного провода.

— Навигатор, — беззвучно произнес он. — Рассчитай тягу, необходимую, чтобы сместить нас на десять сантиметров по оси y. — Они свисали с астероида, подобно грузу на неподвижной леске, но возможность сместить равновесие у них, скорее всего, была.

Ионным двигателям расчетная тяга была по силам. По команде Хэна она увеличивалась настолько медленно, насколько он мог вытерпеть — это давало тросам время на рассеивание энергии и исключало раскачивание Базы.

Спустя десять минут люлька опустилась в кабину, и лебедка расположила ее рядом с местом Хэна. Его страховочная привязь отсоединилась от кресла; лебедка закрепилась на ней сбоку, и Хэн соскользнул в подвешенный слинг.

Он поднимался в безвоздушной тишине, не имея возможности посмотреть вбок, чтобы обвести взглядом звезды. Все его поле зрения занимала каменная громада астероида со сменявшими друг друга десятисекундными периодами дня и ночи: маяк, тюрьма, безопасный порт со всей печалью и одиночеством, которые им сулило будущее.

7

— Вы же с ней поговорите? — умоляюще спросила Рохини. — Она вам доверяет.

— Доверяет? — Хэн был озадачен. — Она не верит, что вы могли ее обмануть в таких вещах. — Он слышал рыдания Дарпаны, которые то нарастали, то шли на спад, будто песня.

— Не намеренно, — ответила Рохини. — Но вы в этом эксперт. Если объясните ей безвыходность нашего положения, она вам поверит. Когда то же самой ей говорю я, она просто кричит, что я ничего в этом не понимаю.

Набравшись смелости, Хэн направился в коридор. Девочка наполнила Базу атмосферой веселья и невинности, но теперь обязанностью Хэна было помочь ей разобраться в судьбе своего двоюродного брата.

Он постучал в кабину Дарпаны. Она перестала плакать, и он услышал, как девочка спрыгнула с постели. Когда Дарпана отодвинула дверь, на ее лице не было удивления; Рохини, скорее всего, обещала позвать Хэна, чтобы тот с ней поговорил.

— Почему мы их не спасаем? — требовательно спросила она. — Почему не летим следом?

— А если бы мы их и догнали, чем бы это помогло? — ненавязчиво спросил Хэн. — Наши ионные двигатели не мощнее их.

Дарпана смерила его презрительным взглядом. — У нас есть не только двигатели! — возразила она. — В нашем распоряжении целый трамплин! Мы можем зашвырнуть Базу в любом направлении со скоростью сто пятьдесят метров в секунду!

— Верно, — согласился Хэн. — Это помогло бы нам быстро добраться до Трагопана, но какой от этого толк, если мы не сможет сравняться с ним по скорости? А даже если бы и смогли, то просто оказались бы в том же самом положении.

— Как тогда нам удается сравняться в скорости с трамплинами? — спросила Дарпана.

Хэн потер глаза; он до сих пор чувствовал головокружение из-за изменений веса. — С помощью тросов. — Дарпана и сама это прекрасно знала, но Хэн не мог винить ее за какие бы то ни было слова или мысли, которая она могла выдать в поисках чудесного избавления. Хэн виделся с Ломашем перед тем, как конвой вышел на орбиту, но теперь пытался стереть улыбающееся лицо мальчика из своих воспоминаний. Лэ будет преследовать его в ночных кошмарах — участь незавидная сама по себе.

— Значит, мы возьмем трос с собой! — парировала Дарпана. — И раскрутим его, насколько потребуется!

Хэн стоял, опираясь руками на дверной проем, и щурился в попытке преодолеть дефекты зрения, плывущие у него перед глазами. «Взять трос с собой» — всего день назад это бы прозвучало, как совершенная нелепица, при мысли о которой он представлял, как пакует катушку с тросом в кабине, а затем пытается развернуть его, пока корабль приближается к точке встречи. Но вырвав обе жилы из толщи Алькатраса, Трагопан явно унес кабель с собой.

Допустим, им удастся придумать более безопасный способ, чтобы повторить тот же фокус — смогут ли они в таком случае превратить Базу в нечто вроде импровизированного трамплина? Экипаж кораблю не понадобится; ему достаточно будет просто пересечься с Трагопаном, имея достаточную скорость и частоту вращения, чтобы тот смог совершить разворот и вернуться на Алькатрас. Один из четырех пристыкованных кораблей можно было отправить в космос на замену Базе.

— Дай-как мне подумать, — сказал он Дарпане. Он отвернулся и вышел.

Первым делом Хэн связался с Лианой, без свидетелей. Он не хотел давать Лэ и остальным пассажирам ложную надежду, если план окажется невыполнимым изначально.

— У тебя нет подходящих инструментов, чтобы разрезать трос из нанотрубок. — категорично заявила Лиана.

— Ты уверена? — Хэн жалел, что первым дело не проверил инвентарь, но если компания не хотела снабжать его инструментами, при помощи которых можно было отломать одну из спиц, компьютер бы ему все равно соврал. — Если уж это не экстренная ситуация, в которой оправдан даже серьезный вандализм, то что же?

— Дело не в порче имущества, — ответила Лиана. — Ты несешь ответственность перед своими пассажирами. Если нарушишь герметичность жилого отсека, то просто убьешь еще девятерых.

— Ты права. — Хэн прервал связь; разговор с Лианой был напрасной тратой времени. С юридической точки зрения все было кристально ясно; компания не поддержала бы его решения и уж тем более не стала бы оказывать ему содействие. А он был не вправе подвергать пассажиров Базы опасности без их согласия.

Собрав всех, включая Дарпану, в комнате для переговоров, он объяснил, что именно собирается предпринять.

— У нас не так много времени, чтобы принять решение, — сказал он. — Если что-то пойдет не так, повреждения трамплина могут оказаться настолько серьезными, что мы здесь просто не выживем. Кроме того, есть риск протечки, из-за которой может упасть давление, и тогда нам придется носить скафандры, пока не восстановим герметичность.

— Либо нам удастся довести план до конца, и никто не пострадает, — высказалась Пунита.

— Возможно, — согласился Хэн. — Алькатрас, как-никак, свою ампутацию пережил. — Только не спрашивайте меня, каковы шансы на успех.

Он пустил по кругу листок с двумя колонками для записи голосов. Любой из присутствующих сможет воспользоваться правом вето; он не мог позволить, чтобы простое большинство диктовало остальным свои условия, заставляя рисковать жизнью.

Когда очередь дошла до Чандраканта, тот посмотрел на Хэна с выражением нескрываемого презрения. Хэн отвел взгляд и посмотрел на дальнюю стену; он никоим образом не пытался намеренно вызывать неприязнь этого человека, но теперь задабривать его было уже слишком поздно.

Икбал коснулся плеча Хэна; чтобы обойти стол, листку потребовалось всего полминуты. Взяв в руки бумагу, Хэн развернул складки, которые сделал каждый из пассажиров, чтобы скрыть свое решения от тех, кто шел дальше по списку.

Все девять голосов пришлись на колонку «ДА».

8

Хэн разделил пассажиров на рабочие команды, которые тележками вывозили булыжники из тупика, не до конца расчищенного машинами. Каждый из курьеров взвешивал свой груз на напольных весах, а Дарпана тем временем сверяла их показания с набегающим итогом.

Используя автоматику трамплина, компания уже отключила механизированную лебедку, при помощи которой регулировалась высота люльки, поэтому Хэн и Ахила по очереди приводили ее в действие собственными силами. Обычный механический регулятор защищал лебедку от бесконтрольного прокручивания даже с учетверенной нагрузкой, а Хэн, ко всему прочему, расположил веревку так, чтобы центробежная сила в сумме с силой Кориолиса заставили люльку упасть аккурат в расположенный под ней люк. Основные усилия придется потратить на то, чтобы снова затащить пустую люльку наверх.

Техника безопасности исключала любое вмешательства в работу шлюза — к тому же он и сейчас открывался и закрывался по простому нажатию кнопки. Пока остальные раз за разом опорожняли тележки — высыпая их содержимое за счет одной лишь силы удара, поскольку люлька отказывалась реагировать на их команды — Хэн дожидался момента, когда окружающий его камень треснет под растущим напряжением троса, и он, кувыркаясь, вылетит прямиком в космический вакуум. Эффективности ради он не стал надевать скафандр; по крайней мере, его смерть будет быстрой и милосердной.

Звонок Лэ он решил отложить, пока запуск не перейдет в разряд свершившихся фактов; Хэн знал, что случись их разговор раньше, и его другу бы непременно захотелось отговорить команду Базы от этого рискованного маневра. Впрочем, с чисто практической точки зрения раннее предупреждение бы все равно не сделало погоды; навигатор Трагопана не смог бы рассчитать стыковочный маневр до того, как База начнет движение, и станет известной ее точная траектория.

— Люлька застряла, — сказала Ахила. — Груз не высыпается.

Хэн встал вместе с ней у лебедки. Когда они навалились на рукоятку вдвоем, барабан резким движением снова пришел во вращение.

Когда они отмотали все четыреста метров каната, Хэн сбежал вниз по ступенькам и открыл воздушный шлюз. Люльку сорвало начисто; на ее месте остались лишь измочаленные волокна полимера.

Прикреплять к канату более устойчивую платформу было некогда; им придется ограничиться ровно тем объемом камня, который им удалось сюда перевезти.

Догнав Хэна, Ахила оценила ситуацию. — Я спущусь и доведу дело до конца, — сказала она.

— Нет. Вы должны быть наверху, чтобы втянуть меня обратно.

Ахила покачала головой. — Лебедкой могут одновременно управлять двое или даже трое. Но если мы потеряем вас, то не протянем здесь и месяца.

Хэн ощутил, как его кожу начало покалывать от стыда. Он видел ее показатели жизнедеятельности на момент стыковки. Сердце Ахилы, без сомнения, было крепче его собственного — к тому же приток крови к голове в ее случае будет нарушен не так сильно из-за меньшего нагрузочного веса на конце троса.

— Я не могу вам этого позволить, — сказал он.

— Мне и без того страшно, — сказала в ответ Ахила. — Давайте не будем все усугублять.

Чувство вины усилилось, но его источником теперь стало нечто иное. Что было для него важнее: выйти из этой передряги, сохранив чувство собственного достоинства, или же сделать все возможное, чтобы повысить шансы выживших? Незаменимым его не назовешь, но без него долгое изгнание пассажиров станет лишь опаснее — отрицать это было попросту глупо.

— Хорошо, — согласился он.

9

Хэн сидел в комнате для переговоров, наблюдая за происходящим глазам Ахилы, пока Икбал, Чандракант и Аабид боролись с ее растущим весом. Чтобы удержать ее от свободного падения, хватило бы и регулятора самой лебедки, однако в отсутствие других сил, способных замедлить ее спуск, столкновение с Базой привело бы к фатальным последствиям.

Ахила висела в своем импровизированном слинге лицом вниз. Следуя за движением звездного хоровода позади силуэта корабля, щиток шлема отбрасывал ей в лицо толику радужной полосы преломленных цветов, после чего темнел, реагируя на яркость солнечного света — и так по три раза в минуту. Компания заблокировала сервисных роботов, которые могли бы взять эту работу на себя, исключив тем самым потенциальные обвинения в пособничестве — на случай, если это сумасбродство будет стоить кому-нибудь жизни.

— Вы в порядке? — спросил Хэн.

— Хорошо, что я уже давненько ничего не ела, — ответила она.

— Если хотите закрыть глаза, пока не доберетесь до Базы…

— Нет, я хочу видеть, куда лечу. С закрытыми глазами мне будет казаться, что кто-то опускает в меня колодец.

Когда ее вес приблизился к 3g, Хэн увидел, как содрогнулось небо: веревка соскользнула на несколько сантиметров, прежде чем ее успели поймать. Он открыл врезку с показателями жизнедеятельности операторов. Икбал тяжело дышал, а его пульс подскочил до угрожающей отметки.

— Пунита? Вы должны помочь Икбалу — произнес он по общедоступному каналу, надеясь предотвратить возможные споры. Икбал возражать не стал.

Когда поле зрения заполнила База, в шлеме Ахилы загорелся фонарь, в равномерном свете которого затерялись колебания астероидного свечения. Хэн заглянул в люк. Внизу он увидел груду обломков и нечто белесое — скорее всего, это и была сломанная люлька.

Когда Ахила оказалась на уровне люка, Хэн крикнул лебедочной команде: «Стоп!». Во время движения ее ориентация казалась идеальной, так что если ее рука до сих пор опиралась о край слинга, рычаг, отвечавший за закрытие люка, должен был находиться как раз в пределах ее досягаемости.

— Ахила?

— Я готова, — беззвучно ответила она, не тратя воздух на речь. — А вы, клоуны, готовы доставить меня точно к цели?

— На все сто, — ответил Чандракант.

Хэн подал заранее обговоренные сигналы. — Раз. Два. Рычаг. Три. Четыре. Подъем.

Когда люк задвинулся в нескольких сантиметрах ниже лица Ахилы, ракурс его оверлея резко взметнулся вверх. — Отлично. — Прямо сейчас Хэн чувствовал, как колотится его сердце.

Сварочный лазер, подвешенный к левой руке Ахилы, не мог разрезать тросы из нанотрубок, но вполне мог их разогреть. Ей удалось повернуть голову к тросу, поставить лазер на минимальную мощность и, поводив лучом из стороны в сторону, добиться того, чтобы на тросе в четырех метрах от нее, наконец-то, замерцала красная точка.

Не имея доступа к вычислительным ресурсам трамплина, Хэн смоделировал весь процесс, используя наручные часы Дарпаны. Он взял их со стола неподалеку и отсчитал момент, когда предсказанная им задержка в отрыве Базы заставит ее двигаться по траектории, которую сможет перехватить Трагопан. — Три. Два. Один.

На мгновение лазерное пятнышко вспыхнуло ослепительно ярким светом, но затем лицевой щиток Ахилы потемнел, усмирив интенсивность луча. Хэн бросил взгляд на наручные часы, и они начали транслировать его контактным линзам анимацию, демонстрирующую смоделированный температурный профиль троса и присоединенных к нему магнитов. Магниты могли прекрасно функционировать при температуре выше комнатной, поэтому обходились без специальной системы охлаждения, однако критической температуры их сверхпроводника достичь было не так уже сложно. Когда условный цвет пятна на картинке сменился с синего на зеленый, яркая мишень Ахилы исчезла, и Хэн услышал высокочастотный стон каменного массива, нависшего у него над головой.

База потеряла контакт с половиной спицы — однако два фрагмента образовывали непрерывный отрезок троса, продернутый через U-образный туннель внутри трамплина. Лишившись равновесия и приняв на себя большую нагрузку, чем предполагала его конструкция, трос начал выскальзывать, и его свободный конец рванулся вверх к астероиду, в то время как второй под весом Базы продолжал удаляться от трамплина, испытывая все большую центробежную силу.

Скрежет троса о поверхность камня резко прекратился. Теперь База должна была находиться в свободном падении и, если им повезло, до сих несла на себе отрезок троса. Момент, на первый взгляд, был выбран удачно — разница с прогнозом модели не превышала половины секунды. Их траектория должна была проходить в пределах досягаемости Трагопана. У Лэ и его пассажиров появится второй шанс добраться до безопасного укрытия.

— У нас получилось! — радостно прокричал Хэн. Команда лебедки, Икбал, Нур, Рохини и Дарпана ответили ему жизнерадостными возгласами. Ахила молчала — должно быть, решила приберечь радостные слова до своего возвращения.

Пытаясь подобрать слова благодарности, Хэн вновь взглянул на небо собственными глазами. Он увидел звезды — а затем и удалявшийся от них трамплин, спицы которого переливались под солнечным светом.

Перевод: Voyual

ЗАДАТЧИК РИТМА

Аннотация:

(Zeitgeber) — 2019 год.

Загадочная «циркадная» эпидемия поражает часть человечества, за её последствиями будем наблюдать на примере семьи и работы школьного учителя. Вечное противопоставление «сов» и «жаворонков» кажется теперь лишь малой частью проблемы…

Насколько влияют ритмы и режим бодрствования/сна на всю нашу жизнь, и как трудно даже бывает общение и понимание между людьми, находящихся в различных «физиологических» обстоятельствах.

Глава 1

В течение миллионов лет восходы и заходы Солнца служили ориентиром для жизни на Земле, задавая ритм, которому — на протяжении большей части истории — подчинялись и мы, люди. Но что, если эта общая связь будет разорвана, и каждый из нас начнет жить по своим собственным часам? Уцелеет ли наше общество? Именно это предстоит узнать одной из семей.

Задатчик ритма — сигнал окружающей среды, который отвечает за синхронизацию внутренних часов организма и, в частности, влияет на его циркадный (суточный) ритм. К таковым относятся, например, уровень освещенности, температура, атмосферные условия, физическая активность и др. факторы — прим. пер.

— Папа? — жалобно позвала Эмма. — Почему ты еще спишь?

Сэм открыл глаза и, щурясь, взглянул в темноту, ориентируясь по звуку ее голоса; он был готов всеми силами утешить дочь, но прокручивая в голове слова, пронзившие его сон, понял, что ее голосе звучали не столько страх или недомогание, сколько досадные придирки. — В чем дело, солнышко? — спросил он. — Тебе приснился кошмар?

— Нет! — Сейчас голос Эммы выражал чистейшую досаду, будто сильнее всего девочку раздражала бестолковость ее отца. Она наклонилась и схватила его за руку. — Почему ты не встаешь?

Рядом с ним зашевелилась Лора; Сэм помедлил, испугавшись, что они с Эммой могли ее разбудить, но услышав ритм дыхания, понял, что она по-прежнему спит.

— Тсс, — прошептал он дочери. — Может, принести тебе стакан воды?

Выбравшись из постели, он взял ее за руку и вывел из комнаты; оказавшись в коридоре, Сэм прикрыл дверь, прежде чем зажигать свет.

На кухне Сэм наполнил чашку водой из-под крана и передал ее Эмме. Она с жадностью выпила содержимое, но когда отец забрал чашку, сказала: «Пожалуйста, можно мне овсяных хлопьев?»

— Хлопья будут на завтрак, — ответил Сэм. — Сейчас середина ночи.

Эмма рассмеялась. — Нет! Сейчас время завтрака.

Сэм указал на мироволновку с цифровыми часами. — Посмотри, который час.

Она нахмурилась и, пошевелив губами, выдала правильный ответ. — Пятнадцать минут первого.

— А значит?

Эмма пожала плечами. — Ночью отключился свет?

Сэм уже был готов похвалить ее за нестандартное мышление, но в итоге сдержался. — Милая, сейчас ночь. Ты должна вернуться в постель — иначе к утру так и не наберешься сил. — Он снова взял ее за руку. — Давай, я тебя укрою.

— Нет! — воскликнула она, вырываясь из отцовской руки. — Хочу завтрак!

Сэм присел рядом с ней на корточки. — В чем дело? Если тебе приснился кошмар, можешь мне рассказать. Ты же знаешь.

Эмма досадливо нахмурилась, отмахиваясь от попытки сменить тему. — Ну почему нельзя позавтракать-то?

Сэм подошел к черному ходу и открыл дверь. — Смотри! На улице хоть глаз коли! — Отсюда он видел лишь свет, пробивавшийся из кухни на мокрую от росы лужайку; дальше двор терялся в полной темноте. — Разве похоже, что скоро взойдет Солнце?

Эмма не ответила. Сэм закрыл дверь, испугавшись, что она может простудиться. Наклонившись, он взял дочь на руки, помассировал ей плечи, чтобы согреть, и отнес Эмму в ее комнату.

Когда он накрыл ее одеялом до самого подбородка, Эмма не то чтобы расплакалась — скорее, начала всхлипывать в знак протеста.

— Ну хватит уже! — сказал ей Сэм. — Если тебя что-то пугает, просто скажи мне, в чем дело, и мы его прогоним. Он подождал, но Эмма продолжала упрямиться. — Ладно. Тогда закрывай глаза; думай о завтраке, и оглянуться не успеешь, как уже наступит утро.

Когда он вернулся в спальню и лег рядом с Лорой, то услышал, как Эмма снова встает с кровати. Он выждал какое-то время, надеясь, что она просто решила взять в постель одну из своих плюшевых игрушек. Но прошло несколько минут, а характерного скрипа матрасных пружин так и не последовало.

Он снова поднялся и направился по коридору в комнату Эммы. Встав у двери, Сэм прислушался, не желая попусту беспокоить Эмму, на тот случай, если он просто не расслышал, как она устраивается в постели, шурша одеялом. Но затем он услышал, как Эмма что-то хмыкнула себе под нос.

Сэм открыл дверь. Эмма, полностью одетая к школе, сидела посреди яркого пятна, которое оставил проникавший в окно свет от ближайшего уличного фонаря. Перед ней лежал блокнот, в котором она что-то рисовала цветными карандашами.

— Ну и чем это ты занимаешься? — строго спросил Сэм.

Она поднесла листок к свету, который проникал в комнату через окно. На рисунке Эммы был изображен желтый круг, окруженный расходящимися в стороны лучами и летящими по небу птичками.

— Ты мне не поверил, — сказала она осуждающим тоном. — Так что теперь мне придется все показать самой.

Глава 2

— Вы уверены, что контролируете время, которое она проводит за экраном? — спросил доктор Дэйвис. — Порой родители бывают не в курсе происходящего.

— Собственных гаджетов у нее нет — ни телефона, ни планшета, ни телевизора в комнате, — ответила Лора. — До того, как это началось, она могла разве что пару часов посмотреть телевизор перед ужином.

— И засыпала через двадцать минут, как только мы начинали ей читать, — добавил Сэм. — Режим был вполне устоявшийся: к половине восьмого — быть в постели, к восьми — закрыть глаза. — Развернувшись, он взглянул на Эмму, которая лежала на кушетке педиатра и спала беспробудным сном уже в два часа дня — самое раннее время, на которое им удалось записаться к врачу.

— МРТ и анализ крови не выявили признаков опухоли, — подчеркнул доктор Дэйвис. — Поскольку синдром задержки фазы сна в вашей семье не наблюдался, пока что самое простое объяснение может заключаться в реакции Эммы на некий стрессовый фактор.

Лора нахмурилась. — В последнее время в ее жизни не было никаких перемен. Она без проблем освоилась в школе — и всегда легко вставала по утрам. Даже сейчас основная трудность — это заставить ее ждать. А когда она начала дремать днем, то была готова сгореть со стыда.

— Я не хочу сказать, что она имитирует сонливость, чтобы пораньше вернуться из школы, — сказал в ответ доктор Дэйвис. — Но если какие-то обстоятельства раз за разом не дают ей спать по ночам — будь то ее собственная тревожность или какие-то внешние факторы — это уже само по себе может нарушить весь распорядок дня.

— Она абсолютно уверена, что кошмары ее не беспокоят, — сказал Сэм. — К тому же улица у нас довольно тихая. Я и сам чутко сплю; если бы рядом залаяла соседская собака или начал шуметь мотор холодильника, я бы узнал первым.

Доктор Дэйвис что-то нацарапал в своих заметках. — Могу посоветовать вам обратиться к психологу, — сказал он, немного погодя, — но очередь там зверская; скорее всего, вам придется ждать месяцев шесть или семь. Тем временем я закажу стандартные тесты на все наследственные расстройства сна — просто на тот случай, если мы что-то упустили в анамнезе. Но это маловероятно.

— Так что же нам делать, пока мы ждем результатов? — спросила Лора.

— Попытайтесь направить ее распорядок в прежнее русло. Попробуйте чуть дольше продержать ее в состоянии бодрствования днем: позже заснув, она, вероятно, позже и проснется. Несколько таких толчков, и ситуация может разрешиться сама собой.

По пути домой Лора сидела на заднем кресле, обняв Эмму. Сэм и не представлял, как бы справился, если б ему пришлось куда-то везти дочь одному; из своего старого детского кресла она уже выросла, а чтобы удержать ее от падения одного ремня безопасности было мало.

— Как думаешь, мне стоит взять пару недель отгула? — спросил он у Лоры. Учитель, сменивший его на занятиях во второй половине дня, всегда был не прочь взять себе дополнительные часы.

— Нет, я могу и дальше работать из дома, — ответила она. — Компания не против, к тому же половина наших собраний все равно проходят по Скайпу.

— А что насчет посещения стройплощадок? — Сэм знал, что Лоре вовсе не обязательно было лично наблюдать за каждой заливкой бетона, но она все равно предпочитала держать все здания под пристальным наблюдением — вплоть до мелочей.

— В ближайшее время ничего не ожидается.

Пока Сэм нес Эмму от машины к дому, она зашевелилась, состроила гримасу, но глаз так и не открыла. — Вы только посмотрите на эту соню! — воскликнула стоявшая через дорогу миссис Манро. — Похоже, кое-то лег позже положенного! — Лора подняла руку в знак приветствия, бормоча проклятия себе под нос.

Войдя в дом, Сэм уложил Эмму в кровать и, опустившись рядом с ней на колени, закрыл лицо руками. Он чувствовал, как его тело дрожит от облегчения. Дело было не в опухоли мозга или неврологическом заболевании. Скорее всего, жизни его дочери ничего не угрожало.

Сон Эммы сбился с фазы, но эту фазу ей, вполне возможно, удастся перерасти. Все, что от них требовалось — это постепенно синхронизировать ее с ритмом, по которому жил весь остальной мир.

Глава 3

— Веселая выдалась ночка, да, сэр? — раздался чей-то голос.

Сэм распахнул глаза, и половина класса покатилась со смеху. — Очень смешно, — сказал он. — Но осталось всего десять минут, так что шутки вам лучше приберечь до конца контрольной.

Засунув руку под стол, он стукнул кулаком по ноге, и вперился взглядом в часы на противоположной стене класса, задавшись вопросом, могла ли коллективная сила воли учеников, которым катастрофически не хватало времени для завершения контрольной, остановить движение минутной стрелки. Когда у Эммы резались зубы, они с Лорой несколько месяцев спали, как придется — но тогда их вмешательства обычно хватало, чтобы на какое-то заставить ее уснуть. Теперь все было иначе, ведь однажды проснувшись, Эмма оставалась на ногах. Даже когда она старалась не мешать и тихо коротать время в одиночестве, чувство вины не позволяло Сэму бросить дочь в пустой комнате, где она проводила нескончаемые часы в компании с альбомом для рисования. Он уже не знал, где именно пролегает черта, отделяющая непростительную небрежность от желания продлить бодрствование дочери, сделав его более сносным, но спать как ни в чем не бывало, зная, что Эмма сходит с ума от безделья, Сэм просто не мог.

Когда прозвенел звонок, он собрал контрольные и направился в учительскую. Сэм уже дошел до четырех ложек растворимого кофе с тремя ложками сахара; обычно он опил его черным, но в это раз добавил в напиток ровно столько молока, чтобы выпить его залпом, не обжигая рта. От коричневой жижи заболели зубы и сжался желудок — но жужжащий где-то позади глаз белый шум стал сильнее, и из невнятного шипения начали отделяться фрагментарные мысли, рикошетом запрыгавшие у него в голове. Каким бы далеким от нормального бодрствования ни было теперешнее состояние, скорость беспорядочной мыслительной деятельности уже сама по себе должна была помешать ему заснуть.

Когда Сэм вышел на парковку, к горлу подступила кислота. Он чувствовал, как пульсирует кровь, но это ощущение напоминало не столько прилив энергии, сколько последствия от удара кувалдой. Ничего не выйдет; даже если ему удастся обезопасить себя от микросна на ближайшие двадцать минут, своим суждениям и рефлексам Сэм сейчас доверял не больше, чем после выпитой бутылки виски.

Он огляделся по сторонам. — Садик?

Садик замер, сгорбившись у открытой двери машины с целой охапкой бумаг.

— Сможешь меня подвезти?

— Конечно.

Сэм подошел ближе, надеясь, что его походка выглядела не настолько шаткой, как ощущал ее он сам. — Спасибо.

— Проблемы с машиной?

— Нет. Я полночи не спал из-за Эммы, так что если сяду за руль…

Садик просто кивнул. — Не вопрос.

— Значит, Эмме нездоровится? — спросил он, когда Сэм сел рядом и застегнул ремень.

— Да. — Сэм замешкался; сын Садика страдал от мышечной дистрофии, что, по-видимому, требовало переосмысления его собственных жизненных трудностей. — Что-то нарушает работу ее циркадных ритмов. Она просыпается посреди ночи и чувствует себя бодрой еще двенадцать часов.

Пока они ехали по парковке, Садик молчал, и Сэм предположил, что тот просто пытается подобрать вежливый ответ на столь тривиальную причину для недовольства. Но когда они свернули на дорогу, он сказал: «Я понимаю, как порой раздражают люди, которые говорят, что у них есть знакомые с точно такими же медицинскими проблемами. В девяноста процентах случаев они совершенно не понимают, о чем говорят».

— Допустим.

Садик широко улыбнулся. — В общем, думай, что хочешь — можешь даже пропустить мои слова мимо ушей. Но точно такие же симптомы проявились у моего зятя.

— Серьезно? И какой диагноз ему поставили?

— О, к врачу он не пойдет. Он настаивает, что это не простая бессонница, но при этом слишком крут, чтобы признать, что может не справиться с проблемой при помощи одной только силы воли. Мою сестру это уже сводит с ума.

— Хмм. — Веки Сэма, подрагивая, опустились вниз, и перед его глазами возник образ хмурого боксера, страдавшего в предутренние часы от нереализованных амбиций и целой вереницы сотрясений мозга. Что могло объединять его с шестилетней девочкой?

— Вот какое дело: я прекрасно понимаю что доктор Гугл нам не друг, но Нур прошерстила интернет, и такие случаи, похоже, встречаются сплошь и рядом.

Сэм заставил себя открыть глаза. — Когда я наводил справки в прошлый раз, то нашел только болтовню о цифровых детоксах и клизмах с валерьянкой.

— Да, не исключено, что это такая же чепуха. Но я попрошу ее прислать тебе ссылку — сможешь сам оценить, что к чему.

Когда Садик его высадил, Сэм как можно тише открыл входную дверь и направился в свободную комнату, где Лора обустроила их совместный домашний офис.

— Как Эмма? — спросил он.

— Когда я забрала ее в обед, — ответила Лора, — она сказала, что совсем не устала и просила разрешить ей остаться. Когда она, наконец, заснула, было уж почти два часа.

— Ну, какой-никакой, а прогресс, да? — Сэм не отслеживал время пробуждения дочери; ее он старался не тревожить примерно до двух часов ночи, и к моменту его прихода Эмма уже успевала проснуться. Но в целом все и правда выглядело так, будто ее цикл ежедневно сдвигался минут на пять вперед.

Настрой Лоры, судя по всему, был далек от оптимизма. — Что с машиной? — спросила она.

— Я не хотел садиться за руль. Сил почти не осталось.

— Ясно. Может, тогда тебе лучше поспать?

— Сейчас моя очередь готовить ужин.

— Не переживай. Я закажу еду на вынос.

Сэму удалось продержаться на ногах ровно столько, чтобы успеть раздеться и забраться под одеяло. Через три часа его разбудил аромат жареного риса. Кофеиновый марафон не помешал заснуть, но в то же время подбросил ему на шестеренки достаточно песка, чтобы Сэм проснулся в полнейшем рассинхроне с собственным телом — с волчьим, как по утрам, аппетитом и продрогшим до костей, будто на часах было три утра, да еще и в придачу с головной болью и сухостью во рту, навеявшими далекие воспоминания о ночах, проведенных на клубных тусовках, когда он, едва волоча ноги, добирался домой к рассвету и спал до полудня.

Когда он зашел на кухню, Лора как раз открывала контейнеры с едой, от которых над столом поднимался ароматный пар. Он напрягся, пытаясь уловить хоть какие-то звуки из комнаты Эммы, но так ничего и не услышал. — Ей нравится китайская еда, — заметил он. — Не представляю, как при этом она умудряется спать.

Стоило приступить к еде, как самочувствие стало улучшаться. Сейчас было семь часов; раз уже Эмма уснула не раньше двух, до часа она, скорее всего, не проснется — может быть, тогда ему удастся поспать еще раз с десяти до… трех? Скоротать в одиночестве пару часов — не такая уж пытка, а если вовремя не провести черту, то рано или поздно он либо насмерть разобьется в кювете, либо потеряет работу из-за профнепригодности.

— Как работа? — спросил он у Лоры.

— В порядке.

— Тебя это не угнетает? Все время сидеть взаперти?

Она нахмурилась, обдумывая его слова. — За день я, наверное, успеваю сделать больше дел — даже с учетом пары часов, которые провожу с Эммой. Но когда я одна, на меня будто находит оцепенение. Есть, конечно, пара коллег, которые меня раздражают, но сидеть за столом в абсолютной тишине… пока я сосредоточена, это не мешает, но стоит сделать паузу и оглядеться по сторонам, как начинает казаться, что я последний человек на Земле.

Убрав со стола, Сэм мельком взглянул на свой телефон. Нур, сестра Садика, прислала ему электронное письмо с гиперссылкой.

Лора была в гостиной и просматривала меню стриминговых сервисов в поисках того, что могло бы помочь ей развеяться. Сэм спустился в кабинет и открыл ссылку на компьютере.

Нур отыскала длинную дискуссию на одном из форумов медицинской помощи. Обычно Сэм относился к таким сайтам с изрядным скепсисом, но этот форум мог, по крайней мере, похвастаться неплохой организацией. Дискуссия, о которой шла речь, была посвящена расстройствам фазы сна, при которых не наблюдалось ни аналогичного семейного анамнеза, ни генетических маркеров, ни сопутствующих психиатрических заболеваний, ни посменной работы, ни частых путешествий на большие расстояния, а также никаких видимых повреждений мозга, опухолей или патологических изменений.

Несмотря на, казалось бы, нишевую специфичность темы, количество сообщений исчислялось десятками тысяч. Модератор весьма кстати зафиксировал в верхней части списка запись с обзором результатов опроса, проведенного среди участников дискуссии и включающего ответы трех с лишним тысяч пользователей. Сравнение с демографической статистикой всего форума показывало, что болезнь не отдавала предпочтения людям определенного возраста, пола, рода деятельности, этнической принадлежности или географического охвата. Фаза на момент начала болезни занимала весь диапазон от двенадцатичасового опережения до двенадцатичасового отставания, но со временем постоянно смещалась относительно показаний часов, что отметили абсолютно все пострадавшие. Обычно она сдвигалась вперед на несколько минут в день, однако у небольшой части группы процесс шел в обратную сторону. Это распределение, как и отметил модератор, в общем и целом соответствовало разбросу эндогенных циркадных ритмов, обнаруженных исследователями сна в ходе эксперимента над группой здоровых добровольцев, которые, будучи изолированными от солнечного света и каких бы то ни было социальных сигналов, могли воспринимать время, лишь ориентируясь на внутренние биологические часы.

Сэм прокрутил страницу чуть ниже и бегло ознакомился с сообщениями из топа, ожидая найти в них хвалебные отзывы о более или менее популярных способах лечения. Но объявления о продаже змеиного масла — если таковые и были — очевидно, заминусовали до такой степени, что для них просто не осталось места; мнение большинства сводилось к тому, что действенного лекарства не существовало. Люди перепробовали все от фототерапии и теплых ванн до мелатонина[95]и модафинила[96] но их биологические часы упрямо продолжали следовать своему естественному, немного отличавшемуся от обычных 24 часов, ритму, не обращая внимания на какие-либо природные или фармакологические «задатчики ритма», которые в теории могли выдернуть их из состояния рассинхрона.

В боковой колонке приводились ссылки на научные источники, посвященные расстройствам сна. Перейдя по названию «синдром плавающего сна», он открыл обзорную статью в одном из медицинских журналов. Подавляющее большинство пациентов, чьи биологические часы переставали реагировать на внешние стимулы, страдали от полной слепоты, при которой человек терял не только саму способность видеть, но и ганглиозные клетки сетчатки, реагирующие на яркость окружающего освещения. Среди зрячих людей подобное расстройство предположительно встречалось редко и зачастую сопровождалось опухолями, травмами головы, либо иными, поддающимися диагностике, повреждениями супрахиазматического ядра, отвечавшего за регуляцию циркадных ритмов. Кроме того, одно из исследований показывало, что биологические циклы у таких пациентов — в отличие от пользователей форума — были гораздо длиннее нормы.

Он услышал шаги Лоры. — Чем занимаешься? — спросила она.

Сэм пересказал ей то, что успел прочитать, стараясь смягчить пессимистичные выводы. — Здесь наверняка действует ошибка отбора, — заметил он. — Те, кто быстро поправился, скорее всего, не стали бы писать на этом форуме.

Но Лора, похоже, была твердо намерена готовиться к худшему. — Если Эмма стала жертвой плавающего сна, то как часто она будет вписываться в обычный школьный распорядок? Чтобы как следует сосредоточиться, ей нужно быть на ногах уже к семи утра — но и не настолько рано, чтобы заснуть до пяти вечера. Получается, что ее пробуждение должно прийтись на трех-четырехчасовой интервал между 4 и 7 часами утра — восьмую часть суток. То есть пять недель из сорока она будет в норме, но во все остальные дни…

— Если до этого дойдет, я всегда смогу обучать ее на дому, — ответил Сэм. — Но прошло всего четыре дня! Может быть, она просто будет просыпаться все позже и позже, пока не вернется к нормальному графику — а после этого от радости ударит по тормозам, и на этом все закончится.

Глава 4

В первый день нового семестра Сэм чувствовал, что его разум остр, как бритва, а сам он прекрасно подготовлен к началу занятий. День начинался как нельзя лучше: он проснулся в пять и обнаружив, что Эмма все еще спит в своей кровати, провел следующий час до ее пробуждения за вычиткой учебного плана. Но каждый раз, когда он отворачивался от доски, чтобы оценить ясность своего изложения, его взгляд неизбежно приковывало к пустым стульям в переднем ряду, и Сэм начисто терял нить разговора.

Отсутствовала третья часть класса. Его внутренний циник так и порывался отнести это на счет подражателей-симулянтов, но такое объяснение было бы надуманным, ведь на занятия не пришли даже двое его самых прилежных учеников. Задавая вопрос, он по-прежнему рефлекторно готовился отклонять их ответы, чтобы дать высказаться остальным, и теперь молчаливая реакция класса попросту выбивала его из колеи. Никто не умер и даже не был болен в привычном смысле этого слова, но редеющий класс все же наводил на мысль о тяжелой утрате.

Учительская в обеденный перерыв уже не выглядела опустевшей, но все, кто попадались ему на глаза, казались встревоженными. Сэм примкнул к одной из деморализованных групп.

— Мы должны прилагать больше усилий, — сказал он. — Мы не решим проблему, если будет просто высылать ученикам бланки с заданиями, надеясь, что они почерпнут все остальное из ночных лекций на YouTube.

— То есть ты готов приходить на работу в три часа утра? — спросила Глория. — И если да, то кто будет замещать тебя во время обычных занятий?

— Общая статистика не меняется; в нашем районе на каждого ученика приходится то же самое количество учителей. Нам нужно провести реорганизацию и соотнести учеников с учителями по фазе их ритма. Лично меня плавающий сон не затронул, но я был бы безмерно рад жить в той же фазе, что и моя дочь. Если бы она могла ходить в школу, когда ей удобно, я в те же часы мог бы работать и заниматься с местными учениками, которые живут по такому же распорядку. Мои старые уроки пришлось бы объединить с занятиями в паре-тройке ближайших школ…

— Это не сработает, — перебил его Садик. — Организовать круглосуточную работу всех корпусов было бы непосильной задачей, и это не учитывая перевозку детей между тремя пригородами посреди ночи. Если ученики не могут посещать школу в обычные часы, мы, конечно, должны проявить гибкость, но вовсе не так. Использовать обучающие программы, видеолекции — все, что поможет им наверстать упущенное. Но заниматься этим им придется из дома.

Том посмотрел на них так, будто Сэм и Садик выжили из ума. — Какова бы ни была причина, проблема не будет длиться вечно. Через пару месяцев все вернется в норму.

— Думаешь, проблема исчерпает сама себя, как сезонный грипп? — удивился Сэм. — Ее распространение не похоже на инфекцию. И биология это только подтверждает — нет ни воспаления, ни антител.

Том прыснул со смеха. — Ну да, а что ты ожидал от болезни, которая на девяносто процентов объясняется медиавирусом?

— Девяносто процентов — это уже чересчур, — парировал Сэм. — И даже если ты думаешь, что многим детям просто не хочется ходить в школу, большинство взрослых такой симуляцией ничего не добьются; им не хватит ни оплаченного больничного, ни страховки от потери дохода, чтобы весь день валятся в постели — тем более, что вывести на чистую воду их сможет одна-единственная полисомнограмма.

Том продолжал стоять на своем. — Людям же как-то удается работать посменно. Если медсестра в состоянии заступить на ночное дежурство, то почему другие могут пользоваться отговорками, когда их услуги нужны на рабочем месте?

Сэм уже чувствовал нарастающий гнев. — Некоторым людям проще приспособиться к посменной работе, чем другим — но даже если им это удается, то только благодаря тому, что их циркадные ритмы реагируют на самые разные временные сигналы: они встают с постели, они двигаются, едят, ощущают яркий свет. Проблема «пловцов» в том, что все эти сигналы на них никак не влияют. Это то же самое, что слепота к солнечному свету — за исключением того, что распространяется она и на температуру, и на пищу, и на физическую активность, и на социальные взаимодействия, и даже на все существующие пилюли от джет-лага.

Том ничего не сказал, но его лицо приняло выражение мученика, травлей доведенного до молчания. Он знал правду: тот, у кого была хоть капля силы воли, непременно бы стиснул зубы и поднялся с постели, чтобы выполнить свои обязанности.

Забирая дочь из школы, Сэм стал свидетелем замысловатого ритуала прощания между Эммой и ее лучшей подругой Натали. Заключив друг друга в объятия, которые должны были поставить точку в их дружбе, позволив каждой идти своей дорогой, девочки — в знак напоминания или пришедшей в голову отговорки — оглянулись не меньше пяти раз.

— Как дела в школе? — спросил он, когда подошла Эмма.

В ответ она лишь пожала плечами. Сэм не стал на нее давить; сегодня она была бодра как никогда, и понять это можно было безо всяких вопросов. Когда она, наконец, вернулась к полноценным занятиям в школе, то была так счастлива, что твердила ему об этом целых полчаса, но теперь, наверное, воспринимала эту возможность как простую данность. Он никак не мог набраться смелости и сказать ей, что в скором времени ситуация может снова измениться.

— Оливия уснула еще до обеда, — сказала Эмма, когда Сэм разблокировал машину. — Мишель — после. А когда вернулась Карен, перемена уже прошла, потому что она не успела проснуться до ее конца.

— Да, многие люди столкнулись с той же проблемой… — Он осекся, не желая фиксироваться на каком-то конкретном времени. Что и у тебя? Что была и у тебя?

— Но как сохранить дружбу, если люди не смогут видеться друг с другом? — возмущенно спросила Эмма, будто все происходящее происходило по чьему-то указу, и этому кому-то нужно было просто объяснить всю кошмарность его идеи.

— Люди не бросают друзей из-за их болезни, — сказал в ответ Сэм. Или переезда. Необязательно видеть человека каждый день, чтобы оставаться его другом.

— Ага, — неохотно согласилась Эмма. Она поправила ремень. — Но мне бы хотелось.

Сэм захлопнул дверь, потянув ее на себя. — Ты хочешь по-прежнему дружить с Натали?

— Да.

— Значит, так и будет. Даже если будет трудно, даже если будет тяжело, ты обязательно этого добьешься.

Когда они добрались до дома, машина Лоры стояла на подъездной дорожке. Эмма вбежала внутрь и позвала маму; Сэм думал, что она проведет на стройплощадке весь день, но график мог и поменяться.

Он нашел Лору в спальне, где она сидела на краю кровати, бесцельно глядя на стену. Эмма в замешательстве остановилась на пороге.

— В чем дело? — спросил Сэм.

— Произошел несчастный случай, — ответила Лора.

Он повернулся к Эмме. — Можешь отложить книги и выйти?

Смущенно кивнув, Эмма покинула комнату.

— Один из крановщиков ударил стрелой по строительным лесам. Трое погибли, пятеро в больнице.

Сэм опустил голову. Казалось, что такое попросту исключено. — Значит, подвело оборудование?

— Нет, — ответила Лора. — У нас есть запись камеры в кабине. Оператор просто не отпустил рычаг.

— С какой стати? У него что, случился сердечный приступ?

— Нет. Он просто закрыл глаза и уснул.

Глава 5

Посреди урока, посвященного треугольнику Аль-Караджи[97] в комнату тихо вошли двое новых учеников; повесив над ведром мокрые от дождя зонтики, они заняли места в задней части класса. Сэм прервал свой рассказ, чтобы их поприветствовать, после чего вернулся к уроку; он был рад, что сумел избавиться от проблем со звуком, подпортившим кое-какие из его последних записей — ведь теперь опоздавшие смогут при необходимости проиграть урок с самого начала.

Дождь обрушился с новой силой; теперь капли летели под углом и, сталкиваясь с оконными стеклами на южной стене, гремели не хуже барабана, но Сэм продолжал говорить, повысив голос. — Чтобы подсчитать, сколько раз в этой строке может встретиться произведение x в кубе на y в квадрате, нужно взять количество способов, дающих произведение x в квадрате на y в квадрате из предыдущей строки, т. е. шесть, и прибавить количество способов получить x на y в кубе, т. е. четыре, что в итоге дает нам десять. Складывая два числа из предыдущей строки, мы каждый раз получаем элемент, который находится ровно между ними строкой ниже. Теперь можно попытаться угадать формулу для чисел в произвольной строке треугольника, а затем доказать ее при помощи математической индукции.

Руки учеников, к его удовлетворению, взметнулись вверх, и Сэм перенес на доску каждую из предложенных ими гипотез. Бросив взгляд на бушевавшую за окном стихию, он даже осмелился мысленно выразить свое восхищение одной из позитивных — пусть и не столь значительных — сторон синдрома: если еще совсем недавно зимний день и уютная комната запросто бы склонили ко сну половину его класса, то сегодняшних «пловцов» сон украдкой, похоже, не прельщал даже в два часа утра.

В конце занятия группа учеников осталась в классе, занявшись поиском новых тождеств для биномиальных коэффициентов, чтобы скоротать ожидание тех нескольких минут, которые им хотелось провести в компании своих «противофазных» друзей, только-только начавших собираться в школе. Пройдя по коридору, Сэм заглянул в комнату, где занимались третьеклассники и где Эмма была вовлечена в собственную межвременную беседу. Она стояла посреди группы из дюжины девочек, однако по их намокшему виду можно было легко догадаться, что примерно половина из них только что вошли в школу, попав на улице под дождь.

Сэм держал дистанцию, не желая прерывать их встречу, однако спустя пару минут в класс вошел новый учитель, который выпроводил всех, чьи занятия официально подошли к концу. Выудив из кармана телефон, Сэм сверился с райдшеринговым[98]приложением; согласно расписанию, он должен был подбросить до дома троих друзей Эммы. — Сандра? Мартин? Хлоя? — с надеждой в голосе позвал он. Ответа не последовало, но в приложении были их фотографии; заметив детей, он проводил их к машине.

Проезжая по дождливым улицам, Сэм старался сосредоточиться на дороге, но его внимание невольно отвлекалось на разговор, который вели между собой пассажиры. — Мы навестим тебя в больнице, — пообещал Хлое Мартин.

— В приемные часы ты будешь спать, — сказала в ответ Хлоя.

— Они должны нас пускать в любое время! — возразила Сандра.

Но Хлоя уже смирилась с неизбежным расставанием. — Когда вы решите прийти, я все равно буду спать.

Высадив всех троих, Сэм спросил у Эммы: «Что сейчас показывают часы у тебя в голове?»

— Десять минут четвертого.

Он сверился с часами. Второй ряд цифр, который он запрограммировал на отображение ее суточной фазы, отличался от ее слов всего на две минуты — но ведь и сама Эмма не угадывала время с точностью выше пяти минут.

— Значит, Хлое установят имплантат?

— Да, — подтвердила Эмма. — Ее родители небогаты, но бабушка готова оплатить расходы.

Сэм помедлил. — Ты ведь понимаешь, что нас останавливает вовсе не цена? Мы, наверное, могли бы себе это позволить, если бы взяли кредит. Просто я пока не уверен, что он себя хорошо зарекомендовал.

— Я все равно этого не хочу, — сказала Эмма.

— Понимаю. Но через пару лет, когда хирурги наберутся опыта, и технология станет более совершенной…

Эмма раздраженно вздохнула. — Я же сказала, что не хочу имплантат! Никогда!

Как только они въехали на подъездную дорожку, Эмма распахнула дверь машины. Сэм проследил взглядом, как она бежит к крыльцу; он увидел сложенный зонтик, торчавший из сетчатого кармана в ее рюкзаке.

Сэм направился следом за ней, уделив больше внимания тому, чтобы не попасть под дождь; когда он вошел в дом, Эмма уже исчезла в своей комнате. Он снял обувь и тихонько проследовал через прихожую в свой домашний офис. Сейчас было начало пятого, а Лора встанет к шести; когда придет время их совместного завтрака, он, скорее всего, уже успеет проверить большую часть работ.

Он включил компьютер и проглядел новостную ленту. Статья, появившаяся пятнадцать минут назад, моментально взлетела в топ: «Группировка, хакнувшая наш сон, требует денег за лекарство». Решив, что новость давно отжила свое, Сэм, тем не менее, перешел по ссылке. Никто не смог бы переплюнуть заголовок в Онион[99]«Уберсон выводит на рынок замену «Песочному человеку»[100] исполнительный директор считает «зубные проблемы» надуманными», однако умысел уже давно перестал быть неотъемлемой частью сатиры.

Согласно статье, ответственность за синдром плавающего сна взяла на себя некая группа, назвавшаяся «Ворами времени» и теперь предлагавшая государствам выкупить право на эксклюзивное использование лекарства. Стартовая цена на этом аукционе составляла триллион долларов США.

— По оценкам это менее 1 % глобального ВВП, — отметили самопровозглашенные биохакеры, подтверждая эту цифру ссылкой на исследование, проведенное группой экономистов Всемирного банка. Что ж, тогда другое дело, — подумал Сэм. Мошенники, приславшие ему электронное письмо с предложением восстановить циркадные ритмы всей членов семьи при помощи древнекитайских трав по шестьдесят долларов за флакон, явно продешевили.

Он уже хотел закрыть браузер и вернуться к работе, как вдруг понял, что, засмотревшись на астрономическую сумму, совершенно не обратил внимания на абзац, приведенный в начале статье. — В доказательство своих слов «Воры времени» обнародовали цифровой ключ, при помощи которого можно было раскодировать шифрованное сообщение, описывающее симптомы заболевания и опубликованное в социальных сетях за полгода до того, как были замечены первые случаи плавающего сна. — Сэм был настроен скептически; разве так сложно взломать сообщение в Твиттере или Фейсбуке, выставив все так, будто оно было опубликовано до начала пандемии? Но затем он решил поискать в сети обзоры, которые уделяли больше внимания техническим деталям.

Записи о времени события не ограничивались метаданными социальных сетей. Цифровые хэши сообщения были разосланы полудюжине сервисов, выдающих защищенные временные метки, которые применяли закрытые ключи шифрования как для электронной подписи входящих данных, так и при их датировке — таким образом, удостовериться в том, что сообщение действительно было подписано в заявленный момент времени, мог кто угодно. А на случай, если кто-то решит, что злоумышленникам удалось взломать — или переманить на свою сторону — шесть лидирующих организаций в области кибербезопасности, «Воры времени» внедрили тот же набор хэшей сразу в несколько глобально распределенным блокчейнов, предоставляющих независимые средства проверки подлинности.

Сэм прочитал полный текст дешифрованного сообщения. Несмотря на довольно недвусмысленное описание симптомов грядущей чумы, авторы проявили уклончивость в биохимических аспектах болезни, спрыснув текст достаточным количеством жаргонизмов, чтобы навести читателя на мысль о тесном знакомстве со своей мишенью, не раскрывая при этом каких-либо подробностей о конкретной палке, которую им удалось вставить в колеса циркадных ритмов. Вирус? Токсин? Эти и другие подробности скрывались за громадной стеной из денег.

В отличие от требования о выкупе, тон которого был под стать описаниям лотов из каталога Сотбис, длинная и нудная статья, написанная (предположительно) два года тому назад, представляла собой не что иное, как хвастливую, высокопарную тираду, так и сквозившую самовосхвалением, которого как и раз следовало ожидать от людей, придумавших идеальный, по их мнению способ взять в заложники целую планету и выйти из этого предприятия богаче, чем нация средней руки. Авторы даже попытались неудачно скаламбурить на тему компьютерного вируса WannaCry[101]— учитывая, что два белка, игравших ключевую роль в работе циркадных ритмов, представляли собой криптохромы[102]CRY1 и CRY2 — и все это на фоне злорадства о собственном достижении, затмившем предшественников своим непомерным величием. Сэм не смог удержаться от гнева, который в итоге заставил его поверить прочитанному, несмотря на то, что, будь это всего лишь аферой, составить документ в духе жгучего манифеста банды социопатов было куда проще, нежели сфальсифицировать все остальные данные.

Реакция политических лидеров пока что отличалась сдержанностью; все, так или иначе сделавшие заявление, осуждали попытку вымогательства, однако любую связь с синдромом описывали лишь в гипотетических терминах, подчеркивая, что слова «Воров времени» все еще остаются предметом расследования со стороны правоохранительным структур.

Сэм, однако же, надеялся, что в реальности, скрывавшей за этим непримечательным фасадом, кому-нибудь все-таки удалось обнаружить логово преступников и направить туда отряд коммандос с приказом освободить лекарство предельно жесткими методами. Болезнь уже унесла не меньше полумиллиона жизней — и это не считая ущерба, причиненного мировой экономике. Его семье повезло; когда связывающие с миром шестерни потеряли сцепление, им удалось приспособиться, не скатившись до уровня нищеты. Однако все несчастные случаи на дорогах, в небе и море, все смертельные происшествия на стройплощадках и заводах ничем не отличались от работы снайпера, а медленная агония, которую испытывали люди, видя, как их близких насильно разбрасывает по разным фазам, по жесткости не уступала вынужденному изгнанию. Он был бы рад увидеть, как ответственных за это ублюдков превратили в кровавое месиво на стенах их же лаборатории.

Он закрыл браузер и постарался успокоиться. Его ждали дела, а все фантазии в духе «Цели номер один»[103] как и любые преследования террористов, оставались всего лишь гипотезой. Он верил, что болезнь была делом рук преступников, но само по себе это еще не означало, что у них действительно было лекарство — не говоря уже о том, что кто-либо на планете захочет выплатить им требуемую сумму.

Глава 6

Поскольку ни один из учеников Сэма так и не смог сосредоточиться на подготовленном им уроке, он решил извлечь из ситуации максимум пользы.

— Хэш-функция принимает на вход некоторые данные — скажем, текстовую строку, — и выдает одно-единственное число, которое занимает гораздо меньше памяти, чем исходное сообщение. — Он изобразил большой прямоугольник с завитушками и соединил его стрелкой с небольшим блоком, внутри которого располагалось несколько цифр. — Но такое соответствие не может быть взаимно однозначным, ведь один и тот же хэш-код имеют миллиарды разных сообщений. Почему же тогда это не имеет значения? Если сегодня кто-нибудь покажет вам сообщение с хэш-кодом X и предоставит доказательство, что некто, кому вы доверяете, видел то же самое число X два года назад, почему этого должно убедить вас в том, что автором сообщения на тот момент был именно его предъявитель?

Тактика, похоже, оказалась действенной, и Сэм решил придерживаться одной и то же темы в течение нескольких следующих дней, однако объяснить всю криптографию, не жертвуя остальным, было попросту невозможно. Но как только он решил, что, наконец, исчерпал тему, как «Воры времени» вывалили на него очередную гору видеоматериала.

Дав слабину, Сэм продемонстрировал фрагменты своих роликов. Биохакеры, судя по всему, уже в течение нескольких месяцев испытывали свою продукцию на макаках; они выложили несколько тысяч часов видеозаписей, доказывающих, что в их распоряжении имелся и ответственный за синдром агент, и действенное лекарство. На каждом кадре позади клеток располагался блок экранов, демонстрирующих прямой эфир международных новостных каналов, и имелся снабженный временной отметкой хэш-код предыдущего сегмента в общей видеопоследовательности — это, по-видимому, доказывало, что фон не был простой записью. Ведь противном случае интервал между исходной трансляцией и временными отметками оказывался крайне мал, а значит, если изображения животных были добавлены при помощи компьютерной графики, их, скорее всего, пришлось бы генерировать практически в реальном времени — что большинство экспертов считали маловероятным. Если же видеозапись была настоящей, то согласно команде биологов, которым хватило терпения просмотреть куда больше отснятого материала, чем Сэму, макаки входили в состояние плавающего сна в начале эксперимента, а затем, спустя три месяца, скачкообразно возвращались к нормальным циркадным ритмам.

— Может быть, они установили мозговые имплантаты еще до начала эксперимента — раньше, чем включились камеры, — предположила Анжела.

— Не исключено, — признал Сэм. Потенциальная лазейка оставалась всегда; макаки жили слишком долго, чтобы эксперимент можно было растянуть на весь период вплоть до их детства, а существа с меньшей продолжительностью жизни, вроде мышей, слишком сильно отличались от людей в плане биологии циркадных ритмов.

— Два года назад этой технологии ведь еще не существовало, верно? — сказал Эхсан.

— Насколько нам известно, — заметила Анжела.

— Да, но сколько разных изобретений уже приписали этим гениям? — возразил Эхсан. — Имплантаты на слуху, потому что сейчас их покупает каждый миллионер…, но я более, чем уверен, что эти люди ни о чем подобном даже не думали.

— Да забудь ты об имплантатах, — перебила ее Нора. — Они могли выдрессировать обезьян, чтобы те засыпали и просыпались в ответ на какой угодно стимул — звук, которого мы не слышим, или запах. Они запросто могут дергать за ниточки, которых никто не видит.

Сэм не стал препятствовать дискуссии, вмешиваясь лишь для того, чтобы удержать ее в цивилизованном русле. Жизни этих детей висели на волоске; он не мог просто запретить им касаться этой темы и потребовать вернуться к контрольной.

Высадив друзей Эммы на обратном пути, Сэм спросил, есть ли у нее вопросы насчет «Воров времени». Он как мог объяснил ей, почему на их слова повелось большинство людей, но не был уверен, что Эмма действительно во всем разобралась. — Если ты чего-то не понимаешь, я могу попытаться объяснить это более понятным языком.

— Меня все это не волнует, — ответила она. — Я просто надеюсь, что платить им никто не станет — иначе это все равно что выбросить деньги на ветер.

Сэм продолжал следить за дорогой. — Разве вернуть все на круги своя — это напрасная трата денег? Неужели тебе не хочется чаще видеться с мамой?

— Она же никуда не делась. Мы по-прежнему видимся. Ей вовсе не обязательно каждый день держать меня за руку.

Сэм постарался скрыть свое разочарование. Он хотел, чтобы его дочь была сильной — хотел, чтобы она приспособилась к новым условиям. Ее слова не говорили о холодности в отношениях с Лорой; просто такова была реальность, к которой она со временем привыкла — с тем же успехом они могли бы жить на разных планетах, которые время от времени сближались лишь на короткий срок.

В большинстве домов дальше по улице горел свет. Сейчас, в четыре часа утра, поток машин был едва ли меньше, чем во время поездки вчерашним вечером. И если это больше не казалось странным даже ему, то человек, проживший в таком режиме последнюю четверть своей жизни, должен был и подавно видеть в происходящем естественный порядок вещей.

— Что будет с деньгами, я не знаю, — произнес он. Предложение на триллион долларов вымогателям удалось обставить в свете выгодной сделки, что непременно должно было вывести из равновесия всех биохимиков, которые денно и нощно трудились над решением проблемы, располагая лишь малой долей заявленной суммы. — Но интуиция подсказывает мне, что в скором времени на наших лицах снова заиграет солнечный свет.

Какое-то время Эмма просто молчала, и Сэм уже было подумал, что она решила оставить эту тему в стороне. Но на подъезде к дому она вдруг сказала: «Внутри меня уже есть Солнце. А то, что в небе, больше не имеет значения».

Глава 7

Спустя три недели после появления требований о выкупе, группа неврологов, биохимиков и клеточных биологов из семнадцати стран объявили о создании собственного лекарства. Новость могла оказаться всего лишь прикрытием для подкупа хакеров, но Сэма это не заботило; выдаст ли Нобелевский комитет медали этим исследователям, объявив их спасителями человечества, или же какой-нибудь пытливый журналист разоблачит в их работе тайно выкупленный правительством рецепт — на работоспособность антидота это никоим образом не повлияет.

Выход нового синтетического задатчика ритма на рынок, однако же, постоянно откладывался. Безопасность препарата требовала проверки, и в первую очередь, на животных; предыдущие эксперименты на макаках признания так и не получили, да и самому Сэму не хотелось, чтобы подношение «Воров времени» слепо воспринималось как своеобразное проявление добросердечности. После этого оставалось решить вопрос с производством достаточных объемов вещества, которым нужно было снабдить пятую часть всего населения планеты в расчете по несколько миллиграмм в день.

После каждой задержки старые мошенники с новой силой принимались бомбардировать его почтовый ящик, предлагая добытые на черном рынке аналоги непроверенного лекарства. Но он не терял терпения; Сэм был уверен: пока на горизонте маячит перспектива исцеления, он сумеет продержаться еще один год — как продержался и предыдущие два. Он научился ценить быстротечную, упоительную «весну», когда просыпался вместе с Солнцем, и Лора будто бы выходила из спячки, чтобы, наконец, разделить с ним постель и провести два-три раза в день за совместной трапезой. А когда она ускользала, и Сэм, преодолевая утреннюю жару, оказывался невольно втянут в очередной сезон обрывочных снов, он говорил самому себе: «Это последний раз. Еще один раз я смогу пережить что угодно».

Глава 8

— Я не хочу! — неистово заявила Эмма.

— Знаю, — ответил Сэм. — Но что, если для начала ты попробуешь принимать его в течение недели? Просто чтобы понять, на что это похоже?

— Нет! — Эмма была готова расплакаться.

Сэм крутанул пузырек с таблетками на столе в попытке выяснить, удастся ли раскрутить его на манер волчка, но дребезжащие внутри таблетки дестабилизировали вращение. — Тогда поговори со мной, — сказал он. — Почему ты считаешь, что это плохо?

— Будет лучше, если все останется, как есть, — настаивала она. — Почему ты хочешь, чтобы я перестала плавать?

— Потому что именно это собираются сделать все остальные пловцы. Если ты не последуешь их примеру, то останешься в одиночестве.

— Только потому, что их тоже заставляют!

— Кого-то, возможно, и заставляют, — неохотно признал Сэм. — Но мы не можем поддерживать круглосуточную работу школ ради пары человек. И если тебе и без того непросто нагнать своих друзей, то отказавшись перестраиваться вместе с ними, ты еще больше усложнишь себе жизнь.

Эмма угрюмо разглядывала свою миску для хлопьев. На секунду Сэм даже пожалел, что не прислушался к коллегам, которые из лучших побуждений советовали ему перемолоть таблетки и просто подсыпать их дочери в еду.

Она не спала с трех часов ночи, но Сэм, ожесточив свое сердце, был категорически против того, чтобы Эмма завтракала раньше шести. Сегодня был День перестройки, когда все задатчики ритма требовалось синхронизировать друг с другом. В итоге он решил пойти на компромисс; сейчас часы показывали половину шестого, и небо уже начинало светлеть. Лора обычно завтракала в шесть даже воскресным утром, и Сэм надеялся, что когда она придет, со скандалом уже будет покончено.

Он встал из-за стола, выключил свет и полностью распахнул кухонные ставни, впуская в комнату свет восходящего Солнца.

— Помнишь, как мы жили до того, как это началось? Ты всегда вставала вместе с птицами. — Он замолчал, дав ей возможность услышать доносящееся с деревьев пение. — Представь, что в этот час ты улыбаешься, светишься и полна сил, как никто другой. Неужели это было настолько ужасно? Неужели ты не была тогда счастлива? Только честно?

Эмма ничего не ответила, но уже через мгновение взяла таблетку со стола и проглотила ее, запив апельсиновым соком.

Он услышал, как открылась дверь в спальню; Лора едва слышно зашагала по залу. — Погодите есть! — умоляюще воскликнула она. — Я хочу приготовить блины!

Эмма бросила взгляд на хлопья, уже промокшие от молока. — Все в порядке, можешь взять и то, и то, — прошептал, наклонившись к ней, Сэм. — Просто доешь их, пока мама принимает душ.

Глава 9

— Итак, мы раскладываем этот член в знаменателе… на что? — Сэм отвернулся от доски и обвел взглядом класс. — Ну же, это совсем не сложно. Давайте!

Половина класса даже не отреагировала на его слова, в то время как остальные просто смотрели в ответ непонимающим взглядом, как если бы он попросил их сосчитать, чему равен квадратный корень из рыбы. Хотя ему еще не доводилось работать с этим классом, многих учеников — как и их способности — Сэм знал по занятиям в школе «пловцов». — Елена? — обратился он к одной из учениц. Если уж она не сможет ему ответить, то кто?

— Вы хотите избавиться от одного из предыдущих слагаемых? — с трудом выдала она.

— Верно, — ободряюще сказал он. — А это значит…?

Она нахмурилась и покачала головой. — Простите. Это слишком сложно.

Сэм оглядел комнату. Ученики не выглядели сонными — даже наоборот, казались возбужденными, будто внутри них так и кипела нервная энергия. Уклонисты на занятиях бы попросту не появились, а значит, все присутствующие здесь экс-«пловцы» должны были тщательно соблюдать график приема таблеток.

Он мельком глянул в окно. Шагая на занятия под голубым небом и представляя, как та же сцена снова и снова повторяется на протяжении тысячи грядущих дней, он чувствовал такой восторг, будто воскрес из мертвых. Неужели никто, кроме него, не ощущал ничего подобного?

— Как ты справляешься? — спросил он у Елены.

— Что? — Она растерянно моргнула.

— Ты привыкаешь к новому распорядку?

Елена будто утратила дар речи. — Конечно, — наконец, произнесла она. — Я придерживаюсь графика.

За обеденным перерывов в учительской Сэм обменялся мнением с коллегами. — О, пловцы просто безнадежны! — категорично заявил Том. — Не знаю, чему их учили в ваших спецшколах, но чтобы наверстать своих ровесников им явно потребуется не один месяц.

— Но они все-таки стараются — так мне, по крайней мере, показалось, — заметила Глория. — Возможно, они все еще испытывают джет-лаг из-за перестройки.

Том закатил глаза. — А разве волшебное зелье, за которое мы выложили такую сумму, не должно было на 100 % синхронизировать их с нормальным ритмом?

Механизм действия лекарства Сэм понимал лишь отчасти; он знал лишь, что препарат способствовал фосфорилированию некоторых ключевых белков в клетках супрахиазматического ядра, компенсируя утраченную «пловцами» способность запускать аналогичный процесс в ответ на привычные стимулы. Солнечный свет по-прежнему не мог заставить их проснуться, но с точки зрения биохимии точно такого же результата в теории можно было добиться, просто принимая таблетки по утрам.

— На все нужно время, — решил он. — Даже если сейчас им приходится бороться со своими старыми привычками. Через несколько недель они наверняка придут в норму.

Тем же вечером в новостях показали тридцать восемь человек в наручниках и оранжевых комбинезонах, выстроенных перед камерами в Шанхае. По словам работников прокуратуры, группа вступила в сговор, чтобы подменить огнезащитный состав, применявшийся в десятках тысяч товаров: одежде, игрушках, мебели. Если это было правдой, то рано или поздно причину синдрома, вполне вероятно, удастся искоренить на всей планете — как только будут опознаны и уничтожены все загрязненные товары.

Или же просто уничтожены в качестве превентивной меры. Пока Сэм отвлекал Эмму, Лора обыскивала ее комнату с мешком для мусора.

— Ну и каково это, видеться со всеми друзьями в одно и то же время? — спросил он. Последние несколько дней она с ним почти не разговаривала, но сколько бы Эмма ни злилась из-за насильного приема лекарства, игра в молчанку явно не могла длиться вечно.

— Они больше не мои друзья, — сказала Эмма.

В ответ на это гиперболизированное заявление Сэм лишь улыбнулся; на игровой площадке девятилетки порой устраивали нешуточные политические баталии, но долгая вражда была, скорее, редкостью.

— Почему же? — спросил он.

Она повернулась к Сэму с безразличным выражением лица. — Все стали другими. — Она говорила монотонным голосом, в котором не было ни капли экспрессии.

— Мне кажется, все бывшие пловцы немного… — Он не знал, как правильно закончить фразу. Никто из них не дремал, не страдал рассеянностью. Но им все как будто бы давалось труднее.

— Раньше нам было все равно, день сейчас или ночь; у каждого из нас было свое Солнце, и когда оно загоралось, то светило ярче прежнего. А теперь вы хотите, чтобы мы притворялись, будто его не видим.

— Это серьезная перемена, — признал Сэм. — Потребуется время, чтобы к ней привыкнуть.

Эмма натянуто улыбнулась. — Таблетки велят нам проснуться, и мы просыпаемся. Больше мы никогда не уснем в неподходящий момент. Но теперь мы как животные на ферме, которых гонят между оградами, заставляя идти туда, куда вам нужно.

От ее слов у Сэма внутри все сжалось. — Ты ведь это не серьезно. У каждого человека должен быть хоть какой-то распорядок; сравнивать это с тюрьмой — как-то чересчур. ты обязательно привыкнешь. Всего-то и нужно, что немного потерпеть.

Эмма вызывающе посмотрела ему в глаза, но спустя пару секунд все ее рвение сошло на нет, и она снова повернулась к телевизору.

Глава 10

Лихорадочно вздрогнув — что обычно с ней бывало только во сне, — Лора вдруг замерла, отчего Сэму стало не по себе. — Ты вообще собираешься спать? — с раздражением выпалила она. Она повернулась к стоявшим рядом часам. — Уже четверть третьего!

— Извини. — Он толком и не знал, как умудрился разбудить жену, просто лежа рядом без единого движения, однако ее способность ощущать бодрствование Сэма даже сквозь сон лишь отдаляла перспективу их воссоединения. — Может, мне перебраться в офис?

— Не глупи. Эти дни остались позади.

— Может быть, и зря.

Приподнявшись, Лора оперлась на подушку, и посмотрела ему в глаза. В комнате почти не было света, но глаза Сэма уже успели приспособиться, так что ее лицо он видел вполне отчетливо.

— Нельзя ей поддаваться, — сказала она. — Одно дело — раньше, когда у нее не было никакого выбора и весь мир был готов пойти пловцам навстречу. Но если она вернется к такому состоянию сейчас, то просто сломает себе жизнь. На какую работу она сможет рассчитывать? На какую семью?

— А что с ней станет, если мы и дальше будем лишать ее всех радостей жизни? — Сэм каждый день видел это на лицах бывших пловцов, хоть и не желал в это верить.

— В этом была ее изюминка, — возразила Лора. — Она чувствовала себя особенной, и теперь ей этого не хватает. То же самое было во время Второй мировой войны, когда лондонских детей переселили в глубинку, чтобы защитить от авианалетов. Это было настоящим приключением, пока не пришло время возвращаться назад — где приходилось мириться с пайками, во всем себя ограничивать и учиться снова быть нормальными.

Сэм не мог отрицать, что в ее словах была доля правды. Даже в двадцать с небольшим лет возможность не спать всю ночь казалась ему слаще любых других привилегий взрослой жизни. Получив такую способность в возрасте Эммы, он бы, наверное, вообразил себя властелином мира и уже ни за что бы не расстался с подобной силой по собственной воле.

— Я не хочу сказать, что она жульничает в глубине души, — добавила Лора. — Но ей всего девять, и она хочет то, чего хочет. Когда мне было десять, я три месяца притворялась больной, без малейших угрызений совести. Тогда все считали меня настоящим ангелочком, но я бы сказала что угодно, лишь бы добиться своего.

Когда за завтраком Сэм налил себе третью чашку кофе, Эмма бросила на него понимающий взгляд: «Таблетки велят нам проснуться, и мы просыпаемся». Правда, в отличие от него, Эмма спала всю ночь; чтобы это выяснить, он на цыпочках пробрался в ее комнату, опасаясь, что может снова застать ее за рисованием на полу темной комнаты.

Уроки шли как по маслу, но отнюдь не в хорошем смысле: он зачитывал свои конспекты и переписывал их на доску, почти не думая о том, что говорит. Ученики все прилежно записывали. Сэм даже не останавливался, чтобы задать вопросы, опасаясь не только недостатка концентрации, который мог бы помешать ему их правильно сформулировать, но и того, что ни один из учеников попросту не сможет дать ему ответ.

Он одиноко сидел за столом в учительской, разглядывая доску для объявлений на противоположной стене — не погружаясь в настоящий сон, но готовый вот-вот поддаться галлюцинации наяву.

Кто-то хлопнул его по плечам. — Видок у тебя так себе, — весело сообщил Садик, выдвигая стул.

— Но я все-таки пришел, — сказал в ответ Сэм. — Ведь это наша работа, верно? Потому что все пойдет прахом, если каждый из нас начнет жить по собственным часам.

— Ну да, очень смешно. Должен признать, ты доказал мою неправоту: тебе и твоим друзьям все-таки удалось воплотить эту задумку в жизнь.

— Удалось, значит? — Сэм выдавил из себя одурманенную улыбку. — Миссии «Аполлон», Манхэттенский проект, Блетчли-парк[104]… и школы «пловцов».

Впрочем, возобновить эти уроки государство им уже не позволит. Теперь все знали, что ради лекарства правительство было вынуждено заплатить свою часть выкупа и теперь рассчитывало поставить в этой истории точку — к чему бы ни привели попытки выкорчевать деньги преступников из рассеянных по миру криптовалютных аккаунтов. Никто и слышать не хотел о том, что лекарство, стоившее таких денег, оказалось хуже самой болезни. Никто, даже он сам.

Той ночью усталость развеяла чары бессонницы: упав в кровать, он спал мертвым сном, пока Лора не растолкала его в половине седьмого. Он даже не расслышал сигнал будильника.

Новообретенная ясность мысли лишь усугубила беспокойство, которое Сэм ощущал во время занятий. Чтобы не полагаться на собственную память, гадая, с кем из учеников ему уже приходилось работать, Сэм запросил в администрации школы официальный список бывших «пловцов» — и их коллективные недостатки тут же перешли из разряда отрывочных наблюдений в ранг неоспоримой проблемы. Эти дети выделялись — и, возможно, даже сильнее, чем исстрадавшиеся без сна кофеиновые зомби,… а клинические испытания с всеми их сомнограммами и графиками температуры тела, благодаря которым новый задатчик ритма получил зеленый свет, пусть катятся к чертям — даже если лекарство заставило «пловцов» открыть глаза и встать на ноги, с его ученикам что-то явно было не так.

Когда он поделился своими наблюдениями с Лорой, та отнеслась к ним с изрядной долей скепсиса. — Даже если Эмма не единственная, кто разводит канитель, это еще не означает, что проблема выходит за рамки коллективной хандры.

— Серьезно? Ты думаешь, что мои семнадцатилетние ученики — у которых на кону стоит поступление в университет и будущая карьера — будут оказывать себе медвежью услугу из-за одного только желания провести ночь… даже не на безумных гулянках, а с учителем вроде меня, чтобы побеседовать о том же, о чем мы и так разговариваем днем?

Лора была непреклонна. — Не исключено, что кто-то из них просто не в духе, а кто-то никак не может привыкнуть к смене распорядка — новой школе, новому учителю. У тебя нет ни одного факта, который бы доказывал, что за их поведением стоит нечто большее.

Сэму и сейчас хотелось верить, что она права и скоро порядок в мире будет восстановлен — главное, чтобы люди не теряли решимости и не поддавались на манипуляции горстки неблагодарных «пловцов».

— Тебе стало лучше? — спросил он Эмму по пути домой.

Она не ответила. Сэм бросил на нее беглый взгляд; Эмма смотрела в пассажирское окно. — Ты меня слышишь?

— А разве мое мнение имеет значение? — спросила она.

Сэму стало обидно. — Ты думаешь, мне нет до тебя дела?

— Я думаю, что ты меня не слушаешь. Я уже говорила тебе о своих ощущениях, но от этого ничего не изменилось.

В ее голосе не было и намека на личный интерес; только леденящее своей настороженностью чувство разочарования. Сэм не верил, что Эмма могла им просто манипулировать, сочиняя небылицы из одного только инфантильного желания скинуть с себя оковы навязанного времени сна. — Расскажи мне еще раз. Расскажи, что ты чувствуешь, прямо сейчас.

Эмма ответила не сразу. — Я чувствую себя так, будто сейчас середина ночи, — ответила она. — Будто кто-то разбудил меня и вытащил из кровати, а все вокруг хотят, чтобы я занималась дневными делами, хотя для этого сейчас совсем не время. И даже будь у меня желание к ним присоединиться…, я просто не могу! Я не могу просто притвориться и им подыграть. У меня нет на это сил.

— Значит, ты чувствуешь себя усталой? — спросил Сэм. — Прямо сейчас? Как будто на часах полночь?

— Да, — согласилась она. — Усталой, но не сонной. И от этого только хуже. Даже если я лягу в кровать, то все равно не смогу уснуть. А еще я знаю, что когда мне по-настоящему хочется читать, болтать с друзьями или играть, солнце уже садится, свет гаснет, и я засыпаю еще до того, как успеваю закончить мысль, которая днем мне бы и в голову не пришла.

— Ясно. Думаю, теперь я все понял. — Бессонница, конечно, выбивала Сэма из колеи, но в итоге всегда отступала. Чувствовать себя запертым внутри тела, которое день за днем действовало на автомате, не в состоянии синхронизироваться с самим собой, было сродни пытке.

— Прости, что не стал тебя слушать, — сказал он.

Эмма устало пожала плечами. — И что теперь?

— Не знаю, — признался Сэм. — Но сдаваться я не собираюсь; мы обязательно все исправим. Просто позволь мне найти выход.

Перевод: Voyual

ЭСКАЛАТОР

Аннотация:

(The Slipway) — 2019 год.

Как легко не заметить человека, упавшего с неба. Особенно если павший — это вы сами.

«Эскалатор» Грега Игана наиболее доходчивое и понятное введение в понимание научной природы червоточин.

Глава 1

Брайан не мог заснуть; когда время стало близиться к полуночи, он тихо поднялся и оделся, не зажигая свет. Он как мог старался не потревожить Кэрол, хотя и знал, что если разбудит ее, она все равно сделает вид, что это не так.

Его бинокль лежал на столе в прихожей, ботинки стояли у двери. Надев их, он поморщился от боли в правом колене, затем тихонько прикрыл за собой дверь и вышел из дома.

Ночь сегодня выдалась просто идеальной — на небе не было видно ни Луны, ни облаков. На востоке только что взошел Скорпион, и Антарес, подобно Марсу, поблескивал в небе ярко-красным огоньком, где от горизонта до горизонта во всем своем великолепии раскинулась лента Млечного Пути.

Он остановился и присел на один из старых столбиков ограды — одинокий пенек, который стоял здесь еще со времен его детства, хоть Брайан и не помнил, как именно выглядело сооружение, частью которого когда-то была эта деревяшка. Он поднял бинокль к небу и медленно обвел взглядом темные пылевые облака и яркие скопления звезд.

Три года тому назад в одну из точно таких же ночей он первым заметил в небе новую комету. Когда астрономы рассчитали ее орбиту, оказалось, что период кометы была равен девяноста тысячам лет. Правда, сказать наверняка, было ли ее появление первым и единственным, никто не мог: если когда-то возмущение в облаке Оорта изогнуло ее траекторию к центру Солнечной системы, то в будущем комета вполне могла претерпеть еще одну смену курса, после которой шансы повторного рандеву с Солнцем свелись бы к нулю. Быть может, даже космическая тезка после его смерти протянет не дольше, чем замороженный труп.

Одна из его старых собак по кличке Гера, тихонько скуля и прихрамывая, подошла к Брайану. Он протянул руку, и она уткнулась в нее носом. Теперь казалось очевидным, что Гера почуяла рак еще до того, как ему поставили диагноз — и даже раньше, чем он сам заметил первые симптомы. Но тогда он думал, что меланхолия Геры была не более, чем признаком ее собственного угасания.

Гера улеглась у его ног. Брайан снова перевел взгляд на небо, ведя биноклем вдоль эклиптики. Звезды и туманности казались знакомыми, но Брайан не был уверен, что помнил все до мельчайших подробностей. Комета выглядела слишком размытой, чтобы ее можно было принять за звезду, однако астероид на том же самом месте он мог и не заметить.

Он опустил бинокль и потянул плечи. Погода выдалась холодной, а завтра утром ему нужно было ехать в больницу.

Он встал и огляделся по сторонам, желая еще раз насладиться великолепным видом звездного неба, прежде чем вернуться в теплую постель. Высоко в небе, подобно нависшему над небесным полюсом кинжалу, виднелся Южный Крест; в отличие от него, очертания Малого Магелланова Облака частично скрывались за деревьями, растущими по периметру фермы.

Слева от полюса, аккурат над Ню Октанта и примерно вровень с Этой Павлина, в небе висела неподвижная бледная точка, слегка превосходившая обе звезды по своей яркости. Сам по себе факт не такой уж примечательный — за исключением того, что раньше, насколько помнил Брайан, никакой звезды на этом месте не было.

Он выждал полминуты, надеясь, что объект поменяет свое расположение, но свечение оставалось на месте, и тогда Брайан направил на него свой бинокль. Увиденное оказалось не спутником и не самолетом, а небольшим плотным скоплением как минимум дюжины звезд, заключенных в пределах компактного круга.

Он был готов поклясться, что раньше такого скопления в Октанте не было. Дома ему придется свериться со своим атласом Нортона, но если этот объект был чем-то новым…, то чем именно? Дюжиной сверхновых в пределах одной и той же галактики? Взорвавшихся с интервалом в несколько дней — или же (что казалось еще более невероятным) ровно в такой последовательности, которая обеспечила их вспышкам практически идеальную синхронность по достижении Земли?

Брайан озадаченно рассмеялся. В течение нескольких минут он пытался убедиться в том, что не заблудился и не сделал глупой ошибки, однако местоположение оказалось правильным. Затем он снова навел бинокль на скопление — просто для подстраховки, если вдруг не заметил важную подсказку, которая могла пролить свет на коллективную судьбу этих светил. Но если уж на то пошло, сейчас они казались ему даже более разрозненными, чем раньше — без единого намека на родство, который зачастую можно было обнаружить у группы звезд, порожденных одним и тем же явлением.

Он был в замешательстве. Однако Брайан не собирался разгадывать эту тайну в одиночку, промерзая до костей прямо посреди поля. — Пойдем, девочка, — сказал он. — Пора поделиться новостью с другими — пусть кто-нибудь посмотрит на это свежим взглядом.

Гера поднялась, и они вместе направились к фермерскому дому.

Глава 2

Фатима проснулась от второго звонка и среагировала как раз вовремя, чтобы схватить телефон с прикроватного столика и успеть приглушить третий сигнал.

— Да? — хрипло прошептала она, не глядя на экран, чтобы узнать, кто звонит. Салиф не шевельнулся, но Фатима на всякий случай отвернулась от него, зажав телефон между ухом и подушкой.

— Простите, что разбудила, доктор Бенга. — Это была Габриэлла, одна из ее постдоков.

— Не страшно. В чем дело? — Фатима была уверена, что этой ночью Габриэлла наблюдениями не занималась; тем не менее, она значилась в графике дежурств на случай оповещения извне.

— Появился некий источник кратковременного излучения, — объяснила Габриэлла. — И нам крайне важно на него взглянуть. Если бы нам выделили время на ААТ[105]…

— Постой, откуда такие данные?

— От фермера из Новой Зеландии. Он прислал письмо на электронный адрес факультета.

— Фермер увидел в небе какие-то огни?

— Его зовут Брайан Фарли, — ответила Габриэлла. — Несколько лет назад он открыл комету. Он не чокнутый, который увидел в зеркале заднего вида Венеру и решил, что это НЛО.

— Ясно. — Фатима помнила эту комету. — Так о каком объекте идет речь?

Габриэлла замешкалась. — Группа звездоподобных источников, все на небольшом угловом расстоянии. Я лично произвела наблюдения при помощи тридцатисантиметрового инструмента, но совершенно не представляю, как их интерпретировать.

Салиф перекатился на другой бок, бормоча что-то невнятное.

— Погоди секунду. — Фатима выбралась из постели и подхватив халат, вышла в коридор и направилась к своему кабинету. — Ты уже сделала публикацию в Астрономерс Телеграм[106]

— Еще нет. Я не знаю, как его лучше описать.

— Множественные источники? — К этому моменту Фатима полностью проснулась, но ситуацию это ничуть не прояснило.

— Не меньше шестидесяти. Около восьми угловых минут в диаметре. Но структуры, в которую они могли бы входить, нет ни в каталогах, ни на предыдущих снимках.

— Насколько яркие?

— Структуру в целом можно увидеть невооруженным глазом. Звездная величина примерно равна четырем.

Фатима включила компьютер. Как шестьдесят лампочек могли взорваться в одном и том же небольшом клочке неба — слишком близко, чтобы это можно было списать на простое совпадение, но в то же время слишком далеко, чтобы их происхождение объяснялось какой-то общей причиной?

— Можешь прислать мне фотографию?

— Да.

Присланный файл больше напоминал коллаж. Центр кадра занимала круглая область, содержавшая звездное поле умеренной плотности — что само по себе было бы совершенно непримечательным, если бы не ощущение, что этот кружок сначала вырезали из снимка, сделанного в галактической плоскости с высокой плотностью звезд, а затем вставили в совершенно другую фотографию с гораздо более разреженным фоном, соответствующим фактическим координатам изображенной области космоса. Резкий сдвиг в плотности звезд, находящихся в зоне прямой видимости, всегда можно было списать на простую случайность. Однако раньше в центре этого региона никаких звезд не наблюдалось — разве что и Фарли, и Габриэлла стали жертвами какого-то кошмарного заблуждения.

— Выбить время на ААТ я, скорее всего, смогу, — пообещала она Габриэлле. — Для начала нам нужно будет снять кое-какие спектры.

— Как думаете, что это такое?

Фатима вгляделась в снимок. — Возможно, эффект линзирования? — В таком объяснении, однако же, многое не сходилось. Черная дыра, случайно оказавшаяся на одной линии с отдаленным скоплением звезд, конечно, могла увеличить видимые размеры скопления, одновременно усилив его яркость, однако масштаб и геометрия в этом случае были бы совершенно иными: при такой яркости увеличенный объект должен был помимо прочего претерпеть искажение, изогнувшись в форме двух дуг, центром которых служила сама черная дыра. — Опиши в телеграме то, что видишь; интерпретировать наблюдения вовсе не обязательно. Я прямо сейчас зарезервирую телескоп и перешлю тебе все детали.

— Спасибо.

Фатиме удалось договориться насчет экстренного временного окна на ААТ, начиная с 2 часов ночи. К счастью, в окрестностях Сайдинг-Спринг Октант никогда не опускался за линию горизонта, благодаря своей близости к южному полюсу.

Написав письмо Габриэлле, она вернулась в постель, но так и не смогла уснуть и просто лежала, размышляя над открытием и пытаясь собрать из разрозненных частей хоть какую-то правдоподобную гипотезу. Что, если ответственная за это явление гравитационная линза представляла собой нечто более сложное, чем одна-единственная черная дыра? Возможно, две или три галактики — оказавшихся на переднем плане, но слишком тусклых, чтобы их можно было увидеть напрямую — произвели подобный эффект, благодаря взаимной коррекции своих искаженных изображений.

В четыре часа Фатима поднялась с постели и проверила почту, но Габриэлла до сих не отправила ей ни одного письма. Тогда она направилась в свой кабинет и позвонила ей напрямую.

— Я все еще изучаю данные, — объяснила Габриэлла. — Не хочу сделать какую-нибудь глупую ошибку.

— Но что-то тебе уже удалось узнать? — не унималась Фатима.

— Сверхновые здесь ни при чем. Это всего лишь скопление самых обычных звезд главной последовательности.

— Что насчет красного смещения?

— Меньше десяти в минус четвертой степени по всем звездам, — ответила Габриэлла чуть ли не извиняющимся тоном, будто упрямые нестыковки в деталях были на ее совести.

— Понятно. — Значит, звезды вряд ли находились в какой-нибудь отдаленной галактике — а шансы на то, что прямо перед ними могла оказаться единственная гравитационная линза, были довольно малы.

— Это еще не все.

— Я слушаю.

— В промежутке между моим первым и последним снимками появилось семь новых звезд.

Фатима задумалась. — И где именно?

— По краю центрального поля.

Если речь действительно шла об эффекте линзирования, то при достаточно точном расположении объектов изображение — по мере смещения увеличенной области — могло измениться всего за несколько часов. — А некоторые звезды на внешнем крае, наоборот, исчезли, так? — спросила Фатима.

— Нет, — ответила Габриэлла. — Новые звезды появились по всему краю. Область не смещается. Она становится больше.

Глава 3

Компьютер Фатимы подал сигнал, и на экране появился график последних данных из Чили — временной ряд, описывающий угловые расстояния между новыми звездами и центром аномалии. — На вид рост близок к линейному, — задумчиво произнесла она. — Примерно две трети угловой минуты в час. — Впрочем, в достаточно малом временном интервале линейным выглядел практически любой процесс.

— Так эта червоточина стоит на месте и просто разрастается? — как бы рассуждая вслух, произнесла Габриэлла. — Или движется в нашу сторону, не меняя размера?

— Я никогда не верила в червоточины, — призналась Фатима. — Берешь две кротовины, которые движутся относительно друг друга, и получаешь машину времени. А в машины времени я точно не верю.

— Может быть, вы поверите в одну червоточину за раз? — невозмутимо заметила Габриэлла.

— Есть построения, при помощи которых машину времени можно теоретически сделать даже из одной кротовины, — припомнила Фатима. — Но… не суть. Давай придерживаться фактов.

Она выглянула из окна своего кабинета; солнечный свет, заливавший кампус этим поздним утром, действовал на нервы, вызывая ощущение джет-лага. К тому моменту, когда наблюдения перехватила Серро-Тололо[107] и на них обрушился поток новых данных, ни ей, ни Габриэлле так и не удалось поспать. В какой-то момент им все-таки придется выработать график, который даст им возможность отдыхать по очереди.

— Допустим, что этот объект…, чем бы он ни был…, обладает фиксированной геометрией и просто движется в нашу сторону, — нерешительно предположила Габриэлла.

— Тогда возьми и проверь, — сказала ей Фатима.

Габриэлла произвела необходимые выкладки. Если бы увиденные ими изменения объяснялись одним лишь движением объекта, то в телескоп его было бы видно еще за несколько месяцев до открытия Фарли — но автоматическая широкоугольная съемка, произведенная тремя неделями ранее, не засекла никаких аномалий. К еще более абсурдным результатам приводила экстраполяция модели в будущее, из которой следовало, что неопознанный объект должен был достичь Земли примерно за восемнадцать часов; этот апокалиптический прогноз моментально утратил свою силу, стоило Фатиме осознать, что восемнадцать часов с нулевой точки уже минули… и какой бы из последующих моментов они не выбрали в качестве опорной точки для совмещения модели Габриэллы с данными наблюдений, модель бы просто предсказала столкновения спустя равный промежуток времени.

— Обожаю, когда математика тычет мне в лицо моими же допущениями, — с сожалением пошутила Габриэлла.

— А если мы предположим, что этот объект разрастается из неподвижного центра? — предложила Фатима.

На этот раз выводы оказались не столь однозначными. Если аномалия представляла собой сферу, расширяющуюся с постоянной скоростью, то одновременно определить расстояние до аномалии и ее скорость, опираясь лишь на наблюдаемую быстроту изменения углового размера, было нельзя. Имеющиеся данные позволяли лишь рассчитать расстояние по известной скорости и наоборот. Но если дистанция до аномалии имела хоть сколько-нибудь астрономические масштабы, то граница сферы должна была двигаться с релятивистской скоростью: при скромных двадцати световых годах она бы достигала 99,9 % скорости света.

Зазвонил телефон Фатимы. Дэниел из пресс-службы снова начал упрашивать ее набросать заявление, которое бы закрепило права университета на это открытие века.

— Мы ведь даже не знаем, что это такое! — возразила она. — Если начнем выдавать непродуманные теории, то просто выставим себя на посмешище.

— Новость уже во всех соцсетях, — предупредил ее Дэниел. — Примерно через час, когда она дойдет до информационных агентств, права на весь этот сюжет достанутся тому, кто первым объяснит с экрана, где находится эта червоточина и как именно она себя ведет.

— «Права на сюжет»? Это еще что?

— Именно к этому человеку все будут обращаться за окончательными ответами.

— Вы о тех окончательных ответов, которых, как я вам уже сказала, у меня нет?

Дэниел сменил тактику. — Вы произвели первые наблюдения. Кто же еще должен оказать публике честь и в точности растолковать ей, какого мнения придерживается современная наука?

— Первые наблюдения произвели Брайан Фарли и Габриэлла Чан.

— Мисс Чан сейчас с вами?

Фатима прижала телефон к груди и прошептала: «Ну что, хочешь получить свои тридцать секунд славы?»

Габриэлла настойчиво замотала головой.

— Извините, — ответила Фатима. — Она не спала всю ночь и теперь, похоже, слегла от гриппа.

— Пришлите мне хоть что-нибудь, — взмолился Дэниел.

— Хорошо, хорошо, — пообещала Фатима, стараясь его успокоить. Она повесила трубку. — Как только у меня появится хотя бы малейшее понимание того, что там происходит.

Глава 4

Когда Фатима, наконец, покинула кампус, Солнце уже зашло и наступили сумерки. Дожидаясь автобуса, она взглянула на юг, но Грань — как ее теперь называли — по-прежнему оставалась невидимой на фоне бледного неба.

Ей пришлось смириться с тем фактом, что без дополнительных данных расчет реального движения Грани, как и ее фактического расстояния до Земли, был совершенно безнадежным делом…, однако стоило Фатиме отвлечься от одного малопонятного аспекта этой задачи, как следом тут же всплывал новый. Она не верила в кротовые нормы, но при этом была уверена, что если они все-таки существуют, то непременно должны преломлять свет. Если поток лучей сходился в одном из входом червоточины — на манер утыканной булавками подушечки, — то точно такая же конфигурация должна была сохраняться и на противоположном конце, с той лишь разницей, что на выходе лучи бы расходились в разные стороны — не проходя при этом через общую центральную точку, так как в противном случае движение сквозь червоточину было бы заблокировано непроходимым «бутылочным горлышком». Таким образом, свет совершал своеобразный разворот на 180 градусов, несмотря на то, что половинки его траектории должны были располагаться по разные стороны червоточины.

Но Грань упрямо отказывалась преломлять свет. Стоило новой звезде появиться внутри растущего круга, как ее положение больше не менялось; окно, которое должно было искажать картинку наподобие толстой вогнутой линзы, больше напоминало пустую раму. Среди игрушечных моделей червоточин имелись и кубы, и другие многогранники — кривизна которых была сосредоточена исключительно вдоль ребер — но даже если эта червоточина по форме напоминала не сферу, а, скорее, геодезический купол, при пересечении многочисленных ребер такой фигуры изображения звезд должны были скачкообразно менять свое положение.

Вернувшись домой, Фатима почувствовала запах готовящегося ужина. — Вот теперь я вспомнила, почему решила за тебя выйти! — прокричала она Салифу.

— Не искушай судьбу, — отозвался он, когда Фатима зашла на кухню. — Министр до сих пор грозит перенести все ведомство в какой-нибудь захолустный городишко в пределах своего электората. И кто тогда будет тебе готовить?

— Ты уволишься и останешься здесь, вместе со мной, разве нет?

— Сперва я, пожалуй, выясню, как там с погодой. Моя терпимость к канберрским зимам тоже небезгранична.

Несмотря на его улыбку, Фатима вспомнила данное ею обещание — пять лет здесь, а затем переезд на новое место. Ее должность в АНУ[108]задумывалась как один из шагов на пути, который в конечном счете должен привести их если не обратно в Сенегал, то хотя бы поближе к дому.

Они сели за стол с включенным телевизором. От Грани было не сбежать, но Фатима, по крайней мере, старалась не морщиться при виде всей чепухи, которую порождало ее существование. — Я почти уверен, что сегодня нам на глаза впервые попалась инопланетная транспортная сеть, занимающая масштабы целой галактики! — восхищенно заявил известный специалист по теории струн.

— То есть мы видим… нечто вроде строящейся станции метро? — спросил интервьюер.

— Это отличная аналогия! С той лишь разницей, что видим мы не только вход на станцию, но и весь туннель вплоть до точки назначения! В таком метро длина любого туннеля гораздо меньше расстояние между его конечными станциями!

Фатима понимала его мальчишеский восторг, страстное желание верить в то, что целая Вселенная оказалась прямо у его порога. Однажды, когда Фатиме было восемь лет, ее учительница, миссис Ндойе, поделилась с классом умопомрачительной новостью о том, что астрономам удалось обнаружить звезду, совершавшую колебания под действием притяжения ее планеты. Той ночью Фатима тайком выбралась из своей комнаты, чтобы взглянуть на небо в надежде увидеть дрожащие звезды своими глазами.

Но когда она рассказала миссис Ндойе о своих планах посетить только что открытую планету, учительница аккуратно направила ее чаяния в более реалистичное русло. — Когда ты станешь старше, то, возможно, сумеешь изучить и этот мир, и тысячи подобных ему. Но даже свету требуется целые годы, чтобы преодолеть такие расстояния. Может быть, оставишь кое-что и своим внукам?

Салиф заметил выражение на ее лице. — Тогда почему ты здесь вместо того, чтобы представлять факты в правильном свете?

— Потому что никаких фактов у нас нет.

— Совсем? Хочешь сказать, ты в ни чем не уверена?

— Я знаю, что сейчас мы видим свет от звезд, которых не видели всего несколько дней тому назад, и что яркость самих звезд, насколько можно судить по внешних признакам, осталась прежней, — ответила Фатима. — Но я не знаю, где эти звезды находятся, почему они стали видны именно сейчас, и что мы увидим на небе завтра.

Салиф рассудительно кивнул. — Ну хорошо, потерпеть я могу. Так что планировать круиз по Галактике пока не буду.

Глава 5

— Это же должно что-то значить! — воскликнула Габриэлла. Чилийская команда только что зафиксировала, как голубой сверхгигант HD 183582 — удаленный от Земли на расстояние около четырех тысяч световых лет — исчез за периметром Грани.

Фатима старалась не терять бдительности, но отчасти была согласна с Габриэллой: появление такого ограничения должно было и правда вдохнуть в их выкладки новую жизнь. Запечатленное событие позволило установить максимальную дистанцию до аномалии, но в остальном мало чем отличалось от появления новой звезды внутри круга, разве что происходило в обратном порядке. Не наблюдалось ни размытия, ни искривления света; исчезнувшая звезда просто померкла — так резко, будто оказалась позади Луны.

— Ставлю пятьдесят долларов на то, что она закроет и следующую звезду, — предложила Габриэлла. HD 184039 располагалась менее, чем в девяти сотнях световых лет, так что результат они узнают уже к завтрашнему полудню.

Фатима улыбнулась. — С какой стати мне соглашаться на такое пари? Если бы расстояния до Грани как раз хватило, чтобы закрыть первую попавшуюся нам звезду, совпадение было бы слишком явным.

Габриэллу такой ответ, по-видимому, устроил, но останавливаться на достигнутом ей не хотелось. — Тогда давайте предположим, что она может располагаться ближе. Скажем,… на расстоянии меньше светового года.

Фатима не возражала. Интереса ради она была готова принять любое допущение.

— С какой естественной скоростью в пустом пространстве будут распространяться изменения в геометрии? — задала вопрос Габриэлла.

— Со скоростью света.

— Так что, если именно с такой скоростью Грань и расширяется?

— Эммм… тогда она достигла бы нас еще до того, как мы ее увидели. — Фатима внимательно изучила лицо Габриэллы, изумляясь тому, как сильно та, должно быть, вымоталась.

Габриэлла нетерпеливо покачала головой. — Но предположим, что это не сфера — предположим, что Грань имеет форму круга. Если она находится от нас на расстоянии в шесть десятых светового года и ее радиус увеличивается со скоростью света, то видимая скорость углового роста как раз совпадет с результатами наблюдений.

Фатима прекрасно понимала всю привлекательность подобной идеи. Растущая сфера не могла расширяться со скоростью света, потому что в противном случае уже давно добралась бы до Земли, однако наблюдаемая скорость роста Грани была слишком велика, что оставляло всего два варианта: либо граница сферы перемещалась с некоторой произвольной, но все же гигантской скоростью, либо расстояние между аномалией и Землей было еще меньше, чем предполагала Габриэлла.

— Вот только входы червоточины — это не диски, а сферы, — заметила она.

— Вы же не верите в червоточины, — парировала Габриэлла.

— Знаю. — Фатима ненадолго задумалась. — Возможно, диск и правда мог бы объяснить наблюдаемые оптические свойства. Если рассечь пространство-время вдоль двух гладких поверхностей, а затем отождествить оба разреза друг с другом, то эффекты кривизны будут отличаться…, хотя периметр все равно окажется сингулярным, будто космическая струна под отрицательным давлением. Сложно представить, как подобная структура может расширяться со скоростью света.

— Объяснить динамику я не могу, — признала Габриэлла. — К тому же есть и другая загвоздка, ведь мы видим не эллипс, а идеальный круг. Каковы шансы, что диск будет обращен к нам своей плоскостью?

— Думаю, тебе стоит сделать перерыв и поспать, — предложила Фатима. — Мне пора к студентам. Можем вернуться к этому завтра.

Предполагалось, что сегодняшнее занятие будет посвящено методам наблюдения экзопланет, но Фатима решила дать студентам поблажку; в эти дни, наверное, даже нейрохирурги и водители скорой помощи прямо за работой обсуждали с коллегами свои собственные теории насчет Грани — ожидать, что подобные желания сможет перебороть целая аудитория начинающих астрономов, было бы чересчур жестоким. Она позволила студентам свободно задавать вопросы и даже просто выдвигать идеи, старясь по возможности следить за тем, чтобы никто — включая и ее саму — не пытался заглушить даже самые безумные из предложенных гипотез.

— Сможем ли мы пережить столкновение с Гранью? — спросил Леон.

— А Солнце мы с собой захватим? — пошутила Фатима.

— Почему бы и нет? Если бы в Грань помещалась только Земля, то ее расстояние от нас было бы совсем небольшим, и кто-нибудь уже бы измерил ее суточный параллакс.

Идея была вполне здравой. — Учитывая вид звездного неба, — заметила Фатима, — кривизна внутри Грани вряд ли достигает экстремальных значений — до черной дыры с массой Солнца она, к примеру, не дотягивает. Но для того, чтобы изменить орбиту Земли, такого сильного гравитационного поля и не требуется.

— То есть…?

— Мы не знаем, — ответила она. — Возможно, прохождение через аномалию нас убьет, а, возможно и нет. Но даже если Грань достаточно велика, чтобы проглотить всю Солнечную систему, нам все еще не хватает данных, чтобы доказать сам факт ее движения — не говоря уже о том, что она направляется в сторону Земли.

Глава 6

Проснувшись, Фатима какое-то время просто лежала в кровати, прокручивая задачу у себя в голове. Затем она поднялась и прямо в темноте направилась к своему кабинету.

Прежде, чем зажечь свет, она закрыла дверь, затем села за стол и взяла ручку.

Проделав первую серию расчетов, которые должны были объяснить наблюдаемый рост Грани, исходя из допущения, что аномалия представляла собой неизменный объект и просто двигалась в сторону Земли, Габриэлла предполагала, что размер самой Грани пренебрежимо мал по сравнению с ее удаленностью. Фатима никогда и не думала в этом сомневаться, ведь подобная мысль по своей абсурдности ничуть не уступала попытке оспорить тот факт, что радиус Марса был гораздо меньше дистанции между ним и Землей — при том, что всю планету можно было запросто заслонить спичечной головкой на расстоянии вытянутой руки.

Но если Грань представляла собой гигантский диск, и ее центр в действительности был куда ближе к Земле, чем к границам самой аномалии, она все равно могла казаться небольшой и закрывать собой лишь крошечный кружок в небе — и все из-за дополнительного времени, которое требовалось свету, чтобы преодолеть расстояние от ее края. В своих первоначальных расчетах Габриэлла использовала задержку, связанную с расстоянием между наблюдателем и центром Грани, а не ее краем, исходя из предположения, что эти величины были практически равны, и замена одной на другую не имела особого значения.

Получив точную формулу, Фатима вернулась к началу и трижды проверила все выкладки, прежде, чем подставить в нее реальные данные.

Найти сразу все возможные величины — размер, удаленность и скорость Грани — не представлялось возможным, однако простейшее допущение сводилось к тому, что аномалия двигалась точно со скоростью света. Экстраполировав ее движение назад во времени, к моменту, когда видимый размер Грани равнялся нулю — за пять часов до первого наблюдения Фарли, — можно было узнать, когда именно Грань достигла Земли. В этом случае наблюдаемая скорость роста указывала на радиус около 450 световых дней.

Если все это было правдой, то сейчас Грань находилась на расстоянии пары световых лет от Земли, в области, диаметрально противоположной Октанту, при том, что картина в небе отражала прошлое почти 140-летней давности, когда из-за большей удаленности периметра гипотенуза треугольника размеров в 140 световых лет была примерно на два световых дня длиннее одного из катетов — а значит, свет звезд, которым вскоре предстояло скрыться за диском аномалии, должен был достичь Земли на два дня позже самого диска.

Фатима чувствовал себя так, будто помутилась рассудком. Покинув кабинет, она подошла к черному ходу и вышла на задний двор. Поблизости горел уличный фонарь, но ей удалось найти местечко, где его загораживало растущее по соседству дерево. Встав там, она стала ждать, пока ее глаза не привыкнут к темноте и на небе не появятся звезды.

По диаметру Грань уже вдвое превосходила Луну; она все еще уступала Магеллановым Облакам, но гораздо сильнее выделялась на ночном небе, благодаря идеально круглой форме. Она и правда выглядела так, будто кто-то вырезал из Млечного пути кусочек размером с монету, а затем просто передвинул его на новое место.

Услышав, как открылась дверь, Фатима обернулась и увидела Салифа. — Извини, что разбудила, — сказала она.

— Не извиняйся. Я просто хотел узнать, что тебя беспокоит.

Фатима замешкалась, будто, произнесенные вслух, ее слова могли воплотить в реальность все, что она считала правдой, в то время как молчание заставило бы фантазии раствориться в ночи подобно сну.

Мир, однако же, был устроен совершенно иначе.

— Я думаю, мы уже прошли сквозь Грань, — ответила она.

— Ясно. — Салиф потер руки, чтобы согреться. — Если хочешь, чтобы я дал на это вразумительный ответ, мне потребуется больше информации.

Фатима объяснила ему геометрию временной задержки. Поначалу Салиф хмурился, но спустя некоторое время к нему пришло понимание.

— То есть ты хочешь сказать, что все это, — он сделал широкий взмах рукой, вбирая в него весь небосвод, кроме самой Грани, — просто снимок наших старых окрестностей, которые мы видим, оглядываясь назад через портал?

— Да. Можно сказать, что этот снимок последовал за нами. Когда мы прошли сквозь портал, то вместе с нами туда попал и свет, которого оказалось достаточно, чтобы небо казалось нам таким же, как раньше — во всяком случае пока.

Салиф был настроен скептически. — Если мы видим Грань такой, какой она была 140 лет тому назад, то откуда такая уверенность в том, что мы прошли ее насквозь? Если бы она двигалась чуть в стороне от нас — как раз настолько, чтобы пролететь мимо — мы бы заметили хоть какую-то разницу?

— Если бы Грань летела мимо нас, то нам бы казалось, что по мере увеличения размеров ее центр смещается в сторону — достаточно сильно, чтобы два соседних снимка ее границ не располагались один внутри другого, а пересекались. Но на деле каждый последующий вмещает в себя все предыдущие — почти как концентрические окружности. Так что в мишень мы все-таки вписались — даже если и не попали точно в яблочко.

Салиф рассмеялся и покачал головой. — Не знаю, что и сказать! Если ты права, то мы только что преодолели тысячи световых лет, и никто этого не заметил?

— Никто не заметил, потому мы срезали путь через пространство с плоским рельефом. Если бы мы налетели на край, последствия могли быть катастрофическими, однако сама Грань, как мне кажется, — это всего лишь вакуум. Так что в каком-то смысле с нами вообще ничего не «произошло» — ничего, что можно было бы засечь, ограничиваясь только локальными измерениями. Просто окружающая нас топология оказалась не такой, как мы ожидали.

— Это, пожалуй, потянет на самое сдержанное высказывание тысячелетия. — Салиф обхватил себя руками; на улице и правда становилось прохладно. — Значит, само путешествие мы пережили, но сейчас, на новом месте нам могут грозить какие-то опасности?

— Лично я в этом сомневаюсь, — ответила Фатима. — У нас нет повода считать, что Земле угрожает столкновение с другим объектом. Новые звезды, судя по всему, расположены достаточно далеко, и даже сам размер Грани в какой-то степени указывает на то, что свое ближайшее окружение мы, скорее всего, захватили с собой.

— Но, по-твоему, это природное явление? Нас не могли поймать каким-нибудь инопланетным сачком для бабочек?

Фатима решила отнестись к вопросу всерьез, хотя и не знала наверняка, поддразнивает ее Салиф или нет. — Если Грань представляет собой топологический дефект, то возникнуть она могла еще во времена Большого взрыва. Я не могу объяснить, как именно она появилась, но еще сложнее было бы поверить в то, что ее создали искусственным путем.

— Ясно. — Салиф ненадолго замолчал, будто пытаясь сложить из разрозненных фрагментов некую удовлетворительную картину. — Насколько ты в этом уверена? — наконец, спросил он.

— Ни капли, — вынужденно признала Фатима. — Наши наблюдения эта модель описывает лучше любой известной мне альтернативы, но само по себе это еще ни о чем не говорит. Я могу сделать кое-какие прогнозы и проверить, оправдаются ли они в ближайшие несколько месяцев.

— Но рано или поздно ты все равно собираешься объявить всему миру, что наша планета уже провалилась сквозь увеличительное стекло? — Казалось, что сейчас Салиф обеспокоен сильнее, чем во время разговора о самом феномене.

— Как раз над этим я и думаю, — ответила Фатима. Сеять панику мне бы не хотелось. Но если я права, то дальше события будут принимать все более пугающий оборот: Грань продолжит расти — и чем больше звезд она закроет, тем ближе будет казаться. Если люди боятся, что столкновение с Гранью может уничтожить Землю, то что может быть лучше, чем развеять их опасения, объявив, что мы уже прошли сквозь аномалию без единой царапины?

Салифа это, однако же, не успокоило. — Но что, если ты все-таки ошиблась? Что, если эта штука просто рассеется? Ты хочешь, чтобы тебя запомнили, как женщину, заявившую, что небо упало на нас, пока мы спали? И которая в ответ на замечания, что все привычные нам созвездия до сих пор видны на своих прежних местах, продолжала настаивать, что это не более, чем мираж?

Фатима ощутила неизбежный укол обиды, но Салиф был прав в своем стремлении вернуть ее с небес на землю. — Первым делом я обсужу это с коллегами, — сказала она. — Может быть, Габриэлла сумеет найти в моей логике какой-нибудь изъян и доказать, что все это — просто бред сумасшедшего.

Салиф сделал шаг вперед и обнял ее. — Ты ведь знаешь, что я тебе верю, — сказал он. — Просто я не хочу видеть, как ты страдаешь.

— Знаю. — Фатима высвободилась из его объятий. — Нам лучше вернуться внутрь, пока мы оба не окоченели.

Глава 7

Когда Габриэлла начала слушать объяснения Фатимы, на ее лице расцвело выражение чистейшего восторга — к которому добавились нотки нетерпения, как только она, сложив все факты воедино, стала ждать, когда ее собеседница, наконец, закончит свой рассказ.

— Это полностью объясняет геометрию! — с восторгом заявила она. — При движении со скоростью света самой симметричной фигурой будет диск, который движется перпендикулярно самому себе; покоящейся системы отсчета, в которой он бы имел сферическую форму, просто не существует. И это объясняет, почему мы всегда видим его под углом в 90 градусов — он ведь не похож на фрисби или крышку канализационного люка, которые могут подлететь к нам ребром. Любой наблюдатель будет воспринимать его как диск, движущийся перпендикулярно самому себе со скоростью света.

Фатима ожидала несколько иной реакции, хотя возразить против доводом Габриэллы ей было нечего. — Тебя, похоже, не сильно беспокоит мысль, что мы могли…

— Уже оказаться на другой стороне? — Габриэлла пожала плечами. — Честно говоря, эта мысль еще со вчерашнего дня крутилась у меня где-то на подкорке, но я сомневалась, поверите ли вы в то, что мы могли просто не почувствовать перехода из-за слишком слабой кривизны.

— Понятно.

— Могу я помочь вам в работе над статьей? — умоляющим тоном спросила Габриэлла.

Фатима опешила. — Конечно. — Теперь на разгроме ее идей теперь можно было смело ставить крест; впрочем, если бы они засели за работу вместе и внимательно перепроверили все расчеты, то вполне могли найти слабое место теории, разобрав ее по кирпичикам.

К началу второй половины дня они закончили работу над первым черновиком статьи. Сама по себе геометрия была довольно простой, а имеющихся данных хватало, чтобы определить радиус Грани с точностью до нескольких процентов. Единственным источником неопределенности был прицельный параметр — расстояние между Землей и осью цилиндра, вдоль которого двигалась аномалия. Хотя без этой величины было невозможно спрогнозировать изменение видимой формы Грани в предстоящие несколько недель, они, по крайней мере, могли ограничить возможный вид последовательности эллипсов, которая должна была отразиться в результатах наблюдений после того, как их смещенный ракурс, наконец-то, станет играть весомую роль.

— Еще одна вычитка, и нам, наверное, стоит выложить статью в arXiv, — предложила Габриэлла.

— Давно ты спала? — спросила Фатима.

— Восемнадцать часов назад.

— Возможно, это стоит отложить до завтра.

Габриэлла пришла в ужас. — А если нас кто-нибудь опередит? Далеко не все пытаются загнать Грань в рамки стандартных моделей червоточин.

Фатима буквально разрывалась, но Габриэлла все-таки была права: та же самая догадка могла в любой момент прийти в голову кому-нибудь другому. Как бы они ни поступили, мысль о том, что планета могла сместиться в пространстве рано или поздно все равно бы проникла в публичный дискурс. Опубликовав статью раньше остальных, они с Габриэллой станут главными авторитетами в сюжете о Грани. При правильном выборе слов им, возможно, даже удастся смягчить общественный удар.

И все же…

— Что, если мы ошиблись? — сказала она в ответ. — Это довольно громкое заявление, учитывая, что наблюдения ведутся меньше трех дней.

— Нашу теорию еще можно опровергнуть.

— Как именно?

— Вы ведь пока не связывались с Серро-Тололо?

— Нет. — Фатима совершенно забыла о предстоящем событии.

Она открыла вебсайт. Пока они были заняты статьей, HD 184039, расположенная в девятистах световых годах от Земли, скрылась за краем аномалии.

Габриэлла оживилась. — Хотите подождать еще три месяца, пока не исчезнет Проксима Центавра? — спросила она.

— Нет. — Несмотря на преследовавшее ее ощущение тревоги, Фатима вовсе не хотела уступать первенство своего открытия. Даже если догадка окажется ложной, она пусть и попадет в не самую лучшую компанию, но уж точно не станет белой вороной. За последние сорок восемь часов arXiv пополнился семью сотнями новых статей — большинство из которых пытались объяснить природу Грани при помощи новой, экзотической физики.

Габриэлла вычитала рукопись и исправила кое-какие опечатки. Фатима выложила статью на сайт, но доступной онлайн она станет не раньше, чем спустя несколько часов.

— Я, наверное, пойду домой и немного посплю, — сказала Габриэлла. — Пока мы не ответим на второй вопрос, отдыхать рано.

— Второй вопрос? — Пока что Фатиме было тяжело выбросить из головы даже первый.

— Мы, скорее всего, уже не в Канзасе, — ответила Габриэлла. — Так что вопрос в том, куда именно нас занесло.

Глава 8

Когда Фатима выслала Дэниелу черновик пресс-релиза, он перезвонил ей меньше, чем через минуту. — Это что, шутка? — спросил он.

— Конечно нет.

— Три дня назад Солнечная система целиком прошла сквозь червоточину?

— Мне бы не хотелось использовать слово «червоточина», — настоятельно заметила Фатима. — У него слишком много сбивающих с толку коннотаций.

— Думаю, терминология — это меньшая из ваших проблем, — сказал в ответ Дэниел.

— Я всего лишь описала одну из конкурирующих теорий, — неохотно признала она. — Прежде, чем мы узнаем, чья идея верна, может пройти какое-то время. Но вы же хотели, чтобы я как можно скорее высказала свое мнение насчет Грани — вот это оно и есть.

Дэниел вздохнул, смирившись с неизбежностью ситуации. — Вы готовы отстаивать свою теорию в интервью?

— Если придется.

— Тогда дам вам один совет: подготовьте видео для иллюстрации ваших объяснений, потому что в противном случае телевизионщики найдут его за вас. Вполне возможно, в каком-нибудь второсортном фантастическом фильме.

Фатима подготовила короткий анимационный ролик, который показывал, как скользящий по границе аномалии луч света должен был отставать от движения самой Грани, влияя на ее наблюдаемый размер в любой конкретный момент времени. Она удержалась от порыва добавить к ролику формулу из теоремы Пифагора и просто расположила гипотенузу по вертикали — так, чтобы ее длину можно было визуально сопоставить с расстоянием до центра. Затем она поймала подвернувшегося под руку студента и спросила его мнения насчет анимации.

— Это слишком похоже на картинку из учебника, — недовольно заметил он. — Думаю, вам стоит показать, как выглядят настоящие звезды.

Фатима собрала последовательные снимки Грани, после чего наложила на них расширяющийся красный круг, демонстрирующий предсказанный ее моделью размер эффективного окна. Совпадение было чуть ли не до мурашек идеальным — так же, как и любая линейная аппроксимация, построенная по линейному набору данных.

Она переслала анимацию Дэниелу, который опубликовал ее вместе с пресс-релизом. Затем она села за стол и стала ждать, между делом просматривая статью, которую они написали вместе с Габриэллой, заново проверяя и перепроверяя каждое уравнение.

Первое предложение интервью поступило с местного радио Канберры. Журналистка была вежлива, но отнеслась к ее словам с толикой недоверия и нешуточным замешательством; судя по всему, она решила, что если Земля уже пересекла Грань, но внешний вид неба так и не поменялся, значит, в какой-то момент планета должна была совершить путешествие назад во времени. — Мы только видим прошлое, — подчеркнула Фатима. — Именно так все обстоит, когда вы смотрите в небо. Наш взгляд всегда обращен назад во времени.

Минуло пять часов вечера; Дэниел ясно дал понять, что на репортаж для австралийской прессы рассчитывать было уже поздно. Европа же, наоборот, только просыпалась, и утренняя передача на немецком телевидении захотела провести с ней интервью по Скайпу. — Мы запишем этот фрагмент на английском, а затем пустим в эфир с субтитрами на ваших репликах, — объяснил ей продюсер.

— Хорошо.

Фатима нервничала, однако ведущая по имени Нора, судя по всему, внимательно ознакомилась с пресс-релизом и задавала вполне разумные вопросы. — В настоящий момент обратная сторона Грани — та, через которую мы сюда попали — удаляется от нас со скоростью света?

— Да.

— Значит, если вы правы, то попасть домой с помощью того же туннеля мы уже не сможем? Мало того, что мы прошли сквозь аномалию без малейшего предупреждения — теперь мы даже не можем просто вернуться обратно?

— Так и есть, — подтвердила Фатима. — То, что движется со скоростью света, нельзя ни увидеть, ни догнать.

— Не слишком-то удобная система метро, не находите? — пошутила Нора.

— Верно, — согласилась Фатима. — Если эта модель окажется верной, то Грань почти наверняка представляет собой природный объект, а вовсе не часть какой-либо искусственной транспортной сети.

Следующей на очереди была BBC, затем — станция NPR[109]в Бостоне.

— Судя по информации на университетском вебсайте, ваша специализация связана с изучением экзопланет, — заметил журналист NPR.

— Верно. С Гранью я пересеклась исключительно по воле случая.

— Что же в таком случае произойдет с вашими исследованиями близлежащих планет, если мы внезапно оказались в другой части космоса?

Фатима рассмеялась. — Честно говоря, об этом я практически не задумывалась. Но за последние десять лет наши методы улучшились настолько, что наверстать упущенное, скорее всего, не составит особого труда. Возможно, это даже пойдет нам на пользу, ведь теперь нашим наблюдениям может открыться целая плеяда новых звезды и планет.

Глава 9

— У меня 639 писем, — сказала Салифу Фатима. Она взвесила в руке телефон, лежавший на прикроватном столике. — Мне кажется, он стал тяжелее, чем был.

Она открыла папку с входящими сообщениями.

— Письма от фанатов? — спросил он.

— Не совсем. — Салиф наклонился к ней, но Фатима спрятала от него экран телефона и, выбравшись из постели, направилась к кухне. — Я поставлю кофе. Сходи пока в душ.

Первый десяток писем состоял из неприкрытых расистских оскорблений вкупе с угрозами расправы и изнасилования. От этих слов в груди стало тяжело, и Фатима почувствовала, как пересохло во рту и бешено застучало сердце. Сев на табурет и собравшись с духом, она открыла спам-фильтр почтового клиента и ввела в него примеры нежелательных сообщений. Фильтр был достаточно сообразительным, чтобы учесть орфографические ошибки, как намеренные, так и случайные.

Папка с входящими сообщениями сократилась до двадцати трех писем — по большей части принадлежавших информационным агентствам, которые хотели получить новую информацию насчет истории с Гранью. Она ответила да пяти из них и вежливо отклонила все остальные просьбы — в конце концов, сутки ведь тоже не безграничны.

Когда подошел Салиф, Фатима попыталась изобразить радость, но он все прочел на ее лице. — Ну что не так с этими дикарями? — раздраженно произнес он.

Фатима пожала плечами. — Похоже, они думают, что из-за меня Илон теперь вряд ли прокатит их до самой червоточины, которую инопланетяне строят для того, чтобы пригласить в свою галактическую империю самых мерзких обитателей Реддита и Форчана.

Габриэлла, заглянувшая к ней в кабинет на утреннюю планерку, выглядела подавленной.

— Ты тоже получила письма с угрозами? — спросила Фатима.

Габриэлла сочувственно поморщилась. — Совсем немного. Мне повезло — в статье я значусь вторым автором и на ТВ не появлялась. Меня удручают специалисты по червоточинам.

— С чего вдруг?

Габриэлла показала ей несколько блог-постов, появившихся в ответ на их статью. Эндрю Джолифф, космолог из Принстона, писал: «Пока некоторые из нас усердно трудятся, пытаясь связать необычные оптические эффекты аномалии с динамикой расширяющейся червоточины, Бенга и Чан просто списали неподдающиеся объяснению свойства Грани на невесомую космическую струну, не приложив ни малейших усилий, чтобы обосновать ее существование».

— Он прав, — вынужденно согласилась Фатима. Граница аномалии в их модели так и осталась необъясненной — просто волшебная петля из неизвестной субстанции, которая обладала всеми свойствами, необходимыми для того, чтобы наблюдения совпали с теорией. — Но это еще не означает, что мы ошиблись. — Первый шаг в понимании природы Грани требовал прояснить взаимосвязь между наблюдениями и структурой аномалии в астрономических масштабах. Потребуются ли при этом ввести какие-нибудь экзотические поправки в физику частиц — вопрос отдельный.

— Если наша модель верна, — сказала Габриэлла, — то ни один из альтернативных прогнозов кривой роста не совпадет с нашим, как только проявятся нелинейные эффекты. И никто, кроме нас, не предсказал отклонений от круговой формы окна.

— Так и есть. — Вот только нелинейность наблюдаемого роста Грани, скорее всего, станет заметной не раньше, чем через пять или шесть месяцев, а любые изменения формы аномалии будут зависеть от смещения относительно ее оси. Пока что им оставалось лишь терпеливо ждать и, пережив волну недовольства,… продолжать и дальше делать свою работу.

— Как там дела со вторым вопросом? — спросила Фатима.

— Я составляю профиль металличности, — ответила Габриэлла. — Пока что он сопоставим с характеристиками Млечного Пути. Кроме того, мне удалось засечь несколько потенциальных цефеид, так что у нас, возможно, появится шанс определить некоторые из расстояний, не дожидаясь измерений параллакса.

— Так держать!

Когда Габриэлла ушла, Фатима села и стала морально готовиться к пяти обещанным интервью. Все они дались ей тяжелее предыдущих; на этот раз журналисты ознакомились с пренебрежительными комментариями экспертов.

— Ваш профессиональный опыт не связан с общей теорией относительности Эйнштейна, не так ли? — многозначительно спросил репортер из Сингапура.

— Это не моя область исследований, — согласилась Фатима. — Я астроном; теорию относительности я, конечно, изучала, но в целом моя работа связна с охотник поиском планет, а не космологией.

— Насколько же серьезно мы в таком случае должны воспринимать ваши заявления о том, что Земля прошла сквозь червоточину, если червоточины не входят в сферу ваших научных интересов?

Вопрос ее немного задел, хотя свой резон в нем все же был. Да и ответить на него ей было вполне по силам.

— Простейшее объяснение наших наблюдений вообще не имеет отношения к червоточинам, в их привычном понимании; речь идет об области пространства-времени, части которой соединены друг с другом необычным образом, при том, что сама она почти везде является плоской. Ни я, ни мой соавтор не претендуем на объяснение того, как эта область могла сформироваться, но это вовсе не отменяет того факта, что все имеющиеся наблюдения прекрасно согласуются с нашей моделью. Вполне возможно, что это останется верным и на протяжении ближайших дней и недель, но нельзя исключать и обратного. Кто прав, покажет лишь время.

Глава 10

— Мы планируем запустить в космос ковчег, который сбережет нашу цивилизацию.

От этих слов у Фатимы замерло сердце, и тогда она твердо решила не обращать на них внимание, продолжая и дальше загружать посудомоечную машину, но тут ее позвал Салиф: «Ты должна это увидеть!»

Фатима неохотно направилась в гостиную. Судя по заголовку, приглашенным на интервью гостем был Джордж Флетчер, директор британского аналитического центра «Институт будущего».

— Вам не кажется, что подобная реакция отдает алармизмом? — спросил ведущий.

— Отнюдь. Грань продолжает расти, и каждый раз, когда у нас появлялась возможность выяснить, не находится ли она дальше одной из звезд, реальная дистанция всегда оказывалась меньше. Теперь мы можем с уверенностью сказать, что она находится от нас на расстоянии меньше пятидесяти световых лет, но эта величина постоянно сокращается. Риск, что Земля пострадает или же просто попадет в плен к какой-нибудь инопланетной сущности, остается неясным, но готовиться нам нужно к худшему.

— Но какой корабль можно построить за такой короткий срок? И куда именно вы его направите?

Флетчер угрюмо кивнул. — Ужасно осознавать, что мы оказались в таком положении, поскольку даже при максимальном вливании доступных нам ресурсов единственным вариантом остается запуск роботизированного корабля, на борту которого будет находиться цифровая библиотека и замороженный генетический материал. Чтобы обогнать Грань, мы запустим судно в направлении, которое даст нам максимальные шансы избежать столкновения; как только корабль достигнет этой цели, искать новый дом ему придется без посторонней помощи.

Ведущий слегка нахмурился, не выходя, однако же, за рамки профессионализма. — Этот план действительно существует? В нем участвует NASA или ESA? Или, может быть, китайское CNSA?

— На данный момент нас финансируют более десятка филантропов, каждый из которых обладает довольно-таки внушительным состоянием. Конечно, мы были бы рады помощи со стороны правительственных агентств, но если политики не хотят прислушиваться к голосу разума, мы готовы ограничиться сотрудничеством с коммерческими партнерами.

Фатима плюхнулась на диван. Неужели настоящая паника начнется именно так — с шайки наивных техномиллиардеров? А все, чьи гаметы не попали на борт спасательной шлюпки, ополчатся против несправедливого истребления их собственных генов? Среди груза, возможно, даже удастся припрятать пару замороженных мозгов, чтобы будущие потомки смогли воскресить своих благодетелей после планетарной катастрофы…, или же это окажется простыми слухами, которые лишь подольют масла в огонь, вынудив толпу сжечь все дотла.

— Выключи, — попросила она Салифа. Он нажал кнопку на пульте.

— Люди задают мне вопросы, — сказал он. — Коллеги, друзья. Некоторые из них действительно напуганы. Я пересказываю им твои объяснения, но они по-прежнему беспокоятся из-за того, что ты можешь ошибаться.

— Конечно могу, — ответила Фатима. — Но если Грань представляет для нас опасность и вот-вот врежется в Землю, то шансы вовремя соорудить нечто, что помогло бы нам от нее сбежать, практически нулевые. Даже если она не мчится к нам со скоростью света, Грань все равно движется или растет настолько быстро, что в плане побега никакой разницы нет. Если мы куда-то и полетим, то все вместе.

Она разрешила Салифу снова включить телевизор, но Грань никак не хотела оставить ее в покое. Религиозный лидер в одном из сельских городков Индии довел своих последователей до настоящего безумства, увидев в Грани признаки божественного знамения; в последовавших за этим стычках между повстанцами и полицией погибло девятнадцать человек.

Последние несколько раз, когда в мире случалось нечто подобное, Фатима убеждала себя, что дело вовсе не в этом — что, будь все иначе, те же самые фанатики бы просто нашли другой повод. Но уже сейчас Грань, отчетливо выделявшуюся на фоне ночного неба, видела половина планеты, а в будущем это зрелище станет только внушительнее. До тех пор, пока природа аномалии и ее значение для Земли оставалось предметом споров, было чересчур самонадеянным ожидать, что люди просто перестанут обращать на нее внимание и заживут прежней жизнью.

— Правда так или иначе себя проявит, — убедительно заявил Салиф.

— Ты прав, — согласилась она. — Вот только к тому моменту уже может быть слишком поздно.

Глава 11

Когда Фатима вошла в комнату отдыха и направилась к кофе-машине, ей пришлось заставить себя идти, не опуская глаз. Никто из коллег не сверлил ее взглядом, не шептал и не смеялся. Даже если они считали ее позицию насчет Грани чистым безрассудством — и даже если сама теория казалась им полнейшим бредом — Фатима знала, что этим людям хватит вежливости не выказывать своего мнения в ее присутствии.

Пока Фатима несла кружку к ближайшему столику, к ней подошел кто-то из коллег. — Прошу прощения, доктор Бенга?

Она обернулась. Это был Роб Байер из группы галактических черных дыр.

— Я просто хотел сказать, что ваша статья, как мне кажется, многое объясняет. Джолифф ошибается; Грань не может быть сферой. Этот парень только за завтраком выдумывает по шесть скалярных полей, лишь бы заставить свои модели работать.

Фатима улыбнулась. — Спасибо за поддержку.

— Я слышал, что одна из групп пользуется телескопом Хаббла, чтобы получить снимки глубокого поля в пространстве между звездами.

— Между…?

— Между звездами, которые видны сквозь Грань. Они обнаружили небольшую область, в которой за местной системой звезд можно, по их мнению, увидеть фон с изображениями отдаленных галактик.

Фатима почувствовала, как по ее рукам побежали мурашки; все это напоминало сцену из кинофильма, где полицейские, просматривая видеозапись жертвы похищения, замечают на ней отражение, которое дает им возможность заглянуть на улицу через окно. — И что это за группа?

Роб замешкался. — Вообще-то мне не следовало об этом рассказывать. Они еще не сообщали о своих результатах, и сам я узнал об этом через десятые руки. Но я решил, что если вы узнаете об это заранее, то сможете применить информацию с пользой для дела.

— Спасибо, — рефлекторно ответила Фатима; она совершенно не представляла, что он имеет в виду. Но когда Роб кивнул и пошел дальше, ее вдруг осенило. Верный прогноз, сделанный до того, как станет известно о его исходе, мог бы привлечь на сторону ее модели немало новых сторонников.

Она села за стол. Много ли времени у нее оставалось в запасе? Сначала она подумала, не догнать ли Роба, чтобы узнать, когда именно будут опубликованы результаты исследования, но если бы он это знал, то наверняка бы с ней поделился. Тогда она сделала глоток кофе и попыталась сосредоточиться.

Допустим, что Джолифф прав, и Грань действительно представляет собой сферическую червоточину. Поскольку аномалия не сопровождалась облаком гамма-излучения, которое должно было возникать в результате трансформации межзвездного водорода в антиматерию с ее последующей аннигиляцией, можно было с уверенностью предположить, что червоточина не превращала объекты в их зеркальные отражения. Но так как попадавший в червоточину свет по сути от нее отражался — хотя и выходил при этом с противоположной стороны — точки, расположенные по разные стороны от горловины явно должны были соотноситься друг с другом посредством процесса, который также включал в себя отражение; таким образом, два отражения компенсировали друг друга, и хиральность путешественника оставалась без изменений.

В случае сферической червоточины даже такое ограничение допускало бесконечное множество вариантов, но наиболее естественными из них Фатиме виделись два. Во-первых, каждая точка одного входа могла отображаться в антиподную точку другого — в этом случае при взгляде сквозь Грань были бы видны те же самые галактики, что наблюдались в районе Октанта и раньше, однако их изображения были бы повернуты на 180 градусом относительно центральной точки. Во-вторых, входы червоточины, имея общее происхождение, могли оказаться зеркальными образами друг друга — отражениями в плоскости, расположенной под прямым углом к их общей оси движения. Исход в конечном счете зависел от соотношения между Землей, Гранью и этой неизвестной осью.

Другими словами, предсказать конкретный результат Джолиффу будет непросто. Но сильно ли эта картина менялась с учетом ее собственной модели? Если Земля действительно прошла сквозь Грань, то отдаленные галактики должны быть видны напрямую, без каких-либо искажений и отклонений света — однако ориентация самой планеты в процессе такого перехода могла измениться.

Если входы червоточины представляли собой плоские диски, движущиеся со скоростью света, то простейший сценарий их происхождения предполагал, что оба диска должны были покинуть место рождения, разлетевшись в противоположные стороны. Но если бы это действительно было так, то соотнести каждый из дисков с зеркальным отражением его пары относительно оси движения было бы нельзя; в противном случае объект, прошедший сквозь лицевую поверхность одного диска, вышел бы через лицевую поверхность другого. А выйти из портала, который летел вперед со скорость света, было невозможно.

Фатима не видела иного способа исправить положение, кроме как добавить поворот на 180 градусов: сначала отразить каждый из дисков относительно их общей оси, а затем развернуть так, чтобы лицевая сторона одного была сопоставлена тыльной стороне другого. Но какое направление использовать в качестве оси вращения? Подошла бы любая прямая, перпендикулярная направлению движения…, но как этот произвольный выбор могла сделать сама природа?

Чем больше Фатима думала об этой проблеме, тем сложнее она казалась. Она действительно не имела ни малейшего понятия о том, как могли сформироваться эти диски, поэтому в своих рассуждениях могла полагаться лишь на смутное чувство симметрии. Ко всему прочему, направление движения дисков также могло быть выбрано совершенно произвольно, даже если их импульсы идеально компенсировали друг друга. Однако необходимость лишний раз делать выбор, буквально выдергивая решение из вакуума, по-прежнему воспринималась как своеобразный изъян.

Она всегда могла обнародовать половину своего прогноза, заявив, что часть космоса, наблюдаемая между новыми звездами, расположена позади Земли — в противоположном от Октанта направлении. Этот результат практически не вызывал сомнений — к тому же, если она была права, то модели Джолиффа для объяснения тех же наблюдений придется в открытую положиться на банальное стечение обстоятельств.

Допив кофе, Фатима обвела взглядом комнату. Она ничуть не сомневалась, что люди обсуждают Грань буквально за каждым столиком, но на любого сторонника и противника ее теории, как ей казалось, приходился десяток тех, кто еще не принял окончательного решения в ожидании новых фактов. Изначально она и сама была таким же осторожным агностиком и воздерживалась от любых заявлений, так или иначе выходивших за рамки наблюдаемых фактов. Если сейчас она сделает прогноз насчет глубокого поля, это будет лишь случайной догадкой — и если ее предсказание сбудется, докажет оно лишь то, что ей просто повезло.

Когда она вернулась домой, в теленовостях не было и намека на то, что лихорадка вокруг Грани, наконец-то, пошла на спад. Новая группа мошенников предлагала «оцифровывать» людей и транслировать их прямо в космическое пространство, что, надо признать, решало проблему с побегом от релятивистской угрозы на неповоротливом космическом корабле, но не вселяло особой уверенности в содержании трансляции — не говоря уже о дальнейшей судьбе переданных данных. По всему миру расцветали мелкие культы, приписывавшие Грани свой собственный уникальный смысл, однако Фатиму больше беспокоили не они, а люди, которые просто смотрели на небо в поисках ответов, не обращая внимания на чепуху, которой их кормили псевдорационалистские и псевдорелигиозные деятели. Еще немного, и внутреннее чутье небезосновательно подскажет им, что к планете приближается объект исполинских размеров.

— А разве наши предки в прошлом не сходили с ума при виде солнечного затмения? — возразил Салиф. — Но я ни разу не слышал, чтобы историки приписывали затмению хоть сколько-нибудь значимую роль в культурном регрессе.

Фатиму это, однако же, не успокоило. — Затмения длятся всего несколько часов. А на решение этой проблемы может уйти пара лет.

Салиф нахмурился. — А твой заклятый враг, стало быть, не мучается угрызения совести насчет распространения паники?

— Джолифф? — Фатима покачала головой. — Я не могу его в этом винить. Сам он никогда не утверждал, что Грань достигнет Земли; все его выкладки говорят о том, что рано или поздно расширение должно было замедлиться, а затем пойти вспять. Он верит, что за последние тринадцать миллиардов лет нечто подобное уже происходило в случайных точках нашей Вселенной. Его червоточины не могут расти до бесконечности, потому что иначе наш мир был бы похож на швейцарский сыр.

Зазвонил телефон Фатимы. Это была Габриэлла, голос которой выдавал радостное волнение. — Вы слышали о глубоком поле?

— Нет. — Фатима ощутила укол вины; она не поделилась с Габриэллой своей сегодняшней наводкой, убедив себя в том, что взваливать на нее такую ношу было бы попросту несправедливо. Но ее подопечная была взрослой женщиной, и вполне могла принимать решения за себя.

Рассказав уже известные Фатиме факты, Габриэлла поделилась с ней новым открытием, которое и побудило ее сделать этот звонок.

— Это означает, что фон не изменился! Все видимые нами галактики находятся ровно там же, где были до появления Грани!

Глава 12

Фатима потеряла всякую надежду на сон. Салиф сказал ей, что готов оставаться на ногах всю ночь и готовить, чтобы не дать ей выбиться из сил за работой, но она убедила его лечь спать, после чего дом погрузился в полную тишину.

Модель Джолиффа потерпела сокрушительное поражение. Различные аспекты геометрии, за которую он так ратовал, конечно, могли дать в сумме исходный вид звездного неба, но отстаивать их с невозмутимым лицом никто бы уже не стал.

Ее собственная теория, впрочем, до сих пор находилась в подвешенном состоянии. Для ее объяснения оба диска должны были двигаться в одном и том же направлении. Этот сценарий не требовал дополнительных неуклюжих вращений, благодаря чему диски можно было отождествить друг с другом при помощи обычного отражения — которое, в свою очередь, компенсировало отражение на границе аномалии, позволяя путешественнику пройти сквозь Грань, не меняя ориентации.

Но как два диска, имея общее происхождение, и двигаясь в одном и том же направлении с одинаковой скоростью, могли отдалиться друг от друга на тысячи световых лет?

Получается, диски появились независимо друг от друга? Но как в таком случае между ними могла возникнуть связь?

Фатима накинула пиджак и, крадучись, вышла на задний двор, закрыв черный ход так тихо, как если бы пыталась тайком улизнуть из родительского дома на запретную ночную гулянку.

Круг, который все называли Гранью, к этому моменту стал шире и ярче Большого Магелланова Облака, но на вид был куда гуще пронизан вкраплениями пыли и газа. Над заполненной плоскостью, чуть ниже границы круга, звезды начинали редеть; именно там Хаббл обнаружил место, с которого можно было вести наблюдения за космическим фоном.

Но даже объекты на переднем плане казались более отдаленными, чем обычно: по оценкам Габриэллы все цефеиды находились на расстоянии не меньше пятидесяти тысяч световых лет. Все прочие звезды, насколько можно было судить, располагались еще дальше. Если сейчас они видели перед собой фрагмент Млечного Пути, то вполне могли наблюдать его откуда-то извне.

Вот только откуда именно? Если оба диска неслись сквозь пространство по параллельным траекториям, то что заставило эти траектории разойтись?

Фатима представила цилиндрический след, оставленный дисками в пространстве-времени. Она мысленно передвигала их из стороны в сторону, пытаясь вообразить идеальную конфигурацию — именно ту, которую бы выбрала природа, будучи не в состоянии выбрать что-то другое. Располагались ли они рядом, двигаясь с одной и той же скоростью? Или один диск следовал за другим, обреченный на вечную игру в догонялки?

Вопрос о выборе оси вращения, которое, как ей казалось, должно было соотнести поверхности двух дисков, не сводился к какому-то конкретному ответу или естественному решению — потому что никакого вращения не было. Но может быть, она ошиблась, решив, что эта догадка привела ее к совершенно иной проблеме. Возможно, ответ на этот вопрос был таким же, как раньше.

Вернувшись в свой кабинет, она принялась собирать необходимые программы. Большая часть нужных ей модулей уже была написана другими людьми; Фатиме оставалось лишь сопрячь их друг с другом. Одна из таких программ сканировала звездные каталоги, полученные со спутников Hipparcos и Gaia, в поисках последних данных об измерениях текущих координат и собственного движения. Другая, используя многочисленные данные о звездах, моделировала вид звездного неба для произвольных наблюдателей, в любой заданной точке пространства-времени. Наконец, третий модуль сравнивал полученное на предыдущем шаге изображение с последним снимком звезд, исходя из нового расположения планеты.

Сделав прикидку насчет отправной точки своей внегалактической охоты, Фатима запустила поисковый алгоритм. Процесс был отнюдь не быстрым; на каждой итерации программе приходилось отыскивать наилучшие совпадения среди миллионов звезд. Ей, однако же, удалось сузить исходный набор степеней свободы до единственного параметра, и уже спустя сорок минут расчеты прямо на глазах у Фатимы сошлись к окончательному ответу.

Когда программа, сделав все от нее зависящее, наконец-то, завершила работу, сходство между реальным и искусственным изображениями — пусть даже и легко различимыми на глаз — оказалось по-настоящему пугающим. Не все звезды были измерены и занесены в каталоги, как и не каждое измерение отличалось идеальной точностью. И все же, проследовав за движением Грани в будущее, алгоритм обнаружил ракурс, который в общем и целом соответствовал тому, что она видела в ночном небе.

Второй диск, движущийся по собственной, параллельной траектории, оказался не нужен. Проходя через лицевую сторону Грани, путешественник покидал тыльную сторону того же самого диска…, но с некоторой задержкой во времени. Прошлая и будущая гиперповерхности цилиндрического следа, который диск вычерчивал в пространстве-времени, каким-то образом сместились вдоль их общей границы, что изменило характер их склейки, при том, что обе поверхности по-прежнему находились в тесном контакте друг с другом. Это напоминало не столько мост или туннель, сколько древнюю линию разлома, выветрившуюся до такого гладкого состояния, что ее можно было пересечь, даже не заметив, что отдельные пласты в итоге оказались совершенно не там, где должны.

Фатима выключила компьютер, погасила свет и тихонько направилась в спальню. Нырнув под одеяло, она обхватила руками Салифа и крепко обняла мужа, прильнув к теплоте его тела.

Салиф шевельнулся. — Есть успехи? — спросил он.

— Да. Я тебе обо всем расскажу утром. Прямо сейчас мне нужно немного поспать.

— Здравая мысль. — Он накрыл ее руку своей ладонью. — Не знаешь, сколько там на часах?

— Примерно 65 000-ый год н. э., — ответила Фатима.

Глава 13

— У меня появилась идея, — объявила Габриэлла. — Думаю, у нас есть шанс раз и навсегда разрешить этот спор. Но для этого потребуется коронограф. В космосе.

— Я слушаю, — сказала Фатима.

План показался ей вполне разумным, однако для его реализации требовалось выбить время на телескопе имени Джеймса Уэбба. Фатима принялась рассылать электронные письма, пытаясь завербовать сторонников их нового проекта и совершенно не надеясь на успех. Среди ее знакомых в экзопланетном сообществе не было ни одного человека, отрицавшего новую модель Грани, но это лишь усиливало их желание использовать Уэбб по его прямому назначению, ведь в скором времени все его планетарные мишени должны были оказаться вне досягаемости измерительных приборов.

Джолифф, наконец, затих, но остальные приверженцы червоточин упорно стояли на своем. Даже тот факт, что всего один взгляд в южное небо мог продемонстрировать им вид на Млечный Путь — каким бы он выглядел в 65000-м году н. э. с расстояния в 63000 световых лет — не мог убедить их в том, что они и сами преодолели этот же промежуток времени и пространства вместе с Землей. Червоточины можно было использовать на манер машины времени, а значит, они вполне могли видеть свет, попавший сюда прямиком из будущего. Модель Эскалатора объясняла те же наблюдения, не нарушая принципа причинности; проходя сквозь Грань, вы действительно пересекали громадную область пространства-времени, однако скорость света при этом не превышалась, а развернуться и снова попасть в свое старое время было уже нельзя.

Шли дни, и едва заметная сплюснутость очертаний Грани продолжала набирать силу; судя по характеру ее роста, расстояние между Землей и осью аномалии составляло около двухсот световых дней. Сторонники сферических червоточин больше не могли укрываться за своими аргументами, но хотя асимметрия надвигающейся на Землю громады действительно смогла утихомирить кое-кого из критиков, тот факт, что искривленная граница аномалии должна была расти быстрее идеального круга, держал Фатиму в постоянном напряжении — учитывая, что даже сейчас вид растущего в небе объекта вполне мог стать поводом для паники.

На тридцать шестой день после пересечения Грани они получили оповещение о выделенном под их нужды времени на телескопе Джеймса Уэбба. До назначенного окна оставалось еще три дня. Габриэлла радовалась так, будто ей предстояло лично совершить полет к точке Лагранжа, чтобы управлять инструментом напрямую.

— Это будет непросто, — подчеркнула Фатима. — Если не получится, постарайся не принимать это близко к сердцу.

— Хорошо.

Поток спама тем временем продолжал просачиваться через настроенные Фатимой фильтры; в последних письмах не было ни оскорблений, ни угроз, но их отправителям, судя по всему, отчаянно хотелось поделиться с ней своими личными теориями насчет Грани. Их тексты по большей части представляли собой бессвязную писанину, но Фатима чувствовала себя обязанной хотя бы бегло просматривать почту, в которой не было откровенного хамства.

Нас отправили в изгнание, — прочла она. Своего имени отправитель не указал. — Стоило нам лишь выйти за пределы Земли, как те, к кому мы протянули руку, просто отбросили нас прочь. Так сострадательный человек смахивает непрошеное насекомое со скатерти для пикника вместо того, чтобы просто его раздавить.

Подобный сценарий, конечно, не исключался, но Фатиму слова анонима не убедили. Ведь цивилизация, способная создать нечто вроде Грани, не увидела бы в людях ни малейшего намека на угрозу. Так или иначе, при должном везении им вскоре удастся пролить свет на происхождение аномалии, выбросившей Землю за пределы Млечного Пути: была ли она результатом недавнего события, случившегося в близлежащем космосе, или же пришла к ним издалека, имея при себе нечто большее, чем можно было ожидать от простого инструмента, созданного щепетильными соседями ради выселения землян.

Глава 14

— Так, я в системе, — сообщила Габриэлла. — Надеюсь, что ничего не сломаю.

— Главное, не нажимай кнопку самоуничтожения, и все будет в порядке. — Фатима помедлила. — Мне выйти? — Сейчас они находились в ее кабинете, но Фатима не знала, как Габриэлла отнесется к тому, кто будет стоять у нее над душой.

— Нет! Мне может понадобиться ваша помощь.

Интерфейс управления телескопом был довольно прост и понятен; к тому же Габриэлле уже доводилось пользоваться автоматическими инструментами. Фатима, однако же, была рада, что ей не придется коротать время, прохаживаясь туда-сюда за закрытой дверью.

Габриэлла ввела и проверила координаты, после чего дождалась, когда телескоп повернется в сторону Октанта. На первом пробном снимке было изображено плотное, ослепительно яркое звездное поле с расположенной в центре лучистой звездой, которую им как раз-таки видеть не хотелось.

Выбор и подстройка маски коронографа сводилась к простому методу проб и ошибок. После нескольких попыток вредное свечение, наконец, исчезло.

Позади заслоненной звезды появилась маленькая точка — всего один-единственный яркий пиксель. Свет исходил не от планеты, а от гораздо более тусклой звезды, которая случайно попала в тот же ракурс.

Габриэлла выдохнула. — А теперь попробуем снять спектр, — пробормотала она.

Расположение карликовой звезды в общем и целом совпадало с ожидаемым, но Фатима понимала, что это также могло оказаться простым совпадением. Не исключено, что речь шла об одной из «новых» звезд, которые нельзя было проследить до какого-либо конкретного предшественника из звездных каталогов.

После того, как Габриэлла запустила процесс наблюдения, оставалось только ждать. Фатима подумала: Может быть ошибиться — это не так уж и плохо. Может быть, Вселенная и правда наполнена волшебными червоточинами, пересылающими изображения в прошлое, а построили их дружелюбно настроенные инопланетяне, которые вовсе не пытались забросить Землю в глубины космоса, а всего лишь хотели поделиться с нами своими последними галактическими селфи.

Наверху экрана появилась линия, вычерчивающая график светимости карликовой звезды в околоинфракрасной части спектра. Сохранив изображение на диске, Габриэлла открыла его рядом со спектром из каталога. Все точки минимумов и максимумов совпадали.

Когда Грань скрыла голубой сверхгигант HD 183582, расположенный в четырех тысячах лет от Земли, никто уже и не пытался отыскать эту карликовую звезду — ведь находилась она в два с лишним раза дальше и сильно уступала гиганту в яркости. Она бы наверняка исчезла, стоило ей лишь пересечься с границей аномалии; к тому же ее близость к центру диска наводила на мысль, что произойти это должно было еще до того, как Фарли впервые обнаружил саму Грань.

Но карлик не исчез. Он просто затерялся на фоне сияния более яркой звезды, которая неожиданно возникла прямо за ним — когда Грань увлекла его за собой, переместив на 65000 световых лет. Карликовая звезда была их спутником, совершившим точно такое путешествие восемь тысяч лет тому назад. Иначе объяснить ее присутствие было нельзя.

Фатима разрыдалась. Габриэлла повернулась к ней, застыв от недоумения. — В чем дело? Это ведь то самое доказательство, которого мы так ждали! Вопрос решен!

— Я не хотела, чтобы это было правдой, — призналась Фатима. — Не хотела, чтобы мы оглядывались назад, оказавшись в темноте. На что нам теперь надеяться?

Габриэлла ничего не сказала. Взяв себя в руки, Фатима указала на пару совпадающих спектров. — Ты должна как можно скорее об этом рассказать. Людям нужно знать правду.

— Поможете мне все правильно оформить?

— Идея твоя и открытие тоже. — Фатима улыбнулась. — Просто не забудь настроить себе хороший спам-фильтр.

Глава 15

По дороге к фермерскому дому Кэрол Фарли молчала. Она предложила довезти Салифа и Фатиму на своем грузовике, убедив гостей остановиться у нее вместо того, чтобы провести ночь в отеле.

— Это была прекрасная церемония, — сказал Салиф.

— Спасибо, — ответила Кэрол. Они обошлись без религиозных обрядов, но в городской ратуше собралось около сотни человек, пожелавших почтить память ушедшего из жизни друга.

Рядом с фотографией Брайана разметили плакат с кометой Фарли, который специально для этого случая подготовил кто-из его внуков. У Фатимы сложилось впечатление, что из двух сделанных им открытий родственники Брайана до сих пор придавали наибольшее значение именно комете — хотя объяснялось это, скорее всего, тем, что имя своего первооткрывателя носила только она. При всех заслугах Брайана никто бы не стал переименовывать в его честь весь Млечный Путь — пусть даже он и стал первым человеком, которому удалось взглянуть на нашу галактику со стороны.

Пока машина громыхала по усыпанной гравием дороге, небо уже начало темнеть. Фатима едва не отказалась от приглашения на похороны; переслав Фарли копию своей статьи, она обменялась с ним несколькими электронными письмами, но это едва ли делало их близкими друзьями. И все же просьба казалась искренней, а Фатиме не хотелось оскорблять вдову Брайана своим отказом. Крошечные эпизоды их жизней, которым было суждено просуществовать куда дольше своих обладателей, столкнулись и переплелись друг с другом, и хотя смысл этой истории оставался для Фатимы загадкой, прийти на церемонию, чтобы отдать дань уважения Брайану, следовало хотя бы из простой благодарности.

На подъезде к фермерскому дому Фатима услышала лай собак. В ответ Кэрол устроила им словесный нагоняй, но своим гостям сказала лишь: «Не волнуйтесь, они просто лапочки». Фатима мысленно приготовилась к худшему, но когда она вышла из кабины, собаки просто прохаживались перед ней взад-вперед, сохраняя дистанцию.

Кэрол погасила фары, и фермерский дом вместе с окрестными строениями погрузился во тьму. Фатима отошла на несколько шагов от грузовика и взглянула в небо.

На юге вдоль линии горизонта раскинулась Галактика, слегка повернутая к Земле своей плоскостью. Фатима смогла разглядеть фрагмент одного из спиральных рукавов, но по мере восхода Млечного Пути изображение должно было стать четче. В северной части неба располагался более крупный эллипс, заполненный старыми звездами; один из его концов указывал на юг, где свету, идущему от дальней границы аномалии, требовалось больше времени, чтобы достичь Земли.

— Небо меня никогда особо не интересовало, — призналась Кэрол. Она указала на Млечный Путь. — Но это зрелище и правда впечатляет.

— Кажется, оно так близко, что можно дотронуться рукой, — добавила Фатима.

Когда они вошли дом, Кэрол показала Фатиме и Салифу их комнату. — Я пока не собираюсь ложиться, так что если вам что-то понадобится, просто попросите.

— Очень мило с вашей стороны, — поблагодарил ее Салиф.

— Я рада, что вы навестили нас вдвоем. — Кэрол уже собиралась уходить, но затем снова обернулась к гостям. — Я оставила на столе записку с паролем для Wi-Fi, на случай если он вам понадобится.

Когда она ушла, Салиф сел на кровать и ослабил галстук. Он взял со стола бумажку с паролем и протянул ее Фатиме. — Давай, я знаю, ты этого хочешь.

— Ну ты и злодей. — Но от пароля, однако же, не отказалась.

Она уже рассказала о поездке большинству друзей и коллег, так что в почте ее ожидало всего с полдюжины писем. Последнее было отправлено из парижского института INSU[110]

Дважды прочитав письмо, она села на кровать рядом с Салифом. — Что бы ты подумал, если бы я устроилась на новую работу, во Франции?

Салиф нахмурился. — Хочешь сказать, что нам придется разговаривать с коллегами на нашем втором языке, взамен четвертого? И тратить в четыре раза меньше времени на полеты домой?

— Ты знаешь, что в Париже бывает еще холоднее, чем в Канберре?

Салиф пожал плечами. — Ты правда хочешь эту работу?

Фатима описала ему суть проекта. Его целью был сбор команды, отвечающей за проектирование и эксплуатацию нового спутника, специально предназначенного для изучения отступающих границ аномалии. Всякий раз, когда на пути Грани окажется источник гентгеновского или гамма-излучения, факт покрытия будет записываться — пополняя массивы данных о поведении аномалии в области самых высоких энергий.

— Либо я продолжу заниматься экзопланетами и попытаюсь улучшить методы наблюдения, чтобы их можно было и дальше картировать с учетом новых расстояний, либо сменю деятельность и потрачу последние двадцать лет своей карьеры на что-то другое.

Салиф обдумал оба варианта. — Млечный путь никуда не денется. Я надеюсь. А вот Грань — совсем другое дело.

— Вот и я о том же подумала, — ответила Фатима.

С оплакиванием старых небес и былых мечтаний было покончено. Но Фатима никогда бы не смирилась с необратимостью их изгнания — как не смирилась бы и с тем, что человечеству никогда не удастся преодолеть бездну, отделяющую его от далеких звезд.

— Если Эскалатор был рукотворным объектом, то рано или поздно мы создадим свой собственный, — сказала она. — Но если это было природное явление, оно, скорее всего, встречается не так уж редко; мы наверняка сможем найти и другие. Так или иначе, если однажды мы снова захотим совершить такой вояж — уже не случайно, а по собственной воле — нам стоит как следует изучить то, что нам доступно, пока аномалия не оказалась вне досягаемости.

Салиф улыбнулся ее смелым словам. — Это самая трудная задача, какую я только могу себе представить.

— Согласна, — сказала в ответ Фатима. — Но так уж вышло, что теперь мы здесь, и есть лишь один путь назад.

Перевод: Voyual

Примечания

1

Cabbage Patch Kids — малыши с капустной грядки. Эти прелестные куклы покорили сердца многих. Их любят не только дети, но и многие взрослые. Этот бренд был создан в 1978 году в США Ксавьером Робертсом. Он придумал легенду о маленьком народце, который появляется на капустных полях. Этих малышей нельзя было купить, а можно было только усыновить. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Экстракорпоральное оплодотворение.

3

Zona pellucida (лат.), ранее также zona striata — в русском языке соответствует термин «блестящая оболочка», используемый редко) — гликопротеиновая оболочка вокруг плазматической мембраны яйцеклетки млекопитающих животных (в том числе человека).

4

Полярное тельце (син.: направительное тельце, от англ. polar body) — образуется в процессе оогенеза в результате первого и второго мейотического деления. Полярное тело имеет гаплоидный набор хромосом. Используется в технологии искусственного оплодотворения (ЭКО), как материал для анализа потенциального качества яйцеклетки.

5

Deprimers — дезактивирующие наркотики, вероятно содержат вещества, угнетающие ЦНС, вроде транквилизаторов.

6

«Остров доктора Моро́» — фантастический роман Г. Уэллса, рассказывающий о событиях на острове в Тихом океане, населённом животными — жертвами опытов по вивисекции, вследствие этих опытов принявшими получеловеческий облик.

7

Priming drugs — активирующие наркотики, вероятно содержат психостимулирующие вещества, вроде амфетаминов.

8

«Нежность» — «Искусство, или нежность сфинкса» (1896), Королевский музей изящных искусств, Брюссель, картина бельгийского художника Фернана Кнопфа. На картине — образ женщины‑гепарда — соблазнительницы, которая, предаваясь наслаждению, подчиняет себе мужчину. В качестве модели выступила сестра художника Маргарита.

9

Фернан Кнопф (полное имя Фернан‑Эдмон‑Жан‑Мари Кнопф) — бельгийский художник, график, скульптор и искусствовед, главный представитель бельгийского символизма. Кнопф писал под влиянием художника прерафаэлита Данте Габриэля Россетти. На картинах Кнопфа часто встречаются женские образы в виде сфинксов и химер.

10

«Кто есть кто» — существенный справочник биографий примечательных и влиятельных лиц во всех слоях общества, в Великобритании и во всем мире, издаваемый ежегодно с 1849 года.

11

Здесь этот термин имеет математический смысл. Говорят, что множества S_1 и S_2 имеют одно и то же кардинальное число, если между ними существует взаимно однозначное соответствие отображения. Кардинальное число каждого счетного множества совпадает с кардинальным числом множества натуральных чисел — алеф‑нуль.

12

Парафраз афоризма Жана‑Поля Сартра «Ад — это другие».

13

Фрактальное множество, получаемое из замкнутого интервала [0,1] итеративным удалением открытой средней трети (в оригинальной работе) или вообще средней из N частей (обобщение). Для исходного множества, построенного Георгом Кантором в работе G. Cantor, Grundlagen einer allgemeinen Mannichfaltigkeitslehre, Mathematische Annalen, 21 (1883), 545–591, фрактальная размерность пыли D = ln 2 / ln 3 = 0.6309 (не путать с топологической размерностью, которая равна 0).

14

Иган излагает гипотетический принцип работы так называемых сверхтьюринговых компьютеров, способных выполнять бесконечное число инструкций за конечное время. Поскольку в другой формулировке задача сводится к апории Зенона Элейского о бесконечной делимости, такие компьютеры часто называют машинами Зенона‑Тьюринга.

15

Сходный образ использован Иганом позднее в романе «Диаспора».

16

Иган излагает парадокс квантового самоубийства Макса Тегмарка.

17

Пешеходная зона роскошных магазинов и бутиков в центре Сиднея.

18

Иган имеет в виду теорию объективной редукции Роджера Пенроуза.

19

Иган намекает на транзакционную интерпретацию квантовой механики Крамера.

20

Иган намекает на концепцию пространственно‑временного червя Мак‑Таггарта‑Эйнштейна. В онтологии экзистенциализма подобная система воззрений, в которой ощущение течения времени полагается субъективной иллюзией, называется тетрадименционализмом. Сходная идея развита у Теда Чана в повести «История твоей жизни» и рассказе «Чего же от нас ожидают?»

21

Игра слов. Hazzard произносится так же, как hazard — «риск, угроза, (опасная) вероятность».

22

Цайтгайст (нем. Zeitgeist) — дух времени.

23

Главная последовательность звезд — условное обозначение периода эволюции светящихся звезд, во время которого происходят термоядерные реакции превращения водорода в гелий.

24

Автор придерживается теории, согласно которой звезды образуются из сгущения космической пыли и газов, в котором начинается термоядерная реакция.

25

Наследственная совокупность признаков и свойств организма.

26

Одна из поздних стадий развития звезды главной последовательности.

27

Линии видимые в спектрах излучения атомов, молекул и др. квантовых объектов.

28

С точки небесной механики, вращение по орбите есть форма свободного падения.

29

Эстетика, рассчитанная на бессознательное восприятие.

30

Здесь: мировоззрение, при котором реальностью считается лишь сознающий субъект, а все остальное существует только в его сознании.

31

Совокупность преобразований организма на всем протяжении жизни.

32

Белые карлики — горячие звезды очень малого размера с плотностью до 1000 кг на куб. см.

33

Проект англо‑американского физика Ф. Дайсона (1923): сферическая оболочка вокруг Солнца, на внутренней поверхности которой будут жить люди.

34

Перечисляются группы углеводов и углеводородов (кроме амидов — группы производных кислот с участием азота).

35

Свободные радикалы — атомы и химические соединения с неспаренным электроном, участвуют в важных биохимических процессах.

36

Тьюринг А. М. (1912–1954) — английский математик. Ввел понятие вычислительной функции, получившей название «машина Тьюринга».

37

Биохимическое взаимодействие, при котором соединяющиеся структуры подходят друг к другу как ключ к замку.

38

Гиперсфера, гиперповерхность — сфера, поверхность в многомерном пространстве.

39

Тропизмы — ростовые движения органов растений, обусловленные воздействием внешних факторов (свет, тяготение и т. д.).

40

Нджари — африканский язычковый щипковый музыкальный инструмент, разновидность цитры.

41

Дофамин и серотонин — медиаторы нервной системы, т. е. вещества, осуществляющие перенос возбуждения с нервного окончания на рабочий орган и с одной нервной клетки на другую

42

Синапс (греч. synapsys — соприкосновение, соединение) — специализированная зона контакта между отростками нервных клеток и другими возбудимыми и невозбудимыми клетками, обеспечивающая передачу информационного сигнала.

43

Музиль Роберт (1880–1942) — австрийский писатель, драматург и эссеист.

44

Мода — основная частота гармонических колебании. (Здесь и далее прим. ред.)

45

Муаровый рисунок возникает на двух поставленных под луч света кусочках ткани. Становится то прозрачным. то непроницаемым, в зависимости от положении нитей — перекрывают они друг друга или нет.

46

Имеется в виду программа обмена текстовыми и голосовыми сообщениями с возможностью подключения веб камеры, паприлгер, ICQ («аська») или Skype. (Здесь и далее прим. перев.)

47

Такая практика называется «распределенные вычисления». Если кому‑то (частному лицу или организации) нужно провести большой объем вычислений, то у тих есть возможность, не приобретая компьютеры, попросить через Интернет всех желающих предоставить для вычислений свои компьютеры, когда те простаивают (например. по ночам). Добровольцу для этого нужно скачать и установить небольшую программу для обмена информацией и оставлять свой компьютер подключенным к Интернету.

48

«The West Wing» — американский телесериал (1999–2006), действие которого происходит в «Западном крыле» Белого дома, где расположены Овальный кабинет и офисы помощников президента. Иллюстрирует «политическую кухню» во время правления нынешнего президента республиканца.

49

В физике частиц и физической космогонии шкала Планка — это шкала энергий, при которых квантовые эффекты гравитации становятся сильными. Предполагается, что в масштабах этой шкалы сила гравитации становится сравнимой с другими силами, и теоретически все фундаментальные силы при этой шкале унифицируются, но точный механизм этой унификации остается неизвестным. Кроме того, этот термин обозначает шкалу длины (Планковская длина), при которой понятия размера и расстояния теряют смысл, а квантовая неопределенность становится буквально абсолютной. Динамика шкалы Планка очень важна для космологии.

50

Присуждается ежегодно двум‑трем математикам не старше 40 лет.

51

Миллиардер, основатель Британской группы компаний Virgin Group, в списке богатейших людей мира «Форбс» занимает 236 место (7,9 миллиарда долларов США).

52

Намек на фильм Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил атомную бомбу» (1964), сатирическую картину о ядерной войне СССР и США.

53

«Рекурсивные видения». Главный герой отмечает сходство с работами Маурица Эшера, основанными на использовании рекурсии в графике.

54

Кингс‑Кросс — квартал Сиднея, расположенный в 2 км к востоку от центрального делового района.

55

Пригород Сиднея, расположенный в 3 км к югу от центрального делового района.

56

Chainsaw (букв. «цепная пила») — первая бельгийская панк‑группа, существовавшая в 1970‑х.

57

«Consciousness Explained» (на русском языке книга не издавалась).

58

Ключевые показатели эффективности.

59

Название фирмы «Thriftocracy» можно перевести как «власть скупердяев», «власть бережливых», «жлобократия».

60

Flopsy (Пампушка в пер. изд. Росмэн) — персонаж, созданный английской детской писательницей и художницей Беатрис Поттер.

61

Все организации в рассказе у Игана имеют говорящие названия. Термин «deepity» в названии позаимствован у философа Дэниела Деннета, который в свою очередь позаимствовал его у профессора компьютерных наук Джозефа Вейценбаума. Deepity — «утверждение, которое выглядит важным, истинным и глубоким за счет того, что автор напускает тумана и двусмысленности».

62

Конопля посевная.

63

Мак снотворный.

64

Краудфандинговая платформа, которая отличается от кикстартеров, главным образом, используемой схемой финансирования. Вместо перечисления одноразовой суммы инвесторы, которых на patreon.com называют патронами (patron — от англ. «покровитель»), выплачивают «зарплату» каждый месяц, либо за единицу законченной работы (например, выпуск одного нового ролика).

65

Любопытно, что исходное название «Citizen Cane» практически неотличимо от названия фильма «Citizen Kane» («Гражданин Кейн») О. Уэллса.

66

Слова из песни «Pets» американской группы «Porno For Pyros», исполнявшей альтернативный рок.

67

Рассказ Х. Эллисона о разумном суперкомпьютере, уничтожившем все население Земли, кроме пяти человек, ставших его бессмертными «игрушками».

68

Если набрать на дисплее калькулятора число 5319009, а затем перевернуть, то получится надпись, похожая на слово «boobies».

69

Пьеса американского драматурга Юджина О’Нила (1939 г.), а также основанный на ней фильм 1973 г.

70

Массачусетский технологический институт.

71

«Зловещая долина» — гипотетический эффект, заключающийся в том, что человекоподобные объекты (роботы, анимированные персонажи и т. п.) при высоком (но не полном) сходстве с реальным стереотипным человеком вызывают у людей‑наблюдателей чувство дискомфорта и неприязни.

72

Частное кладбище в северном пригороде Лос‑Анжелеса.

73

Валлийский поэт и писатель первой половины XX века.

74

The Big Chill — британский фестиваль альтернативной, танцевальной и чиллаут‑музыки, ежегодно проводившийся в Англии с 1995 по 2011 годы.

75

Серая выгрузка («side‑loading») — термин, введенный Грегом Иганом в романе «Зендеги» для описания одного из способов создания компьютерной симуляции биологического мозга. Вот как его объясняет один из персонажей романа:

«— Серая выгрузка, — ответил Каплан, — это процесс обучения нейронной сети с целью имитации конкретного органического мозга на основе широкого набора неинвазивных сканов, полученных в процессе его работы над какой‑либо задачей. Он занимает промежуточное положение между двумя крайностями: если при классической загрузке сознания мы вначале изучаем анатомию мозга, вплоть до микроскопических деталей, а затем пытаемся воспроизвести его работу, исходя из этих данных, то при классическом обучении нейронной сети нам доступны лишь стимулы и реакции, сенсорный вход и видимое извне поведение, а сам мозг выступает в роли черного ящика. В случае серой выгрузки мы получаем возможность заглянуть в этот ящик, даже если не можем разобрать его на части. С его помощью нельзя добиться той же разрешающей способности, которую дает нарезка мозга при помощи ATLUM, но зато можно подвергать живой мозг самым разным стимулам — словам, изображениям, звукам, вкусам, запахам, — и наблюдать, как они резвятся внутри черепной коробки…».

76

По‑видимому, Адам имеет в виду американского писателя Джозефа Хеллера, известного, в частности, романом «Уловка‑22» с элементами литературы абсурда.

77

Дорогой (исп.).

78

Персонаж сериала «Во все тяжкие».

79

По всей видимости, в ответ на вопрос об оставшемся, пятом, чувстве осязания, Адам ссылается на сцену из романа О. Хаксли «О, дивный новый мир», намекая, что симуляция тактильных ощущений не уступает остальным ощущениям:

«— Летишь вечером в ощущалку, Генри? — спросил помощник Предопределителя. — Я слышал, сегодня в «Альгамбре» первоклассная новая лента. Там любовная сцена есть на медвежьей шкуре, говорят, изумительная. Воспроизведен каждый медвежий волосок. Потрясающие осязательные эффекты» (пер. О. Сороки).

80

Число, показывающее связь данного актера с Кевином Бэйконом, аналог числа Эрдёша в киноиндустрии. Правила расчета таковы: для самого Кевина Бэйкона оно равно нулю, для актеров, снимавшихся с ним в одном фильме — единице, для актеров, снимавшихся в одном фильме хотя бы с одним обладателем числа 1 — двум, и так далее.

81

Американский писатель и критик, заложивший, в частности, основы жанров «крутого детектива» и нуара.

82

Американский фильм ужасов (1987) в жанре неонуар.

83

AMC и Sundance TV — платные телеканалы, принадлежащие американской развлекательной корпорации AMC Networks.

84

Отсылка к трехактной структуре, которая описывает общее построение сюжета в большинстве художественных произведений: зарождение конфликта (первый акт), развитие и доведение его до кульминации (второй акт) и разрешение (третий акт).

85

Британская академия кино и телевизионных искусств (BAFTA), которая вручает одноименную награду за достижения в области кинематографии, телевидения и компьютерных игр.

86

Восео — употребление личного местоимения vos («вы») вместо tъ («ты») и usted (уважительная форма «вы») в некоторых вариантах испанского языка — преимущественно в Южной Америке. Стилистически восео указывает на то, что собеседники имеют примерно одинаковый социальный статус и относятся друг к другу с взаимным уважением.

87

Чанъэ — серия автоматических межпланетных станций, разрабатываемых в рамках китайской лунной программы; свое название получила в честь даосской богини Луны.

88

Лунное море, расположенное в середине наблюдаемого диска Луны, на пересечении лунного экватора и нулевого меридиана.

89

Отсылка к «Skyhook» — проекту безракетного запуска грузов, предложенному Хансом Моравеком в 1976 году.

90

В христианстве (преимущественно протестантской направленности) под Восхищением понимается прижизненное вознесение верующих, предшествующее Второму пришествию.

91

1. Все корабли в рассказе названы в честь различных птиц — прим. пер.

92

Группа околоземных астероидов, орбиты которых целиком располагаются за пределами орбиты Земли — прим. пер.

93

Регион в северном полушарии Марса, названный в честь одноименного древнегреческого полиса. На территории Кидонии, в частности, расположены несколько столовых гор и знаменитое «Марсианское лицо» — прим. пер.

94

1. Один из официальных языков Индии, распространенный на западе страны — прим. пер.

95

Мелатонин — Гормон эпифиза, отвечающий за регуляцию циркадных ритмов (в частности ритмов «сон — бодрствование») — прим. пер.

96

Модафинил — Препарат, применяемый для лечения сонливости — прим. пер.

97

Абу Бакр аль-Караджи — персидский математик X–XI вв., известный своими трудами в области арифметики и алгебры. Им, в частности, была описана схема рекуррентного вычисления биномиальных коэффициентов, которую мы обычно называем «треугольником Паскаля» — прим. пер.

98

1. Райдшеринг (от англ. ride, «поездка» и share, «делиться») — совместное использование частного автомобиля при помощи онлайн-сервисов для поиска попутчиков. Крупнейшим сервисом такого рода является BlaBlaCar — прим. пер.

99

The Onion (букв. «Луковица») — американское агентство сатирических новостей, основанное в 1988 г. — прим. пер.

100

Песочный человек — персонаж, западноевропейского фольклора; по преданию, усыпляет заигравшихся допоздна детей волшебным песком, который сыплет им в глаза — прим. пер.

101

WannaCry (букв. «хочется плакать») — вредоносная программа, шифрующая файлы на компьютере пользователя и вымогающая денежный выкуп в криптовалюте за их расшифровку. Первая массовая атака WannaCry произошла в 2017 г. — прим. пер.

102

Класс светочувствительных белков, реагирующих на синюю часть спектра и участвующих в регуляции циркадных ритмов у растений и животных — прим. пер

103

1. Американский триллер, основанный на реальных событиях, разворачивавшихся вокруг ликвидации Усамы бен Ладена — прим. пер.

104

Особняк в центральной Англии (на территории современного города Милтон-Кинс), в годы Второй мировой войны служивший базой главного шифровального подразделения Великобритании — прим. пер

105

Телескоп-рефлектор, совместно финансируемый правительствами Австралии и Великобритании. Расположен в обсерватории Сайдинг-Спринг на территории автралийского штата Новый Южный Уэльс — прим. пер.

106

The Astronomer’s Telegram (www.astronomerstelegram.org) — интернет-сервис, предназначенный для быстрого распространения информации об астрономических наблюдениях — прим. пер.

107

Астрономическая обсерватория, расположенная на одноименной горе в Чили — прим. пер.

108

1. Австралийский национальный университет — прим. пер.

109

1. Национальное общественное радио — некоммерческая организация, распространяющая новости, собранные с множества радиостанций США — прим. пер.

110

1. Подразделение французского Национального центра научных исследований, специализирующееся на астрономии и науках о Земле — прим. пер.

Content

Грег Иган
Останови мое падение

МИЛАШКА

АКСИОМАТИК

НЕЖНОСТЬ

МОРАЛЬНЫЙ ВИРУСОЛОГ

СЕЙФ

УЧАСЬ БЫТЬ МНОЮ

ЕВ'ГЕНИЙ

БЕСКОНЕЧНЫЙ УБИЙЦА

ДЕМОН ПОДЗЕМЕЛЬЯ

ПОДХОДЯЩАЯ ЛЮБОВЬ

СЁСТРЫ ПО КРОВИ

РОВ

ВО ТЬМУ

НЕУСТОЙЧИВЫЕ ОРБИТЫ В ПРОСТРАНСТВЕ ЛЖИ

ДНЕВНИК, ПОСЛАННЫЙ ЗА СОТНЮ СВЕТОВЫХ ЛЕТ

ПРОГУЛКА

СБЛИЖЕНИЕ

ВИДЕТЬ

ПОХИЩЕНИЕ

КОВРЫ ВАНА

ПРИЧИНЫ ДЛЯ СЧАСТЬЯ

1

2

3

ХРАНИТЕЛИ ГРАНИЦЫ

ЛИХОРАДКА СТИВА

1

2

3

4

5

ИНДУКЦИЯ

ТЁМНЫЕ ЦЕЛЫЕ

ОРЕОЛ

1

2

3

4

5

6

7

8

КРИСТАЛЬНЫЕ НОЧИ

1

2

3

4

5

6

7

ПОВЕЛИТЕЛЬ ВОЛИ

ДИСКРЕТНОЕ ОЧАРОВАНИЕ МАШИНЫ ТЬЮРИНГА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЗЛОВЕЩАЯ ДОЛИНА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

ЭТО НЕ ПУТЬ ДОМОЙ

1

2

3

4

5

6

7

ОСТАНОВИ МОЕ ПАДЕНИЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

ЗАДАТЧИК РИТМА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЭСКАЛАТОР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания