Дударев Андрей Николаевич

Посттоталитарная теология. Современный кризис христианства и его преодоление

Андрей Дударев

Посттоталитарная теология. Современный кризис христианства и его преодоление

© Дударев А. Н. , текст, 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021Предисловие

В книге «Истоки тоталитаризма» Ханна Аренд попыталась показать с историко-социологической точки зрения, что явление, получившее название «тоталитаризм» и охватившее каскады событий, происходивших в гитлеровской Германии и сталинском Советском Союзе, – это явление в каком-то смысле исключительное, впервые случившееся в мировой истории.

У тоталитаризма есть свои причины. Также могут быть и свои следствия.

Если говорить о реакции религиозного мира на произошедшее в XX веке, то эту реакцию можно было бы выразить одним словом – КАТАСТРОФА. XX век почти для всех религиозных групп, находящихся на территории СССР, ознаменовался КАТАСТРОФОЙ. Агрессивное богоборчество, сопровождавшееся массовыми гонениями, коснулось очень многих.

Однако как осмыслить явление тоталитаризма? Были ли у него духовные причины? И если были, то каким мог бы быть адекватный ответ верующего человека на вызов тоталитаризма? В дискурсе теологии истории принято искать провиденциальный смысл происходящего. После краха нацистского и советского режимов произошел исход в некое посттоталитарное время. Как это время может быть осмыслено в теологическом аспекте? Что нового открывает нам это новое время, какие возможности? Какие изменения могут произойти в теологии? Не явит ли это новое время и новое пространство жизни, причем не в отвлеченном умозрении, а в самом историческом процессе – в «поле реального мира»? Сейчас на эти и другие вопросы современные думающие люди пытаются дать ответы.

Как реакция на событие Холокоста на Западе возникло новое богословское направление – «теология после Освенцима». Для русскоязычного читателя, наверное, правильнее было бы это направление дополнить: «теология после Освенцима и ГУЛАГа». Как есть общее в обоих тоталитарных режимах, так есть нечто общее в обеих «теологиях», поэтому логично их объединить под единой тематической рубрикой «посттоталитарная теология». Возможно, это означает, что о путях Божьих в XXI веке корректно будет говорить именно на таком вот новом, «посттоталитарном» богословском языке, который, однако, пока еще не выработан.

Несмотря на то, что вопросы, вроде бы, поставлены и тема задана, существенных продвижений в этом новом направлении пока очень мало…

В данной книге собраны некоторые мои работы, подходящие, на мой взгляд, под заявленную рубрику. Пусть это будет мой посильный вклад в разработку новой темы.

Всякое движение вперед связано также с «возвращением назад», с попыткой из прошлого взять с собой в будущее всё то, что было в прошлом несправедливо оставлено и что может послужить основой этого будущего. Поэтому в книге, размышляя о современности, я часто обращаюсь к тому, что было, скажем, и во времена преподобного Серафима Саровского, и в апостольский век в истории Церкви, и в более древние времена Ветхого Завета… Но все эти обращения центрированы на одном – на взыскании подлинной воли Божьей в наши дни.

Андрей ДударевРождение нового иночества? Преподобный Серафим Саровский и мирянские общины

Преподобный Серафим Саровский – один из самых чтимых русских православных святых. Однако многое в его служении до сих пор остается не воспринятым. Например то, что он участвовал в созидании общинной жизни, и дивеевская община сестер была изначально именно общиной, а не монастырем в классическом понимании. Кроме нее существовали и другие мирянские общины, которые преподобный Серафим не оставлял своей духовной заботой. Был ли в этом провиденциальный смысл? И если был, то какой?Не с чистого листа

Конечно, преподобный Серафим был уникальным явлением в Русской церкви, но возрастал духовно он в определенной духовной среде… Что это за среда?

Если попытаться не зацикливаться на одной личности преподобного, а посмотреть на события двухсотлетней давности шире, то можно заметить в этих событиях особую связанность. В жизни многих тысяч людей на протяжении нескольких поколений, живших как до Серафима, так и после, происходила череда событий, которые можно было бы охарактеризовать как неслучайные. Преподобный Серафим не был отделен от этих людей, напротив: он был как бы свя-зующим звеном и одновременно тем человеком, который достиг некоей высшей точки духовного восхождения…

Итак, еще до прибытия в Саров Прохора Мошнина (мирское имя монаха Серафима) произошли определенные события. Попробуем провести небольшую реконструкцию этих событий.

Согласно «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» в 1760 году Агафье Мельгуновой происходит откровение Божьей Матери: Агафья Мельгунова призывается основать обитель сестер[1]. После этого откровения она едет в Киев и беседует со старцами, которые удостоверили ее в том, что откровение было подлинным и надо идти искать место для обители, которое сама Божья Матерь и укажет. Когда в 1764 году Агафья (на тот момент она уже приняла монашество с именем Александра) находилась в Дивеево, ей было повторное откровение, что обитель нужно основать именно в Дивеево. Она здесь и останавливается, поселившись у приходского священника отца Василия Дертева. Проживая в Дивеево, мать Александра часто посещает находившийся неподалеку Саровский мужской монастырь и общается с тамошними старцами. Уже в это время она проводит с народом духовные беседы. Саровские старцы Ефрем и Пахомий поддержали желание матери Александры основать женскую общину.

Включение в общее дело

В 1778 году Прохор Мошнин поступает в Саровский монастырь. Надо сказать, что еще при настоятельстве отца Ефрема, когда в 1775 году случился сильный голод, монастырь открывал свои закрома и кормил всех, что очень положительно характеризует тогдашних насельников монастыря. А в 1777 году настоятелем становится отец Пахомий, и чис-ло братии при нем значительно увеличивается.

В 1780 году Прохор заболевает, но эта болезнь оказывается к славе Божьей – послушник удостаивается исцеления при посещении Матерью Божьей вместе с апостолами Петром и Иоанном. В 1786 году происходит постриг Прохора в сан инока с наречением имени Серафим и посвящение в сан иеродьякона, а в 1793 году – рукоположение в сан иеромонаха. Где-то в промежутке между 1886 и 1893 годом, как повествует «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря», состоялось явление Иисуса Христа отцу Серафиму в Великий четверг Страстной седмицы во время литургии.

В 1788 году на земле, пожертвованной помещицей Ждановой, начинается строительство келий. Вскоре в этих кель-ях поселяются первые три сестры. В 1789 году мать Александра умирает, а перед смертью она просит отца Пахомия и отца Серафима позаботиться о сестрах. После смерти матери Александры и до 1796 года настоятельницей в общине сестер является Анастасия Кирилловна. При ней число сестер увеличивается до пятидесяти двух.

Надо сказать, что женская дивеевская община не имела официального статуса. По-видимому, при ее устроении сразу был взят курс на то, что это будет именно община келейниц, т. е., по сути, мирянская община без образования монастыря. Для келейниц было характерно общее проживание в кельях, общее хозяйство и участие в богослужениях, как келейных, так и храмовых, но при этом отсутствие классического пострига и прикрепления к какому-либо монастырю. Не только Дивеево

Есть свидетельства, что такие мирянские общины келейниц при участии старцев Саровского монастыря существовали не только в Дивеево. Например, упоминается о мирянской общине келейниц в Арзамасе, которая была создана Марией Петровной Протасьевой, по-видимому, еще при саровском настоятеле Пахомии. Позже настоятельницей этой общины была Ольга Васильевна Стриганова[2].

Или есть упоминание 18… года об общине в Ардатове. В частности, говорится о наставлении отца Серафима начальнице общины матери Евдокии.

Наконец, есть свидетельство 1802 года о беседках в селе Большой Урень Симбирской губернии. Анна Андреевна, руководительница общины, рассказывает о посещении отца Серафима и настоятеля Пахомия. Также сохранилось свидетельство 1810 года, в котором речь идет о помощи уренской общины дивеевским сестрам по просьбе отца Серафима.

Возможно, есть и другие свидетельства. Но даже этого достаточно, чтобы сказать, что создание малых общин келейниц было сознательным усилием со стороны саровских старцев, по крайней мере до того времени, пока игуменом Саровского мужского монастыря не стал Нифонт. Более того, скорее всего, опыт организации общин келейниц в разных местах России был использован отцом Серафимом и при разрешении вопроса о том, на каких принципах строить новую дивеевскую общину сестер. Монастырь или община?

В 1794 году умирает наставник и, по-видимому, духовный друг отца Серафима игумен Пахомий[3]. Вскоре в Дивеево меняется настоятельница, ею становится Ксения Михайловна Кочеулова, довольно строгая и даже властная женщина, придерживающаяся жестких взглядов на устроение совместного духовного жительства. При ней у сестер вводится суровый устав Саровского монастыря с тяжелыми ограничениями в пище. Отец Серафим иронично называл ее «духовным бичом». Отец Серафим уже тогда известен как старец, но вряд ли можно говорить о его взаимопонимании с монахами мужского Саровского монастыря. Ему предлагают быть настоятелем монастыря, но он не только отказывается, но и более того – удаляется в т. н. ближнюю пустыньку (5–6 км от монастыря) на пустынножительство.

По-видимому, в это время перед отцом Серафимом со всей остротой встает выбор: либо продолжать свою духовную жизнь исключительно в монастырских рамках, либо перенести акцент в своём духовном внимании на женскую общину сестер, опекать которую его просила мать Александра. Не отрекаясь по форме от первого варианта, он, по сути, выбирает второй. Но этот выбор сопряжен с новыми трудностями и искушениями.

В 1806 году братия Саровского монастыря избирает игуменом отца Нифонта. При нем саровцы перестают заботиться о сестрах в Дивеево, а отец Серафим прекращает старческое попечение о братии. Со временем из дивеевской общины убыло сорок сестер. У отца Нифонта и большинства монахов, по-видимому, сложились сложные отношения с отцом Серафимом. Возможно, в лице него братия чувствовала незримый упрек в отходе от первоначальной простоты. Отец Серафим был монах, и другим монахам его поступки могли показаться слишком свободными и искусительными. Он носил простую, «мирскую», а не монашескую одежду, имел много общения с «мирскими» людьми, мог пойти наперекор принятому стилю жизни в монастыре… Конечно, он чувствовал свое особое призвание, но, возможно, в то время оно еще недостаточно выявилось и он сам еще не был готов к тому, чтобы полностью ему отдаться.

Так или иначе с 1807 по 1810 год отец Серафим – молчальник в пустыньке. Но братия монастыря, видимо, не может спокойно смотреть на то, что отец Серафим живет вроде бы рядом, но при этом как бы отдельно от них. В 1810 году отец Нифонт собирает монастырский собор, на котором принимается решение вернуть отца Серафима из пустыньки обратно в монастырь. Отец Серафим вынужден подчиниться этому решению, но вернувшись в монастырь, он тут же уходит в затвор и таким образом сохраняет свою отделенность.

В 1813 году отец Серафим открывает двери своей кельи, но, в основном, для мирян.

Молодое вино в новые мехи…

В 1821 году происходит исцеление помещика Михаила Мантурова, которому отец Серафим говорит: «Первого тебя врачую». Наступает новый этап служения отца Серафима. Ман-турову поручается строительство мельницы и материальное попечение о дивеевских сестрах. В результате к 1825 году количество сестер вновь увеличилось до пятидесяти. В это время Божья Матерь благословляет отца Серафима выйти из затвора, и он получает от игумена Нифонта разрешение удалиться в лес. Постепенно к отцу Серафиму начинают ходить дивеевские сестры, в том числе настоятельница дивеевской общины Ксения Михайловна. При этом Ксения Михайловна проявляет недолжное упорство и отказывается изменить устав общины на более мягкий. И сам отец Серафим со всем его духовным авторитетом не мог с ней справиться. Однако он не идет на то, чтобы отстранить Ксению Михайловну от настоятельства или разрушить сложившуюся общину. Принимается другое решение – о создании новой общины.

В 1827 году создается независимая от Ксении Михайловны Мельничная община, в которую из прежней (Казанской) общины переходят восемь сестер. Старшей в общине назначается Елена Мантурова, родная сестра благотворителя Михаила Мантурова. Эта новая община становится основным детищем отца Серафима. В ней вводится облегченный, как бы мы сейчас сказали, либеральный устав, короткое молитвенное правило. Благословляется более частое причастие (во все посты и двунадесятые праздники), снимаются ограничения в пище: есть можно сколько угодно и когда угодно (понятно, что в общецерковных канонических рамках). В 1829 году участок земли, где проживают сестры Мельничной общины, обрывается канавкой. Кто был в Дивеево, знают, какое значение до сих пор придается там этой канавке и сколько мифов с этим связано. Например, в «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» говорится, что антихрист до канавки дойдет, но канавку не перейдет. Наиболее адекватное толкование этого места заключается в том, что антихрист – это лжеученик отца Серафима монах Иоа-саф, который решил себя объявить духовным наследником отца Серафима. Как раз, когда он вознамерился взять верховенство в дивеевских общинах, Казанская община сдалась и приняла его руководство, а Мельничная, находившаяся за канавкой, не подчинилась ему, а наоборот обличила обманщика.

При этом, по-видимому, напряженные отношения между дивеевскими сестрами и монахами Саровского монастыря сохраняются. Так, есть свидетельство о том, что монахи обвиняют сестер в краже кряжей. Кроме того монахи, видя, какое количество народа посещает старца, испытывают к этому духовную зависть. Так, один из монахов, увидев людей, ищущих отца Серафима, не без отчаяния произнес: «Зачем вы его ищите, здесь все Серафимы».

В 1831–1832 годах после исцеления и других духовных событий в общее общинное дело активно включается помещик Николай Мотовилов, который скоро становится главным покровителем и питателем сестер (видимо, потому, что средства Михаила Мантурова к тому времени уже иссякли). А старшей на Мельнице назначается Прасковья Степановна.

В 1833 году земная жизнь отца Серафима прекращается. К этому моменту в Мельничной общине уже семьдесят три сестры. «Стойте в свободе»

Одним из главных духовных завещаний отца Серафима сест-рам дивеевских общин был наказ хранить дух мира, евангельской простоты и свободы, который отец Серафим всячески стремился возгревать. Мы бы сейчас назвали такой образ веры христоцентричностью, когда в духовной жизни акцент делается на «жизни по Писанию, а не по преданию» в том смысле, что «предание» во всей его полноте как бы приглушено, и на первый план выступает Писание со всей мощью прямого, а не аллегорического действия… Отец Серафим говорил, что после него не будет у дивеевских сестер отцов. Он не был сторонником институционализации общин, понимал, что институционализация – это новая зависимость и новое возможное рабство. Как и апостол Павел в Послании Галатам, он открывшийся образ новой жизни ставил выше прежних, пусть и традиционных образов. Слова Павла галатам: «стойте в свободе», не дайте никому себя закабалить под разными благовидными предлогами, – вполне применимы и к дивеевской ситуации. Открывшееся новое иночество было как будто новым и по отношению к прежнему, традиционному монашескому иночеству. Не случайно саровские монахи не понимают и не принимают его, ведь это новое иночество обличает и их со всеми их степенями посвящения, неудобовыполнимыми монашескими обетами, суровой аскезой и особой монашеской романтикой… Когда-то, в ранней церкви, монашеское движение было мейн-стримом христианства. Монахи, уходя в пустыни и пещеры, стремились сохранить там евангельский дух и образ жизни, во многом противопоставляя свою жизнь жизни имперской церкви, соединившейся с государством и подчинившейся ему. Но со временем и в самом монашестве вторичные пласты предания закрывают сердцевину евангельского откровения, а потому церковь нуждается в новом иночестве. Еще рано говорить, что она освободилась совсем как от имперского пресса, так и от клерикалистского церковного самосознания.

Характерно, что с 1833 года в Саровском монастыре продолжается линия на дипломатическое уважение отца Серафима, но при этом на его образ жизни рецепция со стороны монахов отсутствует. Отсюда и замалчивание. Вскоре духовная жизнь в мужском Саровском монастыре приходит в упадок. Есть свидетельство 1839 года, когда будущий оптинский старец Амвросий идет за советом к местному отшельнику, который не советует идти в Саров, т. к. «там нет уже опытных старцев, как прежде». В 1842 году игуменом в Сарове становится Исайя (II), последователь Нифонта. Неприятие отца Серафима и его опыта сохраняется.

Овцы среди волков

По сути, дивеевские сестры со всей своей простотой и беззащитностью оставляются, как евангельские овцы среди волков. И волки не замедлили появиться. Начинается долгая и изнурительная борьба с монахом Иоасафом (Иваном Тихоновым Толстошеевым). Казалось бы, неужели простой монах мог оказать столько вреда, сколько ему приписывают? Однако не стоит забывать, что у Иоасафа был влиятельный покровитель – обер-прокурор Святейшего Синода граф Александр Петрович Толстой, перед которым трепетали и епископы. Как уже говорилось, Иоасаф, который хотел быть духовным попечителем сестер, водворяется в Казанской общине, но терпит поражение в Мельничной. Однако он не успокаивается и не оставляет сестер. После долгих, многолетних перипетий в 1861 году Иоасаф добивается учреждения монастыря и низложения настоятельницы. В этот момент Н. А. Мотовилов вмешивается в события, он пишет рапорт митрополиту Филарету, в результате приезжает епископ Назарий, происходит следствие, суд, сестры активно свидетельствуют… В конечном счете Святейший Синод удаляет Иоасафа и восстанавливает снятую Иоасафом прежнюю настоятельницу…

Вряд ли Иоасаф был злодеем в классическом смысле, как может показаться, но он, по-видимому, был тем, кто мог, сам того не понимая, разрушить начинания отца Серафима, поменяв акценты в духовной жизни с Писания на Предание, подчинив более важное в духовной иерархии (связанное с христоцентричностью, о чем мы говорили выше) менее важному. Свидетельство о Царстве

Преподобный Серафим жил в Царстве Божьем. И свидетельство дивеевских сестер о Серафиме – это свидетельство об этом Царстве, которое почему-то приблизилось в то время и в том месте. Может быть, это свидетельство сестер являлось их основным служением. В чем-то оно напоминает служение апостолов, свидетельствующих о мессианстве Иисуса из Назарета после Его вознесения… Вероятно, сестрам не всегда удавалось сохранять точность в описании событий. Более того, что-то было с той или иной степенью осознанности искажено и привнесено последующими повествователями, такими, например, как упомянутый монах Иоасаф или известный автор «Великой Дивеевской тайны» С. А. Нилус. Из-за этого расплодилось довольно большое количество апокрифов, небылиц и мифов, в которых вымыслы соседствуют с ложными толкованиями подлинных слов отца Серафима[4]. Но всё равно свою миссию, можно сказать, дивеевские сестры выполнили. Они, как драгоценную жемчужину, донесли до нас память о преподобном Серафиме Саровском, его жизни и служении. Благодаря им мы знаем о духовных дарах преподобного Серафима, который был свидетелем воскресшего Христа, наставлял людей в вере и в жизни по воле Божьей, приобщал их к чтению Священного Писания. Помимо этого он обладал дарами чудотворения и целительства, невероятной прозорливостью, как будто жил в совершенно ином, как бы разомкнутом мире, в мире, где будущее и прошлое уже не скрыты за незримым контуром, а явлены духовному взору… Преподобный Серафим, находясь в послушании Богу, жил при этом в потрясающей свободе, которой учил и приходящих к нему людей… Река меняет русло

Мало что известно о судьбах других мирянских общин, которые находились в общении с отцом Серафимом. По-видимому, в большинстве из них произошла консервация того опыта, который был получен. А если нет развития, неизбежно происходит откат к прежним формам духовной жизни. Так, ардатовская община становится монастырем в 1861 году, а арзамасская, получив в 1842 году официальное признание, наделяется статусом монастыря в 1897 году.

Иначе обстоят дела в уренской общине. Вероятно, уренская община из всех остальных была наиболее опытной и самостоятельной. Она находилась дальше всего от Сарова, имела свою влиятельную и харизматичную наставницу Анну Андреевну (фамилии этой женщины не сохранилось). После смерти отца Серафима в уренской общине Анна Андреевна почитается как старица. При ней в общине проходят духовные беседы, которые посещают простые семейные и хозяйственные люди. Среди этих посетителей заметен Василий Щеглов, скромный и ревностный в вере молодой человек. Его Анна Андреевна благословляет после себя быть старшим.

В 1835 году Анна Андреевна закончила свой земной путь. И вскоре после ее смерти Василий Щеглов удостаивается двойного чудесного знамения: сначала ему в небесном видении являются апостолы Петр и Павел, а затем «три неизвестных старца в белых как снег рубахах» с повелением выйти на проповедь[5].

В 1835–1838 годах Василий Щеглов для осуществления проповеди переезжает в Самарскую губернию. Там в селах Дубовый Умет, Черноречье, Красный Яр он занимается хлебопашеством, а затем переходит в Большую Каменку, где активно ведет свое служение, обращаясь к мирянам с призывом жить «по-монастырски» в миру. Он проводит с местными крестьянами домашние собрания-беседки и организовывает общины с поставлением в каждой из таких общин старшего.

И здесь мы попробуем предложить следующий теоло-гумен[6].

Он связан с тем, что при чтении священных текстов можно заметить, что иногда в Божьем промысле происходит как бы коррекция. Например, часть учеников Иоанна Крестителя становится учениками Иисуса из Назарета, и «линия Божественного промысла» немного преломляется. Община Иисуса это уже не продолжение общины Иоанна Крестителя: в ней происходит какое-то новое духовное действие. Или, например, после проповеди апостола Павла происходит экклезиологический сдвиг в истории Церкви: проповедь направляется, в основном, на язычников. Речь идет о том, что «духовное русло» может меняться. Также и в XIX веке: если при отце Серафиме основным духовным центром были Саров и Дивеево, там происходили самые значимые духовные события, то после кончины отца Серафима «духовное русло» смещается и переходит в зарождающееся беседническое движение. А в Дивеево жизнь консервируется и становится в известном смысле просто музейной с обращением фокуса внимания назад во времени, а не вперед. Тогда как вместе со старцем Василием Щегловым возникает новый духовный импульс, и развитие продолжается.

И если при отцах Пахомии и Серафиме мирянские общины – это, в основном, общины келейниц, сестер, то при Василии Щеглове это уже полноценные общины и с мужчинами, и с женщинами, куда входят семейные и хозяйственные люди. Т. е. можно говорить и о развитии формы общинной жизни от менее к более полной. Характерными атрибутами жизни беседников становятся безусловная трез-вость, ограничение вкушения пищи двумя разами в день, соблюдение поста не только в среду и пятницу, но и в понедельник, долгие молитвенные правила с пробуждением на молитву среди ночи, труд, внимательное отношение к «своему внутреннему человеку», регулярное проведение собраний-бесед о том, как жить по-Божьи в настоящее время. При этом беседники – прихожане традиционных православных храмов, они участвуют в таинственной жизни Церкви и соблюдают все канонические нормы.

Важно, что при создании беседнических правил жизни, видимо, за основу были взяты правила жизни уренской общины, бывшие еще во времена настоятеля Пахомия, а те в свою очередь основывались на суровом уставе Саровского монастыря. У дивеевских сестер правила жизни были мягче. К сожалению, это «новшество» отца Серафима беседники не переняли, и «хранение жизни» для них означало не общение в евангельской простоте (как у дивеевских сестер), а соблюдение «законнических» по сути правил касательно питания и молитвы. Получается, что сейчас в этом плане беседники транслируют более раннюю традицию, связанную с монастырской жизнью, а более позднюю традицию, собственно традицию отца Серафима Саровского, они предпочитают не замечать.

Община или монастырь? История повторяется

В 1854 году уходит из жизни В. Н. Щеглов. Он после себя оставляет организованное мирянское духовное движение с общим центром и схожим образом жизни в общинах. После старца Василия у руководства движением становится Анастасия Кузьминична Керова-Шувина. При ней традиция беседничества охватила всю северную часть Самарской и многие соседние губернии: Оренбургскую, Пензенскую, Симбирскую, частично – Саратовскую. Как оценивало руководство РПЦ, в 1880-х годах общая численность православных, находящихся под влиянием беседников, превысила 100 тысяч человек.

Еще при старчестве В. Н. Щеглова проявились таланты Анастасии Кузьминичны: в селе Большая Раковка при ее участии в 1850 году возникла келья по образцу дивеевской общины. Однако долго «жить в свободе» не пришлось. Через несколько лет руководство епархией назначило в общину официальную настоятельницу – Анну Ивановну Кадышеву. По-видимому, отношения между ней и Керовой были напряженными, но вполне приемлемыми. Тем не менее из-за особого почитания Керова была вынуждена удалиться из монастыря в потаенную келью. Но люди продолжали тянуться к ней и туда. В 1862 году община была официально утверждена указом Святейшего Синода. С 1871 года должность настоятельницы занимала манатейная монахиня Анатолия (Тейс), принявшая в этом же году полный постриг в Иверском монастыре. По-видимому, у этой настоятельницы сильно испортились отношения с Керовой. Из-за доносов завистников и недоброжелателей Анастасия Кузьминична была обвинена полицейскими властями в сектантстве.

Здесь мы видим, по сути, повторение истории, произошедшей ранее с отцом Серафимом: также у отца Серафима было недопонимание с настоятелем, почитание отца Серафима как старца, удаление старца в отдельную келью вне монастыря… Итак, вновь обострился «экклезиологический конфликт» – как дальше строить духовную жизнь, в официальном монастыре или в неофициальной общине? Вновь новое иночество конфликтует со старым. И здесь, как и в случае отца Серафима, выбор был сделан в пользу общины. Но этот выбор также был сопряжен с лишениями и испытаниями.

В 1880 году ложные доносы и обвинения привели к тому, что беседниками пристально занялся правящий епископ Гурий, он по обвинениям в сектантстве отлучил Керову и ее 73 ближайших сподвижника от церкви. Керова отправилась к епископу Гурию и упала ему в ноги. Он сам составил текст ее покаяния. После этого запреты были сняты, но Керова была вынуждена согласиться принять в 1897 году постриг с именем Мария. Позже она была сослана в негласную церковную тюрьму – монастырь в Суздале, где и окончила свои дни.

После этих драматических событий публичная активность беседников снижается. И хотя епископ Гурий и признал позже, что поступил с ними несправедливо, исправить уже ничего было нельзя. Беседники фактически уходят в подполье… Мост в будущее

Беседники не разрывают с православием, но в подпольном положении становится возможной лишь стратегия духовного выживания, а не открытой широкой миссии. Со временем численность беседников заметно снижается. Они сохраняют свои основные принципы и правила жизни: преемство старцев, духовные беседы, двухразовое питание и т. д. Мы не будем сейчас подробно останавливаться на истории беседничества в XX веке[7]. Скажем лишь, что движение пережило революцию и годы советской власти. Географический центр беседничества менялся вместе с перемещениями старцев из города в город и сейчас находится в селе Красные Ключи Похвистневского района Самарской области. В 90-е годы XX века беседники, ведомые девятым беседническим старцем и рукоположенным священником Русской православной церкви отцом Павлом Алексахиным, выходят из своего полуподпольного положения и активно занимаются распространением и апологетикой собственного образа жизни…

Итак, в нашу задачу входило очертить круг мирянских общин, в центре которого в историческом, географическом и духовном смысле стояла фигура преподобного Серафима Саровского. Можно сказать, что от того времени и тех обстоятельств жизни перекинут мост в современность. Понятно, что это не единственный опыт общинной жизни, но освящение этого опыта одним из самых чтимых и светоносных святых Русской православной церкви вынуждает нас пристальнее всмотреться в него и поставить уже вопросы живущим сегодня.

Что этот опыт значит для нас? Какие уроки можно извлечь из него? Была ли рецепция этого опыта в церкви?.. И т. д.

Июль 2019 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru«Служение столам» как индикатор духовной жизни

Книга Деяния апостолов (Деян 6:1–6) повествует нам о том, как были выбраны семь дьяконов, задачей которых было «пещись о столах», чтобы дать возможность апостолам сосредоточиться на служении слова Божьего. Перед этим у т. н. эллинистов «произошел ропот на евреев за то, что вдовицы их пренебрегаемы были в ежедневном раздаянии потребностей».

Судя по всему, в древней церкви дьяконское служение (т. н. «служение столам») заключалось в том, что дьяконы занимались перераспределением продуктов (материальных средств, как бы мы сейчас сказали) между нуждающимися. Поскольку в общине христиан в то время было «общение имуществ», были жертвователи и были нуждающиеся (вдовы, инвалиды, многодетные и т. д.), доверить столь ответственное дело (перераспределение) абы кому было нельзя, нужны были люди, зарекомендовавшие себя честностью и неподкупностью. В настоящее время дьяконское служение, как правило, исчерпывается своей изобразительно-символической функцией во время богослужения. А подлинное «служение столам» выродилось либо в подаяние милостыни нищим при храме (или кормление бездомных), либо его вовсе вынесли за пределы христианского собрания и свалили на плечи благотворительных организаций и государства.

Можно ли в настоящее время возродить «служение столам» и как это могло бы выглядеть?

Если взять нормальный среднестатистический приход, то такому возрождению мешают, кроме собственно обычного нежелания христиан жертвовать, по большому счету две вещи.

Во-первых, это то, что дьякон сейчас не выбирается, а назначается (рукополагается) по сути без всякого «аминь» собрания. Проверить его честность и неподкупность не представляется возможным. Часто дьяконы – люди безработные или сами нуждающиеся. А значит, искушений взять чужое у таких людей может быть больше. К тому же никто и не ожидает, что дьякон будет заниматься чем-то еще, кроме участия в богослужении.

А во-вторых, и это, пожалуй, главная проблема, границы прихода размыты: сегодня пришел один, завтра другой. Всех не прокормишь. И такая открытость прихода, с одной стороны, дает свободу прихожанам и некоторую защищенность от манипуляций (всегда можно уйти или сменить приход, по крайней мере в крупных городах), а с другой – порождает безответственность и бездеятельность. При этом у прихода есть и другие финансово-административные заботы: содержание храма, выплаты в епархию…

Организованная систематическая финансовая помощь могла бы быть в общине (или евангельской группе, название в данном случае не принципиально). Коренное отличие общины от прихода заключается в том, что у общины есть более-менее фиксированные границы, люди друг друга знают, могут выбрать из своих рядов человека, которому можно было бы доверить деньги… Понятно, что «служение столам» не может быть центральным служением общины. Все-таки центральное служение – это несение слова Божьего в мир, жизнь по воле Божьей, обретение духовного призвания… Но, если в общине есть бедные, можно ли говорить, что в этой общине есть любовь? В церковном собрании не должно быть бедных. Естественное проявление христианской любви – это поделиться от избытка сердца своим. Поэтому, если церковь, община – это духовное воинство, то в таком воинстве люди, несущие «служение Слова», – это авангард воинства, а несущие «служение столам», – арьергард, но без арьергарда выживаемость всего воинства выглядит весьма сомнительно.

Конечно, тут есть другая проблема. Как уйти от иждивенчества? Если люди в общине лично знают человека, и знают его ситуацию, они (или доверенное лицо) могут адекватно реагировать. Тут нужна и мера, и трезвенность. Человеку нужно помогать и в духовном, и в материальном смысле встать на ноги – оказывать содействие в поиске работы или открытии своего дела… Разумеется, это комп-лексный вопрос. И решаться он должен комплексно… Хорошо, что сейчас развиваются и удаленные (через Интернет) формы помощи. Но все-таки в Сети очень всё отвлеченно. Доверять (и проверять) через расстояния сложнее. Помогать первые должны члены духовной семьи, а потом уже можно ко всем остальным обращаться.

Наверное, нужно сказать также о том, что «служение столам» было бы правильно отделить от десятины. Где-то принято собирать и ее. Дело в том, что десятина еще с ветхозаветных времен шла на содержание левитов и кохенов – людей, трудящихся в Иерусалимском храме и отвечающих (по крайней мере, в допленное время) не только за жертвоприношения, но и за научение народа Божьего Закону (Торе). Поэтому духовно сбор ветхозаветной десятины подобен сбору на духовное образование, миссию и катехизацию (аналог «служения Слова»). Характерно, что в ветхозаветном Израиле собирали и т. н. вторую десятину, она уже шла на помощь нуждающимся.

Конечно, наш постсоветский человек с обостренным чувством своего не готов и не хочет делиться. Ему часто удобнее поэтому жить индивидуалистически: не за что не платить, не на что не сдавать, ни в какой общине не состоять. К инерции советского тоталитарного страха добавляется постсоветский страх угодить в секту. Однако надо прямо сказать, что действуя под гипнозом страха, нередко можно оказаться и вне церковного собрания.

Во многом нежелание оказывать посильную финансовую помощь вызвано несогласием с тем, на что эта помощь идет, и незнанием деталей последующего распределения. Поэтому здесь, может быть, в общинах не нужно форсировать. Может быть, начать с того, чтобы собирать, допустим, ежемесячно по тысяче рублей на помощь инвалиду N или по две тысячи многодетному M… Понятно, что взносы эти должны быть сугубо добровольными, как добровольной должна быть любая жертва. Если кто-то не сдает деньги, его не следует за это исключать из общины и отлучать от причастия… Важно, чтобы тот, кому помогают, был свой человек, из общины. Иначе средства быстро иссякнут – бессмысленно обогревать улицу.

Кстати говоря, в разряд нуждающихся могут попасть и члены клира. И тогда помощь им будет идти не по линии «служения Слова» (что уж тут говорить, многие священники кроме воскресной проповеди ни о каком «служении Слова» не думают), а по линии «служения столам» – совершенно нормально в христианском собрании помочь нуждающемуся.

Мы в нашей небольшой заметке не рассматривали монастырское хозяйство и монашеские общины, где общепринятым является принцип христианского социализма (общее имущество, примерно равное распределение, общий труд, принятие пожертвований). Этот принцип имеет свои преимущества в плане выживаемости, когда мы имеем дело с крайне плачевной финансовой ситуацией (не случайно поэтому и в древности, и сейчас люди нередко поступали и поступают в монастырь чтобы прокормиться, выжить, матери-одиночки, например, идут в монастырь, чтобы прокормить себя и ребенка, мать – послушница, ребенок здесь же в приюте «воспитывается»). Но этот принцип имеет и очевидные недостатки: приходится пожертвовать свободой и самостоятельностью… В духовном плане рискованная, но открытая жизнь потенциально содержит в себе больше возможностей для раскрытия даров Духа Святого.

Современный образованный верующий человек часто склонен говорить о высоком. И способность его говорить о высоком и тонком нередко отождествляется с духовным развитием говорящего, с высотой, которой он достиг. И это, пожалуй, верно. Но в иерархии духовных даров апостола Павла любовь, как известно, стоит на первом месте. А любовь эта часто проявляется в простых вещах, в том числе в помощи ближнему. И этот духовный критерий не менее надежен. Говоря о попытках вернуться в церковной жизни к апостольскому духу, не стоит забывать, что возвращение это лишь тогда сможет состояться, когда оно будет сопровождаться качеством адресной христианской любви и продуманной организацией жизни в христианской общине.

Октябрь 2018 года.

Публикация в СМИ: www.kiev-orthodox.org

Экклезиологическая мысль в русскоязычном православии XX–XXI веков. Путь к свободе? Глубина и мелководье

В 1917–1918 годах прошел Поместный собор Православной российской церкви. Собор долго готовился, в нем приняли участие как представители иерархии, так и представители церковного народа, в том числе те, кого можно было бы по праву назвать церковной интеллигенцией. На соборе были приняты важнейшие решения, касающиеся церковной жизни.

При этом одновременно в России разворачивались бурные события Русской революции и Гражданской войны. И этих исторических событий как знамений Божьих Поместный собор не заметил. Т. е., значительное время уделив церковноправовым и организационным вопросам, Собор, по сути, не заметил главного – Суда Божьего над церковью. Русская революция, которая была не только следствием экономического и политического кризисов, но также явилась как следствие кризиса религиозного, нуждалась в более глубоком историософском и даже богословском осмыслении… Возможно, это осмысление и не могло сразу появиться. Требовалась некоторая историческая и даже географическая дистанция, чтобы на свершившееся можно было бы посмотреть целостно и спокойно.

Когда стало понятно, что советское атеистическое государство всерьез и надолго, ряд религиозных мыслителей уже в эмиграции предприняли попытку такого осмысле-ния. Можно, например, вспомнить имена Г. П. Федотова или Н. А. Бердяева. Со временем в Париже возник Свято-Сергиевский богословский институт, где волей-неволей, как бы само-собой, формировалось обновленное, постреволюционное богословие. Открывались новые имена, созревали новые таланты. Начатый богословский поиск в каком-то смысле был коллективным. И уже здесь, в эмиграции, в отличие от времени Поместного собора стало возможным более основательно погрузиться в экклезиологическую проблематику. И теперь уже, можно сказать, степень погружения соответствовала глубине исторических вызовов. Проблема оснований и обоснований

Революция потрясла основания церковной жизни. Поэтому логично было бы умозрительно вернуться к этим самым основаниям, насколько это возможно, и попытаться поговорить о том, что можно назвать фундаментом церковной жизни. Понятно, что, если мы хотим позитивно повлиять на изменение церковной жизни, одной исторической реконструкции здесь уже недостаточно. Но начать, наверное, лучше все-таки с нее.

Обычно говорят, что экклезиология изучает природу, свойства и устройство Церкви. Так, свойства и природа Церкви определяются догматически (например, в Никео-Цареградском Символе веры говорится: «Верую в единую, святую, соборную и апостольскую Церковь»). А устройство Церкви определяет, обосновывает каноническое право. У канонического права есть своя иерархия источников. Это и Священное Писание, и Учение двенадцати апостолов (Дидахе), и правила Вселенских соборов, правила Поместных церквей, патристика (правила отцов Церкви)… Но, тем не менее, есть проблема обоснования самого канонического права как такового. Принято считать, что на соборах каноническое право получило свой легитимный статус и, по сути, явилось такой «устной Торой», заменило ветхозаветный Закон… Но дело в том, что даже если опустить тот факт, что ряд соборов проходил под политическим давлением, все равно не было такого необходимого фактора для легитимации решений соборов, как рецепция народа Божьего. Поэтому до сих пор сохраняется проблема рецепции канонического права. Также есть проблема Божественного освящения соборов. Каков статус канонов: Божественный или человеческий, изменяемый или неизменный?

В определенное время появилось и каноническое право, и догматическое богословие. Обе эти области мысли стали следствием некоторого предпонимания, когда сложилась определенная среда общения и жизни. Не наоборот: не каноны и догматика сформировали среду жизни, а среда жизни сформировала каноны и догматику. Сложившееся в определенное историческое время церковное мироощущение явилось причиной появления и догматического богословия, и канонического права. Каноническое право пытается удержать «утекающую воду Духа Святого», а догматическое богословие приходит на смену свободной поэтическо-богословской и религиозно-философской мысли и пытается ввести ее в ограниченный ряд вероучительных формулировок. Понятно, что мы говорим не об одномоментном событии, это был некий процесс, растянутый во времени.

К сожалению, со временем в церковной жизни сложился известный стереотип: догматическое учение и устройство Церкви (каноническое право) не подлежат обсуждению. Трудно однозначно сказать, почему так произошло. То ли причина была в том, что со временем перестали существовать иудеохристиане, и церковь оторвалась от своего иудейского корня, а вместе с этим и от полноты церковной жизни. То ли напор ересей и грехов со стороны язычников, входящих в церковное собрание, был так силен, что пришлось идти на компромисс и какие-то вещи жестко закреплять, чтобы сохранить хотя бы что-то…

На наш взгляд, в смысловом плане с появлением в истории Церкви в качестве нормы церковной жизни и канонического права, и догматического богословия закончилось время Священного Писания и началось время церковного предания. Если жизнь в пространстве Слова Божьего, в Писании – это полнота церковной жизни и теология, ей соответствующая, – это «теология полной жизни», то при появлении канонического права и догматического богословия ряд церковной жизни оказывается вне пределов этих реалий, а потому появляется «мыслительный раскол», который не оставляет открытого пространства для восприятия нового. Такая теология может называться, например, «теологией расколотости». Неудивительно, что и расколы по догматическому принципу (ереси), и по принципу вывода за пределы «канонического поля» не замедлили появиться. Так называемые конфессиональные расколы – это уже следствие ранее принятой установки на раскол.

Предпонимание и среда. «Теология расколотости»

Итак, если согласиться с нашими предыдущими рассуждениями, тогда необходимо признать, что среда жизни церковного человека XIX–XX веков – по сути, оставалась той же самой, что и была многие века раньше. Мир изменился, а православная церковная жизнь в своих догматических и канонических основаниях почти не изменилась. У этой среды есть определенное, часто мало осознаваемое предпонимание, т. н. фрейдовское бессознательное, которое присутствует в церковной среде, и даже стоит у ее истоков, но при этом мало осознаётся. Это определенная религиозная философия, которая на самом деле предшествует и догматике, и канонике. Тем не менее, попробуем это бессознательное как-то ухватить и описать в виде некоторых смысловых связей. Мы попытаемся представить его таким, каким сейчас оно предстает нашему взору.

Расколотость церковной жизни нагляднее всего ощущается в расколотости церковного собрания на клир и мирян. Оторванность клира от собрания приводит к тому, что происходит раскол внутри собрания, границы собрания размываются. Избранность клира часто объясняют размышлениями о том, что таинства совершать может только рукоположенное священство, этому священству приписывается властное значение. А сами идеи посредничества и священной иерархии часто выводят из узко понимаемой (с магическими и материалистическими уклонениями) космологии псевдо-Дионисия Ареопагита. Не стоит удивляться, что общины постепенно перестают осознавать себя общинами, как было в ранней церкви, а становятся прикрепленными к определенной территории приходами. Исчезает библейско-динамический смысл понятия «народ Божий». Закрепляется статичный, географический, принцип единства.

Конечно, у такой структуры есть более жесткие скрепы: это связь всех приходов с объединяющими юрисдикционными центрами монархического типа, а эти центры, в свою очередь, включены в патриархаты и представляют из себя в итоге единое всемирное православие. Кстати, немалым фактором в развязывании Первой мировой войны, которая привела во многом к крушению Российской империи и к двум русским революциям, был «фактор веры»: царская Россия оправдывала участие в войне в том числе необходимостью защитить православных сербских братьев…

Таинственная и вслед за ней вся остальная церковная жизнь в таком мыслительном пространстве подчинена жесткой схеме: Христос – иерархия – таинства – церковь. Или же другое выражение той же формулы: «где епископ (в прямом подчинении которому находятся пресвитеры), там и церковь». Евхаристия определяется и рассматривается как одно из таинств, но не как «таинство собрания». В такой экклезиологической модели служение в церкви находит себя в трех областях: священнодействии, управлении и учительстве, и все эти области действования принадлежат церковной иерархии. Служения епископа, пресвитера, дьякона, находящиеся над общиной, а не в общине христиан, чрезмерно обособляются от всех прочих служений. Епископ в этой парадигме также часто отвечает и за учительство. При таком соединении служений в епископе (как только это произошло в истории) в церкви по степени важности на первое место стали не этические грехи, а грехи, связанные с ересями. В результате происходит дрейф церковного сознания, когда христианство уже понимается больше как религия ортодоксии, а не ортопраксии. Как следствие епископской монополизации служений (от которой, кстати, часто страдают сами епископы), другие церковные служения тоже сильно трансформировались. Постепенно служение учительства теряет свою независимость и авторитетность. Со временем учитель (дидаскал) перестал говорить живое слово и переквалифицировался в чтеца (фактически исчез), а пророчество вместе с осуждением монтанизма перестало восприниматься как церковное служение. Возможно, проповедь – остаток пророческого служения. И, наконец, дьякон перестал заниматься «служением столам», а ограничился формально-богослужебной функцией. Если раньше служение дьяконии заключалось в аккумулировании материальных средств (пожертвований) членов церковного собрания и раздачи их нуждающимся, то теперь служение вспоможения вообще ушло из церковного собрания и отдано на откуп «стихиям мира сего». А все церковные финансы, какие есть, так или иначе подконтрольны фигуре епископа.

Для разговора о раскрытии даров Святого Духа нет соответствующего разработанного современно-осмысленного философского аппарата. Под богослужением понимается не жизнь во Христе, обеспечивающая целостное бытие и вся становящаяся служением Богу, а только совершение храмовых и внехрамовых молитвословий. Литургическое благочестие сильно подпало под влияние мистериального восприятия чинопоследований. Происходит как бы разделение жизни на сакральную и профанную без синтетического преображающего и объединяющего действия. За счет этого часто «освящается» то, что не преображено, когда из-за нечувствия могут преобладать пантеистические тенденции (и внутрь церковных границ входит дух «мира сего»). И наоборот не освящается (и, следовательно, не входит в границы церкви) то, что преображено, где остается незамеченным аскетическое усилие любви, т. к. не поступает соответствующей иерархической санкции. Внутрицерковное общение не прозрачно. Обратная связь между клиром и народом не разработана либо функционирует крайне инертно и неэффективно.

Данное экклезиологическое предпонимание в силу разных причин становится доминирующим со времен Игнатия Антиохийского и Киприана Карфагенского. В церкви усиливается епископское служение. Принцип власти канонов и правил сменяет принцип власти любви. Как только эта парадигма всерьез стала на каком-то историческом этапе преобладать в церковном сознании, начали появляться различные компенсаторные явления – духовные движения (в основном, монашеского типа), которые бы, принимая на себя видимое непротивление сложившимся формам церковного устройства, по сути, создавали некие свои обычаи и порядки, где бы первенствовали уже другие авторитеты и существовала бы уже некая иная жизнь, вновь акцентировавшая внимание на возврате к евангельским и апостольским нормам.

После возникновения монашеских движений и ересей церковь потеряла целостность и единство, основанное на принципе ортопраксии. Единство по принципу ортодоксии и по принципу признания канонического права – это следствие победившей «теологии расколотости».

Впоследствии т. н. монашеско-аскетическая экклезиология вошла внутрь поместно-приходской экклезиологии. Сейчас обе эти экклезиологии органично сосуществуют, и все обозначенные проблемы остаются. Можно сказать, что монашеская экклезиология в большинстве монастырей была поглощена поместно-приходским типом церковного сознания.

Реконструкция и попытка преодоления «теологии расколотости». Экклезиология отца Николая Афанасьева

Новый взгляд с желанием коренным образом изменить отношение к проблеме предложил отец Николай Афанасьев. Он в 1950 году защитил диссертацию на тему «Церковь Духа Святого», которая впоследствии стала книгой с одноименным названием. В ней он предложил во главу угла церковного устройства поставить не правовой (канонический) принцип, а благодатный (принцип любви). Он описал, как этот принцип любви действовал в древней церкви и назвал его евхаристической экклезиологией. Протоиерей Николай Афанасьев особенно критикует принцип права, вошедший в церковь, который, по его мнению, заменил собой принцип служения по дару Духа Святого. Причем он замечает, что церковная иерархия присваивает себе полноту прав, из которых одни она задерживает исключительно за собой, а другие делегирует или распространяет на прочих лиц.

Евхаристическая экклезиология понимает слово экклесия в смысле «народа Божия, призванного к соединению теперь уже не в ветхозаветном Храме, как в определенном центре, а в Теле Христовом». Тело Христово в данном контексте мыслится евхаристически – т. е. те, кто участвуют в таинстве Евхаристии, относятся к Телу Христову (Церкви). Поэтому в данном умозрении акцент делается на то, что церковь – это, прежде всего, евхаристическое собрание. Это означает, что всякое возглавляемое епископом поместное собрание обладает всей полнотой Церкви Божией во Христе. «Вселенское, не связанное ни с каким пространственным представлением, как мистическое тело реализуется в локальном как месте ее полного проявления. Множественность трапез Господних никоим образом не затрагивает единичности одной и той же Трапезы; так и множественность мест никоим образом не затрагивает единственности одной и той же кафолической Церкви, представленной в ее полноте здесь и теперь».

Отец Николай Афанасьев говорит, что все члены Церкви как члены народа Божьего священнодействуют, они не делятся на мирян и посвященных, они все лаики. Священнодействия совершаются не отдельными группами церковного Тела, а всею Церковью.

Вопроса о степенях священства в древней церкви не было. Епископ – только предстоятель, осуществляющий служение управления, а не иерархический священник.

Народ Божий и священнодействует и царствует. Священство, принадлежащее всему народу Божьему, подразумевает, что каждый христианин призван священнодействовать, принося Богу духовные жертвы. В области священнодействия лаики являются сослужителями своих предстоятелей. Протоиерей Николай Афанасьев пишет, что в Церкви священнодействует весь народ Божий, т. к. в Церкви священнодействует сама Церковь в лице своего первосвященника Христа. Особые служения не отменяют и не заслоняют царствование и священнодействие народа Божьего. Именно народ Божий – тот субъект, который входит во взаимодействие и диалог с Богом. Особые служения остаются

Отец Николай говорит об особых служениях в церковном собрании. Выявление людей для этих служений происходит либо через открытие воли Божьей о них, либо через избрание этих людей и рецепцию народом Божьим этого выбора. Причем, даже если есть открывшаяся воля Божья о каком-то человеке, необходимо, чтобы народ принял его в качестве служащего и благословил его на это служение. Этот обычай рецепции со временем был утрачен и в современной церкви он практически отсутствует. Если мы посмотрим, как в современной церковной действительности происходят хиротонии, мы заметим, что народ Божий в это время либо отсутствует, либо формально присутствует. Хор на автомате поет «аксиос» (достоин), и также автоматически (а значит, без должной рецепции) совершаются и хиротонии.

В качестве особых служений отец Николай выделяет сле-дующие.

Во-первых, апостольство – это уникальный дар, означающий как встречу с воскресшим Христом (и свидетельство об этой встрече), так и возможность основывать новые общины. Критерий апостольства (этого нет у отца Николая) формулирует апостол Павел. В Первом послании к Коринфянам он говорит: «Если для других я не апостол, то для вас апостол; ибо печать моего апостольства – вы в Господе» (1 Кор 9:2). Это можно считать рецепцией апостольства. Если апостол основывает, «рождает» общину, где действует Дух Божий, значит, – это истинный апостол. Принято считать (заметим в скобках), что апостольское служение исчерпывается апостольским веком в истории Церкви, но по приведенному «Павлову критерию», если говорить, например, о русской церкви, до апостольского служения восходят преподобный Сергий Радонежский и преподобный Серафим Саровский. Они оба были свидетелями воскресения (явления Богородицы и апостолов преподобному Сергию, явления Христа, Богородицы и апостолов преподобному Серафиму) и стояли у истоков в первом случае монашеского, а во втором – мирянского духовных движений.

Второе служение, которое выделяет отец Николай, это пророческое служение. Это наряду с апостольством предвозвещение воли Божьей, а наряду с учительством, просвещение народа. Дух пророчества в церкви не исчезает, критикуются лишь неподобающие формы пророчества (монтанизм и проч.). У народа есть харизма «различения духов» – это рецепция пророчества. Отрицая «новое пророчество» монтанизма, церковь отвергла пророчество как таковое.

Третье служение, которое со временем ушло или оказалось на обочине церковной жизни, – это учительское служение. Дидаскалы (учителя) научают народ и защищают церковь от язычников, открывают свои школы. По отцу Николаю, в области учительства народ научается дидаскалами, а потому «не получивший харизмы учительства не может участвовать с дидаскалами в научении других». «Народ внимает учащим и поучается от своих дидаскалов, но внимает им в своем царственно-священническом достоинстве». Народу, как и в случае с пророчеством, принадлежит испытание и свидетельствование о предлагаемом ему научении. При этом у лаиков есть свобода мысли, в том числе свобода богословского исследования. Критикуя сложившееся церковное устройство, протоиерей Николай Афанасьев говорит о том, что постепенно в церковь вошел принцип права, который обратил благодатные служения в правовые и привел к тому, что епископ в правовом порядке стал делегировать свои права учительства другим людям. Как мы уже отмечали выше, это привело к снижению авторитетности учительского служения и к догматизации церковной мысли.

Жизнь в древней церкви была упорядочена, она не была «благодатным анархизмом». Еще одно служение, о котором говорит отец Николай, это служение предстоятелей. На предстоятелях лежала функция управления, без которого нет порядка и строя в церквах. Предстоятельство не разделялось на степени. Игумен, пресвитер, епископ – всё это обозначало, по сути, одно служение. Служение епископства, вытекающее, как предполагают, из служения предстоятельства старейшего пресвитера, отделилось от пресвитерства только к III веку. Епископ в такой модели уже не над собранием, а в собрании: «Будучи пастырями, они поставлены не над стадом, а в стаде», его место в собрании по-прежнему статично и центрально. «Не имея дара управления, лаики участвуют в служении управления тем, что они имеют дар рассуждения и испытания», при помощи которого они выражают свое согласие или несогласие. Предполагается, что согласие и рецепция означают свидетельство церкви через свидетельство народа, что предстоятели действуют и управляют согласно воле Божьей. «Это было не личное мнение, а церковный ответственный акт. Народ не может быть без епископа, а епископ без народа».

Служение вспомоществования осуществляли дьяконы. Их «служение столам» носило как благотворительный характер (раздаяние пищи вдовам), так и имело свою изобразительную функцию в Евхаристическом собрании.

На все служения было поставление по открывшейся воле Божьей иногда без рецепции народа (по пророчеству), но обычно с рецепцией. Поставление на служение лаиков, по отцу Николаю, совпадает с принятием крещения и литургически оформляется тем, что епископ возлагает руки на крещаемого с произнесением молитвы, а затем крещаемый помазывается святым елеем. Народ Божий управляется и научается теми, кто поставлен на эти служения из лаиков. Лаики активно вовлекаются в церковную деятельность. Сейчас «миряне» не могут быть ни соуправляющими, ни соучителями тех, кто ими управляет или научает.

Епископство и другие служения в народе Божьем должны быть по призванию, по предузнаванию благодати Святого Духа. Народ свидетельствует о призвании. В этом его служение. Без рецепции народа служения становятся оторванными от церковного собрания, а значит, часто лишены благодатной силы и включенности в полноту домостроительства Божьего.

Выше говорилось, что есть проблема соборов, на решения соборов не было рецепции народа. Поэтому их решения в каком-то смысле нелегитимны. По-хорошему, в каждом поколении и в каждом месте (приходе, например) нужна новая рецепция народа Божьего на те или иные канонические установления. В этом может быть и обновление Завета и учет настоящего положения вещей. Этого сейчас в церкви нет. На самом деле не трудно себе представить, что тот или иной приход на приходском собрании, например, принимает решение, допустим, держать пост или нет. В этом нет ничего разрушительного для церковного собрания, но есть большая вовлеченность в церковную жизнь. Для тех или иных канонических решений были определенные предпосылки в древности, если эти предпосылки ушли, нормально будет эти решения пересмотреть. К сожалению, сейчас такой свободы в церкви нет. Каноническое право не является тем пространством, где действует свобода мнений и свобода мысли, оно в известном смысле табуировано.

Отец Николай еще говорит о том, что жизнь в древней церкви была похожа на жизнь в иудейской «хабуре» – сообществе друзей (дружестве). Поэтому жизнь в церковном собрании была открытой и доверительной, как обычно это бывает среди друзей. Это высшая форма отношений между людьми. Часто ли сейчас церковное собрание является сообществом друзей? Дружба предполагает равенство, а идея равенства противоречит идеи иерархии…

Мысли отца Николая находят отклик. Отец Александр Шмеман

Мысли отца Николая были многими с энтузиазмом восприняты. Многие люди на них так или иначе откликнулись. Книга отца Николая обсуждалась в церковных кругах, сначала, в основном, в русскоязычном европейском и американском православии, а уже потом и на постсоветском пространстве. Она имела определенный резонанс.

Одним из тех людей, кто воспринял и попытался развить евхаристическую экклезиологию отца Николая Афанасьева, был отец Александр Шмеман. Он в своей книге «Евхаристия. Таинство Царства» (1983) в попытке углубленного разговора о Евхаристии представил литургию как соединение самостоятельных таинств: таинство собрания, таинство Царства, таинство входа, таинство Слова, таинство верных, таинство приношения, таинство единства, таинство возношения, таинство благодарения, таинство воспоминания, таинство Святого Духа, таинство причастия. Это тоже реконструкция, обозначающая в том числе, какое значение и раньше, и сейчас отводится изобразительному символизму. Сейчас дьяконы и пресвитеры, утеряв те роли, ка-кие у них были в древней церкви (старейшина и казначей-благотворитель), сохранили только роли в священном театре (некоторые исследователи считают, что в древних литургиях дьякон символически изображает Христа, епископ Бога Отца, пресвитеры апостолов). В евхаристическом собрании, по словам отца Александра Шмемана, выявляется Церковь. Евхаристия здесь уже не одно из таинств, а «таинство собрания», таким образом, Собрание, Евхаристия, Церковь неотделимы друг от друга. «Собрание в Церковь» есть также главное служение и главный долг христианина.

Изобразительный символизм в церковной жизни остался (хотя многими он не осознается как таковой), а функциональные служения размылись (служение учителя, дьякона, отчасти служение пресвитера, а тем более служение всего народа Божьего как народа Священника и народа Царя). Благодаря евхаристической экклезиологии мы теперь это понимаем потому, что до нее это не было так ясно, как это стало ясно сейчас. В одну реку нельзя войти дважды

Евхаристическая экклезиология вдохновила евхаристическое возрождение в православной русскоязычной Европе и США, которое затем перекинулось и в Россию. Однако это не означает, что у евхаристической экклезиологии нет проблем. Они есть.

Во-первых, церковь со временем стала не только клерикалистской, но еще она обогатилась монархическими и имперскими чертами. Со временем появились митрополии и патриархаты с соответствующими предстоятелями. Поэтому возврат к апостольской форме церковной жизни означал бы отказ от того вида нормативности, который есть сейчас. В реальности возврат к евхаристической экклезиологии сопряжен с канонической реформой и сломом всего строя церковной жизни, что почти нереалистично. Нет успешных примеров возврата к евхаристической экклезиологии. В одну реку нельзя войти дважды. По отцу Николаю, место епископа – внутри собрания, вне собрания он только координатор между общинами, а не над общинами. Епископы вряд ли согласятся с такой своей ролью. В современной церковной практике евхаристические собрания зависят от епископов, а не наоборот. Протоиерей Н. Афанасьев здесь не предлагает радикального решения, как это делает, скажем, протестант Рудольф Зом, у которого епископ внутри собрания «канонически». Как выйти из этой коллизии?

Во-вторых, в евхаристической экклезиологии не достаточно раскрыта, по нашему мнению, онтология даров Духа Святого. Дар управления, епископе (греч.), не уравновешен другими дарами (пророчеством, учительством и т. д.). «Не имея дара управления, лаики участвуют в служении управления тем, что они имеют дар рассуждения и испытания», при помощи которого они выражают свое согласие или несогласие. У отца Николая Афанасьева дар Духа, как бонус в компьютерной игре. Возможно, магическо-механистическое восприятие. Т. е. не достаточно разработана онтология евхаристической экклезиологии в части осмысления сущности духовного дара как такового и взаимодействия различных духовных даров. У отца Николая за пределами ев-харистии церкви нет, в том смысле, что эти «заграничные» реалии жизни остались вне сферы рассмотрения его экклезиологии, но это не может не оказать влияния на описание церковной жизни, когда речь будет идти о границах церкви.

В-третьих, главное служение, по отцу Николаю, – это дар управления (епископе), который осуществляют пресвитеры и епископы, без него церкви нет. На наш взгляд, это утверждение может быть подвергнуто оспариванию: может быть, главный дар – это учительство, потому что без научения народ Божий остается непросвещенным, а, значит, часто безблагодатным? Как только учительство из церкви ушло, появились очень большие проблемы. Например, писатель Н. С. Лесков говорил, что Русь была крещена, но не была просвещена. Это свидетельствует о том, что на Руси были рукоположенные священники, пресвитеры, но была явная нехватка церковных учителей, и, возможно, тот богоборческий народный бунт, который произошел в начале XX века, явился следствием непросвещенности народа, когда народ по форме был христианским народом, но по сути к учению христианскому он был приобщен лишь в малой мере.

В-четвертых, если сейчас нет свободного евхаристического собрания, значит, поставления на служения пресвитеров и епископов не легитимны. Нет народа (лаиков), нет и поставления на служение. Епископы и пресвитеры не представляют свои церковные собрания за редким исключением. Их статус – церковные миссионеры-одиночки. Не очень понятно, как можно преодолеть эту коллизию. У отца Николая право является антитезой благодати. Но вряд ли можно сказать, что это точная антитеза на все случаи жизни. Право бывает разным: как защита прав личности или как защита прав клерикальной корпорации. В конце концов, право народа Божьего на свои служения тоже может быть защищено. Возможно, здесь есть влияние предвзятой интерпретации слов апостола Павла о противопоставлении Закона и благодати. Настоящее право и настоящий Закон защищают свободу, а не отбирают ее. Проблема в том, каким (устным и письменным) мог бы быть этот Закон (Тора, устав), чтобы избежать искушения нового начетничества и талмудизма в православном обличии…

Все обозначенные проблемы делают крайне трудным осуществление основных принципов евхаристической экклезиологии на практике. Усилия отца Н. Афанасьева и последователей по освобождению церкви от правового принципа и переход к благодатному устройству церковной жизни натолкнулись на препятствия практики церковной жизни. Евхаристическая экклезиология в полноте нигде сейчас быть воплощена не может. Она восходит к апостольскому веку, а той реальности жизни уже нет. Каноническое право, которое продолжает быть нормативным в РПЦ, во многом препятствует тому, чтобы эта экклезиология воплотилась. Поскольку примеров воплощения этой экклезиологии в полноте не было, думающие люди стали искать возможности ее частичного воплощения. Одновременно с этим к концу XX века был накоплен опыт общинной жизни, требующий своего экклезиологического оформления.

В этих условиях в попытке соединить экклезиологическую мысль русского зарубежья и практику общинно-братской жизни в 2002 году на конференции «Духовные движения в народе Божьем» отец Георгий Кочетков предложил концепт общинно-братской экклезиологии.

Дополнение, расширение и переход в другое смысловое поле. Теория и практика общинно-братской жизни в экклезиологии отца Георгия Кочеткова.

В общинно-братской экклезиологии акцент ставится на том, что церковь – это, прежде всего, общины и братства верных христиан. Сам отец Георгий замечает, что терминологическое различение общинной и приходской экклезиологий впервые было внесено отцом Виталием Боровым. Также отец Георгий говорит, что вызревание общинно-братской экклезиологии в тех или иных видах можно заметить у довольно широкого круга людей. «К ним можно отнести преподобных Паисия Величковского и Серафима Саровского, славянофилов А. С. Хомякова и Ф. М. Достоевского, отца Валентина Свенцицкого и архиепископа Иоанна (Шаховского), святых Алексея и Сергия Мечевых, отца Сергия Савельева, Н. А. Бердяева, отца Сергия Булгакова и других, в протестантизме это пастор Дитрих Бонхеффер, в католичестве отец Жак Лёв». Отец Георгий Кочетков говорит об общинно-братской экклезиологии как о компенсаторном явлении. По его мнению, «она призвана не вытеснять собою, но существенно восполнять принципы и требования экклезиологии поместно-приходской».

Отец Георгий пишет: «Надо не только вернуть все таинства Церкви к прямой связи с Евхаристией, их надо вернуть к такой же связи с Крещением и, полнее, со всем таинством Просвещения, что невозможно без возрождения полноты церковной общинно-братской жизни». Можно сказать, что это восстановление учительского служения в Церкви. Если в экклезиологии отца Николая Афанасьева такое восстановление было только желаемым действием, и он сетовал о том, что учителя превратились в чтецов и, по сути, ушли из церковного собрания, то отец Георгий и в Преображенском содружестве братств, и в экклезиологическом осмыслении возвращает учительскому служению свое место. С точки зрения сакраментологии отца Георгия таинство просвещения является основой катехизации. Раньше дидаскалы занимались катехизацией и учили народ Божий, потом это ушло, но в теории и практике отца Георгия это возвращается. И успешно возвращается.

Общины (десять–двадцать верных христиан) в экклезиологии отца Георгия строятся по принципу дополнительности, это значит, что предполагается восстановление полноты и совершенства церковной жизни везде, где в жизненной реальности они были утрачены. Имеющиеся формы церковного устройства, доставшиеся в наследство от «константиновского» периода в церковной истории, признаются, но при этом эти формы считаются внешними, т. е. такими, которые осознаются как некий фон основной внутрибратской жизни. Эта внутрибратская жизнь как предвестник разворачивающегося в церковной истории «постконстантиновского» периода ориентируется больше на общинно-братскую экклезиологию, а не на поместно-приходскую. Именно к общинам и братствам приковано основное внимание. Причем, кто принимает общину, но не принимает братство (сообщество, состоящее из нескольких духовных семей-общин), по отцу Георгию, почти неизбежно возвращается исключительно к поместно-приходской экклезиологии.

Церковная соборность, по мнению отца Георгия, здесь реализуется во всех формах регулярных общинных и братских собраний. Если в качестве альтернативы рассмотреть, например, приходские собрания, то разительное отличие будет в том, что на этих собраниях ничего существенного не решается, люди ни на какие служения не поставляются, а если какие-то решения и принимаются, то они, как правило, не затрагивают сердцевину церковной жизни.

Предполагается, что все таинства церкви должны вернуться в свое лоно – в общинную и братскую жизнь. Поэтому в качестве иллюстративной схемы для общинно-братской экклезиологической модели можно предложить такую формулу: где община (от словосочетания «общение во Христе»), там и церковь. При этом приходы, по мысли отца Георгия, не вытесняются, а становятся духовно-миссионерскими центрами и церковно-социальными структурами, переставая быть только культовыми местами. Таким образом, церковнообразующим будет не поместный принцип «земли священной», а, в основном, община, братство и человеческая личность. В этой модели, по отцу Георгию, церковь-община (общинно-братская экклезиология) противопоставляется церкви-обществу (поместно-приходская экклезиология). В церкви-обществе доминируют географически-приходской, социально-иерархический и каноническо-правовой принципы. В церкви-общине на первый план выходят неиерархическое братское единство, трапезы любви и личностное общение (кинония), создание соборного пространства, где может быть актуализировано пророческое, царское и священническое служения каждого члена общины как лица, причастного к народу Божьему. Важно, что общинное движение – это движение «снизу», оно более органично, но при этом менее определенно. Общины и братства остаются неформальными, неюридическими, неинституционализированными.

Трудности перехода

Однако, хотя и говорится, что важным братским качеством является неиерархичность, считается, что «естественной нормой общинно-братской экклезиологии и жизни является обретение старшего в общине и (или) братстве, осуществляющего не столько служение управления, сколько служение учительства или пророчества…» Если происходит обретение старшего в общине и братствах (даже когда это старшинство т. н. обратное [ «кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою» (Мк 9:35)], то сразу же возникает опасность институционализации с возможным отходом от декларируемых принципов неиерархичности и личностного общения.

Если попытаться выразить эти мысли афанасьевским языком, то можно будет сказать, что есть поставление на служение старшего («пресвитера» в евхаристической экклезиологии), катехизатора (учителя) и рецепция общины. Отец Георгий прикровенно идеи отца Николая Афанасьева осуществляет в пространстве общинно-братской жизни, которая должна основываться на благодатном, а не правовом принципе. Но для этого немного-немало приходится перейти в другое смысловое и терминологическое поле, и этот переход не всем понятен и очевиден. Но зато это дает возможность реалии церковной жизни апостольского века частично возродить в современности. И тогда становится возможным разговор о существовании народа Божьего как активного участника богочеловеческого взаимодействия. Конечно, теория и практика в экклезиологии отца Георгия не всегда совпадают. Желаемое и декларируемое не всегда соответствует имеющемуся. Впрочем, такое положение вещей часто встречается и в других теориях и практиках.

Предполагается, что у каждого верного, согласно общинно-братской экклезиологии, должна быть своя харизма, свой дар, соответствующее этому дару служение, затем послушание и необходимая работа. Отец Георгий пишет, что в поместно-приходской парадигме прямо противоположная иерархия: сначала работа, потом послушание и, возможно, служение. Однако и в том, и в другом случае остается разрыв: либо человек служит в церкви, а на работе лишь отбывает необходимое время для заработка (при этом происходит четкое разделение на сакральную и профанную среду, работа в таком понимании находится на территории «мира сего»), либо, наоборот, – работа для него на первом месте, но она не имеет характера служения, а лишь поглощает большую часть его времени, никак не способствуя духовному росту, раскрытию личности и собиранию Церкви. Оба этих варианта описывают ситуацию, когда человек живет нецелостно, в нем отсутствуют необходимые баланс и равновесие между его братской и внебратской жизнями.

Конечно, в современной православной экклезиологии отец Георгий сделал существенный шаг вперед. Но при этом остаются и свои не очень разработанные вопросы.

Один из таких вопросов связан с вынужденной дополнительностью. Никуда не уходит нормативная поместно-приходская экклезиология, поэтому общинно-братская экклезиология стремится к тому, чтобы обрести полноту церковной жизни, но ее не обретает. Также не происходит обретения целостности евхаристического собрания. В пространстве евхаристического собрания не происходит того общения, о котором говорил отец Николай Афанасьев, в основном, по причинам большой канонической инерции, существующей в церковной жизни. Также претензия на тотальность в братской жизни опасна возможной тоталитарностью. Дрейф в сторону экклезиологии ордена (с одной харизмой), как у католиков, а не с попыткой двигаться в сторону полноты даров Духа Святого, создает двусмысленность для тех, кто воцерковляется, и также уводит от общецерковных мак-розадач, связанных с т. н. Великим поручением Иисуса Христа.

Также ни в экклезиологии, ни в практике ПСМБ не развито служение вспомоществования. В общинах и братствах нет специально выбранных людей, которые собирали бы деньги и из этих денег осуществляли бы помощь нуждающимся в общинах и братствах (собираемая десятина идет на поддержание работы института и других братских структур, что, кстати, существенно, т. к., по нашему мнению, десятина и должна идти именно на духовное образование, а не служение вспомоществования). Иногда в общинах есть т. н. заботники, но эти заботники только стараются интересоваться о тех или иных сложностях, реальных финансовых полномочий у них нет. Если нет соучастия в экономическом смысле, возникает вопрос, есть ли в таком случае любовь? Служение вспомоществования – одна из форм проявления помощи и любви. При этом в свое время были рассуждения о служении дьяконисс, о возрождении чина дьяконисс, но как далеки были эти разговоры от сути дьяконического служения! Конечно, опасен и другой крен, когда апостольское «общение имуществ» с заботой о нуждающихся подменяется обобществлением имуществ с полным античеловеческим по сути отказом от всякой собственности, что свойственно, например, монастырям или, скажем, Крестовоздвиженскому православному трудовому братству Н. Н. Неплюева, чей опыт ПСМБ рассматривает как один из образцовых.

Можно еще сказать, что когда есть попытка жить по благодати в афанасьевском смысле, из-за отсутствия устава и разработанного правового аппарата нередко может наблюдаться бесправие по отношению к рядовым братчикам. Отец Георгий, следуя отцу Николаю Афанасьеву, стремится создать благодатное, а не правовое пространство жизни, но такое противопоставление права и благодати в общинно-братской жизни и проблемы, с этим связанные, наглядно показывают уязвимость экклезиологии отца Николая Афанась-ева в этом вопросе. Основной принцип права – защита слабого, право нужно больше слабому, а не сильному, и когда есть чрезмерное противопоставление права и благодати, этого слабого могут лишить защиты. Отсюда так часта в ПСМБ практика вывода за пределы братства неудобных или неугодных братчиков (не по принципу, скажем, их греховности, а по принципу их самостоятельности). Нет устава братства, который мог бы этих братчиков защитить. Вообще, пренебрежение к праву как таковому и шире – к европейскому антропоцентризму в целом, где существенное внимание уделяется сугубо человеческой стороне дела (без отсылки к духовным предметам), чрезвычайно характерно для восточно-православного христианства.

Вышеперечисленные проблемы свидетельствуют о том, что при всем существенном шаге вперед и в общинно-братской экклезиологии «теология расколотости» остается до конца непреодоленной.

Церковь-космос. Экклезиология отца Сергия Булгакова

Хотелось бы поговорить еще об одном православном мыслителе, который, на наш взгляд, оказал существенное влия-ние на православную экклезиологию XX века. Это отец Сергий Булгаков. Конечно, о нем следовало бы говорить раньше всех, т. к. его жизнь и его творчество предшествовали жизни и творчеству других действующих лиц нашего повествования. Но мы не случайно так построили наше изложение, что говорим о нем позже. На наш взгляд, именно этот автор предложил наиболее глубокое экклезиологическое осмысление, поэтому вполне логично говорить о нем в конце.

В 1942 году отец Сергий Булгаков заканчивает в Париже книгу «Невеста Агнца», в которой в том числе обосновывает ряд экклезиологических положений.

По отцу Сергию Булгакову, Церковь есть, прежде всего, диадическое откровение Логоса и Духа Святого. Всякая экклезиология, ориентированная монистически, по его мнению, дефективна. «В церковном организме соединяются многие члены и распределяются многоразличные дары при наличии живого многоединства, которое возглавляется Христом и оживляется Духом Святым. Для характеристики этого организма одинаково существенно параллельно с многоединством ипостасных членов тела и многоединство даров Духа, которыми в их целокупности Дух Святой напояет все человечество».

«Учение о Церкви как теле Христовом, о храме Духа Святого имеет, прежде всего, значение антропологическое, в нем утверждается некий панхристизм и панпневматизм, для которых притом не поставлено каких-либо ограничений. В данном ракурсе оно просто содержит мысль, что после Боговоплощения и Пятидесятницы Христос есть глава всего человечества и, следовательно, живет в нем. То же справедливо и по отношению к Духу Святому. Это учение о Церкви, которое напрямую вытекает из апостольских посланий, не должно быть превращаемо в некий декоративный орнамент, остающийся только на заднем плане, при обращении главного внимания на институциональную природу Церкви, ее внешнюю организацию». «Церковь как Богочеловечество, как Тело Христово и Храм Духа Святого представляет собой соединение начал божеского и тварного, нераздельное и неслиянное их взаимопроникновение. В синергизме божественное начало проникает в человеческое, человеческое же возводится к божественному. Поэтому практически синергизм есть подаяние божественных даров и приятие их. В своей совокупности эти дары суть полнота, а в своей приуроченности к личному приятию в раздельности их суть разные служения». Через это и совершается возрастание тела Церкви. Причем количество и качество перечисляемых у апостола Павла даров отнюдь не носит исчерпывающего характера и, конечно же, оставляет возможность для развития, дополнения и интерпретации.

Мы видим, что в экклезиологии отца Сергия церкви предается космическое значение. Границы церкви от евхаристического собрания раздвигаются до размеров всего человечества. Конечно, на отца Сергия оказал влияние философ Владимир Соловьев с его учением о богочеловечестве, но именно отец Сергий Булгаков ввел это учение в богословский контекст, найдя соответствующие терминологические связи. В отличие от отца Николая Афанасьева отец Сергий предлагает онтологию даров Духа Святого, которая глубока и целостна: «Все служения имеют характер личных даров, служений, вдохновений, творчества, органично входящего в жизнь церковную. Церковь здесь раскрывается не в аспекте институционального иерархизма, но личного творчества и вдохновения, как содержание жизни церковной. Эта органическая и творческая жизнь Церкви онтологически предшествует иерархическому началу, в организованной форме возникающему в Церкви позже. Этот духовно-органический характер Церкви в сравнительно позднейшее время в значительной мере забывается и даже затемняется институцио-нально-иерархическим». «Границы Церкви мистически или онтологически совпадают с границами силы Боговоплощения и Пятидесятницы, каковые обуславливаются лишь готовностью человека к тому, чтобы вместить данное откровение». Божественный свет, достигая человека, свидетельствует ему спасение, и это свидетельство универсально, оно призвано расшириться до всего человечества. Даже далее, «универсальность необходимо распространить от человека и за человека. Человек не существует отдельно или оторвано от всего мироздания, напротив он есть его средоточие и центр, и человеческая природа в себя включает всю тварную природу». Однако в раскрытии взаимодействия начал Божеского и человеческого надо провести различие Церкви как благодатного установления и отделить ее от всего остального мира, лежащего вне ее, «во тьме и сени смертной».

Глубина и цельность, предложенные отцом Сергием, неизбежно оказывают влияние и на православную сакраментологию. Он пишет, что «таинства церкви (которых согласно догмату Тридентского Собора семь) имеют производное значение в отношении к всетаинству Церкви». «Сокровищница благодати как полнота жизни во Христе Духом Святым не может быть увеличена как таковая. Но мера приятия ее даров различна, как различны и сами дары, хотя и тот же Дух». Или, продолжая: «Апостольская Церковь имеет и преподает дары Святого Духа, так сказать, непосредственно, без особливого посредства иерархии». Поэтому «иерархически-сакраментальная организация не есть адекватное или абсолютное явление Церкви, чем и устанавливается известная ее относительность. Эта релятивизация отнюдь не умаляет всей силы и значимости церкви как иерархически-канонического установления и не колеблет божественности этого установления в истории, но, несомненно, свидетельст-вует об известном несовпадении Церкви ноуменальной или мистической с институциональным ее явлением. А это означает, что сила Церкви не может не простираться за пределы церкви институциональной. Это значит также, что даяние духовных даров, Пятидесятница церковная, не ограничивается “семью” таинствами и ими не исчерпывается, но может иметь для себя и иные пути, несакраментальные, как это никогда и не отрицалось в Церкви со времен апостольских».

По отцу Сергию Булгакову, иерархия в теле Христовом есть не столько власть, сколько функция и служение, которое существует наряду с другими функциями и служениями. Поэтому надо, прежде всего, принять, что в этом смысле вся церковь сверху донизу иерархична. Т. е. в церковном организме присутствуют многоразличные силы, призванные не разрушать, а созидать, не ослаблять, а укреп-лять так, чтобы на месте хаоса возникал божественный порядок и гармония. Очевидно, что эти порядок и гармония могут возникать только тогда, когда все силы распределены согласно Божественному предназначению, находясь при этом во взаимодействии друг с другом определенным образом, примерно так, как мы читаем об этом у апостола Павла: «И иных Бог поставил в Церкви, во-первых, Апостолами, во-вторых, пророками, в-третьих, учителями; далее, иным дал силы чудодейственные, также дары исцелений, вспоможения, управления, разные языки. Все ли Апостолы? Все ли пророки? Все ли учители? Все ли чудотворцы? Все ли имеют дары исцелений? Все ли говорят языками? Все ли истолкователи? Ревнуйте о дарах больших, и я покажу вам путь еще превосходнейший» (1 Кор 12:28–31).

Новая экклезиология и открытое христианство

В противоположность общинно-братской экклезиологии «космическая» экклезиология отца Сергия Булгакова вводит в зону своего внимания реалии не только малой группы (общин и братств), но и всего остального как братского, так и внебратского, как канонического, так и неканонического, как евхаристического, так и внеевхаристического обществ, как духовного, так и материального мира, призванного войти в мистические границы Церкви. Поэтому здесь иерархический порядок (отсутствие бесчинства и анархии), канонико-правовая разработанность (каноническая традиционность, правовая защищенность и юридическая оформленность), географическая привязка, освящение пространства и «телесность» обретают большую важность. Имеется в виду не то, что все качества иерархичности, каноничности и географичности принимаются в том виде, как они есть, а то, что за них должна быть взята ответственность. Это поле для созидания и творческого поиска.

Экклезиология отца Сергия открывает для церковного человека новые возможности: его ментальное поле расширяется и соответственно расширяется его поле деятельности как церковного человека, христианина. Если раньше деятельность христианина была стереотипно замкнута в церковном собрании, в монастыре, когда он, допустим, хотел реализовать свои духовные дары в иерархическом служении, то теперь в этом нет такой необходимости. Отец Сергий дает возможность христианину рассматривать свой путь в церкви в более развернутом и гибком варианте.

Конечно, есть проблема с воплощением этой экклезиологии. Как понять, где она реализовалась, а где нет? Здесь можно, наверное, указать на пример отца Александра Меня и его круга. Известно, что отец Александр с большим интересом и вниманием относился к творчеству и Владимира Соловьева, и отца Сергия Булгакова. И его концепция открытого христианства во многом основана на экклезиологии отца Сергия. Открытое христианство в православии еще слабо присутствует, но у него есть определенные перспективы. Открытое христианство открыто всему новому, в том числе иным традициям, не спешит огульно все осуждать, делить мир на свой и чужой, оно стремится вобрать в себя все, где есть отпечаток Логоса. В такой открытости есть возможность для диалога, каких-то совместных действий… Однако не стоит забывать, что обратная сторона открытости – отсутствие четкой границы церковного и нецерковного, когда внутрь церкви может попасть то, что в ней не должно быть… На языке этой экклезиологии можно говорить и с другими религиями и с неверующими… Но как говорить внутри церкви? Часто исчезает общинное измерение церковной жизни. Человек улетает в «церковный космос», но теряет свою духовную семью. Община – это духовный дом человека, и, потеряв ее, человек оказывается духовно бездомным. Для кого-то это нормально (когда человек, как спутник, вышел на высокую духовную орбиту и уверенно движется по ней), а для кого-то это может обернуться «кораблекрушением в вере». Что дальше?

В ходе нашего небольшого экскурса мы рассмотрели основные, по нашему мнению, богословские ходы, сделанные в православной экклезиологии XX–XXI веков. Конечно, были и другие авторы, и другие работы, но, на наш взгляд, ключевые мысли мы изложили. Можно сказать, что в современном русском православии есть тренд на критическое отношение к канонам, есть тренд на избавление от травмы расколотости в разных видах и как желание уйти от компромиссов, и как желание уйти от разделенности. Есть тренд на новое иночество в разных вариантах, когда то здесь, то там возникают очаги духовного общения, и эти очаги возникают уже не как «самочинные сборища», а как вполне законные, богословски обоснованные внутрицерковные образования. Есть тренд на то, что вера чувствует свою устойчивость без институций, когда люди не нуждаются в такой опоре на иерархию, как раньше, а уже могут жить по вере в свободе как в индивидуальном плане, так и объединяясь в какие-то сообщества. В иерархии, как правило, нуждаются недостаточно наученные люди (поэтому иерархия, может быть, подсознательно заинтересована в массе своей в том, чтобы народ оставался не научен, тогда им проще манипулировать). Но когда люди научены, влияние иерархии неизбежно ослабляется, т. к. на первый план выходят большие духовные дары, связанные с учительством, пророчеством, творчеством… Наверное, можно сказать, что есть тренд на экспансию «Тео-» (Божественное) в разные сферы жизни. Можно говорить о появлении в хорошем смы-сле теокультуры, теополитики, теообразования, теопсихологии и т. д. При обилии всего негативного, связанного с неприглядной церковной действительностью, люди в условиях открытости не боятся религии как таковой. Теокультура – это не культура с православной формой, а когда в произведениях культуры присутствует духовное начало (например, отец Александр Мень считал, что в каждом хорошем произведении присутствует Божественное), теополитика – это когда политика осмысливается как область Божьего действия, а не попытка политически отстаивать интересы клерикальной корпорации, раньше такого осмысления не было потому, что часто считалось, что церковь должна быть вне политики. Также и в других областях жизни, когда люди пытаются совместить ту или иную деятельность с самоощущением самих себя как верующих…

После предложенной концептуализации, наверное, можно сказать, что православная экклезиологическая мысль в XX–XXI веках проделала определенный путь. Что это за путь? Можно ли сказать, что это был и есть трудный путь к свободе? Будем надеяться, что да. Важно, что этот путь не закончен. Он продолжается.

Сентябрь 2019 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru

Еще раз о расцерковлении и общинах…

Зачем нужна община? Только ли для того, чтобы любить?

Тема расцерковления и возможного его преодоления не оставляет православный рунет. Это означает, что за этой темой скрывается живой нерв… Недавно в Блоге портала predanie.ru вышло две статьи на эту тему. В первой Александр Королев говорит, что одна из главных причин расцерковления заключается в том, что «не происходит полного воцерковления», которое, по мнению автора, члена ПСМБ, возможно только в общинах. Александру Королеву возражает Дмитрий Матвеев, который говорит, что община может быть только формой организации людей, а вопрос о том, в какой форме лучше воплощается любовь, не имеет объективного ответа. При этом Дмитрий говорит о том, что «общение – более первичная ценность, чем община: второе нужно ради первого, и первое не свести ко второму».

Оба автора весьма убедительны и с обоими хочется согласиться. Но при этом не покидает ощущение некоторой недосказанности…

Действительно, у расцерковления может быть много причин, начиная от несбывшихся ожиданий воцерковляемого и заканчивая совершенно иррациональным самоизгнанием из рая… Искать причины расцерковления все равно, что пытаться понять, где больной подхватил вирус гриппа…

Может быть, имеет смысл в дискуссию об общинах и расцерковлении ввести дополнительные смысловые структуры?

Я не думаю, что перспективно говорить на темы, поднятые авторами статей, только в категориях расцерковления и любви. Как, например, сравнить любовь в семье Петровых и в семье Ивановых? Разве только, словно по Льву Толстому, сказавшему, что все счастливые семьи счастливы одинаково, а все несчастливые несчастливы по-своему, начать искать грехи?..

Не лучше ли говорить о церковной норме? Скажем, в семье, если норма – единобрачие, то семья «один муж, две жены» – это то, что за гранью нормы, хотя любовь может быть и там. Также и с общинами. Община – естественная форма актуализации общения и жизни членов церковного собрания. При этом, что важно, смысл существования церковного собрания общением не исчерпывается. Семья – это не только любовь и общение, это еще и совместная экономическая деятельность, воспитание детей, содержание общего дома и т. д. Также и церковное собрание – это в пределе полнота духовных даров (любовь – только один из них). К задачам церковного собрания относятся: миссия, катехизация и научение жизни по вере, организация духовного образования, совершение Евхаристии и других богослужений, помощь нуждающимся, создание среды общения, детская работа и т. д. Можем ли мы назвать такие церковные собрания, где все это есть и причем надлежащего качества? Едва ли. Скорее, есть некоторые церковные группы, которые движутся к полноте церковной жизни…

В этой связи не выглядит искусственным частое противопоставление прихода и общины. При этом полноты церковной жизни ни в одном из названных церковных образований, если оно оторвано от другого, вероятно, нет. Община в силу канонических сложностей не может совершать Евхаристию, а приход не может оторваться от жесткой властной вертикали, в которую выродилось современное поместно-приходское церковное устройство. Поэтому, если приход ставит себе задачу быть церквообразующим приходом, на приходе обязательно должны возникать общинные формы духовной жизни, как это было, скажем, в новодеревенском приходе при жизни отца Александра Меня. А богослужебные и иные формы приходского общения, в том числе и Евхаристия, должны одомашниваться в том смысле, что верующий человек в церкви должен чувствовать себя не в гостях, а дома, со всеми атрибутами дома…

Если же община ставит себе задачу быть церквообразующей, она должна стремиться к созданию «аэродромов», без которых, как известно, «самолеты» не летают. К таким «аэродромам» могут относиться приходы или внеприходские места для собраний. При этом для создания и поддержания среды общения без опоры на приходы необходимо координировать действия с другими такими же общинами, включая, может быть, создание межобщинных координационных структур. Иначе движения к полноте духовной жизни не будет происходить, а реальность церковной жизни такова, что она либо расширяется, либо сужается, как могут расширяться и сужаться сакральные пространство и время… Очень хорошо общинам иметь единый богослужебный центр, который может быть и вне прихода, даже, если там будет служиться только вечерня мирянским чином, а не Евхаристия. Конечно, это не должно приводить к замкнутости. Община, замкнувшаяся сама на себе и создавшая из самой себя некий мирок общения, не вышедшая на уровень Церкви как Божьего мира, представляет жалкое зрелище… Общине в организационном смысле труднее, но зато у нее может быть больше свободы и больше дерзновения.

Все эти усилия, которые могут предприниматься как на приходах, так и в общинах, конечно, ничего не гарантируют, но если не создавать форм жизни, способствующих воцерковлению, церковный народ так и останется «невеждой в Законе» и будет проклят.

Сентябрь 2017 года.

Публикация в СМИ: www.predanie.ruПризнаки оздоровления церковной жизни

Какие признаки могли бы косвенно свидетельствовать об оздоровлении церковной жизни? Я бы, наверное, выделил следующие:

1. В церковном собрании исчезли бы бедные.

2. К фигуре церковного учителя относились бы с не меньшим уважением, чем к фигуре пресвитера.

3. О жизни друг друга братья и сестры по вере знали бы не меньше, чем о жизни святых.

4. Жизнь святых была бы внутри опыта братьев и сестер, а не неким недостижимым идеалом.

5. Жизнь братьев и сестер никак не зависела бы от того факта, есть храм, в котором можно молиться, или нет…

6. Свобода не означала бы отказ от любви и ответственности, а любовь не приводила бы к отказу от свободы и к насильственным экономическим, психологическим или идеологическим скрепам.

7. Пространство церковной жизни расширялось бы…

Октябрь 2019 года

О безбрачии священноначалия и церковном имуществе

К слову сказать, основная причина целибата католических священников и монашества православных епископов вовсе не в том, что безбрачные могут лучше служить Богу, чем женатые. Причина совсем в другом и касается она церковного имущества. Человек – существо несовершенное, и, если у главы церковной общины есть семья, она, очень вероятно, будет пытаться претендовать на часть общецерковного имущества, которым до отхода в мир иной распоряжался глава общины. Чтобы этого не происходило, имущество церкви стали закреплять за безбрачными. Появились проблемы иного рода, т. н. сексуальные. Общинами в католицизме и епархиями в православии стали руководить не познавшие радостей семейной жизни люди. Часто эти люди не познали и трудностей семейной жизни, и вообще трудностей жизни… Но семейственная стяжательность все-таки проникла внутрь церковной ограды. В православии появились т. н. священнические династии, когда на протяжении нескольких поколений священство вместе с местом на приходе передавалось по наследству. К чему это привело? Правильно, к тому, что люди в массе своей стали больше заниматься не учительством, а жречеством, соединенным с религиозным бизнесом (понятно, что были и исключения, где священнические семьи были хранителями духовной мудрости). Что ж удивляться приходу атеизма и богоборческой революции… Конечно, не только в этом причина, но всё же. Там, где нет выборности пресвитеров, рано или поздно наступает застой…

Ноябрь 2019 годаИудео-христианский диалог: новые возможности

Прежде чем приступить к раскрытию темы, необходимо сказать о том, что для Бога нет ни иудаизма, ни христианства, а есть люди. Бог не смотрит на людей сквозь призму религий, но зато люди часто смотрят на Бога именно изнутри своей религиозной традиции, поэтому для людей внутрирелигиозные и межрелигиозные отношения имеют большое значение. Иудео-христианские отношения и иудео-христианский диалог до XX века

Иудаизм и христианство были едины в личности Иисуса из Назарета. Иисус принадлежал к еврейскому народу и являлся иудеем. Он посещал Храм, синагогу, соблюдал Закон Моисеев… При этом первые христиане, ученики Христовы, находились в некоторой оппозиции по отношению к зелотам, фарисеям, саддукеям… – доминирующим религиозным партиям того времени. Однако разномыслие по важным религиозным вопросам (касающимся исполнения Закона, отношения к государству и Храму как символу единства государства и духовному центру, к выбору исторического пути и прочего) в то время еще не приводило к окончательному разделению внутри народа Божьего, к отделению христиан от иудеев. У учеников Христовых в Иерусалимском храме было свое место.

Рубежной датой, по-видимому, можно считать 66–70 годы. Это время Первой Иудейской войны, закончившейся, как известно, разрушением Иерусалима и Храма. По мнению зелотов, христиане, покинувшие Иерусалим перед осадой, стали религиозными отступниками, а ученики Христовы увидели в разрушении Храма исполнение пророчества Иисуса (Мк 13:2) и указание на то, что именно христианский путь – это путь Божий.

Взаимное отторжение было оформлено с обеих сторон.

С иудейской стороны в городе Явне синедрион около 80 года н. э. отлучил христиан от синагоги. Знаком раздела стало т. н. девятнадцатое благословение. Оно звучит следующим образом:

И у доносчиков («мальшиним») да не будет надежды, и все вероотступники («миним») и злодеи пусть сгинут в одночасье. Да будут в ближайшем будущем уничтожены все враги Твоего народа. Искорени немедля нечестивое царство, разбей его и сокруши, повергни в прах – вскоре, в наши дни. Благословен Ты, Господь, сокрушающий врагов и повергающий злодеев!

Как представляется, еврей во время произнесения «восемнадцати благословений», центральной соборной молитвы, должен был либо произнести девятнадцатое «благословение»-проклятие отступникам, под которыми, скорее всего, понимались в том числе христиане («ноцрим»), и тогда он оставался бы в синагоге, но отрекался от Христа, либо не произнести, но тогда он отсоединялся от иудейской общины, но оставался бы со Христом.

С христианской стороны разрыв оформился таким образом, что наибольшее влияние в христианстве со временем приобрела т. н. теология замещения – богословская концепция, согласно которой богоизбранным народом вместо ветхозаветного Израиля стала Церковь Христова, Новый Израиль. Видимым признаком отверженности Израиля считался галут – изгнание евреев со Святой земли. Еще со времен Вавилонского плена изгнание со Святой земли воспринималось как наказание Божье.

Далее начались долгие, непростые, часто конфликтные отношения иудеев и христиан. Причем, иудеохристиане постепенно сошли с исторической сцены и точку зрения христиан стали представлять только языкохристиане. А иудаизм, который мы знаем по последующим векам вплоть до XX века, это в основном иудаизм фарисейский. Зелоты, саддукеи, ессеи… также перестали существовать.

При этом помимо иудео-христианских отношений происходили и попытки диалога двух традиций. Этот диалог со временем стало возможным представить следующими направлениями. Вероучительно-догматическое направление

В христианстве в ходе догматических дискуссий были выработаны тринитарный и христологический догматы, предложена христианская сотериология, учение о последних временах, Страшном суде, грехопадении и воскресении мертвых. В сжатом виде догматическое богословие представлено в Символе веры:

1. Верую в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого.

2. И в единого Господа Иисуса Христа, Единородного Сына Божия, рожденного от Отца прежде всех веков: Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, через Которого всё произошло.

3. Ради нас людей и ради нашего спасения сошедшего с небес, и воплотившегося от Духа Святого и Марии Девы, и ставшего человеком.

4. Распятого же за нас при Понтии Пилате, и страдавшего, и погребенного.

5. И воскресшего в третий день согласно Писаниям.

6. И восшедшего на Небеса, и сидящего по правую сторону Отца.

7. И снова грядущего со славою, чтобы судить живых и мертвых, Его же Царству не будет конца.

8. И в Духа Святого, Господа, дающего жизнь, от Отца исходящего, Которому надлежит поклоняться и Которого славить одинаково с Отцом и Сыном, – говорившего через пророков.

9. В единую святую, соборную и апостольскую Церковь.

10. Признаю одно крещение для прощения грехов.

11. Ожидаю воскресения мертвых,

12. и жизни будущего века. Аминь (истинно так).

Иудаизм, как и был, так и остался религией скорее ортопраксии, чем ортодоксии. При этом под влиянием христианства и философии как некий ответ на вызов времени широкое распространение получили «Тринадцать принципов веры» Маймонида, в которых утверждается строгий монотеизм, бестелесность Бога, истинность писаний пророков, истинность и дарование свыше Торы, благость и справедливость Творца, вера в приход Машиаха (Мессии), «оживление умерших»:

1. Я верю полной верой, что Творец, Чье имя благословенно, творит и правит всеми творениями, и только Он один создавал, создает и будет создавать все существующее.

2. Я верю полной верой, что Творец, Чье имя благословенно, единственен и нет нигде единственности, подобной Его; и только Он один – наш Бог: был, есть и будет.

3. Я верю полной верой, что Творец, Чье имя благословенно, бестелесен, и к Нему не относятся свойства материи, и нет у Него никакого образа.

4. Я верю полной верой, что Творец, Чье имя благословенно, Он первый и Он последний.

5. Я верю полной верой, что Творцу, Чье имя благословенно, и только Ему надо молиться, и запрещено молиться кому-либо, кроме Него.

6. Я верю полной верой, что всё сказанное пророками – истина.

7. Я верю полной верой, что пророчество Моше, нашего учителя, – да покоится он в мире! – было истинным, и что он – вершина пророков, предшествовавших ему и последовавших за ним.

8. Я верю полной верой, что вся Тора, находящаяся сейчас в наших руках, – это та, что была дана Мошерабейну – да покоится он в мире.

9. Я верю полной верой, что Тора эта не будет изменена и не будет другой Торы от Творца, Чье имя благословенно.

10. Я верю полной верой, что Творец, Чье имя благо-словенно, знает все дела людей и все их мысли, как сказано: «Создающий все их сердца – понимает все их дела».

11. Я верю полной верой, что Творец, Чье имя благословенно, воздает добром соблюдающим Его заповеди и наказывает нарушающих Его заповеди.

12. Я верю полной верой в приход Машиаха, и, несмотря на то, что он задерживается, я всё же каждый день буду ждать, что он придет.

13. Я верю полной верой, что будет оживление умерших в то время, когда будет на то воля Творца, Чье имя благословенно, и память Его вознесется навсегда и на веки веков.

Ключевое отличие христианского Символа веры от иудейских принципов веры заключается в том, что в принципах веры Мессия еще не пришел. Однако и другие отличия существенны. Догматическо-вероучительные противоречия вряд ли разрешимы методом прямого сопоставления. Слишком разные предпосылки и культурно-языковые особенности были положены в основу вероучительных формулировок.

Направление, связанное с толкованием Закона (Торы)

Как уже говорилось, доминирующим изводом иудаизма стал иудаизм фарисейский, т. к. зелоты и саддукеи со временем сошли с исторической сцены. Как следствие возобладал талмудический подход к толкованию Торы, связанный с т. н. теологией выживания.

Суть ее заключается в следующем. Поскольку народ находится вне Святой земли, народу необходимо было как-то выживать, выживание возможно на островках жизни, вокруг которых бурлит море язычников. Поэтому для народа надо сделать ограду. Роль такой ограды и выполняет Талмуд – многотомный свод правовых и религиозно-этических положений иудаизма.

Теология полной жизни могла быть только на Святой земле. Если произошло изгнание со Святой земли, значит, произошла и утеря полной жизни.

Практика живой Торы, или устной Торы, но не в значении фиксации различных толкований Закона, а в значении продолжающегося откровения, уступила место Устной Торе как системе записей, дополняющих Письменную Тору, данную на Синае.

В христианстве отношение к Торе было двояким. С одной стороны, Иисус говорил:

Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить (Мф 5:17).

Евангелие подчеркивает укорененность Иисуса в библейской традиции и в Законе.

А с другой стороны, христиане довольно скоро стали жить как бы «над Законом». На смену Торе пришли тексты евангелистов и апостольские послания. Канон, каноническое право и святоотеческие толкования Библии заменили Закон и учение еврейских мудрецов. Языкохристиане, которые вскоре стали преобладать в церкви, как правило, не поднимали тему возврата к жизни по Закону Моисееву в полноте.

Таким образом, получились как бы две параллельные реальности: иудеи и христиане жили совершенно независимо друг от друга не только в своем отношении к Иисусу из Назарета, но и в своем отношении к Писанию: и в том, и в другом случае полнота Закона выпадала и Закон мог быть использован лишь в каких-то частичных проявлениях. Редукция к начетничеству, к «отцеживанию комара» (в иуда-изме) и к аллегорическому толкованию Библии (в христианстве) способствовали религиозной неадекватности, отрывающей религию от жизни. И даже попытка последующего протестантского возвращения к букве Писания не привела к тому, чтобы состоялось возвращение к духу Писания, связанному с полнотой даров Духа Святого. Направление, связанное с этическим прогрессом

Иисус, как предполагают, был близок к кругу учеников рабби Гиллеля. Возможно, поэтому многое в «этике христианства» перекликается с подходом, который можно было бы назвать: от общих принципов к частным применениям. Есть большие заповеди в Законе (любовь к Богу и любовь к ближнему), и есть заповеди, вытекающие из этих двух. В иудейских текстах можно найти места, похожие и на аскетическую «борьбу с помыслами», и на заповедь «не суди», и даже на «любовь к врагам». Вероятно, пренебрежительное отношение к ветхозаветной этике (как к пройденному этапу) со стороны христианства связано с тем, что Ветхий Завет изобилует местами, где в полной мере представлена жесткая борьба с идолопоклонством. Предполагалось, что иудейская этика в аспекте жестокости осталась без изменений. Возможно, такое отношение было вызвано вынужденной закрытостью иудейской общины вплоть до XX века. Даже людям, изучающим иудаизм, было нелегко получить интересующие их сведения из первоисточника, что же говорить о широких массах… Гуманизм и толерантность, по крайней мере к членам народа Божьего, были вполне присущи иудаизму, особенно послепленному. Однако христиане, увлеченные антииудейской риторикой, об этом, как правило, не догадывались. Направление, связанное с толкованием мессианских пророчеств

В христианском понимании мессианская тема выражена вполне однозначно: Иисус – Мессия, Христос, через которого все народы призваны войти в народ Божий. Но этим, конечно, мессианская тема не исчерпывается, а только начинается, т. к. сама Церковь обретает статус мессианского народа Божьего, а раскрытие путей Церкви в истории до конца еще не произошло. Христиане призваны выполнять т. н. великое поручение. Евангелие повествует нам о том, что перед вознесением Иисус собрал учеников и сказал им:

Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь. (Мф 28:19)

В иудаизме единой мессианской концепции нет. Мессианская тема может быть как сужена, когда в Мессии именно как одной личности концентрируются все чаяния народа, так и расширена, когда под Мессией понимается, по сути, каждый член народа Божьего, как человек, в жизни которого стал действовать Бог. Под мессианством может пониматься как какое-то локальное историческое событие, так и процесс, развернутый во времени и пространстве. Однако в иудео-христианских спорах существенно именно такое понимание, при котором Мессией считается один человек, наделенный особым статусом. И здесь спор становится таким: является ли Иисус из Назарета этим Мессией или нет? В иудаизме Иисус причислен к одному из восемнадцати лжемессий. Согласно доминирующим иудейским мнениям, большинство мессианских пророчеств не исполнилось. Например, пророчество Исайи (Ис 2:4):

И будет Он судить народы, и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать.

Понятно, что с приходом в мир Иисуса войны не исчезли, а возможно, даже наоборот участились. Люди совершенствовались в изготовлении оружия. Научно-технический прогресс стал на службу войне. Появилось оружие массового уничтожения… Население планеты Земля заметно увеличилось, но также к XX веку увеличилось и число погибших в войнах. Вряд ли можно считать, что наступила и эпоха справедливости. По-прежнему есть притеснения, нужда, социальное расслоение…

Также иудейское понимание мессианства немыслимо одновременно со страданием народа Израиля:

Вот, наступают дни, говорит Господь, и восставлю Давиду Отрасль праведную, и воцарится Царь, и будет поступать мудро, и будет производить суд и правду на земле. Во дни Его Иуда спасется и Израиль будет жить безопасно; и вот имя Его, которым будут называть Его: «Господь оправдание наше!» (Иер 23:5–6)

История евреев показывает, что это пророчество вряд ли можно считать исполнившимся. Галут, еврейские погромы, антисемитизм… и наконец, кошмар Холокоста – все это свидетельствует о том, что ни о какой мессианской эре не может быть и речи… Если Израиль страдает, значит, Мессия еще не пришел…

А теперь посмотрим, что произошло в XX веке, какие события. И как эти события могут повлиять на иудео-христианские отношения и иудео-христианский диалог.

Иудео-христианские отношения и иудео-христианский диалог после XX века Догматическо-вероучительное направление

В XX веке в большей мере, чем раньше, развились такие направления интеллектуального поиска, как библеистика и философия языка. Получили распространение методы историко-критического толкования священных текстов, а сама способность языка выразить ту или иную мысль или описать тот или иной факт стала ставиться под сомнение. Это привело к тому, что многие «застывшие догмы» как Ветхого, так и Нового Заветов воспринимаются теперь «подвижно», сквозь призму и принципиальную относительность мифопоэтического языка Библии. Попытка «выразить поэзию на языке алгебры» понимается критически не потому, что ставится под сомнение тот или иной догмат или теологумен, а потому, что сама языковая форма выражения теперь воспринимается неоднозначно, т. к. внутри себя самой допускает известную изменчивость и неопределенность. Это, с одной стороны, увеличивает риск релятивистского восприятия традиционных религиозных текстов, а с другой, также дает большую свободу в выявлении смыслов. При этом конфликтные вопросы снимаются не тем, что тот или иной ответ оказывается предпочтительнее, а тем, что методом уточнения вопроса оказывается недостаточно корректно сформулированным сам спорный вопрос. При этом область спора разветвляется на несколько дополнительных областей, затрагивающих и психологию человека, и способность его к релевантному выражению своих чувств. Таким образом разговор на теологические темы многократно усложняется. А если он многократно усложняется, он перестает заостряться в какой-то одной точке. И конфликт размывается. Более того, совершенно нормально, когда на один и тот же отрывок из Писания существует несколько иногда противоречащих друг другу комментариев. Поэтому современное «вероучительное столкновение» – это, во многом, конфликт религиозных институтов (раввинатов и собраний епископов), заинтересованных в том, чтобы функции контроля не были утрачены этими институтами.

С появлением науки как таковой, существенно развившейся к XX веку, стало понятным, что библейский текст перестает быть истиной в буквалистском смысле, оставаясь по-прежнему безальтернативным документом, «истиной-свидетельством», описывающим встречи человека с Богом. Креационизм теперь воспринимается как неприглядное явление не только учеными физиками, но и теологами. «Библия отвечает не на вопрос “как Бог создал мир?”, а на вопрос “зачем Он создал мир?”», – обычно говорят современные катехизаторы.

Информационная открытость, дополнительные способы общения приводят к тому, что люди получают возможность самостоятельно формировать свое религиозное мировоззрение, используя для этого более широкую, чем раньше, базу источников. У человека теперь есть выбор и он, если исходить из презумпции доверия к человеку, основываясь на интуиции, способен из всего спектра религиозных изводов выбрать лучшее. Здоровая конкуренция как в сфере экономики и политики, так и в сфере религии только способствует развитию. Сознание современного верующего человека, как правило, представляет из себя сгусток наслоений из разных традиций. Можно сказать, происходит взаимопроникновение этих традиций друг в друга и зачастую религиозную идентичность становится трудно определить. Понятно, что у каждой традиции есть свои спикеры, выражающие мнение масс, но, во-первых, и мнения спикеров подвержены в этом смысле неким общим тенденциям, а, во-вторых, улучшение религиозной ситуации характеризуется прежде всего большей свободой и самостоятельностью каждого конкретного верующего, когда само понятие массы перестает быть применимым к макро- и микрорелигиозному социуму.

Можно сказать, что теология и как толкование Писания и как формулирование вероучительных принципов все более перестает быть узкоконфессиональной и даже узкорелигиозной, двигаясь, с одной стороны, по направлению к плюрализму, а с другой, через фильтрацию и отбрасывание крайностей – к универсализму, т. к. все-таки будут выявляться более предпочтительные аспекты. Как правило, мироощущение верующего человека становится синтетическим, но необязательно синкретическим: оно складывается из различных влияний. Этого раньше не было. Направление, связанное с толкованием Закона (Торы)

В 1948 году было создано Государство Израиль как независимое самостоятельное государство. Сейчас, спустя более, чем полвека, можно сказать, что это государство состоялось. Ситуация уникальная для всего постбиблейского иудаизма. Около двух тысяч лет в иудаизме доминировал т. н. талмудический извод иудаизма, связанный с тем, что приходилось жить вне Святой земли. А жизнь для евреев вне Святой земли – это в теологическом смысле выживание. Поэтому господствующая иудейская теология всех двух тысяч лет – это теология выживания. Сейчас же, можно сказать, активно происходит поиск новых теоретических разработок уже с опорой на Святую землю. Таким образом, речь уже может идти о теологии полной жизни.

Потеря Святой земли для народа как целого подобна умиранию. Есть такой образ, предложенный Элияху бен Шломо Залманом, лидером литовского еврейства в XIX веке: как при смерти человека происходит отделение души от тела (и человек как единое соединение тела и души перестает существовать), так и при «смерти» народа (у народа исчезает «тело» – национально-государственная структура) народ как целое не существует, он «разлагается» на части (происходит каскад отделений: ашкеназы от сефардов, одни общины от других, индивидуумы от общин, индивидуумы друг от друга…). К XX веку «труп совершенно разложился»: части «тела» не взаимодействуют друг с другом.

Поэтому возвращение евреев на Святую землю, массово произошедшее в XX веке, подобно воскрешению из мертвых. Становится возможным новое соединение частей целого – восстановление национального «тела».

Исходя из вышесказанного, толкование Закона, Торы может существенно поменяться по сравнению с временем талмудического иудаизма. Вновь появляются свои «фарисеи», «саддукеи», «зелоты» и «ессеи»… Библейская история может вновь ожить. Типологически ситуация возвращается к той, какой она была две тысячи лет назад. При этом двухтысячелетний опыт жизни в рассеянии нельзя перечеркнуть.

Надо сказать, что в ветхозаветное время уже было подобное «воскрешение». Оно случилось после Вавилонского пленения в VI веке до н. э. Из плена народ вернулся обновленным и очищенным. Храм, Иерусалим и государство возродились. Появились синагоги как устойчивая форма религиозной жизни.

Определенные надежды на современное религиозное обновление также есть.

Видный религиозный деятель Авраам-Ицхак Кук, главный раввин Иерусалима (1919–1921) и главный раввин Страны Израиля (1931–1935) предложил религиозно-философскую концепцию, которая бросила, в том числе в теологическом смысле, вызов традиции примирения с изгнанием.

В философии рава Кука основополагающими считаются следующие моменты:

1. Придание центрального значения Стране Израиля.

2. Развитие диалектической философии, говорящей о связях между иудаизмом и практикой светского сионизма.

3. Придание универсального космического значения делу еврейского возрождения.

По раву Куку, Страна Израиля совершенствует еврейский народ. Чтобы узнать путь еврейского народа как целого, нужно прийти в Страну Израиля. Здесь народ может удостоиться новых озарений и откровений и постигнуть что-то принципиально новое, тогда как в галуте он может заниматься только анализом старых озарений. Общенациональный диалог народа с Богом может быть восстановлен.

В государстве как «единой целокупной системе связей» может осуществиться святость, заложенная в естественной жизни. В галуте же обычно речь шла о святости, противопоставленной природе и обычному течению жизни. Но это не высшая святость. Также «святость сидения в доме учения» противопоставляется «святости практической жизни».

Важно сказать, что Галаха окончательно зафиксировалась именно в галутный период еврейской истории. И она, возможно поэтому, занималась индивидуальными заповедями, а общенациональными почти нет. Именно сейчас в Государстве Израиль вырабатываются галахические принципы по общенациональным вопросам.

Иудаизм будущего – это иудаизм, в котором синтетически интегрируются идеалы различных групп общества: ортодоксов, националистов, универсалистов…

Важно сказать, что современный Израиль по сравнению со временами Иисуса из Назарета политически свободен. Нет языческой власти Рима. Поэтому евангельское противопоставление

отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу (Мф 22:21)

уже не имеет той остроты непримиримости. Более того, сейчас Израиль ставит себе задачу создания из Страны Израиля «совершенного социального организма». В противоположность идолопоклонническому этатизму предлагается создать такую форму государственного устройства, при которой граждане уже не были бы манипулируемыми винтиками, а органично стали бы частью живого творческого социума. И это, безусловно, вызов для христианства, т. к. христиане часто привыкли уклоняться от социальной ответственности, уходя во внутреннюю и внешнюю пустыню, ожидая полноты жизни лишь в потустороннем бытии… Если «проект Израиля» состоится, это может привести к эффекту домино во всем мире. Весь мир будет перенимать этот опыт.

Для многих религиозных людей с понятием государства связано понятие нечистоты, от государства принято держаться подальше. Однако после того, как Израиль получил статус самостоятельной и политически свободной страны, можно ли продолжать так думать? Если народ Божий свят, то почему в этом народе должны оставаться какие-то несвятые области жизни? Святость достигается не принадлежностью к той или иной профессии или клану, а принадлежностью к народу Божьему, который весь свят.

Понятно, что приведенная выше концепция в чем-то пересекается с утопическими социально-экономическими теориями, но дело в том, что многое, связанное с действием Божьим при нахождении вне этого действия может показаться утопическим, невозможным…

Заметим, что для христиан долгое время отношение к «еврейскому государству» и интерес, связанный с этим, практически никак не выражались. Действительно, по сравнению с новой грандиозной перспективой воскресения мертвых и спасения всего человечества идея государства представляется малозначительной. Но так ли это было для первых христиан? Посмотрим Книгу Деяний апостолов. Напомним контекст. Воскресший Господь является апостолам и заповедует им не отлучаться из Иерусалима. Однако о чем думают апостолы?

Посему они, сойдясь, спрашивали Его, говоря: не в сие ли время, Господи, восстановляешь Ты царство Израилю? Он же сказал им: не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти, но вы примете силу, когда сойдет на вас Дух Святый; и будете Мне свидетелями в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии и даже до края земли. (Деян 1:6–8)

Как видим, апостолам вопрос создания «царства Израиля» на Святой земле не кажется второстепенным. Может быть, такое отношение вызвано тем, что существует таинственная связь между миром горним и миром дольним, между вечным и временным, между неизменным и изменчивым. Свидетель воскресшего Христа не перестает быть причастным этому миру. И сугубо прагматические, т. н. материальные вопросы могут быть окачествованы своей принадлежностью к высшему миру, а высший, т. н. духовный мир получает возможность воплощения в мире дольнем… Здесь, видимо, речь идет уже о тайне бытия, о тайне всего нашего мира, тайне творения, о предельных и даже запредельных для разума вопросах жизни и смерти, и важно, что эти вопросы, их предельность и запредельность могут выйти из-под теоретического рассмотрения и стать предметом практического интереса. Святая земля фокусирует наше внимание на этом практическом интересе…

Направление, связанное с этическим прогрессом

В XX веке в связи с началом эпохи информационной открытости стало понятно, что иудаизм и в начале нашей эры, и в современности в лице лучших своих представителей не был все-таки «иудаизмом Ветхого Завета» со всеми стереотипными аллюзиями, присущими этому, с этикой «своих и чужих». В послепленном иудаизме произошла существенная эволюция, связанная с поворотом религиозного сознания с т. н. «внешней», обрядовой Торы, на «внутреннюю», нравственную Тору. Можно сказать, что эта эволюция продолжилась и в рассеянии, что хорошо заметно, например, в хасидизме. Для многих христиан стало откровением, что известные христианские нравственные нормы в иудаизме уже присутствуют.

Кроме того, с одной стороны, в иудаизме развилось понимание, что этика тоже может быть выражением Божьей воли, и если тот или иной нравственный поступок входит в противоречие с заповедью, то надо разбираться, как поступить: по заповеди (имея в виду в том числе и строгое галахическое установление) или по сердцу… С другой стороны, в христианстве развились концепции автономности этики от религии. Выяснилось, что нравственно может поступать не только религиозный человек, но и атеист. И религия как таковая не может претендовать здесь на монополию. Впрочем, сам этический принцип как таковой восходит к заповеди о любви к ближнему. При этом христианская концепция этического максимализма, альтруизма и жертвенности часто подвергается критике не только со стороны иудеев, но и изнутри христианства. В аскетическом опыте Церкви этический максимализм и жертвенность может служить не показателем крепости веры, а, скорее, говорить о прелести и нетрезвенности. Альтруизм же, особенно коллективный, может говорить о скрытой жажде власти или о манипулятивных практиках. Впрочем, и в иудаизме, и в христианстве мученичеству за веру всегда отдавалось высшее уважение.

Можно также говорить о формировании некоей универсалистской этики. И еврейская мудрость, и святоотеческие тексты – теперь это общая духовная сокровищница человечества. Направление, связанное с толкованием мессианских пророчеств

Как уже говорилось, необходимым условием и, может быть, этапом избавления всего человечества является избавление Израиля от страданий и гонений. А знаком этого избавления всегда было возвращение народа на Святую землю.

В постбиблейском иудаизме было достаточно много попыток такого возвращения. Самая известная связана с именем Шабтая Цви (1665–1666), вокруг которого возникло целое саббатианское движение.

В XX веке рав Кук говорит о сионизме как о движении, с которого может начаться мессианский процесс. Рав Кук связывает современную ему историческую ситуацию с известным отрывком из Талмуда (Сота 49б), в котором речь идет о таких сопровождающих религиозную жизнь евреев явлениях, как массовый отход от соблюдения заповедей, потеря интереса к традиционному религиозному дискурсу, распространение учений, во многом противоречащих иудаизму и т. д. Рав Кук говорит об этом времени как о «дерзости периода начала мессианского процесса». По его мнению, мир уже созрел для того, чтобы можно было требовать понимания единства и связи всех частностей (деталей заповедей) с общим целым (принципами и ценностями). Именно тогда может произойти качественный скачок, и «все-общая Тшува» начнет приносить свои плоды.

Почему стал происходить, по мнению рава Кука, отход многих людей от веры? Потому что люди видели, что вера не обеспечивает связь всего со всем, и стали искать новой полноты, которую многие нашли, например, в атеизме. Люди хотели обрести полную и счастливую жизнь уже без опоры на религиозную традицию. Однако эти поиски во многом оказались тупиковыми.

Отличие попытки возвращения на Святую землю, предпринятое в XX веке, от попыток прошлого заключается в том, что это естественная попытка. Возвращение XX века произошло как следствие цепочки исторических событий, мало связанных напрямую друг с другом. Исторический процесс как бы логично подошел к завершению некоего этапа. Началом и концом этого этапа являются трагические события I–II веков и XX века. Иудейские войны и Холокост…

И именно поэтому создание Государства Израиль может стать удачной попыткой такого возвращения. Более того, создание Государства Израиль – это не конец предыдущего периода, а начало следующего. Это «открытая книга». Теперь мы можем говорить, что, по крайней мере, одно ветхозаветное мессианское пророчество, непримиримо разделяющее христиан и иудеев начинает сбываться:

Вот, наступают дни, говорит Господь, и восставлю Давиду Отрасль праведную, и воцарится Царь, и будет поступать мудро, и будет производить суд и правду на земле. Во дни Его Иуда спасется и Израиль будет жить безопасно; и вот имя Его, которым будут называть Его: «Господь оправдание наше!» (Иер 23:5–6)

Сейчас, в XXI веке можно говорить об этом пророчестве как об отсроченном пророчестве, которое не исполнялось раньше, но вот пришли свои «времена и сроки» и есть признаки того, что оно исполняется. Если раньше это пророчество разделяло иудеев и христиан, то теперь объединяет. Понятно, что мы говорим в каком-то приближении, проблем еще много, есть враждебное отношение к Государству Израиль со стороны мусульманских стран, есть терроризм… Но крупномасштабной войны и политической зависимости, что не менее важно, у Государства Израиль сейчас нет.

«Иуда спасется и Израиль будет жить безопасно». Если Шоа (Холокост) соответствует привычному стереотипу: «евреи – гонимое меньшинство», то с Государством Израиль дело обстоит иначе: жертва превращается в победителя. Если евреи гонимы, значит, Мессия еще не пришел – так думают иудеи. А если гонения на евреев прекращаются?..

После Второй мировой войны в христианстве происходит существенный пересмотр отношения к иудаизму. Создание Государства Израиль, Второй Ватиканский собор, решительная, в том числе богословская борьба с христианским антисемитизмом.

Христианство сейчас в отличие от первых веков не нуждается в укреплении своей идентичности. Теперь нет нужды писать новые трактаты «Против иудеев». Теология замещения (завет с еврейским народом устарел или отменен) дополняется теологией двух народов Божьих (евреев и христиан), которые в неразрывной связи друг с другом осуществляют единый Божий замысел.

Сейчас ситуация возвращается к той, какой она была до разрыва две тысячи лет назад. Но теперь есть этот двухтысячелетний опыт, который углубляет обе традиции.

В иудаизме после того, как Государство Израиль стало реальностью, к христианству стали относиться уже без опасения, не как к агрессору, а как к оппоненту в цивилизованном диалоге. Надо сказать, что еще некоторые иудейские авторитеты древности, такие как Иуда Галеви, Маймонид, Менахем Гамеири видели в христианстве провиденциальный смысл: путь к принятию народами Бога Израилева.

В этой связи по-новому могут зазвучать известные и загадочные слова апостола Павла, сказанные им в Послании к Римлянам (Рим 11:25–26). Апостол Павел, столь пререкаемая фигура для иудеев, думал о судьбе израильского народа. Он говорил, что на Израиль нашло ожесточение, и евреи в большей своей массе не приняли евангельское благовестие. Но

ожесточение произошло в Израиле отчасти, до времени, пока не войдет полное число язычников (Рим 11:25).

Сейчас, в XXI веке, можно предложить новое прочтение этих слов апостола, в которых часто видят исток теологии замещения. В них, на наш взгляд, скрыто пророчество. Подобно тому, как ветхозаветный пророк Иезекииль пророчествовал о том, что изгнание народа, Вавилонский плен, носит временный характер, «ожесточение» евреев, по словам апостола Павла, также не вечно, «до времени». Оно, как и многие библейские пророчества, имеет начало и конец. Может быть, настало время говорить о завершении скорбной части пророчества апостола Павла и начале радостной? Может быть, пришло время конца гонений, страданий, непонимания?.. Время конца такого уродливого явления, как антисемитизм?..

Весь Израиль спасется, как написано: «придет от Сиона Избавитель, и отвратит нечестие от Иакова» (Рим 11:26), —

так возвещает радостную весть о своем народе апостол Павел (причем эти слова вполне можно понимать именно в историческом ключе: как возвращение (тшуву) странствующего народа Израиль к своим корням). Под словом «спасется» здесь можно понимать приобщение к полноте жизни с Богом, которое происходит «здесь и теперь», а не только в некоем потустороннем бытии.

Созвучно словам апостола и евангельское слово, которое также свидетельствует о временном характере скорбного периода:

Иерусалим будет попираем язычниками, доколе не окончатся времена язычников (Лк 21:24).

Вот, на наш взгляд, ключевые слова, сказанные о путях Божьих в истории. Царство Израиля состоится не тогда, когда это царство как следует укрепится и изолируется от язычников (такой подход всегда претерпевал крах в истории), а тогда, когда «времена язычников» закончатся. Т. е. тогда, когда язычники станут народом Божьим, будут водимы Духом Божьим и соблюдать Божьи заповеди. По этой логике спасение Израиля без спасения народов мира делается невозможным. Кстати, в иудаизме есть такое разделение: евреи (народ Божий), гои (язычники) и сыновья Ноя (бней Ноах) – те, кто соблюдает семь заповедей Ноя. Бней Ноах – это не гои, а члены народа Божьего. Надо ли говорить, что языкохристиане по формальным признакам вполне подходят под бней Ноах?

Можно сказать о том, что сейчас иудаизм становится миссионерским, в том смысле, что на миссию появились духовные силы. И движение «Бней Ноах», движение, где Слово Божье иудеи проповедуют язычникам, красноречиво свидетельствует об этом.

Конечно, исполнение «Павлова пророчества» в существенной части зависит и от поведения христиан, от того, как они будут откликаться на Евангелие. Если благовестие Хри-стово в глубинном экзистенциально-онтологическом смысле принимается народами, это «возбуждает ревность» и в евреях (Рим 11:14). А если нет, возможны новые страдания и гонения…

Отметим еще некоторые параллели в иудаизме и христианстве, которые со всей очевидностью выявились именно в XX веке.

При всем различии путей в истории постбиблейского иудаизма и христианства есть похожие черты. Согласно упомянутой выше картине-символу Элияху бен Шломо Залмана иудаизм имел четыре стадии: 1) «народ Израиля умер» как целое, 2) «труп лежит в могиле» [евреи имеют национально-культурную автономию в Вавилоне, но не реальное государство], 3) «труп распадается на части» (единого цент-ра уже нет: у сефардов один центр, у ашкеназов – другой), 4) центры начинают распадаться, каждая община живет независимо от других – «труп совершенно разложился».

Эта картина-символ отчасти напоминает и церковную историю, хотя такое сравнение кому-то может показаться кощунственным. При всём, казалось бы, триумфальном шествии христианства в Европе параллельно с этим шествием шел процесс краха: расколы, обмирщение, секуляризация, уход в пустыни, богоборчество и как некий финал – массовый атеизм… Уже в первые века христианства отпадают от церкви ариане и монофизиты. Зреет, а затем и оформляется экклезиологически раскол между западной (римско-католической) и восточной (греко-православной) традициями. На Западе от католичества откалывается протестантизм, который в свою очередь дробится на множество самостоятельных деноминаций. На Востоке после реформы патриарха Никона произошел старообрядческий раскол… И так далее. К XX веку кризис христианства достигает такой степени, что господствующей религией на территории одной шестой части суши становится атеизм, а сами христиане подвергаются новым гонениям со стороны агрессивной богоборческой части своих соплеменников. Разве можно, глядя на эту удручающую картину, сказать, что церковь земная как новый народ Божий, единое Тело Христово существует в настоящее время? Скорее, мы можем утверждать обратное: разложение, распад, необщение… Робкие попытки исправить ситуацию, но при этом отсутствие фундаментальных сдвигов.

Раздробленность и непримиримость церквей напоминает положение дел, какое сложилось в иудаизме. Не нуждается ли церковь, подобно евангельскому Лазарю, другу Иисуса Христа в своеобразном «воскрешении из мертвых»?..

Если еврейство в XX веке пережило Шоа, то на территории бывшего СССР случилась русская катастрофа. Сталин и ГУЛАГ на метафизических весах страдания количественно и качественно уравновешивают Гитлера и Холокост…

Если сейчас еврейство ищет восстановления целостности жизни, обновления религиозной традиции, то схожие процессы наблюдаются и в христианстве. Здесь можно упомянуть, например, о «просто христианстве» К. С. Льюиса с его направленностью на некую внеконфессиональную церковность. Философ Г. П. Федотов считал, что России необходимо новое крещение, которое должно совершиться силами святого остатка. В православном богословии размышлением о церковной целостности и полноте, о Церкви будущего – Невесте Агнца занят протоиерей Сергий Булгаков. А современный философ, культуролог, литературовед Михаил Эпштейн говорит, что после семидесяти лет атеизма возврат к прошлым, «доатеистическим» формам религии невозможен. Люди, выходящие из пустыни атеизма, слышащие некий призыв свыше, голос Божий, начинающие жить по вере, жаждущие воплощения этой веры, имеют память о полноте и завершенности атеизма и поэтому вряд ли способны удовлетвориться теми формами религиозной жизни, которые им предлагают традиционные конфессии. Эти люди неизбежно будут искать иную форму и иную полноту.

Н. А. Бердяев писал: «С еврейством связана историософическая тема двойного хилиазма. Что, царство Божье исключительно по ту сторону, не от мира сего или его можно ждать и готовить также по сю сторону, на этой земле?»

Вопрос этот открыт. К его решению с разными акцентами подходят и конкурирующие религии.

Действительно, для иудейства еще с библейских времен характерен акцент на посюсторонности. Израиль – народ-община, центральная мысль в еврейской общине – никого не потерять, примириться, сохранив уникальность каждого. Поэтому вопрос диалога, отношений внутри народа-общины важнее вопроса миссии. Лишних людей нет, а, значит, социальное – область особого внимания и ответственности. Настоящий реальный мир важнее мира будущего, потому что именно этот мир – зона прямого, «воплощенного» диалога с Богом. Жизнь происходит здесь и сейчас.

В христианской среде часто можно услышать обратное: социум в принципе неисправим, вплоть до Второго пришествия. Только в христианской общине возможно преодоление стихии социального. И даже это преодоление не преодоление по сути, а лишь некое укрытие на спасительном корабле, вокруг которого бушуют бури…

Евангельский образ кесаря – часто символ социума как такового…

Но правильно ли это? Почему невозможен социум, основанный не на власти кесаря? Пока христианские мыслители не выработали однозначных ответов… Концепция сионистского государства бросает вызов историческому христианству, призывая его преодолеть разделение на секулярное и церковное, профанное и святое, индивидуальное и коллективное, материальное и духовное…

В этой связи можно после окончания «большой войны» XX века (имеется в виду Вторая мировая война) посмотреть и на то, как исполняются уже приводимые нами слова Писания (Ис 2:4):

И будет Он судить народы, и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать.

Продолжает ли это пророчество разделять иудеев и христиан? Если говорить о традиционно христианских странах (где исторически христианство присутствует давно, это страны Европы и Северной Америки), то можно обратить внимание на то, что в последние семьдесят лет не было по-настоящему крупных военных межгосударственных конфликтов. Евросоюз и страны близкие к нему, стремятся выстроить, и, надо сказать, небезуспешно, мирные способы сосуществования разных государств и народов на основе универсальных этических ценностей. Интернет, мобильная связь, открытые границы… все более способствуют единству мира. Влияние сил, могущих привести к разрушению в массовом масштабе, уменьшается. Крупный капитал становится все менее привязан к национальным интересам. Все большее значение приобретают транснациональные корпорации, ориентированные на глобальную планетарную экономику. Такая ориентация не создает экономических предпосылок для крупных военных конфликтов. Ядерное оружие – дополнительный сдерживающий фактор. При возникновении ядерного конфликта выигравших не будет, будут только проигравшие. Конечно, наметившееся равновесие еще достаточно хрупкое и неполное. К тому же, можно сказать, оно локальное – т. е. охватывает в основном страны «иудео-христианского ареала». Но можно говорить, что подобно Государству Израиль, оно естественное с признаками устойчивости. При этом остается проблема номинальных христиан и, как следствие, номинально-христианских стран. Вспоминая о том, что мессианство – это скорее процесс, а не некая точка, важна направленность этого процесса. Понятно, что в мире в целом, а не только в «иудео-христианском ареале» проблем еще очень много (остаются проблемы индивидуального насилия и т. д.), но говорить в категориях надежды, в том числе в геополитическом аспекте, тоже можно. К тому же сам этот ареал способен расширяться… Конечно, человечество может отвергнуть открывшийся путь мира и избрать путь самоуничтожения и масштабного конфликта, такой риск есть… Но принципиально и то, что жить мирно тоже возможно…

Итак, мы поговорили о разных, на наш взгляд, наиболее важных аспектах иудео-христианского диалога. Согласно представленным соображениям, именно в XX веке появились определенные предпосылки для существенного сдвига в положительном направлении как в самом диалоге, так и в иудео-христианских отношениях. Воспользуются ли иудеи и христиане открывшимися возможностями или нет, покажет время.

Январь 2018 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru

Иудео-христианские отношения. Что дальше?

Можно сказать, что во второй половине XX века в иудео-христианском диалоге и в иудео-христианских отношениях наметился определенный сдвиг. Появился слабый пока тренд на взаимное сближение. Конечно, главной причиной этому было то, что христианский мир стал осознавать ответственность за гибель миллионов евреев в нацистских лагерях смерти в годы Второй мировой войны. Создание Государства Израиль в 1948 году позволило и евреям начать поиск своей новой, негалутной идентичности. И уже изнутри этой новой идентичности взгляд на христианство оказывался освобожденным от многовековой традиции конфликта между иудеями и христианами, и шире – между евреями и народами мира.

Помимо различных философских эссе и богословских исследований в иудео-христианских отношениях появился такой жанр публичного высказывания, как декларация. Обычно декларацию подписывает ряд видных представителей религиозной традиции. Декларация носит примирительный характер. Это некий жест, рука без оружия, протянутая партнеру для диалога. На настоящий момент внутри христианства наиболее известны следующие декларации.

В 1948 году Ассамблеей Всемирного совета церквей на своем первом заседании в Амстердаме было принято положение, согласно которому антисемитизм, каковы бы ни были его корни, должен быть немедленно отвергнут, он несовместим с исповеданием и практикой христианской религии.

В 1965 году подавляющим большинством участников была одобрена декларация Второго Ватиканского собора «Об отношении Церкви к нехристианским религиям», в которой также осуждается антисемитизм, подчеркивается, что Церковь приняла откровение Ветхого Завета через Израиль и говорится, что «иудеи не должны быть представлены ни отверженными Богом, ни проклятыми, как будто бы это вытекало из Священного Писания».

В 1982 году Всемирный совет церквей вновь обращается к теме иудео-христианского диалога. Появляется документ под названием «Экуменический подход к иудейско-христианскому диалогу». В этом документе представлены рекомендации для христиан, как им вести себя в отношениях с иудеями и как воспринимать иудейскую религиозную традицию. Эти рекомендации пропитаны духом толерантности, уважения и понимания того, что иудео-христианские отношения на протяжении веков имели сложный, часто конфликтный характер.

В 2002 году к заявлениям представителей церковных институций добавляется декларация группы христианских ученых-исследователей христианско-иудейских отношений «Священный долг. О новом подходе христианского вероучения к иудаизму и еврейскому народу». В предложенном тексте представлены десять положений, через которые ученые призывают задуматься единоверцев о сути иудейской веры и о пересмотре некоторых стереотипов отношения христиан к иудеям.

В 2007 году ряд православных священников и деятелей православной культуры (всего двенадцать подписей) выступили с заявлением, в котором антисемитизм называется тяжким грехом против Бога и человека. В заявлении также говорится, что Иисус – Сын Своего народа по плоти. И позиция отторжения христиан от народа Израиля отравляет христианскую душу. Кроме того, подписанты осуждают т. н. «теологию замещения», согласно которой Церковь заместила собой древний Израиль, и призывают к совместной молитве о покаянии, прощении и примирении. Раздается призыв избавиться от антисемитских вкраплений в бо-гослужебных текстах и от распространения антисемитской литературы в храмах.

С иудейской стороны известна декларация американских ученых-иудеев 2002 года «Дабру Эмет», в которой говорится, что евреи и христиане поклоняются одному Богу, у них общий священный текст – Библия (Ветхий Завет). Также ученые-иудеи заявляют, что нацизм не является неизбежным следствием христианства. Утверждается, что новые отношения между христианами и иудеями не подорвут еврейскую традицию, а евреи и христиане должны сотрудничать в целях мира и справедливости.

В 2012 году было опубликовано «Заявление ученых, участвующих в Еврейском Теологическом проекте межрелигиозного института Элиягу», в котором осуждаются экстремистские теологические выпады по отношению к неевреям со стороны некоторых экстремистски настроенных раввинов.

А в 2015 году появилась уже декларация раввинов «Исполнить волю Отца нашего Небесного: навстречу сотрудничеству между евреями и христианами» (двадцать шесть подписей). Раввины признают, что христианство – явление не случайное и не ошибочное, но плод Божественной воли и дар народам. Иудеи и христиане провозглашаются партнерами в утверждении основных моральных ценностей во имя выживания и благосостояния человечества. Христиане имеют право не только на справедливое к себе отношение, но и на действенную братскую любовь. У евреев и христиан больше общего, чем разделяющего. Завет Ноя – универсален для всего человечества.

Итак, казалось бы, уже что-то сделано для смягчения напряженности между иудеями и христианами. Хотя сделано, конечно, явно недостаточно. Существенно отстает при этом так называемый российско-православный сегмент мирового христианства.

Наверное, можно говорить о том, что иудео-христианские отношения должны продолжать развиваться. Причем развитие это возможно как в количественном, так и в качественном плане. Под качественным планом я имею в виду то, что могут быть предложены иные формы взаимодейст-вия, не только декларации. Скажем, весьма плодотворным можно было бы считать какую-то совместную деятельность иудеев и христиан. Причем, это может быть как совместное чтение Священного Писания с обсуждением (и уже есть успешные примеры таких чтений), так и практическая деятельность: допустим, совместное участие в благотворительных, образовательных и культурных проектах.

Не исчерпан и публичный аспект.

В этой связи можно вспомнить одно недавнее событие. Известно, что в последнее время Преображенское Содружество Малых Братств настойчиво предлагает такую форму публичной активности, как открытое покаяние за прошлое. Причем, если обычно такое покаяние касалось только ответственности за прошлое своего народа, то недавно сюда добавилась и тема иудео-христианских отношений[8]. В августе 2019 года в Сокольниках во время православного фестиваля «Преображенские встречи» относящиеся к РПЦ священник Георгий Кочетков и братчик ПСМБ Лев Шипман со сцены предложили присоединиться к своему покаянию за грехи русского и еврейского народов, совершенные в XX веке. Однако, если отец Георгий Кочетков избрал в качестве временного отрезка для покаяния, в основном, только период, не выходящий за пределы XX века, то Лев Шипман неожиданно для многих расширил его на две тысячи лет вплоть до евангельских событий и затронул взрывоопасный и травматичный в иудео-христианском диалоге вопрос вины евреев в распятии Христа. Такое резкое заострение темы привело в замешательство тех, кто привык с особой осторожностью относиться к болезненному «еврейскому вопросу». Получился скандал, разошедшийся волной фэйсбучных перепостов и пересудов далеко за границы ПСМБ. При этом недостаточно проработанным оказался вопрос «второго адресата» покаяния. Если первый адресат покаяния – Бог, то второй адресат – народ? Но тогда отец Георгий (и русские в его лице) каются перед самими собой. А Лев Шипман (и евреи в его лице) каются перед русскими? А русским перед евреями не в чем каяться? Если второй адресат – многонациональная Россия, тогда можно было бы пригласить для покаяния другие этносы. Для полноты картины надо было бы выступить украинцам, татарам, башкирам, грузинам… Этого сделано не было. Если покаяние Льва Шипмана было адресовано преимущественно евреям, то удачно ли было выбрано место и время для этого? К слову, заметим, что никто не запрещает человеку (если он так считает нужным) каяться не только за себя, но и за других, в расширительном смысле, но такая публичная открытость, сопряженная с интимностью самого акта покаяния, всегда связана с риском быть неправильно понятым. В результате акция в Сокольниках как таковая вряд ли поспособствовала умиротворению…

Случившееся, конечно, не отменило вообще возможности взаимного покаяния и примирения народов и религий (многие, кстати, и с иудейской стороны готовы участвовать в обсуждении инициатив, связанных с взаимным покаянием[9]), а лишь обнажило тот факт, что подобные вопросы имеют свою вторую глубину, не учитывать которую нельзя. Эта вторая глубина связана как с непростыми собственно теологическими вопросами иудео-христианского диалога, так и с тем, что история взаимоотношений иудеев и христиан сама по себе довольно длительна, и христиане здесь, к сожалению, не выглядят безупречно в нравственном отношении[10].

Тем не менее сама форма совместных публичных акций, где участвовали бы представители обеих религий, представляется с точки зрения продуктивности более предпочтительной, чем какие-то односторонние действия. Например, широкое распространение получила книга «О небесном и земном», где Хорхе Марио Бергольо (будущий Папа Римский Франциск) и раввин Авраам Скорка вместе рассуждают о вере, семье и глобальных вызовах XXI века[11]. Какие формы совместных публичных высказываний можно было бы предложить сейчас? Наверное, это могло бы быть что-то вроде совместной иудео-христианской декларации, представленной в виде «договора», где присутствовали бы не только декларативные жесты одной стороны, но и чаемые «уступки» другой, когда в «договоре» есть не просто то, что легко сказать и в чем не возникнет проблем, но и то, что сказать и признать трудно. Существенно, что эти «уступки» важны для другой стороны, потому что в них присутствует идентичность другого, важно их проговорить, причем проговорить как некое законное требование, а не как что-то, что может быть, а может не быть. Именно поэтому такое признание другого, когда оно взаимно, может, во-первых, быть с благодарностью принято, а, во-вторых, может уже опираться на твердое основание совместности, а не односторонности.

Необходимо также в совместном документе о намерениях сотрудничества солидаризироваться с теми, кого в обеих религиозных общностях на протяжении веков принято считать жертвами и пострадавшими. Через указание на вину легко от покаяния перейти к мстительному новому обвинению. Поэтому общечеловеческая солидарность с жертвами в ясперсовском смысле[12] – некий залог мира.

Конечно, не обойти вниманием сущностные вопросы иудео-христианского диалога, связанные с вероучительно-догматическим направлением, с различными интерпретациями и толкованиями Закона (Торы), с отношением к тем или иным этическим системам, с толкованием мессианских пророчеств… При этом стоит иметь в виду, что возвращение евреев на Святую землю – поворотная точка не только еврейской истории, но также иудео-христианского диалога и иудео-христианских отношений.

Имеет большое значение вопрос субъектности. И в иудейской, и в православно-христианской мысли есть концепции, согласно которым субъектом отношений народа Божьего и Бога является сам народ, а не какие-то его представители. Так, например, у рава Кука есть размышления о том, что выбор в отношениях с Богом и миром совершает весь еврейский народ в целом во всей своей социальной развернутости, а не кто-то за народ. В чем-то эти размышления перекликаются, скажем, с богословием отца Николая Афанасьева, который много писал о священстве всех христиан, а не только представителей клира. Народ и в христианской концепции, и в иудейской является субъектом священства и власти, в том числе власти религиозной. Поэтому принятые народом решения нельзя просто так игнорировать… Отсюда напрямую следует, что отношения Церкви и Синагоги – это отношения народов, а не отдельных представителей.

Сложность до XXI века состояла в том, что эти отношения трудно было формализовать, за народ, как правило, говорили и решали раввины и епископы. И дело было не только в том, что простые люди не имели соответствующей образовательной подготовки и полномочий к принятию ответственных решений, но и в том, что отсутствова-ла техническая возможность учета мнения каждого. Сейчас, в XXI веке, ситуация поменялась. Во-первых, теоретическая возможность получения базового духовного образования появилась у всех. В этом смысле, образовательная доступность сейчас намного больше, чем раньше. Сейчас нет большого разрыва в образовании между раввинами и простыми евреями или между священниками и прихожанами (конечно, он есть, но все-таки сокращается). Во-вторых, появились технологии учета мнений всех, которые предоставил Интернет. Благодаря Интернету можно устраивать всевозможные опросы и голосования, подписывать петиции и находить сторонников. Оба этих фактора являются предпосылками к тому, чтобы иудео-христианские отношения вышли на новый уровень.

Конечно, лучше, чтобы в новых совместных проектах участвовали статусные люди (раввины, священники, ученые, деятели культуры и искусства, политики, бизнесмены). Они могли бы начать движение, сдвинуть с мертвой точки камень взаимного недоверия и претензий. Они могли бы также согласовывать тексты таких примирительных совместных деклараций. Тогда многие, опираясь на мнения авторитетов, могли бы оказать поддержку. Но даже, если у текста не наберется большого количества сторонников, это количество всегда можно будет противопоставить мнениям одиозных одиночек в случае возникновения «агрессивных религиозных споров»…

Существенна была бы помощь известных интернет-СМИ.

А сейчас ниже я приведу возможный текст такой совместной декларации.

Совместная иудео-христианская декларация сотрудничества

«Мы, подписавшие эту декларацию, иудеи и христиане, не отказываясь от веры отцов, желаем возвестить как нашим религиозным общинам, братьям и сестрам по вере, так и всему миру следующее.

1. Мы верим в одного Бога и готовы обсуждать как наши представления о нем, так и то, как Бог открывался и открывается нам, не впадая при этом в непримиримую вражду.

2. Мы готовы к совместной деятельности, которая вела бы к приближению Царства Божьего.

3. Мы сожалеем о веках неприятия и враждебности между христианами и иудеями.

4. Мы, иудеи, сожалеем о страданиях и смерти Иисуса из Назарета. Также мы сожалеем о страданиях и смертях всех христианских мучеников, погибших за свою веру, в том числе сожалеем об огромных количествах невинно убитых в советское время.

5. Мы, христиане, сожалеем о страданиях и смертях всех евреев, погибших только за принадлежность к своему народу, о всех гонениях и погромах, которые происходили на протяжении столетий, и особенно скорбим о кошмаре Холокоста.

6. Мы, иудеи, готовы признать в тех, кто следует за Иису-сом из Назарета и апостолами, кто соблюдает т. н. заповеди Ноя[13], своих братьев и сестер по вере и последователей Авраама, отца нашего. Мы не считаем их язычниками, а готовы считать их членами народа Божьего.

7. Мы, христиане, в событии возвращения евреев на Святую землю видим чудо Божьей милости, мы не считаем соблюдающих Тору последователей Моисея и пророков отверженными Богом.

Я специально привел вариант достаточно простых формулировок, не обремененных сложными теологическими построениями или историческими реконструкциями. Конечно, к этим пунктам можно было бы добавить еще много других пунктов, но чем больше мыслей, тем меньше сторонников по тем или иным причинам будет с этими мыслями солидаризироваться. Все-таки декларация – это не богословский трактат, а некий набор тезисов, которые смогло бы поддержать возможно большее число людей.

Ноябрь 2019 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ruОб «Иудейской войне» Иосифа Флавия

Хочется пару слов сказать об «Иудейской войне» Иосифа Флавия. Это серьезный, масштабный труд, в котором дана панорама жизни еврейского народа со времен Антиоха Эпифана до поражения в Первой Иудейской войне. Я бы рекомендовал читать эту книгу всем, кто изучает Новый Завет, чтобы было понятно, в каком историческом контексте зарождалось христианство. Автор, Иосиф Флавий, сначала находился во главе оборонявших город Йодфат, но потом перешел на сторону римлян. У него открылся пророческий дар, он предсказал римскому военачальнику Веспасиану, что тот станет императором. И Веспасиан помиловал его. Поражение в войне, разрушение Храма и Иерусалима по Иосифу Флавию – следствие падения жизни народа до крайних степеней дикости. Более миллиона человек погибло в Иерусалиме: убийства, разбои, междоусобица, осада римлян, голод… Простые граждане сделались заложниками своих же евреев – тиранов-разбойников, терроризировавших город. Грехи иудеев показаны очень выпукло, т. ч. кара Божия в лице римлян представляется неизбежной. При этом «злодеяния» римлян приглушены. Если автор и не симпатизирует им, то, по крайней мере, понятно, кто главный адресат его книги. Когда началось восстание в Иерусалиме и евреи разгромили войска Цестия, по всей Римской империи прокатились антиеврейские погромы – так жители стремились выразить свою лояльность римской власти. О христианах не сказано вообще ничего. Но без новозаветных событий историософия Флавия кажется не полной и слишком мрачной. Римскую империю нельзя было победить силой оружия, и Израиль пал побежденным в этой неравной схватке. Но ее можно было победить силой Слова и энергией Духа… И именно эта, духовная победа, как представляется, сделала возможным возвращение евреев на Святую землю и возрождение еврейской жизни…

Февраль 2018 годаО конференции «Израиль и Церковь в последние времена: от теологии замещения к диалогу»

Участвовал в конференции «Израиль и Церковь в последние времена: от теологии замещения к диалогу». Пока православные обсуждают новое назначение Тихона Шевкунова, мир не стоит на месте. Много ярких и интересных докладов. Как всегда, содержательное сообщение Пинхаса Полонского. Отмечу, что это протестантская конференция. Присутствовало около ста пятидесяти пасторов со всей России. От православных было только два человека, один из них я. Между тем иудео-христианский диалог – общехристианская, межконфессиональная задача. Участие и православных, и католиков, думаю, дело ближайшего будущего. Протестанты в практическом отношении продвинулись гораздо дальше нас. Но в теоретическом плане мы можем с ними поконкурировать. Для меня было любопытно послушать, что думают о новых возможностях иудео-христианского диалога в протестантизме. В конференции принимал участие ведущий специалист в области иудео-христианского диалога голландец Виллем Глэсхаувер. И я был приятно удивлен, что в разных частях большого христианского мира происходят параллельные ходы и ведется общий поиск. Было бы хорошо, если бы православные смогли бы организовать что-то подобное. Уверен, иудеи с готовностью откликнутся.

Май 2018 годаХристианство как мессианская интерпретация иудаизма

Христианство – мессианская интерпретация Закона (Торы), в котором Закон как таковой со всеми его атрибутами (заповедями, судом, учительством и т. д.) не отрицается, но интерпретируется согласно иерархии смыслов в духе любви и милости. Есть большие заповеди в Законе, есть меньшие. И эта внутренняя иерархия смыслов не должна нарушаться (у фарисеев как раз часто была перевернутая иерархия смыслов: отцеживали комара, а верблюда поглощали). Если совсем отказаться от Закона, мы рискуем впасть в беззаконие потому, что не будет понятно, что добро, а что зло. Евангельская и апостольская свобода – как раз и есть возможность больше доверять сердцу и любви, а не держаться за частности. Таким образом, христианский максимализм – это законнический минимализм, когда «суббота для человека, а не человек для субботы», но этот максимализм/минимализм основан на более глубокой вере, любви и знании. В истории, однако, жизнь в апостольской свободе более-менее крупных общностей, как мы знаем, редко продолжалась долго… И, возможно, это следствие того, что церковный канон апостольского века постепенно заменился каноном константиновского времени в истории церкви… Приходили те самые «волки в овечьих шкурах» и переворачивали иерархию смыслов, подавляя учительство и пророчество, извращая суд, нарушая заповеди из декалога и т. д.

Февраль 2020 года

Суд в Израиле и апостольский дар

Секуляризация может быть преодолена только обратным процессом, право права может быть найдено не в том, что ниже права и само подлежит через него обузданию и оформлению, но в том, что выше права.

Протоиерей Сергий Булгаков

Структурные подобия

В Новом Завете есть много событий, которые описаны так, чтобы были показаны соответствия и структурные подобия между этими событиями и событиями Священной истории Ветхого Завета. Представляется, что сделано это неслучайно. Авторы новозаветных текстов, во-первых, хотели обратить внимание на событийную преемственность, а, во-вторых, их задачей было подчеркнуть действие силы и правды Божьей не когда-то в глубоком прошлом, во времена патриархов или пророков, а совсем недавно, что означало утверждение за последователями Христа статуса полноценного народа Божьего.

Рассмотрим несколько эпизодов.

Исцеление сына наинской вдовы (Лк 7:11–17). Напомним, речь идет о том, как Иисус у городских ворот встретил похоронную процессию: множество людей несли умершего – единственного сына вдовы. Иисус на глазах у многих воскрешает юношу. И все стали говорить, что великий пророк восстал в народе, Бог посетил народ свой. В Ветхом Завете есть эпизод, когда пророк Илия тоже воскрешает единственного сына вдовы, после чего вдова признает в Илии человека Божьего, пророка (3 Цар 17:24).

Благовещенье (Лк 1:26–38). В Евангелии рассказывается, что к Деве Марии был послан ангел Гавриил и возвестил о скором рождении Сына Иисуса. Многими веками ранее похожая история была описана в книге Бытие: три таинственных мужа, посетивших Авраама и Сарру, сообщили о скором рождении сына Исаака (Быт 18:1–15). Понятно, что есть и существенные отличия в описании этих событий, но общая канва схожа: теофания (ангелофания), благая весть о рождении ребенка, исполнение обетования.

Преображение (Мф 17:1–9, Мк 9:2–10). Иисус взял на гору Фавор апостолов Петра, Иакова и Иоанна и преобразился пред ними: лице Его просияло, как солнце, явились Моисей и Илия, и «облако светлое осенило их», а из облака был глас Божий. В Книге Исход есть место, когда описывается спуск Моисея с горы Синай. Лицо Моисея сияло. Когда же Моисей поднимался на гору, Господь сходил в облаке (Исх 34:5–35). Структурно очень близкие описания.

Таким же, имеющим соответствие с ветхозаветным текстом является и описание сошествия Святого Духа на апостолов (Пятидесятница) (Деян 2:1–13). В книге Деяний говорится, что когда апостолы были вместе в день Пятидесятницы, «сделался шум с неба» и «явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них». Похожее место в Ветхом Завете: Дух сходит на семьдесят старейшин Израилевых, которые призваны разделить с Моисеем его служение нести «бремя всего народа» (Числ 11:11–29). Этих старейшин Моисей выбрал по совету своего тестя Иофора. Иофор видел, как Моисей с утра до вечера судил народ, разбирал дела многочисленных приходящих к нему людей.

По-видимому, в служение судьи входили как разбор житейских дел, так и научение народа новым законам жизни с Богом. Именно потому, что жизнь с Богом (когда Бог вывел народ из египетского рабства на свободу) – это новая жизнь, открывшаяся через Моисея, и законы этой новой жизни должны быть новые, а не те, которые были в Египте. Существенно, что ключевой фигурой в истолковании законов должна быть фигура судьи. На старейшин как будущих судей сходит Дух и дает им «познание небесных тайн». Теперь в народе Божьем судьи могут судить и устраивать жизнь по-Божьи.

Наверное, во время исхода в Библии впервые так выпукло появляется тема закона. Естественно, история древнего мира знает много законодательных систем. И статус судьи, конечно, не новый статус для народа. Всегда были люди, которые судили. Но народ Божий в полном смысле рождается именно, когда выходит из Египта. Значит, для народа того времени эта тема звучит по-новому. Суд в Израиле

Справедливости ради скажем, что еще Авраам в книге Бытие должен был заповедовать «сынам своим и дому своему после себя, ходить путем Господним, творя правду и суд» (Быт 18:19). Т. е. Авраам для своего клана – это судья. Однако он судья не по закону (тогда закона как такового еще не было, как не было и народа Божьего в полном смысле этого слова). Те законодательные системы, которые были в округе (например, законы Содома), были далеки от того, чтобы они могли являться проводниками Божественной правды.

По-видимому, в эпоху судей статус судьи в Израиле был довольно высок. Закон, как бы ни был он хорош, всегда можно извратить. Кроме того, контекст жизни постоянно менялся, а значит, должны были появляться новые законы или новые толкования прежних законов. Научение новой жизни по-Божьи постепенно от судей переходит к левитам, а затем, скорее всего, уже в послепленное время, к раввинам. При этом функции судей несут отчасти и первосвященники, и цари. В послепленное время главным судебным органом у иудеев становится Синедрион. В состав Синедриона входил 71 человек. Председательствовал на нем избранный на год первосвященник. В состав Синедриона также входили другие первосвященники, представители саддукеев и фарисеев. Во времена Иисуса Христа у фарисеев в Синедрионе было большинство, однако это большинство было расколото на два лагеря (последователей рабби Гиллеля и рабби Шаммая).

Суд в Израиле был призван выявлять не просто справедливость, а волю Божию, т. е. высшую справедливость, он был неотделим от действия Божия. Когда Израиль отступал от Бога, «Бог ревнитель» напоминал о Себе и Своей правде через пророков и творил Свой Божий суд, который часто был не таким, каким его ожидали увидеть люди. Суд как бы проникал в суть вещей, подвергая ревизии поступки и замыслы, открывая скрытые глубины и восстанавливая иерархию ценностей и смыслов. Параллельно с этим суд открывал перспективу развития и движения вперед по направлению к полноте раскрытия Божьего замысла и Божьего царства. Характерно, что статус пророка в Израиле в эпоху после Самуила – это как бы статус судьи в изгнании, показывающий, что подлинное Божье управление есть, но оно вынуждено действовать окольными путями, т. к. зависит от поступков человека[14].

Новые судьи

Иисус, обличая фарисеев, среди прочего ставит им в укор то, как они совершают суд: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, и оставили важнейшее в Законе: суд, милость и веру; сие надлежало делать, и того не оставлять» (Мф 23:23). «Важнейшее в Законе» книжники и фарисеи, севшие «на Моисеевом седалище» (Мф 23:2–39), извратили. При этом в возможность исправления ситуации в Израиле Иисус не верит: Он предрекает разрушение Храма (Мф 24:2), а апостолам обещает, что они сядут «на двенадцати престолах судить двенадцать колен израилевых» (Мф 19:28). Весьма интересное обещание, из которого вполне может следовать, что апостолы призываются быть новыми старейшинами-судьями подобно семидесяти старейшинам при Моисее, и не только после всеобщего воскресения из мертвых. Сошествие Святого Духа на апостолов (знамение с Неба) в день Пятидесятницы подтверждает их статус судей израилевых. Характерно, что еще у пророка Исайи мы читаем: «и опять буду поставлять тебе судей, как прежде, и советников, как вначале; тогда будут говорить о тебе: “город правды, столица верная”. Сион спасется правосудием, и обратившиеся сыны его – правдою» (Ис 1:26–27). Т. е. ожидания того, что в Израиле будут честные, боговдохновенные судьи, подобно тем, что были при Моисее, существовало издревле. Таким образом, вполне можно считать, что собор апостолов в таком понимании – это новый Синедрион. Однако параллельно даже после разрушения Храма продолжает существовать прежний Синедрион (после разрушения Иерусалима – в городе Явне), который не собирается складывать с себя судебные, учительские и законодательные функции. Таким образом конфликт Церкви и Синагоги – это еще конфликт судебных, учительских и законодательных структур, который вскоре (около 80 года) привел к отлучению Церкви от Синагоги.

Конечно, деятельность апостолов как новых судей значительно расширена по сравнению с деятельностью семидесяти ветхозаветных старейшин. В ней появляются новые особенности, связанные с новизной, собственно, самого Нового Завета. Прежде всего добавляется т. н. великое поручение Иисуса Христа. Проповедь Слова Божия и широкая миссия выходят на первый план. При этом отношение к иудейскому преданию и – шире – ко всему Ветхому Завету довольно свободное. Это не означает, что оно безответственное. Но принцип «суббота для человека, а не человек для субботы» (Мк 2:27) здесь, похоже, стоит во главе угла. Формируется новая жизнь, и эта новая жизнь создает и новый канон жизни, который в свою очередь со временем тоже претерпевает существенные изменения.

Характерно, что вокруг апостолов возникает «пространство спасения», среда общения, где действует Дух Божий, поэтому главный критерий апостольства, «печать апостольства» (1 Кор 9:2) – пребывание воцерковленных «в Господе». Апостол в собрании выступает как служитель Слова и судья в древнем смысле, свойственном Пятикнижию. При этом жизнь в ранней Церкви отнюдь не идиллическая: есть нестроения, споры, грехи. И даже апостол Павел, похоже, бессилен перед всем этим. Во всяком случае, кроме увещеваний и личных бесед он ничего не предлагает. Поэтому неудивительно, что скоро настанет эпоха нового закона (канонического права), а на «седалище апостолов» сядут епископы и будут судить уже не по-евангельски и апостольски, а совсем иначе. Церковь повторяет историю ветхозаветного Израиля

Многие комментаторы Священного Писания сходятся в том мнении, что эпоху от исхода из Египта до царя Саула можно назвать временем подлинной теократии. Причем речь идет о царствовании именно Бога в отличие от позднейших форм правления, где власть принадлежит духовенству (такие формы правления можно назвать «теократией» условно). Ветхозаветное судейство помогало Богу осуществлять управление в народе Божьем. Это время продлилось около 350 лет. Характерная особенность политической системы судейства в отличие от монархической власти заключалась в том, что судьи действовали не через принуждение, а силой авторитета, сообщенного Божественной санкцией. Однако согласно библейскому тексту израильтяне захотели иметь царя, как было у окружающих народов того времени. Библия говорит нам о том, что выбор, сделанный народом, Господь принял, но не одобрил: «И сказал Господь Самуилу: послушай голоса народа во всем, что они говорят тебе; ибо не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтоб Я не царствовал над ними» (1 Цар 8:7).

Относительно периода судей можно сказать, что в фигуре судьи мы наблюдаем соединение Божьего (небесного) управления и человеческого (земного). В период монархии в фигуре царя происходит крен в сторону только человеческого (земного) управления, хотя поначалу поставлением царя на служение занимается пророк. Позже мы видим, как в Израиле пророческая и царская функции нередко конфликтуют. Без возможности напрямую влиять на реальную жизнь в фигуре пророка происходит крен в сторону только Божьего (небесного). Царь в центре управления народом, а пророк на обочине жизни. Однако пророческая правда часто торжествует постфактум. Можно сказать, что монархия в Израиле – это «первая секуляризация» в народе Божьем.

Апостольский суд – это попытка восстановления теократии, бывшей в Израиле до Саула, время существования этой теократии было весьма коротким. Конечно, эта теократия не могла осуществиться в полной мере, т. к. она существовала в условиях внешнего господства Рима и конфликта с Синагогой. Однако для Нового Израиля, Церкви она представляла собой именно такой опыт, опыт немонархического и неиерократического устройства жизни сакральной общины.

Появление монархического епископата в каком-то смысле – тоже форма секуляризации. Это «первая секуляризация» в истории Церкви. Каноны закрепляют уже отошедший от апостольской нормы строй церковной жизни[15]. Не прямое Божье водительство через судей-харизматиков, а поставление «царя»-епископа, замыкающего на себя церковную жизнь. Можно обсуждать сроки становления монархического епископата именно как иерархического института со строгой субординацией и охранительной системой канонов. Для кого-то это может быть время после мужей апостольских, для кого-то – период правления императора Константина и начало т. н. константиновской эпохи в истории Церкви. Появление монархического епископата в Новом Израиле можно рассматривать как подобие с возникновением монархии в ветхозаветном Израиле[16]. Конечно, есть и много отличий, но епископ внутри канонического церковного царства – такой же несменяемый единоличный властитель, как царь в Израиле. Власть епископа держится не на личном авторитете, сообщенном Божественной санкцией, а на силе, возникающей от принадлежности к иерархическому институту. Характерно, что примерно в это же время происходит формирование монашества, которое вскоре становится духовным мейнстримом христианства. Монашество как оппозиционно-компенсаторное движение в истории Церкви по своей оппозиции к монархическому епископату и государственному обмирщенному христианству в ранневизантийскую эпоху напоминает пророческие движения в допленную эпоху в Израиле. Ситуация осложняется тем, что кроме внутреннего «царя»-епископа появляется фигура внешнего царя-«епископа внешних дел». Т. н. симфония Церкви и государства – это, по сути, договорной союз с разделением функций между клерикальной и государственной корпорациями. Церковь не претендует на сферу влияния государства. А государство оставляет клерикальный мирок в покое (и даже часто поддерживает материально его существование), во всяком случае до тех пор, пока Церковь сохраняет лояльность власти. «Закон»– канон Церкви не затрагивает всерьез экономические, внутриполитические, межгосударственные и военные аспекты деятельности государства. Государство, объявившее себя христианским, вольно или невольно, но фактически пыталось поставить Церковь на то место, которое в Римском государстве занимала римская государственная религия. Церковные каноны и как право, и как традиция (система обычаев) в константиновскую эпоху истории Церкви замыкаются исключительно на внутрикорпоративной, по большей части клерикальной, сфере жизни. Статус канонов по охвату сферы влияния сильно отличается от статуса Закона Моисеева в Израиле, в ведении которого была вся жизнь евреев как народа в целом, а не только какой-то выделенной группы. В этих условиях монашество пытается удержать, насколько это возможно, апостольскую харизму Церкви, связанную с духовной близостью к Богу. Столпы монашества: преподобный Антоний Великий, Пахомий Великий, Макарий Египетский и другие – являют прекрасный пример высоты христианской жизни. Монастырские старцы-наставники заменяют дидаскалов древней Церкви, а послушники оглашаемых. Однако это не останавливает происходящую редукцию церковной жизни, спасение часто мыслится исключительно в личных и потусторонних категориях. Социальное и «земное» измерение жизни Церкви отданы на откуп канонам и клерикальной корпорации. Тема апостольского суда не возникает, а тема суда Божьего мыслится исключительно в катастрофически-апокалиптических категориях. В этом смысле Богу, как в допленное время в Израиле, оставляются только окольные, а не прямые пути. Однако, по-видимому, и этой ограниченной монашеской свободе был положен предел. Монашеская жизнь, во всяком случае на Востоке, «канонизируется»: при патриархе Феодосии I (1178–1183) было издано постановление, согласно которому монастырскими настоятелями не могут назначаться лица, не имеющие пресвитерского сана. Этим и другими нормативными актами монашеская жизнь была взята под контроль.

Сказанным выше не отрицается, что среди тех, кого можно было бы отнести к клиру: патриархов и епископов, пресвитеров и диаконов, чтецов и псаломщиков… – не было достойных, уважаемых, праведных и святых людей. Были и, к счастью, в большом количестве[17]. Так же, как царь Давид в иудейской традиции прочно занимает место среди праведников, а царь Соломон – среди мудрецов. Речь не об этом. Речь о том, что нужно сделать для того, чтобы приблизиться к лучшему. И если для того, чтобы приблизиться к лучшему, мы сфокусировались на теме суда, попытаемся поговорить о неких основаниях суда как такового.

Суд как первопринцип

Если говорить о феномене суда как о том, что стоит у истоков жизни народа Божьего, то нужно отметить, что смысл суда и судейства, как и вытекающего из судейства учительства и законотворчества, заключается в том, чтобы посредством этого человек мог приблизиться к боговедению, причем приблизиться не в теоретических построениях, в отвлеченном знании, подобно знанию доктора Фауста из Гёте, а в практике личной и общественной жизни. Судья в ветхозаветном смысле как раз и призван помочь человеку обрести такие знания. Суд в древности – это не приговор и наказание, как принято часто понимать суд в практике современного светского судопроизводства, а процесс обучения и спасения, путь жизни. Этот процесс имеет личностное и социальное измерения. Как следствие боговедения человек выстраивает духовные отношения с Богом и ближними[18].

Поэтому «первый закон» человека – это заповеди о любви к Богу и ближнему, далее эти заповеди развертываются в декалог (десять заповедей, или десять речений Божьих), затем распространяются на какие-то другие формы регулирования отношений в народе Божьем (например, в ветхозаветном Израиле это были 613 заповедей). Такова внутренняя структура Закона. Есть большие заповеди в Законе, есть меньшие. Закон призван помогать судьям регулировать отношения внутри народа Божьего, сохранять сакральное пространство общения и жизни. Без Божьего присутствия в сакральной общине законы и заповеди вырождаются в автоматизмы и могут даже сыграть злую роль. Когда ломается структура Закона, нарушается иерархия заповедей, происходят такие явления, как законничество и фарисейство, нагромождение никому не нужных правил и требований, ущемляющих человеческую свободу. Закон как соединение пути Божьего и пути человеческого призван не только научить человека, но и оправдать человека, защитить его, сохранить его, как бы мы сейчас сказали, права и свободы.

Нередко можно услышать о противопоставлении жизни по Закону и жизни по благодати. Это противопоставление выводят из антиномии Закона и благодати у апостола Павла. При этом надо понимать, что антиномия Закона и благодати апостолом Павлом была введена для того, чтобы объединить подзаконных и внезаконных верующих, иудеев и языкохристиан. Общее для тех и других – вера, а, значит, через фигуру «отца верующих» Авраама могут быть объединены иудео- и языкохристиане. Т. е. это был риторический прием, а не нападки на Закон Моисеев как таковой. Закон и благодать, как представляется, находятся в единстве, а не в конфликте, в конфликте могут находиться законничество (неверное толкование Закона) и жизнь по вере в свободе (предполагается, что верное толкование Закона, где больше внимания уделяется доверию и любви к ближнему, как раз и приводит к свободе).

Отцу Николаю Афанасьеву в его книге «Церковь Духа Святого» удалось показать, что благодатная жизнь Церкви «в свободе» возможна и без канонических обременений, возникающих в более позднее время. В ранней Церкви сохраняются порядок и церковный строй, нет анархии или торжества беззакония. Первая Церковь пребывала «в учении апостолов» (Деян 2:42). Можно сказать, что был некий доконстантиновский канон жизни Церкви[19]. И этот канон, конечно, находится в структурном конфликте с константиновским каноном. Но мы мало что знаем о нем. «Правила святых апостолов», один из первых канонических сборников, дошедших до нас, датируется примерно 380 годом. Понятно, что этот сборник уже зафиксировал произошедшие перемены. Эволюция церковного строя

Доконстантиновская эпоха в истории Церкви безвозвратно ушла. На смену ей пришли различные формы устроения церковной жизни. Это и т. н. симфония государства и Церкви, когда Церковь и государство сосуществуют друг с другом на договорных началах. И Церковь-государство, т. н. папоцезаризм, когда предстоятель Церкви – одновременно и глава государства. И государственная Церковь, т. н. цезарепапизм, когда глава государства – одновременно и глава Церкви. Также известны различные варианты ухода от официальной организации во внутреннюю и внешнюю эмиграцию.

Законотворческая власть перешла к соборам (от Вселенских до Архиерейских)[20], а судебная власть сконцентрировалась в фигуре епископа. Однако епископский суд слабо напоминает апостольский.

В настоящее время, можно сказать, для всех видов нормативного порядка церковной жизни характерен кризис. Симфония Церкви и государства изжила себя по той причине, что секуляризованному государству не нужна подпорка в виде Церкви; папство сейчас всерьез не претендует на политическое влияние; а государственное управление Церковью в т. н. христианских странах номинально… В нашей стране РПЦ еще пытается вновь разыграть карту симфонии[21], но эти инициативы, за которыми с очевидностью стоят всё те же корпоративно-иерархические интересы, не пользуются поддержкой в обществе. Поэтому «строительные леса Церкви», как в своей недавней книге назвал иерархическую структуру архимандрит Кирилл (Говорун), обладают лишь кажущейся непоколебимостью.

В России уже в предсоборный период (до Поместного собора 1917–1918 годов) появляется движение, провозгласившее своей целью отмену синодального устройства церковной жизни и возвращение к каноническому строю[22]. Однако скоро выяснилось, что и в священнической среде, и в кругу ученых-канонистов, философов и богословов нет единства в понимании того, каким должен быть канонический строй Церкви в новой реальности жизни. События Революции 1917 года, Гражданской войны, прихода к власти в России партии Ленина и последующих гонений на верующих развивались столь стремительно, что эта новая реальность появилась быстрее, чем Церковь успела к ней подготовиться. Стало ясно, что Церковь стоит перед небывалым историческим вызовом. И теперь уже надо как-то продумывать жизнь в условиях нового, постконстантиновского времени. А это значит, что отвечать на исторические вызовы только через «обращение к канонам» уже недостаточно. Надо было ставить и решать задачи на новой глубине. Для этого некоторые думающие люди обратились к экклезиологии, истории Церкви, библеистике…

Задача осложнилась тем, что если в апостольское время церковный порядок жизни был порядком жизни сравнительно небольшой группы, и окружающая реальность с законами Рима была внешней реальностью жизни, то теперь каноническая церковная канва жизни смешалась с правовой. Есть ли место праву в Церкви? Как соотносится право и закон Божий? Возможна ли церковная республика? И что такое мирное, но с конкуренцией идей, сосуществование различных внутрицерковных сил? Как Церковь должна влиять на правовую систему государства? И должна ли она это делать? Эти и подобные вопросы со всей остротой встали перед думающими и ищущими людьми.

Право или Закон Божий?

Наверное, можно сказать, что сейчас мы живем в эпоху смешанных, гибридных идентичностей, когда смыслы и понятия, взятые из одних областей знаний и сред жизни перекочевывают так или иначе в другие области. Это в полной мере касается и церковной жизни. С одной стороны, в Церкви доминирует традиция канонического права с опорой на предание Ветхого и Нового Завета и с долгой историей выживания этой особой клерикальной субкультуры в различных исторических условиях, с другой стороны, все больше заявляет о себе т. н. правовая традиция, в которой центральное значение уделяется защите прав человека и поиску равновесия в отношениях личности с личностью, личности с обществом, личности с государством и общества с государством. Правовая традиция, свойственная, в основном, западному обществу, становится универсальным антропологическим принципом, нормой человеческого сосуществования. Поэтому, когда эта норма в церковной жизни отсутствует, возникает вопрос, насколько эта среда общения человекоориентирована.

Другое дело, что право как таковое не является гарантией качества человеческой жизни и общения (не только из-за существования большого количества различных правовых теорий). Право не говорит о выборе, право обозначает границы допустимого выбора, но сам выбор человек осуществляет, исходя в том числе из интуиции, знаний, опыта, совета с мудрыми людьми, откровения и т. д. В. С. Соловьев считал право низшим пределом, некоторым минимумом нравственности, который нужен не для того, чтобы лежащий во зле мир превратился в Царство Божье, а для того, чтобы он не превратился в ад. Близкие по смыслу слова принадлежат и отцу Сергию Булгакову, который полагал, что, с одной стороны, не может быть нецерковного права (т. е. право как таковое опирается на религиозную составляющую, защищает человека, насколько это возможно, от греха и беззакония, а потому нужно Церкви), а, с другой стороны, не может быть церковного права, ибо идея права противоречит Церкви. Что касается первой части булгаковской антиномии, то она понятна и, по сути, близка словам В. С. Соловьева. В Церкви не должно быть бесправия, беззакония. А когда речь идет о второй части (о противоречии идеи Церкви), она может быть дополнена. Как представляется, для отца Сергия идея права, которая имела корни в религии, мыслилась все-таки в секулярном ключе, когда право как таковое отрывалось от своих религиозных корней и становилось автономным. А если оно все-таки оставалось внутри религии, то здесь вступало в силу уже упомянутое нами выше противопоставление Закона и благодати у апостола Павла. Можно согласиться со второй частью антиномии отца Сергия в том понимании, что в Церкви нет права, но есть суд. Реальность суда в духовном смысле скрыта в истории ветхозаветного народа Божьего, которая не была сугубым предметом интереса отца Сергия. А библейский суд приближает к Богу, открывает пути Божьи и поэтому органичен церковной жизни. Это динамическая реальность жизни, а не статичная реальность мертвой буквы. Институт и харизма

В ранней Церкви институциональный, соборный и харизматический аспекты совпадали. Более того, это было, по сути, второе после времен исхода евреев из Египта совпадение. Со временем в Церкви институциональные и харизматические пути разошлись. Иногда, конечно, происходило их соединение или пересечение, но по большей части было то, что мы могли бы назвать «блуждающей харизматичностью». Это и неудивительно, ведь «Дух дышит, где хочет». Апостольский дар, включающий в себя все аспекты (и институциональный, и харизматический, и соборный), не исчез из Церкви совсем, он как бы растворился в Церкви, разделился на несколько самостоятельных, автономных проявлений. Также и соборность (или, по-другому, общинность) из Церкви не ушла. Однако качество общения и просвещенности народа Божьего встало в прямую зависимость от взаимодействия институциональной и харизматической сторон церковной жизни.

В этой связи важно признать, что епископский суд в наше время – это реальность, нуждающаяся в большем присутствии правового аспекта в силу того, что епископский суд, как мы сказали выше, это уже секуляризованная реальность настолько, насколько секуляризована монархия как институт, о чем свидетельствует Священное Писание. Право и «духовный суд» не враги, обе эти реалии призваны помочь человеку, сориентировать его в жизни, раскрыть Божественный замысел о человеке, явить подлинное человеческое достоинство. Поэтому увеличивать присутствие в церковном собрании т. н. прав человека, а значит, в том или ином виде придать церковному суду характер гражданского суда с элементами атрибутов этого суда, имеющих корни в римском праве (законов, состязательности сторон, презумпции невиновности и т. д.), вполне уместно. Защита человека, охрана его свободы, в том числе охрана и защита всякого человека в Церкви, включая тех, кого принято называть клириками, позволит сделать церковную среду общения и жизни более прозрачной и человечной. Отход от системного раболепства – это очистительный процесс, без которого не обойтись. Добровольный отказ от права в угоду послушанию (которое на самом деле сплошь и рядом не аскетическое послушание, а административное подчинение) – часто прямой грех, а вовсе не особая добродетель[23]. Протоиерей Сергий Булгаков считал, что проблему церковного права надо продумывать заново. Действительно, каноническая реальность церковной жизни как бы заслоняет собой правовую реальность, это означает, что элементарные права человека в церковном собрании должны быть по-новому осмыслены.

Если говорить о том, что большее присутствие правового в церковной жизни может быть первым следствием «эпохи смешанных идентичностей», то экспансия «духовного» за пределы границ Церкви – второе следствие. Секулярная юристократия, лишенная опоры на Божественную милость и справедливость, становится новым законничеством, но уже без религиозного прикрытия. Конечно, сказанное в большей степени может относиться к западному обществу, где более-менее развита судебная система, а не к России. В России судебная система, будучи разрушенной в советское время и ставшая, по сути, карающим придатком советской власти, еще нуждается в становлении. Ее необходимо освободить от тоталитарного наследия, отделить от исполнительной власти и от контроля со стороны спецслужб. Судьи должны погрузиться в иную систему ценностей, может быть, пройти и через болезненную процедуру люстрации. Харизматический аспект Церкви по принципу «Дух дышит, где хочет» вполне может выйти за границы канонического строя и проявить себя участием в преображении общества и государства как общественного института. Внутрицерковно это может быть осмыслено как служение Церкви в мире. При этом подобное служение не должно обязательно рядиться в национально-конфессиональные одежды, а восходить к универсальным библейским символам и смыслам.

Институты могут в той или иной степени способствовать раскрытию духовных даров в Церкви, а могут препятствовать. Но, конечно, никакой институт не может гарантировать присутствие харизматического аспекта как такового. Поэтому сакрализация института – крайне сомнительная вещь. Это касается и института государственной монархии, и института монархического епископата. По поводу первого в церковной и общественной мысли уже выработался определенный консенсус, и только такие одиозные личности, как А. Г. Дугин, могут говорить про власть, что она харизматична, поэтому над законом (при этом не замечая, что с ног на голову переворачиваются слова, сказанные в Библии о монархии). Однако по поводу второго, по поводу института монархического епископата, такого консенсуса нет. Дело осложняется тем, что нормативным в православной сакраментологии считается соединение т. н. семи таинств в Церкви в некоторый замкнутый круг, сцепку. И если поколебать таинство священства, рукоположения, подкрепленного канонически, то может рухнуть вся сакраментальная конструкция. Что тогда делать с таинствами Крещения и Евхаристии?

Вместо заключения

В ходе нашего размышления мы попытались приблизиться к пониманию смысла суда в народе Божьем и, как следствие, к пониманию смысла апостольского служения в Церкви. Чтобы это сделать, нам понадобилось значительное время уделить поиску нужного ракурса. Апостольское служение – это некий духовный камертон жизни Церкви, который кажется недостижимым. Однако важно помнить не только то, что апостольство как таковое было в истории Церкви, но и то, каким оно было. При этом, конечно, после проделанной работы количество вопросов не уменьшилось. Оно только возросло.

Март 2021 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru«Коранический гуманизм» и перспективы межрелигиозного диалога

Удалось побывать на встрече с замечательным исламоведом, доктором философских наук Тауфиком Ибрагимом, автором книги «Коранический гуманизм». Из выступления я вынес, что восприятие ислама существенным образом зависит от того, кто является интерпретатором, а степень толерантности прямо пропорциональна степени просвещения. Поэтому толерантный ислам – синоним просвещенного ислама, предполагающего как готовность углубиться в контекст тех или иных мест Корана, так и открытость по отношению к инакомыслию вплоть до возможности признать истинной другую религию… Для того, чтобы открытый диалог трех авраамитских религий состоялся, нужно всем предполагаемым участникам такого диалога освободиться прежде всего от неправильных толкований своих религий. Любопытным было мнение Тауфика Ибрагима о том, что российская (татарская) теологическая исламская школа одна из ведущих в мире, если я правильно понял. Она допускает большую свободу в богословских исследованиях. Именно этой свободы, как правило, лишены догматически скованные собственными традициями южные коллеги из Ирана, Ирака, Саудовской Аравии, Египта… То, что в России практически отсутствует конфликт на религиозной почве, – хорошая предпосылка для углубления диалога и сотрудничества.

Июнь 2019 годаРэп-баттл и возможный тренд развития русского православия

Не вспоминайте прежнего и в древнее не всматривайтесь. Вот Я совершаю новое, ныне возникает оно, разве вы не узнаете его?

Ис 43:18–19

Многим уже стало известно о недавно случившемся баттле между Oxxxymiron и Гнойным. Характерно, что при обсуждении этого события мало кто остался равнодушным. В основном, мнения полярно разделились: обнаружились как восторженные сторонники, так и непримиримые противники баттлизма. Заметим, что само это явление вполне можно охарактеризовать как современную форму панка, только объект этой новой панк-рэп-баттл-субкультуры не музыка, а поэзия. Любопытно, что некоторые узнали в баттл-рэперах протестный дух рокеров из 1980-х и 1990-х. Характерно также то, что в баттлизме принято внимательно относиться к слову. И, если эта новая «культура слова» увлечет молодежь, то это всяко будет для подрастающего поколения лучше, чем пополнять ряды орков из АУЕ (запрещенной в РФ).

Все бы ничего, и событие баттла вряд ли бы заставило меня задуматься о чем-то еще, кроме как собственно о самом произошедшем словесном бое или о появившейся новой молодежной субкультуре, но тут, к моему удивлению, я наткнулся на неожиданные отклики двух людей, чьи имена устойчиво ассоциируются с Русской православной церковью.

Первым в медиапространстве появился отклик отца Сергия Круглова, который свою статью на Правмире назвал «Рэп-баттл глазами священника: между церковным чтением и гладиаторскими боями» http://www.pravmir.ru/rep-batl-glazami-svyashhennika-mezhdu-tserkovnyim-chteniem-i-gladiatorskimi-boyami/ В статье священник отдает должное участникам баттла, говорит, что «ребята знают поэзию», «остроумны, наблюдательны и обладают явным талантом словесной рифмованной импровизации». При этом, конечно, мат, дух ненависти и агрессии батюшка не принимает. Поэтому для отца Сергия баттл – это то, что сродни гладиаторским боям, рингу, то, что по цитируемому им святителю Иоанну Златоусту, уводит людей от церкви, отвлекает от духовного.

На эту статью (а затем и на событие баттла Oxxxymiron—Гнойный) в своем Facebook отреагировал монах и популярный блогер Диодор Ларионов. Начал он свой отзыв с разноса (в стиле баттлизма) самого отца Сергия, которого он упрекнул не только в дикой некомпетентности, но и прямо в дурости. Далее монах Диодор решил вправить мозги читателям своего блога и устроил ликбез по поводу рэп-баттла. Попутно, отдадим монаху Диодору должное, он сказал несколько важных вещей, в частности, то, например, что культура рэп-баттла, как «культура, ориентированная на свободу, сохраняет себя от рабства».

В ответ отец Сергий Круглов зашел на страничку к отцу Диодору, чтобы поучаствовать в дискуссии. Но поп-баттла (словесного состязания двух священнослужителей или церковных деятелей) не получилось. И всё, по Достоевскому, потонуло в «борьбе великодушия».

Были и еще отзывы и комментарии на эту тему, но сейчас, наверное, не стоит их здесь приводить.

Если уважаемые отцы уделили столько внимания баттлу, значит, было там что-то, что заставило отвлечься от богослужебных текстов и чёток. Что, на мой взгляд, осталось вне внимания отцов и что можно было бы добавить по существу?

Во-первых, само это явление баттла настолько яркое, что в него можно почти без предварительной подготовки сразу войти и понять, что здесь происходит.

Во-вторых, жаль, что никто в баттлизме не заметил вызова для церкви. И вызов этот не отрицательный, играющий на понижение, а, скорее, положительный. Дело в том, что современная российская церковная общественность в значительной мере (в своей «доцерковной жизни») вдохновлялась культурой хиппи 1970-х годов и культурой русского рока 1980–1990-х годов. Во многом на волне этой культуры свободы и протеста происходило постсоветское церковное возрождение, недавно похороненное Сергеем Чапниным.

Но сейчас, судя по всему, подкатила третья волна «культурной свободы», та самая панк-рэп-баттл субкультура, которая непривычна церковным старичкам (слушавшим The Beatles, Led Zeppelin и Deep Purple или Аквариум, Виктора Цоя и Егора Летова), но которая зато своя подрастающим юным оглашаемым. Причем, заметим, что уровень этой свободы с бескомпромиссной критикой всего и вся выше, а, значит, и плоды от нее могут быть больше (впрочем, как и разрушения). Поэтому может быть, еще рано хоронить это самое возрождение? Может быть, как в Писании, «покойник» оживет и снова будет ходить? Отец Сергий сравнивает культуру рэпа с «другим видом поэтической ритмически организованной речи – с церковным богослужебным речитативом». Однако, на мой взгляд, это совершенно разные и совершенно несовместимые виды речи. Несовместимы они не с точки зрения формы, а с точки зрения сути. С одной стороны, застывший канон богослужения, с другой – непредсказуемое и потому опасное живое слово… Богослужебный речитатив и рэп-баттл не могут слиться, они могут только столкнуться. И финалом этого столкновения будет либо миссионерский крах (когда молодежь маргинализирует в своем сознании всё церковное и окончательно порвет с реальной церковной жизнью), либо все-таки произойдут какие-то подвижки в самой церковной действительности (может быть, как раз потому, что эта новая молодежь, входя в церковь, будет сама их производить). Если культура хиппи и рока – это во многом культура коллективных мистерий, которая органично перетекала без особого диссонанса в таинственную жизнь Церкви (и евхаристическое возрождение худо-бедно происходит), то культура рэпа – это больше культура слова и смысла. Она по потенциалу возможного влияния больше.

В-третьих, основной невысказанный пафос и отца Сергия, и отца Диодора, на мой взгляд, – это жажда. Жажда по той свободе и дерзновению, которая должна быть в церкви, но которая почему-то отсутствует. Разве есть сейчас открытые словесные дискуссии в церковном собрании? Где то место, в котором можно было бы свободно и открыто поговорить на острые темы? Проповедь батюшки с амвона? «Не смешите мои тапочки». В лучшем случае мы сейчас наблюдаем слабенькие письменные интернет-содрогания. Конечно, клир не заинтересован ни в какой открытости потому, что баттл-площадка разрушительна, прежде всего, для самого клира. В открытом пространстве вдруг может выясниться, что священный сан не дает здесь никакого преимущества. А как это пережить священнослужителю? Тем не менее, наверное, тот сайт, который предложит и организует такую свободную площадку общения, где свобода и открытость будут защищены и поставлены во главу угла, получит наибольший прирост посетителей.

Конечно, нужно сказать еще об одном. Вообще-то для Церкви «битва поэтов» – это маловато. Поэтическое слово софистично в том смысле, что поэзия – это часто искусство в красивую форму обрамлять неблаговидные вещи. Поэтому противостояние софистов и Сократа в этом смысле вечно. Библия показывает нам, что в народе Божьем было похожее противостояние – противостояние пророков и лжепророков. Однако, чтобы дух пророческий ожил в церкви, нужна свобода. Пророк может говорить только в свободе. Когда свобода уходит, уходят из открытого пространства в подполье и пророки. Чтобы в собрании прозвучало живое Слово Божье, нужно чтобы сначала дали открыто звучать слову человеческому…

Август 2017 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru

Духовный смысл акции Pussy Riot в храме Христа Спасителя

Акция была полезной для нашего общества. Я верю в Бога.

Мария Алёхина

Итак, ожидаемое многими событие совершилось! Теперь все участницы скандально известной группы Pussy Riot на свободе. После памятного панк-молебна девушек в храме Христа Спасителя прошло уже достаточно времени, чтобы попытаться осмыслить их акцию. Поначалу для многих заметны были лишь скандальность, приковывающая внимание, «оскорбленные чувства» верующих, «святотатство» в символическом месте, попытка втянуть Церковь в политику и т. д. Многими, даже вполне либеральными церковными людьми, акция воспринималась сугубо отрицательно. Она отождествлялась с грехом. При этом к самим девушкам эти либеральные верующие относились, конечно, с сочувствием, вполне в духе православной традиции милости к падшим, которая предписывает ненавидеть грех, а не грешника.

Более того, эта позиция за время, пока девушки находились в заключении, судя по всему, не изменилась. Например, протодьякон Андрей Кураев в своем блоге сокрушается, что Мария Алёхина в тюрьме «посылку от Бога с надписью “ум” еще не получила» и предлагает, видимо, для умножения ума попробовать свое излюбленное «блинное» милосердие… Или отец Алексий Уминский, так проникновенно рассказывающий на «Дожде» Павлу Лобкову о своем духовном общении с М. Б. Ходорковским, когда дело касается девушек, высказывается вполне определенно: «Я категорически не принял этой акции, она была ударом по моим религиозным чувствам». Как бы напрашивается противопоставление: вот Ходорковский поумнел, пришел к Богу. А эти… Да что с них взять?

Тем не менее, вопрос, как нам представляется, далеко не так прост и не так ясен. Что такое акция Pussy Riot? Был ли это грех?

«Был. Как можно совершать подобное в месте, где происходит таинство Евхаристии?» – настаивают одни и ждут от девушек покаяния. И тех, кто так думает, среди прихожан храмов Московской патриархии, пожалуй, большинство. А может быть, греха не было? Может быть, как раз наоборот: сама акция не имела не только ничего отрицательного, но содержала в себе совсем иное – провиденциальный, духовный смысл. Если так, то в чем он, этот смысл?

Попробуем предложить некий ответ на этот непростой вопрос.

Начнем с места. Место, где стоит храм Христа Спасителя, со всеми оговорками, символическое. Это, как некоторые думают, главный храм страны, символизирующий «торжест-во православия» в воскрешенной после семидесяти лет атеизма России. Восстановление храма должно было символизировать восстановление порушенной веры.

Так. Понятно.

Но восстановилась ли вера?..

Может быть, символ восстановления порушенной веры в последнее время, особенно с началом патриаршества патриарха Кирилла, наполнился теперь уже другим смыслом – смыслом, в котором Церковь и государство обретают единство, т. н. симфонию, со всеми византийскими аллюзиями, вытекающими отсюда?.. И тогда храм Христа Спасителя как символ имеет совсем другое духовное содержание. Цезарепапизм, скрывающийся за этим символом, вряд ли может способствовать восстановлению веры.

Причем в контексте современной жизни симфония Церкви и государства предстает в особом свете: единство не просто Церкви и не просто государства. Церковь (обычно, когда речь идет о конкретике, под Церковью государственно мыслящее священноначалие понимает РПЦ МП) – монархическая по форме, внутренне бесправная, с номинально воцерковленным народом и номинально рукоположенным священством… Государство – коррумпированная авторитарная система, соединяющая в себе олигархический капитализм, тоталитарное «закрытое общество», спецслужбы и преступность…

Можно ли такое соединение Церкви и государства считать богоугодным? И просить на него Божьего благословения и освящения? Как известно еще с библейских времен, освятиться может только чистое. Не лучше ли сначала «очистить» церковь (не небесную Церковь, которая ни в каком очищении, конечно, не нуждается, а нашу земную, со всеми нашими немощами и грехами) и «очистить» государство? А потом уже думать о взаимоотношении Церкви и государства. А то ведь могут оказаться скверными эти самые «неочищенные» «духовные скрепы»… Как можно понимать «очищение», когда речь идет о социальном измерении духовной жизни? Жить по закону, жить по заповедям, творить милость и истину и т. д. «Чистота» скорее достигается не демонстрацией православной обрядности, а следованием по пути универсальных этических ценностей с вытекающими из них всем хорошо известными нормами: прозрачностью государственного управления, отсутствием коррупции и хищений, наличием четких механизмов сменяемости власти, организацией честных выборов и самоуправления на местах, защитой прав и свобод граждан, наличием независимых справедливых судов и т. д.…

Кроме того, если мы хотим преодолеть советское атеистическое прошлое, в качестве «очистительных» действий можно было бы предложить, например, захоронить тело Ленина, освободиться от наследия сталинизма как в государственном аппарате, пенитенциарной системе, так и внутри церковных институций… Увы, но все это еще не сделано. О каком восстановлении веры тогда можно говорить?..

Вернемся теперь в далекий уже 2012-й, когда, собственно, произошла сама акция. Тогда контуры этих скверных «духовных скреп» еще только намечались… И вот на месте этих скреп девушки из Pussy Riot забили мощный осиновый кол. И теперь эти скрепы на самом деле разрушены. Полезно для общества и Церкви было такое разрушение? Да. Благодаря ему меньше стало фальши на церковно-государственном макроуровне. Кто-то, может быть, скажет, что фальши и сейчас много. Но могло бы быть гораздо больше! Видимо, этот кол разворошил также мутное болото, и из него стали выползать, как жители преисподней, «православные активисты»… Что ж, вполне закономерная реакция, как после произнесенного экзорцизма… Многое после панк-молебна перешло из невидимой области в видимую, «тайное стало явным». А после того, как оно стало видимым, оно стало и понятным…

Теперь следующий аспект. Можно ли подобные акции устраивать в храме? Не в XXC именно, а вообще в храме? Православная традиция юродства говорит нам, что можно. А иногда даже не только можно, но и нужно. Храмовая завеса, как известно опять же с библейских времен, иногда имеет тенденцию рваться… Апелляция к сакральному пространству говорит не о богохульстве, а о серьезности намерений. Человек как бы просит Бога быть свидетелем его действия. Это значит, что человек находится в трансгрессивном состоянии, готов перейти границу. Наболело уже. Терять нечего… Не означает ли поистине планетарный резонанс, который получила акция, то, что она была проведена в нужном месте и в нужное время?

Третий аспект: форма акции. Кто сказал, что та форма церковной жизни, к которой все мы привыкли, единственно возможная? Не является ли она во многом данью культуре прошлого? Не честнее ли «разговаривать с Богом» на том языке, на котором ты можешь точнее выразить свою мысль? Для современного человека это вполне может быть язык современной ему панк-культуры… Pussy Riot вновь напомнили всем не только о сложных отношениях между сакральным и секулярным пространством, но также о сложных отношениях между искусством и религией… Иногда интуиция искусства служит более подходящим проводником для выражения Божественного, чем тот или иной религиозный символ…

И наконец, последнее – личности девушек. Уж как только их не называли. Что только им не вспоминали… Вот если бы на их месте был бы какой-нибудь подвижник («постник и молчальник»)! Но не избирает ли Бог для своих действий тех, кого считает нужным? Уместно ли здесь вообще ставить вопрос о праведности участниц группы (многие вспоминали их прошлые, также бросающие вызов традиционной этике, акции)? Может быть, в данном случае важнее было просто сделать то, что они сделали? Явить некую контркартину-символ в ответ на надвигающуюся картину-символ путинской симфонии…

Так был ли в акции Pussy Riot духовный смысл?

А был ли духовный смысл в действиях священников Н. Эшлимана и Г. Якунина, когда они писали свое знаменитое «Открытое Письмо Патриарху»? Или в действиях А. И. Солженицына, призывающего и в церкви, и в обществе «жить не по лжи»? Или в терпеливом исповедничестве недавно убиенного отца Павла Адельгейма, который не пошел на компромиссы с совестью и не побоялся обличить зло внутри церковной ограды?

Пусть каждый вдумчивый человек ответит сам.

Также пусть и воспоминание о скандальном панк-молебне, который устроили хрупкие девушки в масках, пробудит в нас мысль, совесть и надежду на высшую правду и высшую справедливость…

Декабрь 2013 года.

Публикация в СМИ: www.religiopolis.org

Национальный нарратив и новая тотальность

В последнее время в медийном пространстве часто звучала тема национального нарратива, национального покаяния и поиска образа будущего. Так советник президента РФ В. Ю. Сурков опубликовал резонансную статью «Долгое государство Путина», а Преображенское Содружество Малых Братств уже не первый год говорит о национальном покаянии. Надо сказать, что эта тема неотделима от своей религиозно-философской основы. И споры о национальном нарративе часто носят именно религиозный характер. Об этой основе и о ее влиянии на национальный нарратив и идет речь в этом исследовании. Постановка проблемы

После распада СССР, которому предшествовал крах советской идеологии и банкротство экономической системы, многие люди ощутили, что они оказались перед лицом метафизического вакуума. С одной стороны, открылись сдерживаемые советским строем шлюзы и в страну потекли обильные потоки всего: от товаров народного потребления до фильмов и запрещенной литературы. С другой стороны, исчезли те цельность, единство, видимая безграничность внутреннего особого пространства, которые были характерны для советского общества. Советский человек был ущемлен как частное лицо: он был лишен частной собственности, ограничен в свободе; но зато он мог чувствовать общее своим, был приобщен к общенациональному макроуровню. Достижения в космосе, победы хоккейной сборной, успехи в науке… – все это было и достижением «маленького человека». Этот «маленький», простой человек чувствовал плечо ближнего как того, вместе с кем он участвует в большом общем деле…

В 1990-е теперь уже постсоветский человек занялся своей частной жизнью. Он пытался найти себя уже как индивид, как частное лицо, обретал частную собственность, искал свой личный путь в жизни. Но метафизический вакуум оставался. И он был связан не только с тем, что уменьшились географические границы внутреннего пространства. С особой остротой у многих заявляла о себе ментальная пустота: на место идеократии пришло, по сути, безыдейное государство. Это не означает, что в обществе не было разных объединяющих идей и концепций. Они были. Но тогда, в 1990-е, ни одна из них не обрела статуса национальной идеи. Попытка привить России западническо-либеральный общественный образ жизни натолкнулась на существенное сопротивление, а порой и полное неприятие. Это было вызвано, во-первых, тем, что в России не произошло люстрации (поэтому многие бывшие представители партийной номенклатуры и КГБ смогли укрепиться на значимых должностях и в бизнесе). Во-вторых, в результате экономических реформ и приватизации многие слои общества оказались на обочине жизни, и появившийся негатив прочно прикрепился к т. н. либералам. И, в-третьих, главное, верховенство прав человека и закона, свойственное, как принято полагать, западному обществу, в России не образовалось. Соответствующие институты защиты прав личности не были сформированы. Отчасти по этим причинам, отчасти по другим западно-либеральной национальной идее противостояли те или иные виды имперской идеи, где Россия мыслилась как крупное геополитическое образование со своей сверхзадачей в мире.

В нулевых и десятых годах XXI века все больший вес в обществе стала набирать т. н. идея русского мира. Это было вызвано отчасти и экономическим ростом, и присоединением Крыма, и попыткой более активно отстаивать и формулировать национальные задачи… При этом надо заметить, что идея русского мира, национальная идея единства русских несет в себе проблемы, связанные, как минимум, с международным правом. Можно сказать, что сама эта идея имеет корни в размышлениях А. И. Солженицына о единстве России, Украины, Белоруссии и Казахстана, высказанных им в его программной статье «Как нам обустроить Россию»[24]. Но надо заметить, что статья А. И. Солженицына была написана им еще до распада СССР на независимые государства. Сейчас ситуация другая: попытка объединить русскоговорящих в разных странах неизбежно будет восприниматься как вызов всей системе международного права. Более того, центральной идеей Александра Исаевича была не идея единства русскоговорящих, а идея сбережения народа, демократия малых пространств. Эта идея противостоит имперской идее расширения границ.

При этом проблема формулирования юридически безупречной и при этом полной смысла и позитивной национальной идеи, способной стать объединяющим началом, остается. Однако позитивный тренд в будущее вряд ли возможен без глубокого анализа прошлого, без ответственности за это прошлое…

И здесь хотелось бы обратить внимание на одно размышление, которое, по нашему мнению, не было в должной мере замечено думающим сообществом. От национального нарратива к национальной ответственности и к национальной идентичности

19 мая 2017 года д.ф.н. Г. Б. Гутнер в помещении Свято-Филаретовского института сделал доклад на тему «Национальный нарратив и ответственность за прошлое». В этом же году в журнале «Этическая мысль» (Институт философии РАН) вышла его статья «Национальный нарратив и национальная ответственность»[25]. И в докладе, и в статье Г. Б. Гутнер размышляет о национальной ответственности и попытках преодоления тоталитарного наследия.

В этих размышлениях идет речь о том, что прошло уже более ста лет с октября 1917 года, однако нравственные последствия тех и последующих событий, связанных с массовым террором, до сих пор ощутимы и сегодня. При этом большинство людей этих проблем либо не видит (и готово, например, даже саму фактическую составляющую массового террора предать забвению), либо, в лучшем случае, ограничивается скорбным воспоминанием о жертвах. Голоса, произносящие слова «национальное покаяние», немногочисленны [отметим в скобках, что тема национального покаяния была темой 2017 года в Преображенском Содружестве Малых (православных) Братств, однако, несмотря на частичную поддержку интеллигенции и церковных кругов, эту тему, пока, во всяком случае, не удалось вывести на более широкий общественный уровень. – А. Д. ]. Однако далее в статье Г. Б. Гутнер обращает внимание на то, что «благородный призыв» к национальному покаянию лишен какой-либо конкретности. Туманно видится как то, к кому обращен призыв, так и то, в чем именно должно состоять покаяние. Может быть, в этом кроется частичная причина того, что тема национального покаяния не получила широкой общественной поддержки?

В попытке определить эту конкретность Г. Б. Гутнер обращается к американскому, европейскому колониальному и, особенно, германскому опыту.

Так, в 2009 году Конгресс США принес официальные извинения коренным народам Америки. Речь идет о том, что завоевание Америки колонистами было связано со страданиями коренного населения – индейцев. И вот, спустя несколько веков после событий, извинения были принесены. Важно, что в американском обществе по этому поводу был определенный национальный консенсус. Одновременно был изменен правовой, социальный и культурный статус индейцев, что отразилось на национальном нарративе, определяющем американскую национальную идентичность.

В странах Западной Европы также была взята ответственность за колониальную политику прошедших веков, что во многом привело к пересмотру т. н. империалистического нарратива.

При разговоре о германском посттоталитарном опыте Г. Б. Гутнер приводит четыре вида вины, предложенные К. Ясперсом в его книге «Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии». У К. Ясперса выделены следующие виды виновности: уголовная, «политическая» (когда статусом судьи наделяется государство-победитель), «моральная» (это вина не столько в правовом, сколько в моральном смысле, которую ощущает человек в своей совести) и «метафизическая» (виновность, вытекающая из солидарности и связанности между всеми людьми). Первые два вида виновности можно формализовать, два других – исключительно взятые на себя добровольно. В связи с метафизической виной возникает публичный аспект: метафизическая вина побуждает взять ответственность за то, что ты не совершал. Особенно это существенно, когда речь идет о единстве семьи или единстве нации. В случае с нацией уместно использовать концепт национального нарратива.

При уточнении понятия нации Г. Б. Гутнер использует «мифическое понятие нации» К. Хюбнера, в котором нацио-нальная идентичность связывается с особой интерпретацией истории. История в таком понимании состоит из выдающихся событий, куда входят мифически окрашенные военные победы, революции, дни рождения выдающихся личностей, этапы становления государства… Эти события не только прошли и сохранились лишь в памяти, но они продолжают оказывать влияние и в настоящем. Таким образом, национальный нарратив – это определенным образом интерпретированный исторический рассказ, касающийся и прошлого, и настоящего.

Далее Г. Б. Гутнер, опираясь на работы Б. Андерсона и Э. Геллнера, говорит о том, что нация – это продукт определенных исторических обстоятельств. При формировании нации характерно, что возникают особые, ранее не встречавшиеся единства, к которым ведут и рост грамотности, и массовое распространение печатной продукции, и стандартизация языка и образования. Эти единства связаны с государством. Через технологии распространения информации национальный нарратив навязывается населению. При этом он легитимизирует нацию и все конституирующие ее институты, в том числе государство. Национальный нарратив, как правило, оптимистичен в своей основе. Он указывает перспективу и скрытые возможности нации. Также он создает идентичность, которая важна для каждого человека. Поэтому неудивительно, что коррекция национального нарратива – довольно трудоемкий процесс, а признание нацио-нальной вины болезненно сказывается на идентичности.

В европейской истории, по мнению Г. Б. Гутнера, с конца XVIII века практически одновременно происходили три процесса: процесс формирования европейских наций, появление и утверждение идеологии как особой формы мысли, становление историзма. Идеологии помогают индивидууму осознать собственную идентичность и придать осмысленность своему существованию.

При осмыслении германского опыта можно сказать, что национальный нарратив был сращен с преступным. Поэтому попытка придерживаться этого нарратива составляет нравственную и метафизическую вину. Но тогда, если национальный нарратив разрушается, невозможна и собственная идентичность, что чревато хаосом и бессмыслицей. Г. Б. Гутнер упоминает о «споре историков» – дискуссии, состоявшейся в Германии в середине 1980-х годов. Одна из сторон спора предлагала восстановить в национальном нарративе образ непрерывной истории, который включает в себя и национал-социалистический период. Однако такой подход привел бы к отказу от призыва К. Ясперса солидаризироваться с жертвами режима и явить тем самым общечеловеческую солидарность.

Что касается нашей страны, то здесь Г. Б. Гутнер говорит о статье Г. П. Федотова «О национальном покаянии», в которой революция объявляется следствием отступничества народа от настоящего христианства. Россия свернула на путь строительства империи. Идеал правды и святости был принесен в жертву мощи и славе, и Россия, по мысли Г. П. Федотова, отреклась от Христа и преклонилась перед стилизованным по православному Ксерксом. Однако, по мнению Г. Б. Гутнера, безусловно существующий нарратив, описанный Г. П. Федотовым, не был именно национальным нарративом, т. е. он не разделялся всеми слоями общества, он разделялся лишь небольшой группой людей образованного слоя. Поэтому и отказ от этого нарратива не мог стать национальным покаянием. По-настоящему национальный нарратив сформировался позже, в 1930-е годы, когда сложились соответствующие условия: заметный рост грамотности, развитие радио и кинематографа, массовая печать… Этот нарратив успешно сочетал в себе советскую действительность и прошлое Российского государства.

Можно сказать, что этот советский нарратив продолжает в какой-то мере формировать и настоящую действительность. У многих сильна ностальгия по советскому прошлому. Однако придерживаться этого советского (или, как говорит Г. Б. Гутнер, национал-большевистского) нарратива означает легитимировать и его преступления. В отличие от германского случая наш национальный нарратив был сформирован не до, а во время тоталитарного режима. Поэтому задача национального покаяния как смены национального нарратива представляется чрезвычайно сложной.

Национальный нарратив и национальная идея. Конкретизация проблемы

Итак, зададимся теперь вот каким вопросом: возможен ли, в принципе, такой национальный нарратив, который удовлетворил бы условиям, сформулированным Г. Б. Гутнером? А именно, может ли образованная элита предложить обществу такой национальный нарратив или даже такую национальную идею, в которой, с одной стороны, не было бы попытки уклониться от ответственности за прошлое в метафизическом аспекте К. Ясперса, а с другой стороны, те единства, которые получили свое существование при формировании нации, сохранились? Стоит ли говорить, что в случае, когда ответственность за прошлое взята не будет, Россия так или иначе будет «наступать на те же грабли», возвращаться к той или иной форме государственного террора? Масштабной или выборочной, это уже другой вопрос. А если при коррекции национального нарратива не удастся сохранить те единства, которые образовались в советское время, под угрозу ставится само существование государства со всеми его атрибутами: единство закона, границ, армии, финансовой и налоговой систем, образования и т. д.

Национальный нарратив неизбежно связан с образами будущего, с тем, что называют национальной идеей. От взгляда в прошлое и интерпретации этого прошлого зависит и образ будущего.

Рассмотрим теперь некоторые национальные нарративы и попробуем проанализировать их историческую перспективность.

Начнем с недавно опубликованной в «Независимой газете» статьи помощника президента РФ В. Ю. Суркова[26], в которой автор, можно сказать, предложил свой нарратив, высказал некое свое понимание прошлого, настоящего и будущего России. Мы не будем комментировать всю статью. Остановимся лишь на некоторых моментах. «Долгое государство Путина»

В. Ю. Сурков, в частности, отметил, что в путинское время «контристорический распад России» был остановлен. Россия, по его мнению, не та страна, которая может «отмолчаться в массовке». Ей предопределено быть «собирающей земли» общностью народов. В. Ю.  Сурков выделяет четыре основные модели государства, известные российской истории: Царство Московское (XV–XVII века), Российская империя (XVIII–XIX века), Советский Союз (XX век), Российская Федерация (XXI век). Автор статьи предрекает большое и славное будущее Российской Федерации XXI века, которую он называет государством Путина (т. к. предполагается, что именно при Путине закладываются основные государственные институты для будущего развития). Слышен призыв трансляции методов и подходов Путина как во времени (в будущее), так и в пространстве (за пределы страны). Методы эти заключаются в отстаивании суверенитета и национальных интересов в ущерб интересам наднациональным. При этом многие процессы в мире оцениваются в дискурсе военной риторики: Интернет – не пространство свободы, а сеть, через которую происходит иностранное вмешательство во внутренние дела, за ширмой демократии проглядывает американское «глубинное государство», которое имеет враждебные и исключительно захватнические цели. А в путинской России нет никакого «глубинного государства». Наше государство не делится на глубинное и внешнее. Оно… «честное» и поэтому не скрывает свое «темное подсознание» в виде неприкрытой «хитрой» бюрократии и «брутальных конструкций силового каркаса». У нас западные многоуровневые политические институты ритуальны и не работают, т. к. не в силах преодолеть «гравитационное поле» глубинного народа, который живет стихийно, ориентируясь только на «первое лицо».

Надо сказать, что в статье В. Ю. Суркова слышатся отголоски идей сторонников евразийства, в которых Россия мыслится не столько наследницей Киевской Руси, сколько Монгольской монархии. Поэтому у нее особый «кочевой» путь, особое «континентальное», а не «морское» умонастроение, особое «бытовое исповедание», которое основано на идеях личной преданности «первому лицу» и социальной безответственности. Эти ценности несовместимы с европеизмом и поэтому естественно образуют антитезу западным ценностям. При таком подходе и Московская Русь, и советский проект, и «государство Путина» содержат историческую правду, так как они подсознательно реализуют евразийский проект сопротивления Западу в содружестве с азиатскими народами…

Текст В. Ю. Суркова весьма показателен. Насколько он отвечает условиям, описанным выше? К сожалению, в тексте совершенно нет намека на какое бы то ни было этическое измерение. Об ответственности за прошлое в смысле К. Ясперса нет и речи. При прочтении этого текста может показаться, что думающие элиты не призваны структурировать глубинную народную жизнь (тогда как по нашему мнению элиты несут ответственность за просвещение и развитие масс, как в отдельной личности разум обычно отвечает за управление чувствами и движениями тела). Общечеловеческая солидарность уступает место национальным интересам, поэтому концепции открытого мира и универсальных ценностей противостоит охранительная концепция узконационального русского мира и особых «глубинных» мифических народных ценностей… Причем и народ в такой картине оставляется на какое-то самопосрамление и саморазложение: его пороки «глубинны», пусть такими и остаются. Соответственно и все политическое устройство как бы отбрасывается на более, чем сто лет назад. Современная конституция России слишком напоминает царскую конституцию с той лишь разницей, что вместо фигуры императора теперь мы имеем фигуру президента. Уровень единств снижается. Вновь возникает проблема этнической и религиозной ангажированности. Универсальное часто приносится в жертву, в угоду самобытному, и часто даже тогда, когда это самобытное «с душком». Не удивительно, что этот национальный нарратив, предложенный В. Ю. Сурковым, не адекватен вызовам и требованиям современности. Не удивительно, что и внешняя политика делает наше государство изгоем в среде цивилизованных стран. Это похоже на то, как если бы подросток не хотел расти, а стремился бы и во взрослой жизни оставаться с подростковой ментальностью и подростковыми комплексами.

Однако все-таки обратим внимание на существенную мысль, высказанную В. Ю. Сурковым. России, действительно, предопределено быть «собирающей земли» общностью народов…

Попробуем теперь поговорить еще об одном нарративе, который В. Ю. Сурков скрытно подвергает критике и от которого отталкивается. Это т. н. западно-либеральный нарратив.

Западно-либеральный нарратив. Возможен ли российский «аристотелизм»?

До сих пор при в общем-то удачных рыночных реформах, при создании устойчивой финансовой системы, частной собственности оказывается не совсем ясно, почему этот нарратив в массовом сознании был отвергнут. Действительно, у многих западно-либеральные идеи ассоциируются с бедностью, несправедливостью и анархией, характерной для 1990-х. Но чем все-таки плохи сами по себе западные демократические институты? Чем плохи подлинные, а не декларативные независимые суды? Чем плоха свобода выборов или свобода слова? Характерно, что эти атрибуты западного общества вовсе не отвергаются т. н. патриотическим лагерем. Многие критики либерализма охотно ездят в Европу и Америку, покупают западные товары… Но, если не в этом дело, то в чем тогда? В чем коренится причина неудовлетворенности? Возможен ли все тот же ответ, что человеку не хватает сверхидеи, чего-то такого, ради чего он готов жить и, может быть, даже готов отдать жизнь? Такую сверхидею может дать ему только то, что больше него самого: семья, общество, нация, вера…

Многие думающие люди (такие как Ф. М. Достоевский, С. А. Аскольдов, Н. А. Бердяев, Ю. М. Лотман, С. С. Аверинцев, М. Н. Эпштейн…) почти в унисон отмечали, что существенной особенностью русской культуры является ее «принципиальная полярность», «дуальность», «бинарность»… Душа русского человека тяготеет к полюсам: либо стремится к святости, либо впадает в крайность звериного состояния. Промежуточное, срединное, специфически человеческое начало проскакивается. С. С. Аверинцев видит причину этого в том, что российской цивилизации была привита платоновская модель реальности с ее расколом на мир идей и мир вещей[27]. Платонизм дал отблеск и на греко-православное христианство с четким делением на рай и ад, на спасение и погибель. Тогда как на Западе возобладал «христианский аристотелизм», в котором прослеживается линия на опосредование крайностей раздвоения, «на пребывание идей в самих вещах в качестве присущей им формы». Это даже коснулось и посмертной участи: в католической сотериологии появилось чистилище, среднее место пребывания душ.

В 1990-е была надежда на то, что и в России возможен средний, европейский, человекоориентированный путь, когда присутствует широкая полоса нейтрального поведения, общественных институтов, направленных ни на плохое, ни на хорошее… И «бинарная» система (по Ю. М. Лотману) сменится «тернарной» с широкой средней полосой…

Но маятник опять откачнулся дальше, пролетев точку равновесия…

Итак, формально Россия не отвергла западно-либеральный нарратив, но усвоен обществом он тоже не был.

При этом надо помнить, что либерально-рыночные реформы, которым предшествовали лозунги перестройки и гласности второй половины 1980-х, возникли как отчаянная попытка исхода из советского прошлого. Однако сейчас во внутренней, внешней политике, а отчасти и в экономике происходит некоторый откат к советскости как таковой с опасным усилением роли спецслужб. Поэтому имеет смысл пристальнее всмотреться в т. н. советский проект и попробовать отделить в нем «добро от зла», хотя сделать это будет чрезвычайно сложно. Две стороны советского проекта. Между тотальностью и тоталитарностью

Советская эпоха характерна помимо всего прочего некоей двуслойностью бытия.

С одной стороны, очень сильное и не всегда негативное место в жизни советского человека занимал официальный слой. И в нем, в этом слое, было все хорошо: ликующее единство сплоченных этносов во главе с русским народом, торжествующая справедливость в распределении благ (споры о том, какая экономика эффективнее, плановая или рыночная, решались догматически – ссылками на Маркса и Ленина), бесплатная всеобщая медицина и бесплатное образование, отсутствие безработицы, уверенность в завтрашнем дне. Во внешней политике декларируется борьба за мир. СССР – активный геополитический игрок не столько с защитой национальных интересов, сколько с отстаиванием единого интернационального мирного будущего всего человечества. Складывалось ощущение некоей полноты, светлой и гармоничной тотальности, когда все стороны жизни человека задействованы. В сознании для простого человека тоже предполагалась ясность идеологических схем. Такая полнота и ясность была возможна, конечно, на каком-то религиозном фундаменте. И этим религиозным фундаментом стал атеизм. Атеизм как общий нулевой числитель всех религий освободил советского человека от религиозных споров и на корню устранил религиозные конфликты, обнулив их простым умножением на ноль.

С другой стороны, помимо официального слоя была темная изнанка в жизни советского человека. И в этом втором, скрытом, неофициальном слое советской реальности было все ужасно. Агрессивно-захватническая внешняя политика, массовый террор государства в отношении собственных граж-дан в ленинско-сталинское время, голод и бездомность, отсутствие собственности, рабство прописки и места работы, отсутствие права на правду и права на свободу дискуссий. Квазимонополистическая советская экономика производит низкокачественные товары народного потребления. Высокая преступность, засилье тюремно-блатной «культуры» в неформальном общении. Всё это и многое другое делало жизнь советского человека дисгармоничной, подмывало советские лозунги. Вместо декларируемой свободы и радости бытия человек встречался с экзистенциальным кризисом и бессилием. Сознательное неверие не оставляло никакой надежды на помощь свыше. Мы теперь понимаем, что советский человек – это во многом человек страдающий…

Существенно то, что оба эти слоя бытия присутствовали одновременно. Сложность в анализе советского времени заключается в том, что два образа бытия, два слоя, добро и зло смешались до неразрывности. Причем оба слоя достигли как будто бы какого-то своего предела: предел позитивной тотальности и предел негативной, преступной, не достигающей полной полноты и потому подменной тоталитарности. Однако, первый позитивный слой не был нереальным, поэтому та степень единств, которая была явлена, уже осталась в памяти народа. А это очень важные и глубокие единства: единство религиозное, единство этническое, интернациональное, единство в достатке (точнее, в недостатке, но это в каком-то смысле вторично)… Именно эти единства теперь лежат в основе национальной идентичности, которая, по Г. Б. Гутнеру, начала формироваться в 30-е годы XX века.

Возможно ли, пройдя через «игольное ушко» национального покаяния и отмежевавшись от наследия тоталитаризма, сохранить при этом то, что осталось позитивного в национальном «сухом остатке», и на основе этого сформировать новый национальный нарратив, выйдя в новую не тоталитарную тотальность?

Н. А. Бердяев в своей работе «Истоки и смысл русского коммунизма» говорит о неслучайности русской революции. По его мнению, советское государство наследует и Российской империи Романовых, и Московскому царству XV–XVII веков. Мессианские и псевдомессианские идеи православного царства, требующие защиты царства и распространения правой, правильной веры оправдывали в глазах многих как существование борьбы со всяким инакомыслием внутри государства (не допускающей никакого плюрализма), так и необходимость расширения государства и экспансии идеалов православного мира за пределы государственных границ. Фанатичная борьба коммунистов с христианством была, по сути, перевернутой формой веры, не терпящей религиозного конкурента.

Идея православного царства во многом держалась на идее возможной святости человека. Русь известна целым сонмом святых, подвижников благочестия. Логично, что страна, где столько святых, будет именоваться святой. Отсюда, думается, и возникла идея Святой Руси (само словосочетание впервые появилось в XVI веке и связано с именем Максима Грека, хотя синонимы такие, как Небесная Русь, Христова Русь, Божья Русь были известны и раньше).

Сам концепт Святой Руси весьма серьезен и существует не на пустом месте. Поэтому стоит рассмотреть его отдельно.

Страсти по Святой Руси

Под словосочетанием Святая Русь можно понимать разное.

По-видимому, сначала под Святой Русью понималось исключительно небесное Царство Христово, небесный Иерусалим, а не какое-то локальное, привязанное к местности образование. Новокрещеный в киевской купели русский народ стал восприниматься как народ богоносец, наделенный особой, новой благодатью. Но со временем Святая Русь стала мыслиться и как Святая земля наподобие того, как Палестина – Святая земля Библии. В XVI веке идея Святой Руси обросла дополнительным значением: после послания старца Филофея великому князю Василию появилось представление о Третьем Риме. Теперь Московское царство стало восприниматься как единственный после падения Византии оплот истинной христианской веры. Миф Святой Руси вдохновлял славянофилов и почвенников в XIX веке. Причем, иногда Русь как народ, семейство противопоставлялась России как государству. Так, у В. А. Жуковского есть размышления о том, что несмотря на междоусобную раздробленность сохранялось единство русских, объединенных общим языком и общей верой.

Надо сказать, что и поныне миф Святой Руси является основанием для национально-объединительных концепций русского мира. Так, патриарх Московский Кирилл в Киеве во время концерта на площади незадолго до Майдана произнес: «Россия, Украина и Беларусь – это и есть Святая Русь!»

Если всерьез говорить о феномене святости, то можно сказать, что концепт Святой Руси нуждается в обновлении. Действительно, Русь знает множество святых «в земле Российской просиявших». Среди наиболее значимых, наверное, можно упомянуть имена преподобных Сергия Радонежского и Серафима Саровского. В их жизни небесное измерение человеческого бытия явило себя с особой силой.

Преподобный Сергий известен миру не только как монах-отшельник, и даже не только как человек, стоящий во главе движения основателей монастырей, но и в каком-то смысле как святой-политик, редчайший случай не только в российской, но и в мировой истории. Однако после такого исключительного соединения в одном человеке политика и святого пути политики и святости разошлись. Святость была маргинализирована, ушла в монашескую жизнь, в русские леса. Сакральное пространство святости не удалось расширить до размеров государства. Впоследствии государство без святости нередко обретает азиатские, демонические и имперские черты, постепенно увеличиваясь в размерах, оно становится чем-то автономным от церкви и пугающим. А церковь для государства часто нужна как прикрытие, как идеологическое основание государства.

Во времена преподобного Серафима, можно сказать, начинается обратное движение святости в мир. Возникают мирянские общины. Саровские, а потом оптинские старцы открывают двери для духовного окормления мирян, для диа-лога церкви и интеллигенции. В довершение всего в 1903 году происходит канонизация преподобного Серафима и приезд императорской четы на его прославление, когда состоялся перенос мощей святого.

Однако, несмотря на, казалось бы, наметившееся встречное движение церкви и государства, церкви и общества, огромные массы народа остаются в состоянии духовного невежества. «Русь была крещена, но не была просвещена», – сказал Н. С. Лесков. И эта непросвещенность, темнота скоро выльется в агрессивное богоборчество…

В 1917–1918 годах прошел Поместный собор Православной российской церкви. На соборе были приняты важнейшие решения, касающиеся церковной жизни. Однако собор не заметил главного – Суда Божьего над церковью. Русская революция, которая была не только следствием экономического и политического кризисов, явилась также как следствие кризиса религиозного…

Прежде чем представителям РПЦ предлагать концепт Святой Руси в качестве национальной идеи, необходимо возродить Русскую церковь, вернув ее к евангельским основаниям через катехизацию, просвещение и научение, через критическое отношение к своей собственной истории. А это процесс не быстрый… В противном случае под мессианскими идеями восторжествуют клерикалистские тенденции, и вместо Святой Руси мы получим подменную несвятую Святую Русь или, что хуже, новый тоталитаризм веры в духе Хомейни…

Кроме того, есть еще одна глобальная проблема, связанная с тем, что Россия не только многонациональное, но и полирелигиозное образование. Как с этим быть? Как христианская Святая Русь может органично в общем нарративе соединиться с мусульманским Кавказом и Заволжьем, с буддийским Востоком, с иудейскими синагогами? Как Святая Русь примирится с неоязычеством и атеизмом?

Вопросы эти слишком тяжеловесны и для философского, и для религиозного осмысления. Но интеллигенция никогда не уклонялась от них. Попробуем поговорить и об этом. Выход из истории как обретение своей идентичности

Современный писатель, литературовед и публицист Д. Л. Быков, говоря об основном идейном противостоянии в СССР во второй половине XX века, называет в качестве такового противостояние Г. С. Померанца и А. И. Солженицына. А. И. Солженицын, по мнению Г. С. Померанца, создал миф о русском народе, в котором таится духовная сила. Г. С. Померанц попытался противопоставить мифу о народе миф об интеллигенции. Если народу, по Г. С. Померанцу, нужен вождь, пророк, указующий ему Божью волю, то интеллигенту нужны мыслители как участники диалога, в ходе которого совершался бы каждодневный поворот в глубину и в высоту. Однако Г. С. Померанцу не удалось найти участников такого диалога. Потенциальные участники диалога (советские ученые, инженеры, учителя…) не оказались, по его мнению, ни духовно цельными, ни свободолюбивыми, ни нравственно стойкими, ни критически мыслящими… Также нельзя было говорить о способности этих людей чувствовать Бога и следовать Его воле… В этой ситуации Григорий Соломонович выбрал «выход из истории» и, как он сам пишет, стал считать себя в «полной отставке от истории», снял с себя политические задачи[28].

Такой же, по сути, выход из истории, но уже в религиозном смысле как некую неизбежность для постсоветского времени обозначает М. Н. Эпштейн.

Он в своей статье 1996 года[29] говорит о том, что семидесятилетний атеизм в Советском Союзе был совершенно новым явлением в мировой истории. Он затронул самые широкие слои общества, разлился в массы, сформировав несколько поколений сознательно неверующих людей. По аналогии с библейским народом Божьим карикатурно появился и просуществовал в пространстве и времени народ-безбожник – советский народ, имевший свою «святую землю», страну победившего социализма, и распространившийся во времени на три-четыре поколения. Именно в СССР атеизм явил некую полноту и завершенность. После краха советского атеистического государства на его месте образовалась в том числе и религиозная пустыня. Что может появиться здесь? По мнению М. Н. Эпштейна, возрождения религии в прежних традиционных формах явно недостаточно. Люди, выходящие из пустыни атеизма, ищущие веры и жаждущие жизни по вере, помнят о полноте и завершенности атеизма и поэтому не могут удовлетвориться теми формами религиозной жизни, которые предлагают им традиционные религии и конфессии. Они неизбежно будут искать иную форму и иную полноту, возможную только на базе единоверия, т. е. на базе такой веры, где религиозные различия были бы приглушены, а на первый план вышло бы то общее, что есть практически у всех вер и всех религий…

Но обрести эту форму и полноту новые «адепты» «Бедной религии» не могут и вынуждены, по сути, сделать тот же выбор, который в свое время сделал Г. С. Померанц – выйти из истории, только сейчас уже не в политическом, а в религиозно-практическом смысле. Не поэтому ли одна из основных тем в РПЦ в настоящее время это тема расцерковления?

Вопрос, по нашему мнению, заключается не в том, правильным или не правильным можно считать этот выбор (выход из истории). Он в каком-то смысле неизбежен и внутренне обоснован. Но, наверное, разумнее поставить вопрос по-другому: окончателен ли этот выход из истории или его можно рассматривать как промежуточный этап в жизни и российской интеллигенции, и современных ищущих, думающих, верующих людей? Это можно понимать как молчание, самоуглубление, поиск себя нового, но поиск не только для себя, но и для других…

Значит возможен в такой позиции и социальный разворот?

Итак, в ходе проделанного небольшого историософского экскурса выявилось, что, с одной стороны, существующие нарративы и социальные модели трудно совместимы. А с другой стороны, они все так или иначе связаны. Часто эта связь инверсивна – как отталкивание от того, что было раньше. При этом, если выставить рассмотренные концепции в ряд, в этом ряду довольно трудно обнаружить нечто единое, общий знаменатель, подходящий для всех концепций. А ведь именно наличие общего знаменателя и может удержать страну от распада.

Действительно, вот этот ряд: единая историческая государственная преемственность с общими границами и законами; единый, но многонациональный народ, объединенный общностью судьбы, но разобщенный языками, культурами, вероисповеданиями, историческими путями; уже сделанная западная прививка «христианского аристотелизма» с усилением роли христианского антропоцентризма, но при этом доминирование «христианского платонизма» с его трансцендентным теоцентризмом с отсылкой к подлинной святости, труднодостижимой, но существующей в лице лучших представителей народа; тотальность, полнота бытия и соединенность достигнутых единств веры, интернациональности, универсальности, единства в достатке; необходимость отказа от тоталитарного слоя действительности через национальное покаяние и принятие на себя метафизической вины в ясперсовском смысле; при этом углубление веры через принятие внутрь своего религиозного сознания атеизма…

Российская нация – это экспериментальная нация, нация-проект, как США или Израиль. Центр ее бытия не в настоящем и прошлом, а в будущем. Россия – это страна с «небесной опорой», которая держится не за «низ», а за «верх». Без исторического смысла, нация теряет опору. Российская идентичность – это гибридная идентичность. Чтобы эта идентичность выявилась в истории, необходим новый метанарратив, некий макросинтез, в котором могли бы уместиться все предыдущие нарративы. Возможно ли это в эпоху постмодерна, который, как известно, отрицает вообще возможность существования метанарратива в настоящее время? И если все-таки возможно, то как?

Теория «большого синтеза»

Вообще говоря, идеи постмодерна так или иначе соотносимы с понятиями идентичности и социальной группы. Когда мы говорим о нации, уместно говорить и о национальном нарративе, а национальный нарратив из-за большого количества людей, составляющих нацию, по определению, – метанарратив. Поэтому, пока существуют нации, будут существовать и метанарративы… В этом смысле задача поиска национального нарратива вполне корректна. Эта задача не снята с повестки дня, и за ее решение ответственны национальные элиты. Понятно, что это нетривиальная задача.

Попробуем теперь поговорить о новом метанарративе, о том, каким он мог бы быть в теории, исходя из описанных выше условий.

И в этой нашей попытке мы обратимся к знаменитой пушкинской речи Ф. М. Достоевского[30], будем опираться на нее. Ф. М. Достоевский отмечает, что в А. С. Пушкине и в его творчестве с особой силой выразилась всемирная отзыв-чивость русского народа: «Мы не враждебно, а дружественно приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий…» Быть русским, по Ф. М. Достоевскому, значит стать братом для всех людей, всечеловеком, а славянофильство и западничество – только лишь недоразумение, хотя и исторически необходимое, но удел России – всемирность, братское стремление к единению всех людей. Причем эта всемирность не отменяет национальной самостоятельности, которая требует смирить гордыню и найти «себя в себе». «Русский скиталец» не успокоится, пока не обретет «всемирное счастье», «дешевле он не примирится». В подкрепление пушкинской речи, которая по воспоминаниям современников стала событием, Ф. М. Достоевский пишет объяснительное слово к ней[31]. В нем он подтверждает основные идеи, высказанные в речи и вдобавок замечает, что на нашей земле «все восемьдесят миллионов ее населения представляют собою такое духовное единение, какого, конечно, в Европе нет нигде и не может быть»…

Пушкинская речь была произнесена Ф. М. Достоевским в 1880 году на заседании Общества любителей российской словесности и вызвала большой резонанс среди интеллигенции того времени. С тех пор прошло много лет. Население страны сейчас составляет около 146 миллионов человек. «Духовное единение» народа, отмеченное писателем, в полной мере явило себя в советское время в тех единствах, о которых мы говорили выше…

Если говорить о некоем предназначении нации, о ее особом даре и особом пути, то у этого дара и пути могут быть свои искушения. Так, если удел России – всемирность, то искушение, «темный двойник» этого дара – имперскость. И страна на протяжении многовековой истории очень часто проваливалась в эту подмену. Удержать от этого «геополитического искушения» может, как раз, привитая западно-правовая система ценностей, основанная, по мысли С. С. Аверинцева, на западном «христианском аристотелизме». Западная система ценностей – это спасение России от самой себя, от своего темного «Я». Без нее, без уважения прав и свобод личности страна будет уничтожать сама себя в форме государственного террора, как это было и в царское, и в советское, и отчасти в путинское время… Более того, западная система ценностей, очеловечивание необузданного человека – это пропуск в цивилизованный мир, в европейско-американскую семью народов, это необходимый политес, нужный для того, чтобы тебя уважали и слушали. Без этого никакое общение невозможно, и Россия не выполнит никакой исторической миссии. Российский народ должен в полной мере стать западным, цивилизованным народом.

При этом, получив прививку западного «христианского аристотелизма», вовсе необязательно отказываться от восточного «христианского платонизма» с его идеалом святости. Основным препятствием на пути воплощения идеала святости в конкретных историко-географических современных условиях является имперская составляющая Русской православной церкви – доминирующей конфессии на территории России. Если мы говорим о макросинтезе как о резонансе нескольких «структур», то каждая из этих «структур» нуждается в подготовительной коррекции, обусловленной событиями XX века. Так для русской церкви XX век – это время небывалого агрессивного богоборчества, когда, с одной стороны, церковь испытала невиданные гонения за веру и явила целый сонм новомучеников, а, с другой стороны, это время Суда Божьего над церковью, следствием которого может стать смена церковной нормы и экклезиологический поворот как к своим евангельским корням, так и к новым формам церковной жизни, адекватным современности. Монашеско-аскетическая «экклезиология пустыни», когда основное религиозное действие – это уход от мира, и монархическая по сути, поместно-приходская «экклезиология примирения с миром сим» должны смениться новой «экклезиологией полиса», когда на первый план духовного делания встает не уход от мира и не потакание миру в его грехах, а творческое спасение мира, преображение его в место, где может почивать Дух Божий… Необходимыми условиями новой «экклезиологии полиса» являются возрождение катехизации и духовного научения, активное участие в церковной жизни мирян, полноценная общинная жизнь с возможностью возникновения свободных очагов духовного общения (отец Александр Мень называл такой тип церковности открытым христианством)… Отсюда и главное искушение такого подлинного обновления церковной жизни – это трансляция прежних форм церковной жизни, застарелый клерикализм и фундаментализм при сохранении духовного невежества народа, заигрывание с государством на основе отжитых т. н. симфонических принципов…

Однако для христианства, конечно, не стоит забывать, есть и более высокие задачи. Христианская Церковь в надконфессиональном смысле – мессианский народ Божий, призванный выполнять то, что в христианской традиции называется Великим поручением Господа Иисуса Христа[32]. Нерелигиозные люди боятся мессианизма как чего-то такого, в чем смутно видится энергия тоталитаризма. Но тоталитаризм и имперскость – это не мессианизм в духовном смысле этого слова, это, скорее, лжемессианизм, некая антихристова подмена подлинного мессианизма, в котором должно возобладать единство, не нарушающее свободы: тотальность без тоталитарности, где присутствует и самоценность каждой личности и динамическое равновесие прочих ценностей; универсальность всех, сохраняющая уникальность каждого…

Можно допустить в качестве богословского теологумена, что мессианизм – это надконфессиональное и даже надрелигиозное явление. Мессианское Царство – это «океан», в который впадают «реки» и «течения» разных традиций, имеющие в себе «печать истины» и очищенные в ходе исторического процесса от всего нечистого, что несовместимо с Царством… В этой связи необходимо освободиться от гордыни вероисповедания, сохраняя при этом глубину веры в подлинном смысле этого слова.

Так или иначе, мессианские концепции есть у многих народов. Не всегда, конечно, они оформлены в национальную идею, но все же. Допустим, американизм зиждется на мессианской идее новой земли обетованной, где должно восторжествовать новое царство свободы. Знаменитое «In God We Trust» («На Бога уповаем») – до сих пор официальный девиз США, который печатается на оборотной стороне долларовых банкнот. Религиозная толерантность в сочетании с универсальными этическими ценностями – одна из причин экономического и политического успеха страны. При этом религиозное единство американской нации – это все-таки разобщенное единство религиозных «анклавов», позволяющее через работающие институты защиты прав личности обеспечивать мир и связанность.

С интересными мессианскими концепциями выступают израильские религиозные мыслители. В трудах Авраама-Ицхака Кука, Пинхаса Полонского, Арье Бараца, Дмитрия Радышевского и других особое религиозное значение придается возвращению евреев на Святую землю – в Палестину. Сионизм дает возможность еврейской народной душе обрести «национальное тело» в виде Государства Израиль, что подобно воскрешению народа из мертвых. Это событие воспринимается не только как избавление народа из сверхдлительного двухтысячелетнего изгнания, но и как начало новой мессианской эры, где Государство Израиль будет играть особую роль. Наряду с индивидуальным прочтением Торы есть и общенациональный уровень, когда некоторые заповеди обретают смысл, «оживают», только когда субъектом диалога с Богом становится народ, а не отдельная личность (например, заповедь о почитании родителей, «экологические» заповеди и т. д.). Это оказывается возможным только в Государстве Израиль. Здесь, на Святой земле, по мнению Дмитрия Радышевского, евреи смогут посвятить жизнь своей миссии (выполнению Божественной задачи). А миссия эта заключается в том, чтобы теургически освящать и преображать материальное бытие в соответствии с духовным сознанием.

Идеологической основой существования Европейского Союза можно считать «Европейскую конвенцию о защите прав и свобод человека и основных свобод», вступившую в силу в 1953 году вскоре после окончания Второй мировой войны. К основным ценностям ЕС можно отнести право наций на самоопределение; парламентаризм, демократическое устройство государства и общества, включающее особое внимание к соблюдению прав меньшинств, их поддержка; верховенство права, правовую культуру; рыночную экономику, базирующуюся на частной собственности; социальную справедливость, опирающуюся на социальное партнерство; приоритет прав человека, суверенитета личности над государственным суверенитетом, либеральный индивидуализм; светскость общества и культуры, во многом основанную, однако, на христианском наследии; толерантность и мультикультурализм. Возможно, устройство Европейского Союза – это будущая модель мирного безвоенного сосуществования государств и наций. Если так, то что мешает рассматривать ее как прообраз исполнения библейских мессианских пророчеств? Разве было в истории время, когда можно было считать исполнившимся пророчество Исайи «и перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Ис 2:4)? Может быть, Европейский Союз показывает всему миру, как это пророчество может быть исполнено?

Мессианская идея в исламе трансформировалась в идею халифата, когда царство справедливости осуществляется в теократическом исламском государстве. Надо сказать, что халифат своим нетерпением к инакомыслящим и инаковерующим вряд ли имеет историческую перспективу, если внутри ислама не будет изменено отношение к нему. Однако сама идея единого пространства веры – это мессианская идея. Отличие мессианской идеи от ее фундаменталистских карикатур прежде всего в том, что единое пространство веры должно быть также и единым пространством свободы…

При этом в границах Российского государства никогда не было халифата. Особенность российского ислама в том, что он, с одной стороны, был удален от центра возникновения ислама, где сейчас расположено государство Саудовской Аравии, а с другой, после указа Екатерины Второй 1773 года «О терпимости всех вероисповеданий» мусульмане жили «по соседству» с представителями других традиционных вероисповеданий, многовековое единство жизни христиан и мусульман – это российская особенность. Мировой ислам, испытывающий экономический, образовательный, идейный и культурный кризис, вынужден искать способы выхода из этого кризиса. Российский ислам не исключение.

Итак, вернемся теперь снова к «большому синтезу». Как его можно было бы описать? Наверное, можно было бы говорить о нем как о толерантном и просвещенном теизме, в который органично включаются как часть этого синтеза суперэкуменический диалог и синтез авраамитских религий. Религиозное единство советского времени стояло на фундаменте атеизма, новое религиозное единство постсоветского времени может стоять на базе теизма, в котором религиозные различия приглушены (не значит, что они отсутствуют), но единство обеспечивается причастностью к тому глубокому общему, что есть в каждой богооткровенной традиции. В качестве этого общего можно принять, например, веру в Творца и десять заповедей. Причем к атеизму должно быть у верующих также уважительное отношение. Атеизм внутри веры может восприниматься как неготовность примириться с примитивной верой и с обрядоверием, как поиск более глубоких ответов на экзистенциальные вопросы бытия и вызовы современности. Поэтому атеизм и секуляризм необходимы как трезвая критическая составляющая любой религии. Надо ли говорить, что в постсоветском обществе эта составляющая представлена, пожалуй, более, чем где-либо в другом месте. Поэтому именно в России просвещенный теизм имеет самый большой внутренний сдерживающий противовес, чтобы не свалиться в тоталитарный религиозный фундаментализм.

Современная теология и как толкование Писания, и как формулирование вероучительных принципов все более перестает быть узкоконфессиональной и даже узкорелигиозной, двигаясь, с одной стороны, по направлению к плюрализму, а с другой, через фильтрацию и отбрасывание крайностей – к универсализму, т. к. через здоровую религиозную конкуренцию, как правило, выявляются более предпочтительные аспекты. Как правило, мироощущение современного верующего человека становится синтетическим, но необязательно синкретическим: оно складывается из различных влияний.

Многим памятна фраза М. Хайдеггера, который говорил, что «время временится из будущего». Если принять идею «большого синтеза» как некий «магнит», притягивающий из будущего, то этот «магнит» должен привести к корректировке «магнитных полей» традиционных религий. Они ненасильственно сами изнутри себя должны измениться таким образом, чтобы все лучшее из них смогло бы войти в эту новую реальность. Это касается и вероучительных особенностей, и духовных практик. Нет, ни в коем случае ни христианство, ни иудаизм, ни ислам не должны исчезнуть, но должны появиться новое христианство, новый ислам, новый иудаизм… Причем вряд ли этот процесс будет возглавлен представителями иерархии и даже неформальными духовными лидерами. Это, скорее, будет следствием общей среды жизни, как было в советское время, и открытой среды общения, где люди будут свободно сами для себя брать лучшее из каждой духовной сокровищницы человечества. Просвещенный теизм предполагает знание как своей религиозной традиции, так и других традиций. Именно просвещения часто не хватало и российскому христианству, и российскому исламу. Ф. М. Достоевский писал, что в России есть небывалое для Европы духовное единение. Может ли это единение проявиться и в религиозном аспекте? Почему нет?

Известно, какое напряжение происходит между условно западным обществом и условно исламским миром. Причем это касается, в основном, практик жизни. В России при всех отличиях и особенностях этого нет. В Европе и Америке религиозная жизнь устроена «анклавами», она подобна лоскутному одеялу. В России все-таки есть некое единое пространство жизни, можно спорить о его качестве, но оно есть. И это единое пространство можно воспринимать как преимущество. Причастный к этому единому пространству российский ислам может в духовном смысле возглавить мировой ислам. Да, он более молодой и менее традиционный, в этой своей новизне он чем-то похож на «молодое христианство» Киевской Руси. Да, он оторван от мировых центров ислама, но зато он и более свободен. И эта свобода может быть воспринята как дар, как то, что может послужить будущему обновлению всего ислама. Россия имеет большой авторитет в исламском мире. И этот авторитет может послужить духовным задачам.

Наряду с исламо-христианским диалогом и синтезом актуальна задача иудео-христианского диалога и синтеза. XX век и для русского христианства, и для иудейства ознаменовался КАТАСТРОФОЙ: для русского христианства это было агрессивное богоборчество, сопровождавшееся массовыми гонениями, для иудейства – Шоа (КАТАСТРОФА европейского еврейства). Ужасы ГУЛАГА, Холокоста и Второй мировой войны соединились в одну, уводящую в бездну воронку. Солидарность с жертвами прошлого обозначает возможную общность судьбы в будущем. XX век разворачивает мировое христианство в сторону иудейства, а иудейство возвращает к своим библейским истокам. В этом центробежном согласном движении происходит как будто концентрация сил для принятия какого-то нового откровения… Еврейский мессианизм очень понятен русскому сердцу, а русский – еврейскому. Но если традиционный еврейский мессианизм национален, то русский мессианизм интернационален. Поэтому в России еврейство имеет широкое поле для деятельности и может преодолеть национальную замкнутость.

Итак, «большой синтез» должен включать в себя и соединять в себе трудносоединимое. Но, тем не менее, такое соединение возможно. Национальный нарратив России может включать в себя в творческой переработке национальные нарративы многих стран и народов, беря от них лучшее: американскую свободу, европейский аристократизм и гуманизм, русскую всеохватность, интернациональность, святость и жертвенность, восточную общинность и братскость, еврейский библеизм и универсализм… Такое соединение состоится, когда появятся люди, олицетворяющие его. Скажем, соединение православия и европейского гуманизма во второй половине XX века было явлено в таких личностях, как митр. Антоний Сурожский, отец Александр Шмеман, Н. А. Струве, отец Александр Мень, С. С. Аверинцев… И теперь для многих быть русским православным одновременно означает быть и образованным гуманистом… Можно попытаться вернуться к целостному библейскому мироощущению, в котором есть в том числе синтез между платонизмом с его полюсами и аристотелизмом с его средней полосой равновесия.

Отметим еще, что Россия – страна мифа, где государственный миф часто имеет определяющее значение. И здесь мысль социолога Э. Дюркгейма о том, что ритуал важнее мифа, входит в противоречие с российскими особенностями: единый общегосударственный миф, будучи окрашенным в религиозные краски, может оказаться важнее многих частных религиозных обрядов и ритуалов… Впрочем, нельзя исключить и появление новых государственно-общественных ритуалов, как это было в советское время. Сейчас, например, к таким новым ритуалам можно отнести движение «Бессмертный полк» или стояние у Соловецкого камня в день памяти жертв политических репрессий.

Перед каким выбором стоит Россия?

И все же, перед каким выбором стоит Россия сейчас?

Можно сказать, что это выбор между целостностью и частичностью? Либо синтетический мессианский нарратив, просвещенный и толерантный теизм как новая тотальность, либо обочина человеческой цивилизации?

Можно ли говорить, что «большой синтез» неизбежен и обусловлен исторически? Наверное, такая формулировка слишком категорична и слишком поспешна. В конце концов существует много промежуточных состояний, связанных с неравномерностью коррекции «структур».

Что выберет Россия? Как этот выбор отзовется на ее исторической судьбе?

Май 2019 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ruВремя в Священном Писании

Надо сказать, что время в Священном Писании часто показано довольно странно. Оно будто бы выходит за рамки обычного человеческого восприятия.

В книге Бытие, например, говорится, что Господь создал мир за шесть дней. При этом сам день в привычном понимании – это довольно небольшой отрезок времени. Понятно, что наиболее приемлемое толкование этого места заключается в том, чтобы под днями творения понимать некие периоды или даже символические действия. Напомним, что сознание человека древнего мира – это мифическое, а не дискурсивное сознание.

Или все помнят место в Библии, где говорится о продолжительности жизни древних людей: «Всех же дней жизни Адамовой было девятьсот тридцать лет» (Быт 5:5). Сиф жил 912 лет, Енос 905 лет, Каинан 910 лет и т. д. Как современному человеку понимать такое десятикратное увеличение жизни? Или это лишь имеется в виду время жизни кланов: клана Адама, клана Еноса, Ноя и т. д.? В общем, даже опираясь только на книгу Бытие, можно сказать, что библейское время может как сжиматься, так и расширяться. Такое впечатление, что оно подчиняется каким-то другим, нездешним законам.

В этом смысле можно еще вспомнить эпизод с рождением Исаака, сына Авраама. Сара зачала, когда все человеческие сроки зачатия уже прошли. Но Бог «раздвигает» время для своих целей, и ребенок рождается.

В книге Исход появляется тема «попадания во время». Переход евреев через расступившиеся воды Чермного моря удивительным образом синхронизирован с явлениями природы, море расступается. Тогда как преследователи египтяне не «попадают во время» и гибнут в водах. Такая синхронизация жизни со всеми явлениями, силами, действующими в социуме, природе, космосе… вообще характерна для монотеистического мироощущения.

В книге Иисуса Навина говорится об остановке времени: «Иисус воззвал к Господу в тот день, в который предал Господь Аморрея в руки Израилю, когда побил их в Гаваоне, и они побиты были пред лицем сынов Израилевых, и сказал пред Израильтянами: стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою! И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим. Не это ли написано в книге Праведного: “стояло солнце среди неба и не спешило к западу почти целый день”? И не было такого дня ни прежде ни после того, в который Господь [так] слушал бы гласа человеческого. Ибо Господь сражался за Израиля» (Нав 10:12–14). Скорее всего, автор использует такой поэтический прием, но прямое прочтение этого текста, как и других фрагментов, о которых мы говорили, допускает тот факт, что библейское время течет как-то по-особенному.

В книге Исход также мы читаем о календарном «раздвижении» ткани времени. Возникает т. н. священное время, суббота. Это день, который надо отделить от всех прочих дней, посвятить его Господу. Это день покоя и свободы: «Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и все, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его» (Исх 20:8–11). Святость субботнего дня говорит также о его особой наполненности…

В Книге Екклесиаста показано, что время управляет человеческой жизнью, ему многое подчиняется: «Время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру» (Еккл 3:5).

Надо сказать, сам Бог уже в книге Бытие наделяется атрибутом вечности: Бог вечный (Быт 21:33). По-видимому, в данном случае нет отличия вечности от бесконечности. Однако у человека иногда появляется возможность прикоснуться к вечности, «вынырнуть в бессмертие». Это пророческий опыт. Например, у Исайи читаем: «В год смерти ца-ря Озии видел я Господа, сидящего на престоле высоком и превознесенном, и края риз Его наполняли весь храм» (Ис 6:1). Вечное от временного отличается не только как постоянное от изменчивого, но и качественно – как разные «среды» пребывания. И, по-видимому, ничто не мешает вечному и временному существовать вместе: времени внутри вечности и вечности внутри времени. Одна из характерных особенностей жизни пророков – это «овладевание» временем без потери связи с вечным Богом.

При этом историческое время в Библии поступательно, линейно, а не циклично, как было в языческих культурах. События имеют направленность, а действия Божьи – цель как в жизни конкретного человека, так и в жизни народа. Возникает тема мессианства, с которым связано спасение всех народов, и тема последнего дня, некоего конца времен. Так, в книге Иова читаем: «А я знаю, Искупитель мой жив, и Он в последний день восставит из праха распадающуюся кожу мою сию» (Иов 19:25). В послепленной литературе значительное место занимают т. н. апокалиптики, рассуждающие о возможном будущем. Люди хотят знать «времена и сроки»…

Радикальная метаморфоза происходит с отношением временного и вечного в Евангелии. Вечное Царство Божье вдруг вторгается во временную и изменчивую жизнь народа Божьего. В Евангелии от Иоанна читаем характерный диалог Иисуса с Марфой, когда Иисус узнал о смерти Лазаря: «Иисус говорит ей: воскреснет брат твой. Марфа сказала Ему: знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день. Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет» (Ин 11:23–25). Библия в очередной раз удивляет нас. Оказывается, вечная жизнь – это не «жизнь после смерти», а некая таинственная «жизнь больше жизни», но уже в этой жизни… Христианство вводит вечную жизнь, Царство Божье в центр настоящей временной жизни, переносит ее из времени «последнего дня» во время, которое «здесь и теперь». Вечность прорывается в нашу жизнь не в прошлом или будущем, а в настоящем. Она связана с освобождением от болезней, смертности, греха… Границы времени снова «раздвигаются».

Далее, в книге Деяния апостолов, мы читаем, что, когда апостол Павел проповедует, никто не расходится. Возникает особая «намагниченность» пространства, реальность воскресения здесь, в церковном собрании: «Во время продолжительной беседы Павловой один юноша, именем Евтих, сидевший на окне, погрузился в глубокий сон и, пошатнувшись, сонный упал вниз с третьего жилья, и поднят мертвым. Павел, сойдя, пал на него и, обняв его, сказал: не тревожьтесь, ибо душа его в нем. Взойдя же и преломив хлеб и вкусив, беседовал довольно, даже до рассвета, и потом вышел. Между тем отрока привели живого, и немало утешились» (Деян 20:9–13). День Господень, в который совершается Евхаристия, – это не седьмой, а «восьмой» день, т. е. день, выходящий за пределы обычного недельного цикла, день иной реальности, выходящей за пределы обычного исторического времени.

И, наконец, Библия снова продолжает удивлять нас в Откровении Иоанна Богослова: «И клялся Живущим во веки веков, Который сотворил небо и все, что на нем, землю и все, что на ней, и море и все, что в нем, что времени уже не будет» (Откр 10:6). «Времени уже не будет»… Что это? Очередной символ, говорящий о мифическом мироощущении автора текста Откровения или какая-то новая тайна, свидетельствующая о расширении пространства вечности, которая пока еще не открылась? Мы не знаем.

Приведенные выше отрывки из Библии, во-первых, сильно удивляют нас и, во-вторых, дают нам возможность прикоснуться к реальности, в которой жили библейские персонажи. Что это за реальность? Это реальность тайн и парадоксов, мифа и откровения, реальность, где время течет по-особенному, и царствует вечность…

Ну и конечно, Библия ставит вопросы перед нами. Раздвигается ли наше время? Попадаем ли мы во время? Есть ли в нашей жизни место покою и свободе, время вечности? Что в центре нашей жизни?

Декабрь 2018 года.

Публикация в СМИ: ЯндексДзен. Проект «Время»

Затянувшийся исход. Церковь в постсоветское время: исторические вызовы, трудности, задачи…

Но этот народ невежда в законе, проклят он.

Ин 7:49

Тема исхода, духовного регресса и духовного прогресса

Вот уже тридцать лет прошло с тех пор, как закончилось советское время. Когда-то митрополит Антоний Сурожский выход из советского прошлого сравнил с исходом евреев из Египта. Он сказал, что этот выход (как и тогдашний исход) не будет быстрым и легким. Евреям, чтобы ментально преодолеть рабство и войти в Землю обетованную, потребовалось сорок лет. Сколько нужно нам, чтобы преодолеть, осмыслив, советское прошлое? И что такое «Земля обетованная» для нас?

Прежде чем начать разговор о настоящем времени, о тех вызовах, трудностях и задачах, которые сейчас стоят перед церковью в ее сущностном понимании, попробуем ретроспективно обратиться к прошлому. Предварительно скажем, что в церкви на ее историческом пути происходят одновременно две тенденции (по крайней мере так они представляются мысленному взору). Это духовный регресс, отпадение от полноты, деградация, связанная с человеческой греховностью, с выбором того, что противно Богу и не соответствует воле Божьей. И духовный прогресс, когда происходит позитивное развитие и движение вперед, сопровождающееся творчеством и новыми духовными прозрениями. Иногда обе эти тенденции настолько связаны, что очень трудно одно отделить от другого. Тем не менее о каких-то ключевых моментах сказать возможно. Попробуем это сделать. Отец Николай Афанасьев как провозвестник церковного обновления

Советскую эпоху часто связывают с Судом Божьим над церковью. Действительно, Российская империя, которая позиционировала себя как православная страна, вдруг в сравнительно короткий период вступила на путь агрессивного богоборчества. Причем этому пути не смог помешать ни Поместный собор Православной российской церкви 1917–1918 годов, ни избрание на этом соборе патриарха. Это означает, что тот вызов, который был брошен Революцией 1917 года, предшествующими и последующими событиями не был своевременно осмыслен на должной глубине. Церковная мысль не смогла выработать эффективного противодействия произошедшему. Наверное, с какой-то степенью приближения можно сказать, что ответ на революционный вызов был дан позже, уже в эмиграции. Такие мыслители, как Н. А. Бердяев, Г. П. Федотов, отец Сергий Булгаков, отец Николай Афанасьев, отец Александр Шмеман и другие, пытались осмыслить произошедшее. Сейчас, спустя го-ды, опираясь на их труды, суммируя, можно сказать, что Российская православная церковь к началу XX века подошла в состоянии глубокого кризиса.

Отец Николай Афанасьев, анализируя в своей работе «Церковь Духа Святого» церковную жизнь апостольского века, констатирует, что современная ему церковная жизнь по части существа жизни в церковном собрании и по части характера христианских служений и взаимодействия духовных даров значительно отличаются от того времени. Отец Николай Афанасьев говорит, что в апостольское время в церковном собрании было единство, а не разделение на посвященных и мирян. Актуализировались царское и священническое служения всего народа Божьего. Внутри церковного собрания существовали особые служения: апостольское, пророческое, учительское, служение управления (епископе), служение вспомоществования. Отец Николай подробно описывает, как осуществлялись эти служения, как производились поставления на служения. Выявление людей для этих служений происходило либо через открытие воли Божьей о них, либо через избрание этих людей и рецепцию народом Божьим этого выбора. Русский церковный кризис как системная проблема

Какой русская церковь подошла к началу XX века в плане наличия этих служений? Что произошло со служениями? В отличие от апостольского века ситуация в церковном собрании сильно изменилась.

Апостольское и пророческие служения мы опустим как экстраординарные, хотя можно было бы поговорить и о них. Начнем с учительского служения.

Учительское служение в иерархии служений выше служения управления. Однако довольно рано эти два служения как бы поменялись местами. За учительство стал отвечать епископ. В русской церкви ситуация усугублялась общей непросвещенностью народа. Катехизация практически отсутствовала. Богослужение велось на малопонятном языке. Все это вместе привело к исчезновению учительского служения. Расхожая фраза Н. С. Лескова «Русь была крещена, но не была просвещена», к сожалению, – констатация этого факта.

Служение управления – это единственное служение, которое хоть как-то осталось. Однако, во-первых, простые пресвитеры встали в очень жесткую зависимость от епископов, потеряв существенную часть самостоятельности, во-вторых, из-за разделения собрания на клир и мирян они вынужденно обособились в особое сословие и отдалились от народа, попутно потеряв свою легитимность. В результате их служение управления стало фикцией. Максимум, чем они управляют, это таинства и богослужения, но это не пресвитерские, а лишь жреческие функции.

И, наконец, служение вспомоществования. Со временем дьякон перестал заниматься «служением столам», а ограничился исключительно богослужебными функциями. Сама благотворительность как таковая не ушла совсем, но в условиях отсутствия границ она в отличие от древней церкви стала безответственной. Если в древней церкви дьякону члены церковного собрания добровольно передавали еду и, возможно, одежду, а он уже перераспределял еду между нуждающимися, то постепенно это ушло.

Итак, богослужебно-литургическая и сакраментальная части церковной жизни остались, а функциональные служения размылись (служение учителя, дьякона, отчасти служение пресвитера, а тем более служение всего народа Божьего как народа Священника и народа Царя). Благодаря отцу Николаю Афанасьеву и последователям мы теперь это понимаем потому, что раньше это не было так ясно, как это стало ясно сейчас[33].

Неудивительно, что такая трансформация привела к серьезным негативным последствиям в виде революций и войн[34]… И мы могли бы словами из Писания сказать: «Этот народ невежда в законе, проклят он» (Ин 7:49). Конечно, не справедливо обвинять только русскую церковь в том, что произошло. Во многом, русская церковь – наследница того образа христианства, которое сложилось задолго до Крещения Руси…

Так вот, казалось бы, после работы отца Николая Афанась-ева что мешает вернуть церковь к апостольской норме так, чтобы обозначенные служения могли актуализироваться?

От теории к практике. Внутренние трудности

Отец Николай Афанасьев критикует принцип права, вошедший в церковную жизнь и заменивший собой принцип любви (и свободы. – А. Д.), существовавший, по его мнению, в древней церкви. Начиная читать курс лекций по каноническому праву, отец Николай говорил так: «Господа студенты! Мне поручено читать вам предмет, который обычно называют “каноническое право”, хотя я вам сразу должен сказать, что такое название является недоразумением, потому что самому праву в Церкви места нет. Право проникло в Церковь только тогда, когда оскудела любовь»[35].

Ну вот, может быть, мы и получаем ответ на вопрос, поставленный выше? Возврат к апостольской форме церковной жизни означал бы отказ от того вида нормативности, который есть сейчас. В реальности возврат к евхаристической экклезиологии отца Николая Афанасьева сопряжен с канонической реформой и сломом всего строя церковной жизни, что почти нереалистично. Каноническое право создает мощное инерционное поле, мешающее вернуть церковь к апостольским корням. Поэтому усилия отца Н. Афанасьева и последователей по освобождению церкви от правового принципа и переход к благодатному устройству церковной жизни натолкнулись на препятствия практики церковной жизни. Евхаристическая экклезиология в полноте нигде сейчас быть воплощена не может. Она восходит к апостольскому веку, а той реальности жизни уже нет. Каноническое право, которое продолжает быть нормативным в РПЦ, во многом препятствует тому, чтобы эта экклезиология воплотилась. В одну реку нельзя войти дважды.

Однако, опыт второй половины XX века показал, что восстановление особых церковных служений и связанность их в «пучок смыслов» и в сегодняшней церковной жизни возможны. Я имею в виду прежде всего опыт создания общинной и общинно-братской жизни в движениях, у истоков которых стояли священники Александр Мень и Георгий Кочетков[36]. Эти движения не создают параллельную иерархию, они создают, если так можно сказать, «перпендикулярную» иерархию (иерархию здесь я понимаю не как вертикаль власти, а как порядок) – особое духовное поле, расширяющее «зону сакрального», особое социопространство, в котором церковная жизнь может воплотиться в большей полноте. Эти социопространства сейчас могут создаваться как при участии приходских или даже епархиальных структур, так и без их участия и даже при их противодействии. Важно, чтобы при этом стремились к актуализации и восстановлению тех служений (пускай они и будут называться как-то по-другому), которые были обозначены выше. Особенно существенны такие вещи, как катехизация и приобщение к чтению Библии, что относится к учительскому служению…

Апостол Павел призывал ранние христианские общины стоять в свободе. Что это означало? Прежде всего, это означало по сути смысловой поворот в интерпретации Закона от вторичных смыслов к первичным. Уход от фарисейства, которое перевертывало иерархию заповедей, к центрированию на главном, к евангельской простоте. Иначе такой подход называют христоцентричностью, когда смыслы предания (как ветхозаветного, так и новозаветного) во всей его полноте как бы приглушены и на первый план выходит мессианская интерпретация Закона (Торы) и вытекающая отсюда свобода. Сейчас, похоже, настало время произвести такое же очищение от «канонического фарисейства» в русской церкви… Это не означает отказ от всех канонов как таковых, это означает восстановление правильной иерархии смыслов и заповедей, большими из которых, как известно, считаются заповеди о любви к Богу и любви к ближнему. Нераскрытый религиозный аспект постсоветского времени

Выше мы поговорили о том, что касается вопросов преодоления последствий духовного регресса, отпадения от полноты церковной жизни в результате человеческой греховности. Теперь коснемся вопросов, связанных с новыми возможностями, которые предоставляет постсоветское время. И возможности эти вытекают из того, что реальность церковной жизни и Божьего мира по сравнению с апостольским веком обогатилась дополнительными смыслами. Что я имею в виду?[37]

Отрицательные стороны советской жизни известны. Это массовый террор государства в отношении собственных граждан, захватническая внешняя политика, отсутствие собственности, свободы и т. д.

Однако, как бы под спудом, пускай в виде деклараций, присутствуют другая сторона «советского проекта»: единство сплоченных этносов, ожидаемая справедливость в распределении благ, уверенность в завтрашнем дне, отсутствие безработицы, бесплатная медицина и образование. Атеизм как общий нулевой числитель всех религий освободил советского человека от религиозных споров и на корню устранил религиозные конфликты, обнулив их простым умножением на ноль. Все это вместе создавало ощущение некой полноты и завершенности, которая до сих пор сильна в памяти народа.

Потеря этой полноты и завершенности связана с травмой. Если говорить о религиозном аспекте постсоветского времени, то можно сказать, что для многих этот выход из советского прошлого ознаменовался обретением «частного»: себя, как частного лица, частной собственности, своего отдельного от всех жизненного пути, своего «частного» Бога, действующего в моей жизни и т. д. Однако такая «частная» церковность не может долго питать постсоветского человека, т. к. некоторые слои жизни, связанные с ощущением приобщения к общему, с макроуровнем, оказываются незадействованными. Постсоветская церковность по задействованности всех сторон жизни не может конкурировать с советской атеистической религиозностью. Отсюда, из-за неоправданности ожиданий от церковной жизни, так часто, на мой взгляд, происходит у постсоветского человека то, что мы с легкой руки игумена Петра Мещеринова стали именовать расцерковлением.

Что же делать?

Церковная жизнь не может ограничиваться только приходской или общинной жизнью. Ее интерес должен расширяться в сторону большего участия в жизни общества в том числе в культурной, экономической и политической сферах, в сфере диалога с другими религиями. Церковь вынуждена заняться спасением общества. Человек, не покидая своей общины и евхаристического собрания, может осознавать себя как «служащего в миру». Причем это служение не имеет какого-то простого и единого образа. Поиск такого образа – творческая духовная задача, решение которой у каждого свое. Скажем, в политической сфере это может быть отстаивание базовых христианских ценностей таких, как любовь и свобода граждан, противодействие любым формам тоталитарности, в том числе цифровой тоталитарности. Церковь должна осаживать и контролировать государство, но не в карикатурных формах, допустим, защищая эфемерные оскорбленные чувства верующих. А нужно говорить о существе христианской веры, связанной с человеколюбием. Вполне уместен таковой контроль в судах, в законодательной области, в исполнительной власти, в части борьбы с коррупцией, например, и т. д. В этой связи сентябрьское «Открытое письмо священников в защиту заключенных по “московскому делу”» – вполне естественный и уместный церковный акт. Кто-то говорит, что этот акт имел политическое измерение, кто-то нет. Обычно те, кто говорят, что церковь должна быть вне политики, имеют в виду известные слова Иисуса Христа «отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу». Но здесь важно понимать, что, во-первых, эти слова Христа тоже можно интерпретировать как политическую позицию. Эта политическая позиция умеренности. А во-вторых, часто забывают, что Церковь – это народ Божий, миллионы людей. Что, все они должны быть аполитичны? Церковь – это полифония и многоголосье, в том числе политическое многоголосье. Так пусть же звучат все эти голоса. Кто хочет сделать Церковь молчащей? Не дьявол ли? «Земля обетованная» и тема свободы

Обратимся теперь снова к словам митрополита Антония Сурожского, с которых мы начали. Если принять за основу его мысль, что выход из советского прошлого подобен исходу евреев из Египта, то мы можем сказать, что прошло уже тридцать лет «блужданий». Сколько еще осталось? Понятно, что до сих пор очень сильно стремление вернуться назад, к «египетскому мясу». Вновь оживает почти забытая в 1990-е советская риторика с антизападнической направленностью, с лозунгами «можем повторить» и т. д. Как и в Советском Союзе, усиливается роль спецслужб, армии. В экономике также увеличивается присутствие государства. На общинно-приходском уровне это возвращение подобно возвращению к предреволюционному каноническому фарисейству с желанием как бы не замечать работы отца Николая Афанасьева и последователей. А на макроуровне, на церковно-политическом уровне, это желание вновь обратиться к советской модели отношений между церковной иерархией и государством с церковным раболепством перед власть предержащими и жесткой экономической зависимостью от них. Но «Земля обетованная» вряд ли будет обретена нами прежде, чем мы откажемся от идолов прошлого и научимся жить в свободе. Причем научиться жить в свободе нужно не только в теоретическом умозрении, а в практике жизни. Может быть, как и во времена библейского исхода нам здесь поможет новое свободное поколение, родившееся во времена «пустыни»? Или наш «опыт рабства» дольше и глубже своего библейского аналога и сорока лет для выхода нам будет мало?

Февраль 2020 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ruРусская православная церковь и поправки в Конституцию

Ни для кого не секрет, что в январе 2020 года президент РФ Владимир Путин внес в Госдуму законопроект «О поправке в Конституцию РФ», который 3 февраля 2020 года Госдума и одобрила. Поправки, предложенные президентом, носят масштабный и не очень понятный характер. В числе предложений Путина есть и дополнительные полномочия президента по отрешению от должностей судей Конституционного и Верховного судов, и ограничения по действию в РФ норм международного права, и превращение Государственного совета в конституционный орган с непонятными полномочиями, и уменьшение местного самоуправления… Зато, в угоду «широким массам», в Конституции будет предложено закрепить обязательную индексацию пенсий и минимальный размер оплаты труда. Видимость легитимности новой Конституции будет предана имитацией обсуждения и т. н. всенародным голосованием, запланированным на 22 апреля 2020 года.

Многие эксперты называют эти предложения Путина чекистской спецоперацией, подковерными манипуляциями, конституционным переворотом… Наверное, прежняя ельцинская Конституция не идеальна, и ее в каких-то местах можно было бы усовершенствовать, но планирующаяся новая Конституция – это, с одной стороны, «кот в мешке», потому что не ясно, как нынешний президент собирается ее использовать для удержания власти (а эта его подспудная мысль почти ни у кого не вызывает сомнения), а, с другой стороны, совершенно очевидно, что это огромный шаг назад от демократических норм, института разделения властей, законности и свободы… Неужели путь России – это путь в сторону какого-то архаичного туркменбашизма? Если «простым людям» такая связка путинских поправок и отхода от европеизма как такового не очевидна, то для думающего сообщества она совершенно четко прослежи-вается.

Казалось бы, Русская православная церковь, которая часто претендует на роль хранительницы народных ценностей, в этой ситуации в лице патриарха и Священного Синода могла бы однозначно высказаться против планируемой конституционной авантюры, но вместо этого она в лице патриарха Кирилла включилась в игру и предложила внести в Конституцию упоминание о Боге. К слову сказать, это предложение совсем недавно, 2 марта, было принято президентом.

Конечно, во времена патриаршества патриарха Кирилла РПЦ в отношениях церкви и государства старается не высовываться, она устойчиво занимает позицию «второго», следует за национальным лидером в вопросах внутренней и внешней политики. И может показаться, что так было всегда, что это единственно возможная позиция для продвижения «интересов православия»… Однако, это не так. История отношений высших церковных иерархов и государства знает и другой опыт.

Например, вспоминается жизнь митрополита Московского и всея Руси Филиппа (Колычева), который во времена Ивана Грозного открыто выступил против опричнины, за что попал в опалу, был лишен сана и убит. Или, уже в XX веке, патриарх Тихон (Белавин) в своих воззваниях обличил бесчинства и кровавые преступления советской власти, за что был подвергнут незаконному уголовному преследованию и притеснениям. Оба упомянутых иерарха были впоследствии канонизированы. Видимо, патриарх может только тогда стать святым, когда он способен отстаивать интересы правды Божьей на макроуровне – на уровне отношений церкви и государства. Здесь есть что-то от апостольского креста, а апостол, по расхожей поговорке, не может погибнуть вне Рима…

Понятно, что в годы советской власти церковные иерархи, особенно патриархи и епископы, находились под сильным государственным прессом. И, как правило, никто из них и помыслить не мог о каком-то открытом противостоянии. Даже известный своим гуманизмом и свободолюбием митрополит Антоний Сурожский (Блюм), служа в Великобритании, опасаясь, как он сам говорил, потерять епископскую кафедру, отказался поддержать А. И. Солженицына, предложившего ему возвещать миру лагерную правду об СССР…

В 1990-е годы со стороны государства к церкви, кажется, пропал всякий интерес. И церковь понемногу начала оттаивать от вековой замороженности. Конечно, инерция страха оставалась. Но, тем не менее, малоговорливый и достаточно скромный патриарх Алексий II (Ридигер) не считал нужным во всем солидаризироваться с Ельциным, даже позволял себе иногда вставать в оппозицию. Вспоминается, например, как патриарх Алексий сказал однажды Ельцину в присутствии членов Священного Синода о том, что тот должен в свое время передать власть другому человеку через выборы демократическим путем. Ельцин тогда ответил, что «только так» он и поступит. Интересный эпизод, который мало кто помнит, наверное, но сейчас его можно было бы истолковать в том духе, что патриарх выступил в защиту конституционных прав граждан и против возможного конституционного переворота. Во всяком случае, говорил он как предстоятель, как человек, говорящий не только от себя, но и от имени народа…

В общем, резюмируя наши размышления, можно сказать, что и иерархи, и прихожане различных храмов теперь, в XXI веке, могли бы вести себя и посмелее. Нельзя закрывать глаза на очевидные беззакония со стороны власть предержащих, нельзя примиряться с пытками в тюрьмах, с дедовщиной в армии, с «точечными» репрессиями, с ложью и воровством… К сожалению, у нашего народа в анамнезе слишком большой кровавый опыт самоистребления, и кому, как не церковным людям, надо делать всё возможное, чтобы этот опыт даже в малых масштабах не повторялся…

Март 2020 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru

Всемирный шаббат: попытка религиозной рефлексии на события, связанные с распространением COVID-19

Главная новость последних дней – стремительное распространение пандемии COVID-19. Практически во всех странах мира есть заболевшие, их количество в Европе, Азии и США увеличивается по нарастающей, также быстро растет и количество летальных исходов. Специалисты говорят, что эта эпидемия по своему потенциалу может стать мощнейшей за последние 100 лет со времени печально известной «испанки», когда по различным данным по всему миру погибло от 50 до 100 миллионов человек. Уже сейчас экономический ущерб измеряется десятками, если не сотнями миллиардов долларов.

Пока не создано вакцины от коронавируса, по-видимому, единственным эффективным способом противодействия распространению инфекции помимо средств личной гигиены является известный с прошлых веков карантин. Существуют математические модели, наглядно показывающие, что чем раньше вводится карантин и чем строже он соблюдается, тем быстрее болезнь может быть сначала локализована, а потом и побеждена. Поэтому в большинстве стран уже действуют строгие ограничения на перемещения граждан: отменяются авиарейсы, закрываются границы между странами, пре кращаются массовые мероприятия, учебные заведения уходят на каникулы, а сотрудники многих предприятий на работу в режиме удаленного доступа, либо в вынужденный отпуск… Чем сильнее болезнь успела распространиться, тем строже карантинные меры. Так в Италии, Испании, Франции… в некоторых городах запрещен даже немотивированный выход из дома.

Люди оказываются буквально запертыми в своих домах. Однако эта ситуация при всем очевидном кошмаре происходящего может быть воспринята не только в апокалиптическом свете, когда «конь бледный» с всадником, имя кото-рому «смерть», беспрепятственно скачет по планете. Можно в этой ситуации попытаться разглядеть не только «кару за грехи», не только мертвенную бледность, но и какие-то иные краски и новые возможности. Ситуация вынужденного затворничества может способствовать возвращению человека к себе: умедление ритма жизни, умаление перемещений и общения способствует обретению внутреннего покоя. Мир XXI века действительно – очень быстрый и к тому же быстроменяющийся мир, за ним и внешне и внутренне трудно поспеть, трудно осознать происходящее… И вот – вынужденная остановка. Существенно то, что это не одна частная остановка, это общая, городская, национальная, всемирная остановка, которая синхронизирована во времени с такими же остановками в других городах и странах… Подобное совпадение может привести к «резонансу сердец», к общей молитве или медитации, когда, по выражению преподобного Силуана Афонского, человек может почувствовать «всего Адама», все человечество как единое целое. Такой эффект, такую «раскачку» можно отчасти наблюдать на стадионах, в концертных залах, в молитвенных собраниях, но это существенно меньший масштаб. А здесь – будто планета висит на волоске. Что-то похожее Андрей Тарковский изобразил в своем фильме «Жертвоприношение», когда главный герой всерьез стал молиться Богу о спасении всего мира… Ситуация, связанная с всеобщей эпидемией, может быть воспринята человечеством как повод к более глубокому осознанию своего единства, того, что все мы – люди с разным цветом кожи, с разными религиями, политическими системами и экономическим достатком – едины в чем-то главном, мы все в одной лодке. Перед лицом общей опасности это становится более ощутимо. И это в лучшую сторону может сказаться на смене иерархии ценностей, когда главное в человеческих отношениях выйдет на первый план, а второстепенное уйдет на периферию.

В Библии, в 20-й главе книги Исход дана заповедь о субботе. Суббота (в иудаизме шаббат) – это необходимый день покоя, когда человек отказывается от активных действий по изменению окружающей среды, он как бы передает «узды правления» Творцу и перестает властвовать над миром. В иудейском вероучении есть утверждения о том, что мир, сотворенный Богом за шесть дней творения, не существует в отрыве от Бога, а вновь творится Творцом каждое мгновение. Соблюдая субботу, люди становятся частью мироздания, частью творения, они не властвуют над творением, а как бы в духовном смысле отпускают ситуацию. Суббота – это не исключительно еврейский атрибут религиозной жизни. Аналоги шаббата есть и в других авраамитских религиях: в исламе это пятница, в христианстве – воскресенье[38]. В эти дни обычно не приветствуются ни работа, ни перемещения куда-либо на далекие расстояния. Нужно возвратиться к себе, войти в свою внутреннюю глубину и там попытаться обрести Бога. Не похожа ли настоящая ситуация с этим коронавирусом на такую вот вынужденную всемирную субботу?..

Характерно, что нынешняя ситуация с пандемией ставит все религиозные обряды и ритуалы как бы на один уровень: в Европе, например, закрываются храмы всех конфессий, запрещаются молитвенные собрания всех религий. В этом смысле нет разницы между католиками, протестантами, православными, иудеями или мусульманами. Приходится признать, что религиозные календари в данном случае оказываются не синхронизированы с реальностью. Разве что некоторые православные батюшки пытаются увязать происходящее с темой поста, с аскетикой и самоограничением.

Стоит еще добавить, что суббота (шаббат) – это день не только покоя, но и праздника. Физические ограничения не связаны с ограничениями духовными, внутренне люди продолжают быть свободны или даже благодаря внешним ограничениям они обретают свободу. Может быть, поэтому люди в карантине, не имея возможности выйти на улицу, выходят на балконы и поют песни. И это, как бы наперекор близкому дыханию смерти, песни жизни, исполненные радостью, свободой и праздником…

Март 2020 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru

Не заразиться и не заразить. К вопросу о совместном причащении в условиях пандемии

Пандемия COVID-19 распространяется все стремительнее. Государство вводит строгие ограничения на перемещения граждан, что говорит об осознании всей серьезности ситуации. Однако, Русская православная церковь, разделяя, по сути, тревогу и государственных мужей и граждан, тем не менее пока еще не готова к радикальным мерам. Более того, вокруг этой новой ситуации с распространением коронавируса развернулись целые богословские баталии. Для некоторых участников этих виртуальных споров вопрос заострился примерно таким образом. Нужно ли сохранить совместное причастие в условиях риска заразить и быть зараженным? Как правильнее поступить верующему? Как должны вести себя прихожане, священники, епископы и патриарх?

Кто-то говорит, что через Святые дары невозможно никакое заражение (не будем приводить здесь их аргументацию), кто-то наоборот говорит, что заражение возможно, приводя научные и богословские доводы в пользу своих тезисов. Есть и такие, которые говорят: да, заражение возможно, но в этом будет наш подвиг веры, наш крест. Все эти дискуссии не имели бы никаких последствий, если бы велись отвлеченно, и если бы они никак не влияли на принятие решений о том, идти или не идти в храм в ближайшее воскресенье. При этом печальная реальность нашей жизни заключается в том, что зараженных становится все больше, и без строгого карантина эпидемию не остановить. А, значит, богословские теоретизирования получают вполне реальное влияние на повседневную жизнь.

Попробую и я предложить некую цепочку рассуждений в обоснование именно моего способа действия в данной ситуации. Иисус Христос главными заповедями в Законе назвал заповедь о любви к Богу и любви к ближнему (Мк 12:30–31). Сейчас проявление любви к ближнему может заключаться в том, чтобы не заразить этого ближнего коронавирусом, а также и самому не заразиться от него же, тем самым позволив и ближнему исполнить заповедь. Подчеркну, заповедь о любви к ближнему выше заповеди совершать Евхаристию. Что поделаешь, если в жизни «есть время обнимать, и время уклоняться от объятий» (Еккл 3:5). Обычно любовь проявляется в стремлении быть вместе, в желании соединиться в совместной молитве. Но сейчас, очевидно, любовь проявляется в том, чтобы разъединиться. Любовь к ближнему не совместима с потенциальным вредом, который мы можем этому ближнему оказать. А вирус, болезнь с риском умереть – это очевидный вред. Поэтому сила веры парадоксальным образом может проявиться иначе, чем обычно. Если обыкновенно, мы подтверждаем нашу веру, идя на литургию, то сейчас наша вера и доверие Богу сильнее проявятся, если мы не пойдем на литургию. К слову сказать, такой способ поведения поможет нам освободиться от того, что можно назвать магией литургии, магией Святых даров. Отец Александр Шмеман говорил в свое время, что поскольку Христос посреди нас, Тело Его на престоле. А мы часто придерживаемся обратного хода мысли: Христос посреди нас потому, что Тело Его на престоле. Общение со Христом и ближними не исчезает от уединения, а часто наоборот, после уединения или в уединении любовь становится сильнее. Присутствия Божьего многие подвижники в уединении не лишались.

Из этого моего короткого размышления напрямую следует такой образ поведения. В местах, где эпидемия уже довольно значительно распространилась, если ты простой прихожанин[39], то до прекращения или существенного ослабления эпидемии, лучше не посещать литургию, если ты дьякон или пресвитер, лучше не проводить литургию, если епископ – лучше в тех приходах, где есть опасность распространения эпидемии, епископской властью приостановить все храмовые богослужения. В таких действиях, как мне представляется, сейчас будет выражаться адекватное христианское поведение. Иногда это поведение может быть связано с крестом, когда придется, например, пойти против воли начальства. Чем такое противостояние закончится, неизвестно. Но на кону человеческие жизни, не будем забывать. Напомню, что в Италии от коронавируса погибло уже более шестидесяти священников. К тому же никто не запрещает молиться келейно дома, мирянским чином, например. Возможно также служить литургию Слова, или присоединяться к общей молитве через Интернет. Конечно, очное общение и молитва лучше, чем заочные, но что поделаешь? Сила веры все-таки, надо признать, проявляется не только в готовности совершить подвиг, но и в разумности поведения, в бережливости по отношению к своей жизни и жизням окружающих.

После того, как эта заметка была написана, я узнал, что патриарх Кирилл призвал верующих отказаться от посещения храмов на время пандемии коронавируса и молиться дома. Об этом он объявил в минувшее воскресенье после литургии в храме Христа Спасителя в Москве. Однако не очень понятно пока, как относиться к этим словам патриарха. То ли это строгий запрет на посещение литургии всем, кроме членов клира, то ли решение возлагается на епископов или настоятелей приходских храмов, а его слова – лишь его частное мнение. В общем, тема так и не потеряла своей актуальности.

Наверное, решение оставить литургическое служение малыми силами (клиром) в закрытых храмах – разумный компромисс. Для многих православных характерно думать таким образом, что Евхаристия, бескровная жертва должна продолжаться всегда и при любых условиях. Если она прекратится, мир не устоит. К тому же мистериальное сознание мешает многим православным принять логику этики. Но, все-таки если быть до конца честным, надо сказать, что попытка сделать из литургии некоторый аналог вечного огня натыкается на сопротивление приверженцев богословия евхаристического возрождения, согласно которому литургия без народа (лаиков) теряет свою сущность, т. к. не совершается первоначальное условие совершения литургии – таинство собрания. Т. е. евхаристия – это именно соборное делание, общее служение, и без присутствия народа Божьего она неполноценна.

Отдельная ремарка по поводу мистериальности. Конечно, в Церкви, и, как следствие, в Евхаристии есть элемент чудесного. В этом и сложность. Но элемент чудесного не отрицает элемент разумного, причем божественно-разумного. Также и в жизни, кроме рационального есть то, что можно назвать несакраментальным присутствием Божьим. И оно никуда не денется, если мы немного посидим на карантине. А этот риск, принять присутствие Божье вне таинств, многие допустить не могут потому, что для них это будет не свобода в Духе, а страх потерять Бога. Поэтому и нужно искать адекватный внутрицерковный язык для разговора о всех этих связях и смыслах. Надеюсь, предложенная концепция иерархии заповедей будет способствовать пониманию того, почему сейчас нужно поступать именно так, а не иначе.

Март 2020 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru

Опыт служения онлайн-литургии в одной христианской общине Какой, собственно, выбор?

Итак, ожидаемое многими событие совершилось: из-за распространения в России эпидемии коронавируса большинство храмов либо полностью прекратили работу, либо продолжают функционировать только в режиме «закрытых дверей», когда богослужения осуществляются малыми силами клира, а народ внутрь не пускают. В этих условиях т. н. миряне оказались вне возможности очно участвовать в служении вместе с клиром. Это касается и центрального богослужения христиан – литургии. Конечно, трезвомыслящие люди и не будут рваться в храм, т. к. оградить себя и ближних от распространения инфекции сейчас очень важно. Тем не менее, что тем, кто остался дома, предлагается?

Некоторые храмы наладили онлайн трансляции богослужений для прихожан и всех желающих смотреть службы через Интернет. Однако вряд ли такой способ сослужения в богослужении можно признать удовлетворительным. Люди смотрят трансляцию, слушают проповедь, но при этом они остаются пассивны. Они не общаются друг с другом, не читают молитв (а если читают, эти молитвы, кроме них самих, никто не слышит), не поют, не дают целование мира и, конечно, не вкушают Тела и Крови… Да, они слушают проповедь, но свое «Аминь» (в случае согласия) или «Спаси, Господи» (в случае несогласия) они сказать не могут, их никто не услышит. Не похоже ли такое соучастие в литургии на просмотр болельщиками футбольного матча по телевизору? Литургия от футбольного матча или фильма как раз и отличается тем, что участник должен быть внутри происходящего события, невозможно прикоснуться к таинству внешним образом, за тех, кто в храме, нельзя «болеть».

Я думаю, все это и так понимают. А есть ли какая-то альтернатива? В сложившихся условиях голоса тех, кто ранее говорил о служении литургии онлайн, стали слышнее. И сейчас к ним уже прислушиваются внимательнее, ибо время изменилось. Неделю назад, например, на сайте «Ахилла» был опубликован текст отца Федора Людоговского, в котором он еще раз попытался поговорить о теоретических основаниях возможности такого служения[40]. Текст этот имел определенный резонанс в церковных кругах. Его активно обсуждали.

Или вот совсем недавно, 4 апреля, в Сети появилось видео[41], в котором ютубер с ником Prostopop Evgent совершил литургию в присутствии, я так понимаю, зрителей в Интернете. Правда, служение этой литургии он осуществлял в одиночестве. Конечно, зрители могли как-то комментировать происходящее и делали это после того, как все было закончено. Но одинокое служение в этом смысле по большому счету мало чем отличается от таких же одиноких служений в храмах. Я сейчас выношу за скобки канонические аспекты этого действия.

Опираясь на все, сказанное выше, можно констатировать, что происходит какой-то поиск. Вызов времени так или иначе коснулся многих.

Наша община, которая существует уже довольно давно, так же, как и все, столкнулась с этим вызовом времени. Возможно ли сейчас для нас общинное литургическое служение хоть в каком-то виде? – стали задавать мы себе такой вопрос. Признаюсь, что наша община имеет ту особенность, что мы не ходим все вместе в один храм, а ходим в несколько храмов, но можем, если договоримся, пойти и в один, здесь нет проблемы. После храма мы, как правило, проводим еще встречи-общения у кого-нибудь дома. Т. е. мы не сильно привязаны к какому-нибудь храму. И давно уже в общине раздавались голоса попробовать послужить вместе дома. Но эти голоса не имели поддержки у большинства братьев и сестер. И вот сейчас возникло препятствие для привычного храмового служения литургии. При этом у нас уже появился опыт общинной жизни в новой реальности, мы стали проводить встречи-конференции в сервисе ZOOM: читали Писание, обсуждали различные тексты, просто делились новостями и общались по вечерам. А прежде, в довирусное время, у нас был опыт служения литургии Слова[42] вне храма, когда из чина литургии исключалось причащение и еще некоторые части. Само собой возникло предложение попробовать совместить различные опыты. И мы решились на литургический эксперимент. Условия служения литургии. Таинство собрания

Хочу сказать, что в нашей общине люди разные. И, понятное дело, мнений о том, как служить литургию, было много. Кто-то был готов сразу служить полную литургию т. н. мирянским чином[43] (впрочем, как совместить мирянский чин с онлайн-режимом все-таки даже у самых дерзновенных богословов пока еще не разработано), а кто-то держался за то, что без соответствующих санкций от священноначалия ни о каком мирянском чине полной литургии речи быть не может, и служить нужно именно литургию Слова, которая ни у кого никаких вопросов не вызовет. Последний вариант получил бо́льшую поддержку. На нем и остановились. Очень важно было избежать возможной профанации.

Первая глава книги отца Александра Шмемана «Евхаристия. Таинство Царства» называется «Таинство собрания». В этой главе отец Александр уделяет особое внимание вопросу собирания церкви. Церковь – это не храм, а собрание христиан. Для древней церкви единство Собрания, Евхаристии и Церкви было самоочевидно. Потом это единство размылось, и люди стали воспринимать эти реалии обособленно. Стало привычкой игнорировать экклезиологический смысл Евхаристии. Между тем собрание людей в церковь – первичная форма любого литургического служения. И это многими из тех, кто думал о литургическом служении онлайн, не учитывается. Они полагают, что достаточно решить вопрос чина, объяснить самим себе и окружающим свою каноническую правоту, и все станет на свои места.

Однако реальность жизни, как мне представляется, сложнее. Прежде, чем говорить о литургическом служении в собрании, это собрание должно родиться. Люди в нем должны быть не просто воцерковлены и обучены основам христианской веры и жизни по вере, нужно, чтобы у них образовались крепкие личные связи, в основе которых стояло бы некое видение общего пути друг с другом и со Христом. Тогда уже можно будет говорить и о совместном служении литургии как в реальной жизни, так и онлайн. Характерно, что в таком собрании не должно быть статистов, каждый человек должен иметь свой голос. У собрания должна быть в каком-то смысле общая жизнь, общие цели. Так вот, именно отсутствие такого собрания не позволяет служить многим христианам вместе даже при наличии у каждого из них отдельно крепкой единоличной веры.

Не хочу в радужных красках говорить о нашей общине. Сейчас не время ни для восхваления, ни для критики. Конечно, можно сказать, что к никакому служению мы не готовы и никакого служения мы не достойны, у нас мало любви, жертвенности, ответственности и т. д. Но одно существенное качество у нас все-таки есть. И качество это – продолжающееся многолетнее общение. А значит, к служению литургии мы могли приступить не единолично, а соборно.

Чин и чины

После того, как принципиальная готовность служить литургию онлайн утвердилась, встал вопрос чина. Мы совместно решили основываться на привычном тексте Литургии святого Иоанна Златоуста на русском языке. Текст этот был адаптирован к нашей ситуации. Слова: Предстоятель, Дьякон, Чтец, Народ – в тексте чина были заменены соответственно на слова: Ведущий, Брат1, Брат2…Брат7, Община. Один человек предложил приблизить чин к «апостольской норме», но такая творческая ревность в данном случае большинству показалась не очень уместной, поскольку и так приходилось преодолевать организационные и технологические сложности. Предложения использовать текст на церковнославянском языке даже не звучало. Всем было понятно, что применить церковнославянский текст, значит загубить все предприятие на корню.

В итоге согласованный и обсужденный со всеми текст с чином литургии Слова был разослан по электронной почте всем членам общины. Служение

В воскресенье, в условное время мы все соединились в онлайн-конференции ZOOM. Один брат взял на себя функции ведущего-предстоятеля. Остальные братья и сестры распределили между собой молитвы. Было решено отказаться от совместного чтения молитв и от пения, т. к. режим конференции не мог обеспечить синхронное воспро-изведение звука, голоса накладывались бы друг на друга. Кто-то во время произнесения молитв стоял, кто-то сидел. К нашей литургии присоединились еще двое человек, которые считают себя в общине, а сейчас находятся в другой стране, за океаном. Получилось так, что все участники богослужения читали молитвы. Статистов не было. Также было два чтения из Писания: Апостол и Евангелие. Соответственно с двумя проповедями. Были просительные ектеньи, благодарственные молитвы, «Отче наш» на русском языке. «Целование мира» происходило так: каждый говорил кому-то одному, называя имя, например: «Ваня, Христос посреди нас», тот отвечал: «Есть и будет» и потом также обращался к следующему.

Все продолжалось не больше часа. После окончания богослужения мы еще немного поговорили, кто-то стал готовить себе еду, кофе. Одна сестра прочитала свои недавно написанные короткие стихи. Можно было бы еще пообщаться, остаться «на трапезу» в агапическом духе, но на первый раз решили на этом закончить. Итоги

В онлайн-литургии приняло участие четырнадцать человек. На мой взгляд, это число, близкое к оптимальному. Но в принципе никто не запрещает идти и в сторону увеличения числа участников.

Не знаю, у кого как, но у меня было полное ощущение соучастия в общении и служении со всеми. Поначалу казалось, что технологические новшества будут мешать, но этого не случилось. Все было в хорошем смысле обычно. Переход богослужения к онлайн-форме психологически воспринимался как переход от чтения текста с книги к чтению текста со смартфона.

Конечно, в нашей литургии пришлось пожертвовать изобразительным символизмом. Без него все было, скажем так, проще и менее зрелищно. Но, положа руку на сердце, спросим себя: так ли уж важен в современной жизни изобразительный символизм? Да, красота богослужения, символические передвижения в храмовом пространстве… – это, пожалуй, создает особую православную атмосферу. Но не заслоняет ли она собой что-то более существенное?

От вынужденной бездвижности у монитора появился странный эффект: я как-то по-особенному осознал, что церковь – это мы, что никуда не надо идти в церковь. Она внутри нас. В известном смысле Тело Христово – тоже мы, а Христос (по апостолу Павлу) – глава этого Тела. Получается, что Тело Христово – это не только Святые Дары на престоле, как мы часто произносим перед причащением. Да, если уж речь зашла о Святых Дарах, то их у нас в привычном смысле слова не было. Мы не ставили ничего перед монитором для освящения и вообще сознательно служили именно литургию Слова, которая не предполагает проскомидии и освящения Святых Даров.

Еще один важный момент. От новизны формы богослужения появилась и бо́льшая свобода для литургического творчества. Поскольку нет никакого интернет-канона, чин онлайн-литургии тоже открыт. Здесь совершенно свободно можно подойти и к служению литургии по «чину Дидахе» или даже к каким-то свободным формам молитвы своими словами. Что-то можно убирать, а что-то добавлять. Мерилом здесь будет вкус и духовная чувствительность членов церковного собрания, общины.

Схожие с моими были ощущения и у других общинников. Во всяком случае, по крайней мере, пока в России продолжается режим самоизоляции, мы намерены и дальше по воскресеньям совместно служить литургию Слова онлайн.

Апрель 2020 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ruО прощении, суде и воскресении

Немного захотелось поразмышлять о прощении и о связи прощения с другими аспектами жизни, в том числе с темой суда и воскресения.

Конечно, легко говорить «прости» и легко прощать, когда дело касается малых вещей (наступил на ногу, сказал резкое слово и т. д.). Но что делать, когда речь идет о том, что сначала завязывается большой жизненный узел, возникает серьезный конфликт и это все вот так одним разом не разрешить? На мой взгляд, здесь сказать «прости» уже недостаточно (недостаточно также альтруистически отказаться от собственных интересов, тем самым обесценив себя самого, а иногда и близких). Сначала нужно разрешить конфликт, развязать узел. Причем на это развязывание могут уйти долгие годы, иногда вся жизнь. Участники конфликта должны пройти каждый свой путь, совершить необходимые перемены в своих жизнях, повзрослеть. В этом смысле этика отношений имеет не только универсальные черты, но и окрашивается индивидуальными красками. Она не всегда может быть объективирована, стать единым универсальным нравственным законом раз и навсегда. Вспоминается в этой связи хрестоматийная история ветхозаветного Иосифа и его братьев, где сначала братья продают Иосифа в рабство, а потом при помощи Божьей, спустя годы, происходит примирение. Разрубить узел, сделать вид, что достаточно сказать «прости» и всё пройдет, мне кажется, неверно. Узел нужно именно развязать. Если был ущерб, его надо попытаться компенсировать. В конфликте, как правило, участвуют две и более стороны. И вот, интересы всех этих сторон, их позиции и обоснования нужно учесть. Так решаются имущественные споры в суде при нормальном судопроизводстве. Поэтому суд и прощение в этом смысле связаны. И слово «прости» должно звучать в конце суда, когда уже произведены все остальные необходимые действия. Однако человеческие взаимоотношения глубже, чем просто отношения хозяйствующих субъектов. Очень часто проблемы сидят в самих людях, в их прошлом опыте, в их осуществленных и неосуществленных надеждах, в бессознательном… И тогда все многократно усложняется. Не все вопросы можно разрешить при жизни, когда дело касается, например, т. н. смертных грехов. Если «вторая сторона» – убита, то суд без ее участия невозможен. Как невозможно и полное прощение. С точки зрения теологии это не означает, что Бог отказывается от убийцы, особенно, если убийца раскаивается, но это означает, что «древо человеческой жизни» искривляется, как искривилось оно у Каина после убийства Авеля. Бог не отверг Каина, но в Каине словно что-то надломилось. Также и в других серьезных вопросах.

Не уверен, что вообще всё нужно прощать и не уверен, что всегда обязательно нужно искать примирения. Некоторые ситуации рассасываются сами собой. Субъекты конфликта отдаляются друг от друга и перестают вообще что-либо делить. Однако это не означает, что не нужно делать усилия освобождения от груза ситуации. Причем «потерпевший» и «обвиняемый» обычно освобождаются по-разному. И теоретически совсем необязательно ждать. Можно попытаться, если это возможно, разрешить ситуацию здесь и сейчас. Однако чаще, думается, прощение и мир приходят из будущего. Как правило, возникают новые неучтенные обстоятельства в прошлом или будущем, и эти обстоятельства, если и не решают всё до самого конца, то, по крайней мере, уменьшают масштаб события конфликта. Отсюда идея, что время лечит, в сущности, верная идея. Другое дело, что время параллельно калечит (человек стареет, болеет и т. д., и ему часто в старости никакое разрешение конфликта, может быть, уже и не понадобится).

У Ф. М. Достоевского Иван Карамазов отказывается принять мир, в котором мать убитого ребенка обнимется с убийцей этого ребенка, когда произойдет всеобщее воскресение. Действительно, трудно себе представить такую ситуацию. Она психологически недостоверна. Однако, если предположить, что этому прощению и обниманию будет предшествовать какой-то путь, исправление, когда воскрешение убийцы и замученного ребенка будет лишь некоторым этапом на пути к прощению, но не само собой свершившимся фактом, тогда я не вижу никаких причин хотя бы умозрительно считать таковое примирение невозможным. Воскресение не обесценивает вопрос суда, хоть и уничтожает многие онтологические основания греха с общим знаменателем смерти. На первый план встает вопрос собственно содержания жизни в новой реальности и согласия человека на жизнь. И это содержание жизни открыто человеку лишь отчасти в настоящем его состоянии, в полной мере оно по библейскому обетованию ожидает человека в будущем.

Впрочем, по свидетельству святых, уже в этой жизни воскресение Христа для многих становится тем событием, которое можно поставить в основание собственной жизни. Но такое основание не есть решение жизненной задачи, а есть лишь условие для ее формулирования. И это не означает, что задача обязательно будет решена. Ветхозаветная Пасха прокладывает путь к Пасхе новозаветной, но новозаветная Пасха – это не финал Нового Завета, а лишь ступенька для дальнейшего пути.

В этой связи, отталкиваясь от предыдущих рассуждений, можно сказать, что есть конфликты, имеющие ярко выраженный социальный характер. Сюда относятся политические и военные конфликты, когда большие группы людей и целые народы вовлекаются в деструктивное взаимодействие. Возникают мощнейшие социальные неразрешимые узлы. И для того, чтобы узлы развязались, иногда проходят десятилетия и столетия. Один из таких узлов, собственно, описан и в евангельской истории. Крестная смерть Иисуса из Назарета – событие, влияющее на завязывание одного политико-религиозного узла, но в перспективе парадоксальным образом это завязывание означает развязывание многих других узлов. Как и в случае с отдельным человеком, для социума прощение и воцарение мира – плод длительных усилий больших групп людей, это некий финал и итог серьезной работы. На пути к этому финалу могут быть свои кризисы и искушения. И та простота, которая получается на выходе как некое решение задачи, это кажущаяся простота. В простоту ответа вложена сложность решения. И не стоит забывать об этой сложности, несмотря на то, что «религиозно-политический ответ», например, может быть сформулирован простой фразой: «И перекуют мечи свои на орала, и копья свои – на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Ис 2:4).

Таким образом, прощение, суд и воскресение внутренне связаны и в личной судьбе, и в общечеловеческом плане. Воскресение Христа дает надежду всему человечеству, всему Адаму. Но это не значит, что каждый конкретный человек не должен пройти свой путь. Каждый человек проходит свой суд и надеется обрести свое прощение, примирение и воскресение.

Апрель 2020 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru

Церковь, современная культура и… библейский Валаам

Иоанну Павлу II приписывают следующую фразу: «Если вера не становится культурой, это ненастоящая вера». Как можно понять эту фразу? Можно ли ее понять так, что вера в каком-то смысле рождает культуру? А когда меняется вера, то меняется и культура. Если это так, то по изменениям «культурных, смысловых матриц» или «архетипов произведений искусства» можно судить и об изменениях в области веры. В какое-то время вера действительно задавала «пространство жизни», и культура жила внутри этого пространства. Но теперь ситуация другая.

Какая?

Что мы имеем на настоящее время? Можно ли говорить об изменении «культурных матриц»? Безусловно, изменилась «технология» создания «культурного пространства», но само «обживание» этого «пространства» часто недоступно анализу с точки зрения веры. Впрочем, если «культурное пространство» становится более комфортным и более человекоориентированным, наверное, можно говорить о цивилизационном прогрессе и о некоем прогрессе в области веры, если допустить что вера и человеколюбие находятся в прямо пропорциональной зависимости друг от друга. Не случайно в Новом Завете заповеди о любви к Богу и любви к ближнему стоят рядом.

С другой стороны, искусство как часть культуры сейчас – «поле конфликта» и интуитивного поиска, в котором часто как раз и формируется пространство нового. И это новое уже в свою очередь может отзываться на церковной жизни и даже менять ее. Конечно, здесь речь идет не только о реализации творческого потенциала, но и о риске.

Сложнее с «архетипами произведений искусства». Если взять подавляющее большинство произведений литературы и кино постсоветского времени, то в них, по сути, можно заметить тот же взгляд на церковь со стороны искусства, что был характерен, скажем, для дореволюционного времени. Либо это жесткая оппозиция церкви и искусства с частой подспудной критикой клерикализма («Ученик» Кирилла Серебренникова, «Левиафан», «Нелюбовь» Андрея Звягинцева, «Сахарный Кремль» Владимира Сорокина…), либо это вживание в дореволюционные формы церковности (например, «Остров» Павла Лунгина), либо это вообще что-то странное и нелепое (например, образ священника в сериале «Эпидемия»). Про исторические фильмы и произведения литературы и говорить нечего.

Из тех, кто пытается пробиться в какую-то новую церковно-художественную реальность, наверное, можно выделить Людмилу Улицкую и Ольгу Седакову (в области литературы) и Людмилу Мезенцеву с ее экспериментами в «Лаборатории христианского искусства» (в области театра). Характерно, что все перечисленные творческие дамы иногда от вымысла переходят в прямой нон-фикшн, что и не удивительно, т. к. лучше всего «духовная динамика» наблюдается именно в плоти реального мира, а не художественного вымысла. Конечно же, мы ни в коей мере не хотим умалить другие яркие произведения литературы и кино (в особенности, кино). В любом достойном произведении искусства присутствует, по словам отца Александра Меня, духовное измерение. Однако роль фантазийности (причем как на основе прямой фантастики, так и на основе сериальной вымышленности) в последнее время возрастает.

Что же получается? Искусство не заметило, что церковь изменилась, что она уже не та, что была сто–сто пятьдесят лет назад? Или возможно более страшное: церковь не изменилась, она не прочувствовала XX век, так и оставшись в своей внеисторичности, отделенности, причем часто натянутой отделенности. Если так, то деятели искусства и церковники вновь конкуренты, которые предлагают каждый свой вымышленный миф, а не союзники и партнеры, когда в диалоге друг с другом углубляется и проверяется на прочность основание бытия каждого.

Наверное, строго говоря, искусство в известном смысле автономно от церкви. Оно органически по праву «священства по чину Мелхиседека» (или даже «священства по чину Адама») имеет свой прямой доступ к Божественному. Способность к творчеству превращает деятелей искусства в богоподобных личностей. Одно из качеств библейского Бога состоит в том, что это Бог Творец. Также и деятели искусства – творцы, они подобны Богу по этому общему с Ним признаку – способности творить. У искусства нет традиционного церковного атрибута – святости. Поэтому искусство не знает Бога «изнутри», как знает Его церковь. Но знает Его «снаружи», и это тоже подлинное знание. Должно ли тут быть какое-то взаимное дополнение, как в случае любви и влюбленности или в случае совести и красоты?

Искусство не о церкви, а о чем-то своем. Но оно может увидеть покров Божий. Также, как в свое время увидел покров Божий над народом Израилем библейский Валаам… Искусство в XX–XXI веках мощно продвинулось вперед. И, скорее, церковь устремилась за искусством, жадно впитывая все его достижения, чем наоборот (также можно сказать, что церковь устремилась за наукой, психологией, философией…). Однако и искусство ощущает свою онтологическую «опустошенность» и обращено к церкви с немым вопросом. Но как церковь отвечает и что являет?

Конечно, церковный кризис никуда не делся: церковь в массе своей так и не преодолела вековой раскол на клир и мирян, она остается непросвещенной, ей до сих пор не удалось избавиться от инерции язычества… Поэтому реальность народа Божьего в церкви не выявлена и не актуализирована, что осложняет дело. Появись сейчас библейский Валаам, смог бы он проклясть такой «народ Божий»? Большая вероятность, что да.

Вообще, всмотримся пристальнее в библейского Валаама. В чем его трагедия? Валаам слышит Бога, но он находится вне народа Божьего. Он в известном смысле одиночка. Валаам слышит Бога, но без народа Божьего он осознает свою неполноценность. Когда Валаам дает совет Валаку, как развратить народ Израиля, чтобы от того отвернулся Всевышний, – этот совет во многом от бессилия, от невозможности преодолеть границу и войти внутрь особого расширенного сакрального пространства…

В отличие от библейской ситуации можно сказать, что сейчас границы церкви открыты. В них может войти любой, тем более тот, кто уже слышит Бога. Однако, войдя внутрь, человек искусства не должен отказываться от искусства, стилизоваться под окружающую его действительность. Он может и в каком-то смысле обязан произвести синтез его собственного пути перед Богом и того, что он встретил в церковном собрании. Можно привести примеры таких синтезов. Это, пожалуй, и преподобный Андрей Рублев, и Ф. М. Достоевский, и Андрей Тарковский… Часто говорят, что А. С. Пушкин и преподобный Серафим Саровский, два солнца, литературы и церкви, не встречались… Да, это так. Но мы знаем, что позже была встреча преподобного Амвросия Оптинского и Ф. М. Достоевского. В каком-то смысле плод этой встречи – роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы», повлиявший и на церковную мысль, и на русскую религиозную философию…

Творческие люди, входя в церковное собрание, придают новое качество этому собранию, они и вверх, и вглубь раздвигают его, с их присутствием исчезает скука, один из атрибутов мертвенного застоя. Важно сказать, что каждый человек в каком-то смысле – творческий человек. Разделение людей на «актеров» и «зрителей» условно. Тем более сейчас, когда каждый второй ведет собственный блог в Интернете, снимает фото или выкладывает видео…

Художник, входя в общину, неизбежно привносит туда новые смыслы и формы, новый язык… Творческий человек – это человек, дерзающий на духовную самостоятельность. Поэтому часто творческие люди не любят церковь как церковь пастырей и общин, а общины и пастыри в ответ часто не представляют творческих людей своими: «Либо ты изменись и будь, как мы, либо ты нам не брат». Конечно, художник, тем более большой художник, как и пророк в ранней церкви, не может принадлежать только общине или одной общине, но это не означает, что он должен быть ей иноприроден.

С другой стороны, церковные общины могут возгревать в своих собраниях творческий элемент: например, устраивать киноклубы с обсуждением, музыкальные вечера, литературно-философские кружки и т. д. Удачным примером здесь может служить, скажем, католический культурный центр «Покровские ворота» в Москве. Однако, что мешает такие центры организовывать и православным, в том числе в других городах? Неужели успех «Покровских ворот» связан именно с тем, что это не наш, а западный, католический центр, в котором православные могут чувствовать себя свободно тогда, как на своей родной, православной площадке такая свобода часто исчезает?..

И здесь мы коснулись другого важного вопроса: есть ли сейчас в православной церкви такая свобода, чтобы можно было говорить о творческом взаимодействии людей церкви и людей культуры? Возможен ли был бы, скажем, некий аналог фильма «Два папы» на православной почве с полным погружением в конкретику церковной жизни на макроуровне? Или все-таки реальность церковной жизни епископата часто слишком неприглядна, чтобы быть открытой для широкого обозрения? Если церковь хочет стать тем местом, которое будут любить творческие люди, она должна стать местом прозрачности и адекватности. Только тогда люди культуры и искусства придут туда.

Май 2020 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru

В диалоге с Г. С. Померанцом: Автономная этика и теодицея, проблема Каина и «проблема Вертера»

Встречаю у Г. С. Померанца в разных его текстах одну и ту же повторяющуюся мысль. Мысль эта заключается в том, что исполнение заповеди о любви к ближнему невозможно. И это связано с тем, что человек вынужден делать выбор. Если ты исполняешь заповедь по отношению к одному человеку, говорит известный культуролог, ты тем самым как бы обкрадываешь другого. Много жертвуешь нищим, оставляешь домочадцев без необходимого. Юноша и девушка поженились, а несчастный соперник наложил на себя руки. Подвижник достиг обожения, а братьев охватывает каинова зависть. Выходит, что добро всегда имеет в качестве некоего противовеса зло. Иногда это зло больше, иногда меньше. Получается, что в нашем мире, как бы мы ни старались, свет отбрасывает тень. Только в глубине глубин, в Боге, в вечности возможно чистое благо – свет, не отбрасывающий тени, когда добро совпадает с красотой и нет ни зла, ни уродства.

Однако что-то в этом размышлении вызывает у меня чувство неудовлетворенности. Как будто что-то недосказано. Г. С. Померанц, на мой взгляд, очень точно показывает несостоятельность т. н. автономной этики, когда, казалось бы, безупречный нравственный поступок тем не менее оставляет издержки. Но, если в изображенной картине добавить один элемент, который обычно выносят за скобки, всё может измениться до неузнаваемости. И элемент этот, конечно же, Творец, который не пребывает в своей вечности в некоем пассиве, как в отдельной комнате, а является активным действующим началом именно в этом мире. Тогда этот элемент может сбалансировать несбалансированные части и гармонизировать то, что было не гармонично, упорядочить анархию и позволить различным влияниям взаимодействовать друг с другом. И свет, исходящий от Творца, – это т. н. нетварный свет, одна из характеристик которого заключается в том, что он в принципе не отбрасывает тени, т. к. имеет иную природу, он пронизывает всё творение.

Тогда тот, кто жертвует нищим, может надеяться на компенсацию свыше, от Бога (это не означает, что нужно быть расточительным и жертвовать в ущерб домашним). Тот, кто безнадежно по-вертеровски влюблен, может рассчитывать на новую любовь, данную свыше опять же от Бога (одной из характерных черт этой любви является то, что она взаимна, причем атрибуты взаимности могут быть разными: например, мужчине в женщине может нравиться, скажем, красота, а женщина в мужчине может ценить, допустим, его ум). Кто, как Каин, не получил благодати, может посмотреть в глубь себя, попытаться найти свой путь и обрести свои духовные дары… Выбор, направленность воли – это не случайная вещь, именно здесь происходит главная битва добра со злом. И это сложная вещь, т. к. часто приходится выбирать свою новую идентичность, отказываться от себя прежнего. Таким образом, заповедь о любви к ближнему не определяет нашу жизнь раз и навсегда, она понуждает нас думать и искать, сравнивать и взвешивать. И жить в пространстве заповедей в строгом смысле невозможно без веры потому, что именно вера является той опорой, когда становится возможным то, что в обычном «механическом» порядке вещей невозможно.

Г. С. Померанц исследует сложные места религии и ставит неудобные вопросы, на которые апологеты веры должны отвечать. В его размышлениях подспудно ставится вопрос теодицеи, и это вопрос, который каждый из воображаемых участников ситуации должен решить по-своему. Размышление Г. С. Померанца напрямую не связано с его верой. Он – верующий человек, к тому же мистик, и очень наблюдательный человек, в том числе за собой и за динамикой своей веры. Но он поставил задачу, и надо попытаться ее решить. В его размышлении образ Бога – это образ Бога «спящего», «пассивного», поэтому и можно предложить в качестве альтернативы образ Бога «активного». Понятно, что формы активности Бога могут быть и другие. Необязательно должна быть «механическая» компенсация.

Заповедь о любви к ближнему универсальна. Она есть, конечно же, не только в христианстве. Вопрос теодицеи – это, прежде всего, вопрос (проблема) Каина. У Авеля все хорошо: «Призрел Господь на Авеля и на дар его» (Быт 4:4), а вот Каин отвергнут и страдает, он «сильно огорчился, и поникло лице его» (Быт 4:5). Из первых глав книги Бытие известно, как Каин разрешил ситуацию. Характерно, что на один уровень с проблемой Каина можно с теологической точки зрения поставить «проблему Вертера», проблему неразделенной любви. Отвергнутый влюбленный неслышно вопиет к Небесам. Но Небеса по каким-то причинам не отвечают ему, вернее, не отвечают так, как он хочет. Как бедному Вертеру-Каину оправдать Бога, который пронес свой дар, свою благодать, вершину своего творения, красоту – мимо него? И тогда Вертер-Каин в отчаянии изрекает свой приговор Богу: «Ты несправедлив!» Следствием этого приговора могут быть разные поступки в стиле Каина: убийство соперника, убийство возлюбленной, самоубийство, разные формы асоциального поведения… «Если Бог несправедлив, почему я должен поступать нравственно и справедливо?» – думает он.

«Молчание» Бога, отвержение и в случае с Каином, и в случае с Вертером можно истолковать как нежелание Бога быть объектом манипуляции, нежелание благословить магические отношения с человеком. Бог, оставаясь в своей свободе, дорожит этой свободой и ищет таких отношений с человеком, которые были бы ее достойны. Он как бы воспитывает его, понуждает его духовно расти. Конечно, Бог не отвергает ни условного Каина, ни условного Вертера, но Он не благословляет такую форму общения. Поэтому, наверное, для Вертера нужно, прежде всего, осознать свою проблему как проблему Каина. И тогда появится шанс ее решить. При этом нельзя, само собой разумеется, и полностью отождествить две эти проблемы.

Конечно, может возникнуть вопрос, насколько корректно вообще говорить о любви, что называется, законническим языком. Не больше ли любовь всех этих рассуждений? Не снимет ли она, придя, все вопросы разума? Наверное, да, снимет. Но в том-то и дело, что вопрос о любви и заповеди – это, в основном, «каинов» вопрос, когда что-то не получается, а решение принимать надо, надо как-то жить дальше. Когда есть любовь и все хорошо, заповедь не нужна, она нужна, когда есть проблемы. И тут у мудрых и духовно опытных людей есть чему поучиться. Часто принято противопоставлять любовь разуму. Обычно это происходит тогда, когда под любовью мы понимаем что-то чувственное, а значит, иррациональное. Однако для христиан любовь – это не только и не столько чувства (хотя и они тоже), сколько дух (и даже Дух). И тогда дух, который соединим со смыслом, вовсе необязательно должен быть в такой оппозиции к разуму.

Размышления Г. С. Померанца ведут нас к тому, чтобы мы могли увеличить «пространство осознанного» в нашей собственной вере, а, увеличив это пространство, мы сможем оттолкнуться от иррационального «притяжения Каина» и направить движение в сторону поиска новых отношений с Богом и ближними.

Январь 2021 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru

О статье отца Саввы Мажуко «Отрекись от Пушкина!» Он бесполезен, как бесполезно все подлинно прекрасное»

Интересная статья отца Саввы Мажуко недавно вышла на сайте «Правмир». В статье помимо всего прочего довольно нелицеприятно говорится о церковности XIX века. В этой церковности нет приятия Пушкина, зато есть сословное духовенство, которое едино с темным крепостным крестьянством и утилитарным купечеством и мещанством. Пушкин как представитель просвещенного дворянства в своей стране – лишний. Он – Солнце лишь для своих. Для церковного народа Солнца другие. Во время Пушкина, по отцу Савве, им был преподобный Серафим. Характерно, что отсутствие встречи Серафима и Пушкина символически изображают несоединимость миров (условно мира культуры, интеллигенции, и мира церкви). Статья во многом верная, хотя и устарела лет эдак на сто пятьдесят. При этом стоит заметить, что преподобный Серафим и в «мире церкви» был маргиналом, новым непонятным явлением. Всенародная слава к нему пришла лишь спустя десятилетия… Также надо сказать, что немного позже встреча Церкви и культуры всё же случилась. Оптина пустынь стала местом такой встречи, а общение преподобного Амвросия и Достоевского явило миру гениальное сочинение «Братья Карамазовы»… А Пушкин все-таки стал народным поэтом. Но произошло это в 30-е годы XX века, когда сформировалась «советская нация».

Июнь 2019 годаВпечатления от просмотра фильма «Нелюбовь» Андрея Звягинцева

Посмотрели фильм Андрея Звягинцева «Нелюбовь». Фильм, наверное, хороший. Наверное – потому что многие так говорят. Я пока не разобрался. По силе воздействия мне, конечно, ближе другой фильм Звягинцева – «Елена», по яркости образов – «Левиафан». Сюжет фильма достаточно прямолинеен. Супруги расходятся, каждый занимается своей частной жизнью – строит новые отношения и стремится отмежеваться от прежних отношений. В этом стремлении оба супруга «забывают» про сына. Он, подобно чеховскому Фирсу, оставляется… В результате в один прекрасный день (когда каждый увлекся своей новой «любовью») сын исчезает. Тут его начинают искать. При этом самые заинтересованные искатели – волонтеры (у режиссера эти волонтеры, похоже, имеют некий метафизический характер и олицетворяют силы добра). Развязка весьма драматична. Главное в фильме не сюжет, а фон, на котором этот сюжет разворачивается. Фон этот, собственно, дан в названии – это НЕЛЮБОВЬ. Муж и жена не любят друг друга. Смогут ли они обрести любовь в новых отношениях, если любить не умеют? Мать не любит сына (жалеет, что не сделала аборт). Теща не любит свою дочь. Апофеоз НЕЛЮБВИ дан в конце фильма, когда на экране появляется телевизор, а в нем – телеведущий, заместитель генерального директора ВГТРК Дмитрий Киселев, который что-то нелюбовное говорит об Украине, странах Запада и т. д. Если бы не этот геополитический заход Звягинцева, вряд ли бы ему дали приз в Каннах. Нелюбовь в семье – это отражение, как в капле воды, нелюбви во всем обществе. Отдельная тема – тема религии. Она, как и другие темы, представлена гротескно. Муж работает в некоей коммерческой структуре, руководитель которой – православный фундаменталист, заставляющий подчиненных блюсти «образ православия». Понятно, что это гротеск, но очень уж фальшиво он выглядит. Впрочем, тема офисного рабства (правда, почему-то в православных одеждах) вполне соответствует действительности… Надлом в вере отражает надлом в личной жизни. Одно часто является следствием другого. Резюмирую. Фильм посмотреть стоит. Он понуждает оттолкнуться, прежде всего, в себе самом от нелюбви, безответственности, безысходности, пустоты… и начать искать противоположное…

Июнь 2017 годаОб отношениях мучителя и жертвы

Многие слышали, что существует такой феномен – любовь жертвы к своему мучителю. Возможно, здесь срабатывает некий компенсаторный механизм, через который жертва (чтобы сохранить свою личность) через увеличивающуюся любовь выходит из травматической ситуации. Но иногда можно наблюдать и другое: увеличивающуюся ненависть, презрение, неприязнь мучителя по отношению к жертве. Это справедливо и в том случае, когда речь идет о социальных или экономических проявлениях… Не в этом ли причина роста всевозможных границ, иерархий?.. Отчуждение (в том или ином виде) невозможно преодолеть односторонне – со стороны «жертвы». Необходимо усилие со стороны «мучителя». Но может ли это усилие появиться субъективно? Не должен ли сначала объективно «мучитель» сам стать «жертвой», чтобы из состояния жертвы научиться любить и прощать, а уже потом, как следствие и перестать быть мучителем уже в другой ситуации?

Кстати, если брать ситуацию брака, в которой случились в той или иной степени отношения жертвы и мучителя (причем здесь вовсе необязательно имеется в виду физическое или психологическое насилие, достаточно, как недавно показал Звягинцев, НЕЛЮБВИ), брак этот часто невосстановим по причине отдаления мучителя от жертвы. Мучитель через изменение отношения к жертве исключает со своей стороны возможность возвращения и прежней гармонии.

Июль 2017 года«Человек будущего» и тема соучастия

Кто такой человек будущего? Это тот, о ком можно сказать: с учеными он, как ученый, с бизнесменами, как бизнесмен, со спортсменами, как спортсмен, с политиками, как политик, со священниками, как священник… Понятно, что невозможно в полной мере обладать такой мультикомпетентностью. Но ввиду открывающейся открытости всего и вся, мир будущего – это мир новой прозрачности, новой доступности и новой ответственности. Человеку будущего все интересно, он впитывает в себя все и живет всем… И он не с гордостью, а с трепетом может сказать: церковь – это я, политика – это я, спорт (ну ладно, не спорт, а физкультура) – это я, бизнес – это я, наука (ну ладно, не наука, а образование) – это я.

Человек – существо коллективное и нередко эта его коллективность проявляется подсознательно. Через любовь к ближнему человек соединяется с человечеством в положительном смысле. Через ненависть разъединяется. Жертва – в этом смысле – это такая форма любви, когда человек может соприкоснуться с вечностью. Из аскетики известно, что жертвенно любить ближнего без дара свыше, участия божественной благодати невозможно. Т. е. через любовь к ближнему человек сам развивается и возрастает… Но также и в отрицательном смысле. Ненавидя ближнего, человек будто бы в себе самом что-то отсоединяет от себя. Характерно, что убийцы (особенно массовые) иногда совершают и акт самоубийства. Получается, что через ненависть человек деградирует… Т. е., любя ближнего, помогая ему расти, человек любит себя и растет сам. Ненавидя ближнего, унижая его, человек унижает себя и останавливает свой рост. Возможны, конечно, в этом смысле такие духовные односторонности, как эгоизм и альтруизм. В эгоизме человек любит себя, а ближнего не любит, а в альтруизме наоборот: ближнего любит, а себя нет. Но это скорее ущербная, бесперспективная форма жизни. Подлинная любовь двухмерна: она любит и себя и ближнего. Без любви к себе ближнего научиться любить нельзя. А тот, кто хочет развития ближнему, в конечном счете выигрывает и сам. Поэтому подлинным мудрецом может быть только великодушный человек. Здесь вспоминается отец Александр Мень, который очень глубоко и личностно входил в жизнь тех, с кем общался, помогая им расти, раскрывать собственные таланты, по сути, находить самих себя. Но от этого он и сам выигрывал: немногих людей можно поставить рядом с отцом Александром, кто так же реализовался бы в различных направлениях жизни… Или другой пример – норвежские тюрьмы, где осужденных учат прежде всего уважать самих себя. По мнению норвежских специалистов без уважения к себе невозможна нормальная жизнь человека в социуме…

Январь 2019 года

О выборе и о воле Божьей

Нередко можно услышать фразу: «На всё воля Божья». Ее, наверное, лучше понимать таким образом, что не нужно пытаться все контролировать, иногда лучше отпустить ситуацию, «предаться на волю Божью». Мне, если откровенно, ближе немного другой разворот этой темы (не только потому, что фраза затасканная). Для меня воля Божья – это обычно выбор, вполне конкретный и иногда нетривиальный. «Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь», – говорит нам книга Второзаконие (Втор 30:19). Вот в нашей жизни такое часто бывает, когда человек стоит как бы на развилке. И выбор воли Божьей, пути жизни может восприниматься человеком как отказ от себя прошлого со всей инерцией своих прошлых ориентиров. Выбор воли Божьей – это часто действительно выбор между жизнью и смертью. И человек может выбрать смерть, вот в чем дело. Бог «подсказывает» человеку правильный выбор, но не отнимает его свободы, «слушает» его… Но, когда человек не замечает выбор, он тем самым отказывается «слушать» Бога, выходит из диалога. Выбор жизни и смерти, добра и зла, конечно, сопряжен с этикой, но этика – реальность многоплановая, в которой могут быть и фарисейские тупики разной степени серьезности. Выбор жизни не означает, что человек дальше не будет иметь трудностей на пути жизни. Они неизбежно будут, как будут искушения и испытания. Но это означает, что Бог будет идти с тобой. Вспомним, например, Авраама или других библейских персонажей, или святых из христианского предания. Им не было легко. У всех были какие-то свои сложности. Но с Божьей помощью, они их преодолевали…

Май 2020 годаДве системы моральных координат

Вообще, мы привыкли жить в ситуации «моральной устойчивости», когда предполагается, что известно, что добро, а что зло. Но, полагаю, в Божьем замысле, это добро—зло в абсолютном смысле существует как следствие конечной цели творения, смысла. Поэтому изнутри этого смысла, от конечной точки времени или цели творения можно уже расставлять и моральные ориентиры (хайдегеровское «время временится из будущего» как раз сюда подходит). До этого момента болезнь и даже смерть тела нельзя воспринимать исключительно в отрицательном смысле. Поэтому фраза «Бог зла не творит» остается в известном смысле нераскрытой, особенно если принять идею существования Божественной педагогики… Проблема в том, что в эту конечную точку времени могут заглянуть не все. Концепция «открытого мира», к которому приобщаются святые (например, преподобный Серафим Саровский, можно в каком-то допущении говорить, жил в «открытом мире», когда будущее в значительной мере было открыто ему, так же, собственно, и Иисусу из Назарета), позволяет нам одновременно апеллировать двумя системами моральных координат. Одна – изнутри конечного человеческого восприятия, вторая – изнутри вечного Божественного. Поэтому ничего удивительного нет в том, что существуют две теодицеи…

Этика Канта укладывается в человеческую этику как одна из возможных. Этика «ислама» – это на самом деле человеческая этика, которую апологеты такого взгляда называют Божественной. В концепции, которую я привел, Божественная этика раскрывается в конце времен. Есть люди, которые уже ментально в этом конце времен «живут», поэтому их человеческая этика соединяется с Божественной уже здесь и сейчас. Отсюда странные антиномии: «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне», «ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее». Очевидно, что для Иисуса смерть тела – не главное зло, есть зло большее.

Апрель 2019 годаО возможном преодолении смерти. Пессимистическая и оптимистическая эсхатологии

Остановился, читая книгу Пинхаса Полонского, на следующем предложении: «Понимание Откровения как возможности преодолеть смерть, оставаясь в этом мире, – это корень и причина оптимистического взгляда иудаизма на мир, доброжелательного отношения к реальному окружающему миру». Помню, в свое время, когда я был еще на оглашении, меня очень интересовал вопрос «перехода», когда наш мир должен встретиться с «миром вечности», меня, помню, очень волновала и судьба «здешнего мира» и то, что произойдет с «последними людьми». Катехизатор Владимир Якунцев на всякие мои вопросы на эту тему категорично отвечал: мир должен сгореть, и точка. Но что-то в его ответе меня не устраивало, т. к. уже тогда я знал слова апостола Павла: «Не все мы умрем, но все изменимся…» Я их трактовал таким образом, что «последние люди», дожившие до второго пришествия, умирать не должны… В христианстве на этот счет есть две эсхатологические концепции: т. н. пессимистическая и оптимистическая эсхатологии. Большинство – сторонники пессимистической эсхатологии (точка зрения моего катехизатора), в меньшинстве – оптимистической. Но вот, судя по всему, это меньшинство теперь получает поддержку среди представителей иудаизма. Спор продолжается. Понятно, что разрешен этот спор может быть только через практику… Интересно дополнение к этим мыслям библеиста игумена Иннокентия Павлова. Он как-то заметил, что это в синодальным переводе передано: «Земля и все дела на ней сгорят/будут сожжены», однако в оригинальном тексте написано: «Земля и все дела на ней будут обнажены», т. е. всё тайное станет явно.

Июль 2018 годаВстреча с Богом как коррекция направленности веры и действий по вере

Интересные мысли пришли после размышления над литургическим отрывком из Соборного послания апостола Иакова. В послании в числе прочего было упоминание о событии Акедо (жертвоприношении Авраама). Подумалось, что и в этом случае, и в других иногда происходят моменты, когда у человека есть, скажем так, сильная вера, но недостаточно духовных знаний и понимания путей Божественного промысла. И вот момент встречи с Всевышним здесь оказывается одновременно и моментом коррекции направленности веры и действий. Бог как бы поправляет человека. Вера «понуждает» Авраама принести Исаака в жертву, и ему, возможно, кажется, что в этом действии-подвиге он как бы докажет Богу свою преданность, ведь во времена Авраама в соседних племенах уже практиковался такой способ «подтверждения веры», как человеческие жертвоприношения, ведь для многих народов того времени Верховный Бог – это т. н. Владыка подземного мира, сильнее которого нет, именно Ему принадлежит последнее царство мертвых. Но Бог почему-то разворачивает сознание Авраама от потусторонности, к посюсторонности. Бог являет себя Богом жизни, а не смерти. Такая же коррекция веры происходит и с апостолом Павлом. Шел себе рав Шауль по пути в Дамаск, по-своему убежденный в правоте своей веры и своих действий по вере. И тут небесное знамение и разворот на 180 градусов. Конечно, это яркие и всем известные свидетельства о вмешательстве Бога в жизнь людей. Они наиболее показательны именно с точки зрения последующей инверсии. Внимательный человек наверняка вспомнит и из своей жизни что-то в этом же роде, когда пришлось отказываться от себя прежнего и стать новым человеком с новыми приоритетами и с новыми ценностями в жизни. Может быть, не в таком радикальном варианте, конечно, ведь описанные случаи – это не только изменение жизненных путей библейских персонажей, это еще рождение новых религий. Но все же Божественная педагогика в этом смысле общая и для нас и для тех людей, кого мы по праву считаем столпами нашей веры…

Октябрь 2019 года

О постмодернизме и богословии

Богословская мысль не стоит на месте, а ищет и ищет… Что касается постмодернизма, у меня к нему двойственное отношение. С одной стороны, наверное, можно сказать, что постмодернизм пытается проложить пути для неких новых открытий внутри локальных дискурсов и попутно оправдать их наподобие бэконовского «Нового органона», с другой – а не тупиковая ли это локализация, которая может быть объяснена только страхом перед новыми метанарративами, обосновывающими агрессию? Идеи Маркса, Фрейда, да и Ницше имели воплощение. А имеют ли воплощение идеи постмодернизма? Если взять, западную цивилизацию, то она, по-моему, всё продолжает жить духом модерна. Единые универсальные этические ценности делают прозрачными границы между странами (кто вне ценностей – вне границ, допустим, авторитарные режимы), конвертация («переводимость») валют, единая наука, принципиальная особенность которой заключается в том, что у науки единый язык и отсутствие национального окачествования. Получается, постмодернисты в плане воплощения – маргиналы? Или речь идет только о том, что современный человек – это человек, внутренне расколотый? Отдельный вопрос – вопрос о тотальности. Похоже, у Лиотара тотальность и тоталитарность – синонимы. Однако это с точки зрения читателя Библии натяжка. Бог в Библии тотален, но не тоталитарен. Между этими понятиями есть некий «онтологический зазор». Также и тема конфессионализма. С точки зрения постмодернистов ситуация в церкви типично постмодернистская: множество конфессий и деноминаций. Однако в современной жизни все больше попыток выйти из-под конфессионального проклятия. Возможно ли это без нового синтетического метанарратива, для меня лично вопрос…

Июль 2017 года«Жизнь-сказка» в свете разных концепций чуда

Есть две разные концепции чуда: 1) Надежда Мандельштам: чудеса не повторяются; 2) Ольга Седакова: всё, что не чудо, должно исчезнуть.

Где-то в попытке обобщения Эмиль Кустурица: жизнь как чудо, т. е. жизнь – это чудо. Однако последний вариант в субъективном смысле – редкость. Куда правдоподобнее следующий сценарий. Ребенок рождается в сказку и живет в сказке-мифе. Затем по мере взросления и невольной объективации сказка уменьшается и исчезает. Наступает эпоха взрослой рационализации. Большинство взрослых остаются на этом этапе т. н. разумности, причем независимо от уровня образования. Однако рационализация никогда не бывает полной, поэтому в новом рациональном мире остается щель непонятого и иррационального. Но сказка исчезает, а когда нет сказки, человек живет безрадостно.

У всех есть память о детской радости (Фрейд эту память нещадно эксплуатирует со своей теорией бессознательного). Чтобы вновь прыгнуть в сказку и не потерять голову, со взрослым человеком должно произойти некое событие, когда категория чудесного вновь сможет занять свое место в жизни, объединив взрослость с ее рационализмом и детскость с ее непосредственностью и доверием в единое целое. Это уже не миф или не только миф, скорее, некое новое бытие… Каждый человек в своей жизни разгадывает эту загадку: что нужно сделать, как поступить, чтобы «игра жизни» состоялась и жизнь стала не просто жизнью, но чем-то большим, чем жизнь, – жизнью-сказкой…

Январь 2020 годаПосле просмотра фильма «Два папы» Фернанду Мейреллиша

Мысли, навеянные просмотром фильма «Два папы».

Сначала уходящий папа Ратцингер слышит голос Божий изнутри, а потом он перестает его слышать. И вдруг – откровение: этот голос зазвучал извне, от приходящего папы Бергольо. Это знак того, что Ратцингер должен уступить свое место другому. Интересный разворот. Я подумал, что часто у людей бывает и наоборот: входя в Церковь, они начинают слышать голос Божий снаружи: от книг, которые они читают, от духовных наставников и т. д. Но потом этот внешний голос замолкает, и он начинает уже звучать изнутри, и тогда человек обретает духовную самостоятельность, встает в полный рост и готов не только копировать традицию, но вносить в нее какое-то особое, свое, новое качество. И это новое качество и есть на самом деле аутентичное продолжение традиции, т. к. традиция – живая вода, а не мертвый застывший камень.

Февраль 2020 годаФильм «Довлатов» Алексея Германа-младшего и постсоветская реальность

Посмотрели недавно фильм Алексея Германа-младшего «Довлатов». Фильм сделан в жанре попытки продления литературного стиля Довлатова в кино. Реальной основы в фильме мало. Конечно, помимо главного персонажа, присутствуют Бродский, вторая жена Довлатова Елена, мать, дочь, какие-то знакомые… Но весь сюжет и большинство ситуаций и диалогов вымышленные. По сути, фильм – это визуальная фантазия Германа о явлении Довлатова.

На протяжении всего фильма писатель страдает от того, что его не печатают: «Трудно, не являясь никем, оставаться собой», также весь фильм он ищет 25 рублей на куклу дочери. Вокруг реальность карикатурна. Поэтому не все так безнадежно, тоска конечна. При этом снято красиво (знаменитая отцовско-сыновья германовская «дымка», непрерывная съемка… – киношники скажут точнее, как это всё профессионально называется). Смотреть надо на большом экране. Памятная многим советская канва жизни проступает с почти фотографической точностью. Ситуации интересные, тонкие, разговоры ироничные, прикровенные, вполне себе довлатовские… Вдумчиво-унылый стиль Германа-младшего, похоже, перекочевал из другого его фильма: за «Довлатовым» проступает «Бумажный солдат» с его отрешенной советской покинутостью, пессимизмом… Отдельная тема – сны Довлатова. То ему снится Брежнев, то армия, в которой он служил… Возможно, сны нужны для того, чтобы еще более обнажить эфемерность и без того эфемерной советско-довлатовско-германовской реальности. Попытка и здесь пошутить. Это уже не «литература о литературе», а сон внутри сна, который видит человек, заснувший в процессе чтения записанного сна другого…

Эти сны как будто подчеркивают исчерпанность темы. Реальность вывернулась наизнанку и обратно не свернется, исчезнет, уйдет в сны… Здесь виден какой-то метафизический конец. Появление этого фильма сейчас в чем-то симптоматично. Сейчас такое же застойное время, «зеро»… Поэтому в моде диссидентство, аполитичность, уход во внутреннюю (в том числе интернет-) эмиграцию, т. ч. «Довлатов» ко времени… Однако Россия за почти тридцать пост-советских лет все же изменилась, она перестала быть литературоцентричной страной, где фигура писателя была сродни фигуре мага или пророка. Сейчас жалоба «не печатают» звучит комично: любой может выложить свои тексты в Сеть. Поэтому и диссидентская позиция все же не современна. Время повального интеллигентского пьянства и кухонных споров прошло. Всегда ли уместно винить кого-то в собственной несостоятельности? Ценности и смыслы обесцениваются с невероятной скоростью. Культура слова и текста уступает место культуре действия и образа… Сейчас какая-то новая реальность. Но вот какая? Ответят ли нам на этот вопрос Довлатов, Бродский, Герман? Скорее всего, напрямую нет. Но в размышлении о прожитой эпохе, они, может быть, помогут нам осознать и настоящее и самих себя в этом настоящем. Смотрите фильм, думайте, ищите…

Март 2018 года

О фильме Кирилла Серебренникова «Лето»

Итак, вернулся с фильма Кирилла Серебренникова «Лето». Ходили вдвоем с сыном. Он параллельно смотрел в другом зале какой-то фильм про динозавров. «Лето» мне понравилось, хотя фильм и отличается от других фильмов Кирилла. Много музыки, ярких образов. Причем почти нет попытки восстановить исторический контекст. Скорее, перед зрителем фантазия на тему, очень в этом смысле напоминающая германовский недавно снятый «Довлатов», – также весьма далеко от реальности. Образ Майка Науменко величественен – когда Рома Зверь не поет, на него приятно смотреть. Цой, с одной стороны, показан просто (игрушка в руках женщин, сначала Натальи, жены Майка, а потом Марьяны, жены самого Виктора), а с другой – это будущее «наше всё». В эпизоде появляется Б. Г., хотя он в судьбе Цоя сыграл не меньшую роль, чем Майк. Любовный треугольник Науменко—Наталья—Цой всерьез раскрутить не удалось. Майк «по-джентельменски» разрешает Наталье поцеловать Виктора, но чувства серьезного развития не получают. Всё захлебывается во взаимном благородстве… Много музыкальных и киноцитат. Много юмора, иронии, здоровой дерзости… Но благоговение перед чувством сакрального, которое у многих связано с русским роком, остается.

Июнь 2018 годаЕгор Летов и «русское поле экспериментов»

Посмотрел недавно довольно проникновенный фильм о Егоре Летове. Как музыкант и поэт Летов мне никогда особо близок не был, хотя, конечно, в студенческие годы приходилось завывать под гитару хором «Границы ключ переломлен пополам…» Музыкой его творчество вряд ли можно назвать, стихами тоже. Скорее всего, это некая метафизика. Что-то близкое к заговорам и шаманским танцам. Метафизически он, пожалуй, продвинулся дальше многих в сторону триумфа иррациональной дисгармонии. При этом жанрово группа «Звуки Му», на мой взгляд, намного более панковская. Но именно «Гражданская оборона» стала символом российского панка. Конечно, на рубеже 1980–1990-х это был глоток свободы. От такой свободы у многих сносило крышу, которую потом, даже спустя годы, далеко не всем удалось поставить на место. Однако, выйдя из перестроечной бури, летовский корабль сел на мель людского равнодушия… Энергия протеста ушла в песок. Флаг запредельного метафизического полюса подхватил пошленький «Ленинград». И Летову уже на этом «русском поле экспериментов» ловить было нечего…

Май 2018 годаЕдинобожие как картина мира

Насколько я понимаю, единобожие – еще библейское изобретение. Единобожие как картина мира противостоит магизму. И суть единобожия в связанности всех явлений, подверженности их единой воле Творца. Мысль, на самом деле, нетривиальная (в мире действует не много воль, богов, а одна воля и один Творец). Без единобожия вряд ли возможны такие вещи, как пророчество, этика, если принять во внимание, что Творец благ (этический монотеизм) и даже, я бы сказал, наука (без единых законов физики она была бы невозможна). Применение к единобожию термина «догмат», по-моему, не совсем корректно. Это, видимо, дань тому, что потом стали называть догматическим сознанием.

Апрель 2018 годаО способности «мыслить истинно»

Попалась интересная фраза (из Г. С. Померанца): «Способность мыслить истинно отстоит от способности теоретизировать, как небо от земли». Как можно интерпретировать эти слова? Может быть, здесь говорится, что некая суть дела, сермяжная правда в каком-то смысле не зависят от дискурса, от формы и языка выражения. Философский, богословский или даже мифопоэтический дискурсы сами по себе ничего не гарантируют. Не здесь ли главная проблема многих профессиональных аналитиков и комментаторов? Не должно ли у такого аналитика, комментатора или преподавателя, кроме образования и начитанности в определенных текстах быть что-то еще?..

Октябрь 2018 года«Открытый центр»[44], или Страсти по Андрею (отцу Андрею Кураеву)

Недавно весь российский православный мир взбудоражило известие о запрещении в служении дьякона Андрея Кураева. И это известие по накалу обсуждения в Интернете переплюнуло, пожалуй, многие другие темы (даже доминирующую COVID-тему). Обнаружилось довольно много активных апологетов отца Андрея, говорящих, что он пострадал за правду, за свою бескомпромиссную позицию в обличении пороков церковных деятелей. Они вспоминали его яркую миссионерскую деятельность в 1990-е, книги, которые тогда продавались во всех храмах большими тиражами. Также говорили о его интересных лекциях и преподавательской работе. Многие, действительно, через отца Андрея пришли в церковь.

Была и другая группа верующих, наверное, меньшая в количестве, которая и к прежнему Кураеву из 1990-х относится не так восторженно. Говорили о том, что Кураев не принимал т. н. «новое православие», которое более всего олицетворяли собой «меневцы», «кочетковцы» и сочувствующие. Он был против экуменизма. Те, кто сквозь Кураева, смогли продраться к Шмеману, Афанасьеву, Булгакову, митрополиту Антонию Сурожскому и т. д., понимали, что православие, как минимум, многогранно, оно развивается, а не застыло на месте. Т. н. богословие святых отцов – это начальная, а не конечная точка богословия. И вот с этой группой верующих у отца Андрея был в свое время непримиримый клинч[45].

Наверное, можно сказать, что отец Андрей во время патриаршества патриарха Алексия II (Ридигера) олицетворял собой некий церковный центр с самим молчащим патриархом за плечами, референтом коего он в свое время состоял. Слева от этого центра были «мракобесы», малообразованная, часто фанатично настроенная часть РПЦ. Справа – «продвинутые», те, кому православия отца Андрея и патриарха Алексия II было недостаточно. Тогда Кураева многие считали в хорошем смысле умеренным традиционалистом. Его голос часто был определяющим и авторитетным: то, что Кураев одобрил, православно, что осудил – нет. Наверное, можно сказать, что отец Андрей действительно был умеренным, по крайней мере до Pussy Riot. ПСМБ и «меневцы» предлагали все-таки некий новый извод православия («новые мехи»). Кураев отстаивал традицию, как он ее понимал, борясь с Блаватской, Рерихами и т. д., а заодно и с «новыми православными». В этой борьбе во главу угла ставились не какие-то этические критерии, а системные расхождения, которые он чутко различал. В последнее время Кураев сильно изменился, порвал с системой, либерализировался, полюбил Шмемана… Куда его вынесет, трудно предположить. Но опыт прошлого слишком массивен. Его просто так не переменишь.

Так вот, наверное, в итоге сейчас можно сказать, Кураев устранился из этого церковного центра: с одной стороны, перешел в мир иной его «административный фундамент» патриарх Алексий, с другой стороны, сам отец Андрей попытался поменять свое позиционирование – сместился на либеральный фланг, приведя в недоумение этим своим «фуэте» многих своих старых сторонников, но зато обретя новых. Конечно, это смещение произошло не без прямого прессинга со стороны патриарха Кирилла, которому Кураев где-то перешел дорогу. Характерно, что для патриарха Кирилла Кураев, наверное, единственный равный по внутрицерковному весу противник (их противостояние отчасти напоминает битву борцов сумо – каждый хочет вытолкнуть другого с площадки и дискредитировать). Недавнее отстранение патриархом Кириллом от управления епархиями епископов Армавирского и Костомукшского показывает, что патриарх Кирилл не намерен уступать дьякону Андрею и на поле борьбы с т. н. «голубым лобби». Отметим, что патриарх здесь действовал вполне адекватно и своевременно. Однако, несмотря на то, что сейчас по информационной популярности на первый план всплыла именно тема про скандалы, связанные с отстранением двух епископов, все-таки саму эту тему вряд ли можно назвать центральной в повестке дня Московской патриархии. Это «духовная окраина», «неприглядная периферия». Но не так для отца Андрея. Для него это некий «основной нерв церковной жизни». Прикоснувшись к этой теме, он связывает себя устойчивыми ассоциациями с чем-то низменным («ложки нашлись, а осадок остался»). Присутствие дьякона Андрея Кураева в теме порока в качестве эксперта совсем не добавляет ему очков. Впрочем, в России с давних времен два полюса бинарной оппозиции (святость и грех) притягивались, поэтому трудно предположить, как это в дальнейшем отразится на репутационном положении дьякона.

Так или иначе, в миссионерско-видовом церковном поле отца Андрея становится меньше. Его книги исчезли из храмов, их стали читать в десятки, если не в сотни раз меньше. Поэтому на месте церковного центра сейчас вакуум. Нет никакой другой крупной фигуры, которая могла бы затмить отца Андрея, кроме, как мы уже отметили выше, патриарха Кирилла. Но у патриарха Кирилла нет какой-то своей внутрицерковной идеологии (за исключением идеологии быть всеми правдами и неправдами ближе к государственной власти), нет никакого его «второго голоса», кроме голоса самого Кирилла, звучащего на проповедях. Теоретически таким «вторым голосом» можно было бы считать В. Р. Легойду, но при всем своем влиянии Владимир Романович не претендует на роль церковного учителя, он редко рискует богословствовать напрямую.

Кто теперь займет этот пустующий центр, трудно сказать. Уже сейчас наблюдается экспансия бывших «кураевцев» в сектор либерального: активно говорят, например, об экономических реформах на приходах, выборности клира и т. д. Конечно, нельзя списывать со счетов и «лавровцев»: они укрепляются в образовательных учреждениях и издательствах[46]. Возможно, именно из этих рядов появятся новые центристы. В то же время «продвинутых православных» тоже становится больше, и они уже в условиях устранения Кураева вполне уверенно себя чувствуют на позициях ближе к центру. Возможен, конечно, реванш «мракобесов» и старых кураевцев (тех, которые чтут прежнего отца Андрея, а «деяния» нового отца Андрея не одобряют), но они ничем не объединены и вряд ли смогут договориться, т. ч. вакуум будет, по-видимому, заполняться медленно и постепенно, если, конечно, не появится новая объединительно-реваншистская фигура в лице, например, нынешнего митрополита Тихона (Шевкунова).

Сейчас церковный корабль разделился на множество лодочек, выплывающих кто, как может. Кто-то из призыва 1990-х остался без сана, кто-то собирает свои площадки в Интернете и в реале. Дополнительно COVID со своей стороны расчищает поляну. Что на ней останется, когда эпидемия закончится? Редко бывает, чтобы центр пустовал долго. Или может быть, с открытым центром жить-то и лучше?

А может быть, в связи с тем, что вообще вся жизнь (а не только церковная) все более и более виртуализируется, децентрализация – это некий всеобщий глобальный тренд, и бессмысленно идти против него?

Май 2020 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru

Иерейский излом

В Сети в последнее время в связи с оставлением священства Андреасом Конаносом и Алексием Агаповым много споров о священстве.

В чем суть священнического служения? Временное ли это служение (когда священник только в одной общине священник и только пока он в этой общине) или постоянное: священник не теряет благодати священства ни при каких обстоятельствах? Священство, как крещение, неизгладимо? Эти и другие вопросы часто возникают при попытке обсудить тему оставления сана.

В начале нашего размышления надо сказать, что в природе человека священство как таковое уже присутствует. Об этом в книге «Водою и Духом» замечательно рассуждает отец Александр Шмеман. Он, в частности, говорит, что в Крещении в человеке восстанавливается его царское, пророческое и священническое достоинство. Человек, благословляющий домашнюю трапезу, возносящий молитвы Творцу, не теряющий духовной связи с Ним, пытающийся познавать Его волю и жить в соответствии с ней, – уже священник. Он приглашает Творца присутствовать на своей трапезе, освятить жизнь, благословить дела. В этом действии человек подобен Адаму и Аврааму, многим библейским праведникам и новозаветным святым. Это священство у человека отнять никто не может, если он только сам не откажется от него добровольно. При этом возможны, конечно, разные трудные моменты. Допустим, Бог может не принять жертву, не благословить дело и т. д., как было, например, в ситуации библейского Каина, когда его жертва была отвергнута.

Однако при разговоре о священстве для православного уха привычней другой контекст: под священством обычно понимается место в церковном собрании, особое служение предстоятеля во время богослужения. У такого понимания есть своя длительная история, и само понятие священства имеет свою эволюцию.

Вспомним апостольский век, когда Церковь только начала обретать свои контуры и попыталась осмыслить свое бытие. Можно сказать, что тогда происходило, с одной стороны, отталкивание от ветхозаветного, храмового, Ааронова священства, а с другой стороны, делалась попытка не разрывать связь с библейским священством как таковым. В этих условиях апостол Павел предложил богословскую концепцию, в которой утверждается священство Христа по чину Мелхиседека. Христос в Послании к Евреям изображается как первосвященник, пребывающий вечно. Он имеет непреходящее священство, «святой, непричастный злу, непорочный, отделенный от грешников и превознесенный выше небес, который не имеет нужды ежедневно, как те первосвященники, приносить жертвы сперва за свои грехи, потом за грехи народа, ибо Он совершил это однажды, принеся в жертву Себя Самого» (Евр 7:26–27). Таким образом, можно сказать, что в традиционно-библейском смысле в ранней церкви было только одно «нормативное» священство – священство Христа. Через воскресшего Христа, присутствующего на Евхаристии, церковное собрание освящалось и становилось собранием святых, посвященных Богу. Старшие в общинах назывались пресвитерами. Епископы и пресвитеры, возглавляя богослужения и евхаристические собрания, через какое-то время стали отождествляться с иереями, жрецами. Постепенно появилась другая каноника, которую можно назвать, скажем, константиновской каноникой и которая существенным образом отличается от каноники апостольского века. Развилось богословие таинств, которое также сильно уводит в сторону расколотости церковной жизни. Церковный иерархизм получил статус сакраментального иерархизма.

Если мы хотим поставить вопрос о священстве, этот вопрос неизбежно потянет за собой все исторические наслоения, с ним связанные. Сейчас мы видим смешение разных смыслов и разных акцентов. И часто эти наслоения мешают прорваться к некоей первореальности жизни церкви.

Что мы видим сейчас? Вероятно, сейчас проблема заключается в том, что многие люди, принимающие сан, часто сначала очаровываются иерейским служением, когда делают сложный выбор между жизнью простого верующего и жизнью человека, облеченного саном. Понимание рукоположения как особого таинства вынуждает думать о себе как о человеке, начиненном особой благодатной силой. При этом, встраиваясь в константиновскую канонику, священник часто становится заложником системного юридизма, который делает крайне сложной не только собственно церковную жизнь, но и просто жизнь верующего человека. Эти две жизни становится трудно совместить. Нередко возникает конфликт, и тогда человек вынужден через какое-то время повторно делать выбор между иерейским служением и жизнью простого верующего, но уже на каком-то другом уровне. При этом выход из этого конфликта часто бывает довольно травматичным. Между тем, как представляется, сам этот выбор ложный. Он диктуется расколотостью церковного собрания на клир и мирян. Только преодолев эту расколотость, мы избавим людей от мук совести в этом смысле. Рукоположение как следствие единства воли Божьей и рецепции народа – скорее исключение, чем правило церковной жизни. Если бы служение предстоятеля в церковном собрании не возводилось в некий абсолют, если бы предстоятель не был бы оторван от церковного собрания, как сейчас, если бы церковный народ не воспринимал бы его как некое смутное начальство, а считал бы его своей частью, то и напряженность, если и не ушла бы окончательно, то существенно сгладилась бы.

В апостольских посланиях есть размышления о царственном священстве народа Божьего. Народ Божий и священнодействует, и царствует. Каждый христианин призван приносить Богу духовные жертвы. В этом смысле он «онтологически» такой же человек, как и принявший сан иерей. Были, конечно, карикатурные попытки развить учение о том, что священник – человек с дважды измененной сущностью (первый раз сущность меняется в крещении, второй – при рукоположении), но, к счастью, эти попытки не имели большого влияния. Если говорить о благодатной силе, то сила эта связана, прежде всего, с Богом и с собранием народа Божьего, церковью, она в известном смысле неотделима от собрания.

Можно понять скорбь верующих людей, когда они узнают, что тот или иной иерей оставляет сан. Ведь на священника многие смотрят как на лицо церкви, духовный камертон, у него учатся жизни по вере, к нему идут за советом. Но важно понять, что в настоящее время иерей сам живет на изломе, ему труднее, чем многим. Даже сохранить элементарную адекватность в быстроменяющемся мире бывает непросто. Живя на изломе, трудно являть целостность жизни.

Наверное, можно сказать, что иерейские уходы последних лет – это не богоборческие уходы XX века, не предательство веры, как некоторые пытаются преподнести. Парадоксальным образом, это может быть поиск большей глубины, нежелание примириться с примитивной верой, это стремление жить не по лжи перед самим собой, перед ближними, перед Богом. Часто это попытка через внутреннюю честность выстроить какие-то новые отношения в церкви и обрести новый жизненный путь.

Сентябрь 2020 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru

Жизнь «без врагов» в свете Дидахе

Перечитывая Дидахе, наткнулся на фразу «Вы же любите ненавидящих вас, и не будет у вас врага». О любви к врагам, конечно, часто приходится слышать в христианской среде. Но в этом высказывании, по-моему, открывается какое-то новое измерение и дается ответ на вопрос, зачем все-таки любить врагов. Любить врагов нужно для того, чтобы жить без врагов. Возможно ли это? И что это будет такое? Наверное, жизнь без врагов – это и есть рай. Конечно, что-то мешает раю воплотиться в полноте. Мешает именно несогласие «врагов» стать друзьями, изменить свой статус. И это несогласие есть крест. Характерно, что жить без врагов мечтали не только христиане. Коммунисты, например, хотели жить без классовых врагов, нацисты – без представителей каких-то наций… Но цель жизни без врагов достигалась либо путем убийства этих врагов, либо, в крайнем случае, изоляции их. Кто-то хотел бы жить без идейных врагов, например. Где мы в этой ситуации? Всегда ли мы готовы «любить врагов»?.. Думаю, Дидахе учит нас, что если мы не научимся их любить, вряд ли мы войдем в рай… И в этой жизни, и в будущей.

Апрель 2018 года«Ветхозаветное благовещение»

В православной церкви один из двунадесятых праздников – Благовещение. Марии, согласно Евангелию, явился ангел и возвестил ей благую весть о рождении сына Иисуса. И мне подумалось, что есть еще ветхозаветное «благовещение», когда три ангела, явившись в дом к Аврааму и Сарре, возвестили им о том, что у них вскоре должен будет родиться сын Исаак. Мне кажется, весть о рождении ребенка для любой женщины благая, и любой ребенок для женщины любим, даже если он не станет потом Мессией. В этом смысле в обращении ангелов к Аврааму, Сарре и Марии можно видеть прообраз обращения Бога ко всем людям. У Бога много благих вестей. И нам надо соответственно настроить сердце, чтобы слышать их.

Апрель 2020 годаПасха как домашний праздник

Сегодня Великая суббота. И вот какой вопрос возник. Насколько Пасха может праздноваться как семейный, домашний, а не как храмовый праздник? Но отсюда неизбежно возникает и другой вопрос: может ли хлебопреломление быть также частью домашней трапезы? В иудаизме тема семейной религиозности очень сильна. В христианстве религиозность воспринимается обычно как общецерковное и общинное дело. Нет никаких чинов семейных церковных праздников. Кто-то может сказать, что такая «приватизация Бога» опасна, она будет воспитывать в верующих эгоистические чувства. Но может быть наоборот: через большее частное, личностное участие в празднике и вселенское его измерение будет лучше ощущаться?

Апрель 2018 годаАпокалипсис и события сегодняшнего дня

По-видимому, структурной основой Апокалипсиса (Откровения Иоанна Богослова) нужно считать описание исхода евреев из Египта и последующее освоение Земли обетованной. Конечно, в книге Откровение есть аллюзии и на другие книги Ветхого завета, но именно параллели с Исходом, на мой взгляд, лучше всего обозначают важные «опорные точки». При таком понимании Апокалипсис – это расширенный и углубленный Исход. Если в книге Исход речь идет об избавлении из египетского рабства евреев, то в Откровении избавление касается уже всех народов. Таинственное число ста сорока четырех тысяч «искупленных от земли» можно понимать как объединенный народ Божий, состоящий из Израиля (12 колен) и Церкви (стоящей на основании 12 апостолов), отсюда произведение 12×12=144. А умножение на тысячу в Древнем мире означало просто «очень много».

Лидером еврейского исхода является Моисей, который устанавливает особые отношения со Всевышним, входит во Святое Святых, и через эти отношения речь может идти уже о спасении всего народа. Те, кто пошел за Моисеем, спасаются. Также Откровение Иоанна Богослова говорит нам о победившем льве «от колена Иудина», Иисусе Христе, который изображается как присутствующий рядом со Всевышним на Небесном престоле. В древней Церкви одна из линий апологетики опиралась на тезис, что Христос – новый Моисей.

После того, как у евреев появляется вера и решимость идти за Моисеем, наступает период искушений и духовной брани. На пути Израиля становится фараон и египетское богоборческое государство. На пути христиан появляется таинственный красный дракон и зверь, объединяющий мощь всех предыдущих империй: зверь был «подобен барсу; ноги у него – как у медведя, а пасть у него – как пасть у льва» (звери в Библии часто символы империй, например, медведь обозначал персидскую империю, барс – халдейскую).

Период казней египетских параллелен этапу семи чаш гнева Божьего, выливающихся на землю. Этот этап заканчивается судом над Вавилоном – интегральным символом богоборческой цивилизации и вавилонской блудницею – символом измены Всевышнему с языческими богами. Суд над Вавилоном параллелен суду над Египтом.

После освобождения из Египта народ Божий идет в пустыню. Также тема пустыни присутствует и в 12-й главе Откровения.

Как исход заканчивается обретением Земли обетованной, так расширенный исход (Апокалипсис) заканчивается Новым Иерусалимом, где спасенные народы будут ходить во свете Божьем.

Таким образом, Апокалипсис – сложная, не приукрашивающая реальность, но в целом оптимистическая книга, говорящая о победе Божьей в истории, обретении новой жизни. Она несет в себе мощный гиперполитический заряд: Царство Божье, правда Божья, милость Божья должны восторжествовать, а богоборческие империи, в которых происходит попытка подменить Божье всеприсутствие тоталитарной навязчивостью, должны кануть в лету.

Характерно, что в иудаизме исход евреев из Египта понимается не только как событие совершившееся раз и навсегда, но и как повторяющийся миф. Мир все время обновляется. И если сейчас кажется, что все спокойно и хорошо, то скоро приходит понимание, что мы снова в Египте и надо из него заново выйти уже на каком-то новом витке. Здесь речь может идти и о положении, и о состоянии, о народе в целом и о каждом в отдельности. Вавилон, Рим, Третий рейх… – это всё реинкарнации «первого» Египта.

Сравнивая Исход с Апокалипсисом, можно также сказать, что Апокалипсис – миф, в котором мы живем. Он также помогает определить нам наше положение и понять, когда мы находимся в искушении, когда в состоянии духовной брани, когда прорываемся к Небесному престолу и обретаем свою Землю обетованную. В каждом поколении есть свои новые задачи. Зверь и дракон могут принимать новый облик. У имперскости и тоталитарности могут быть разные образы. Имперскость как таковая как дух может захватывать и подчинять себе в том числе те области, которые традиционно были связаны с церковной жизнью. И задача верующих людей найти адекватный ответ на вызов времени. Инквизиция и ГУЛАГ – духовно едины, хотя сильно отличаются по форме.

Существенно, что при попытке понять и доходчиво истолковать Апокалипсис как закрытую и таинственную книгу люди часто отходят от языка библейской символики и наделяют свое прочтение иными, чуждыми Библии смыслами. Откровение Иоанна Богослова в этих случаях нередко становится неким магическим шифром, единственная цель существования которого предсказать приход антихриста. Запугивание читателя и слушателя – это один из основных методов «богословствующих на Апокалипсис». Борьба с апокалиптическими зверями оборачивается борьбой с инновациями, экономикой, искусством и культурой.

Современная, в том числе политическая, жизнь не перестает давать повод для того, чтобы снова перечитать Откровение Иоанна Богослова и подумать над тем, где мы находимся здесь и сейчас в духовном смысле. Если у нас на глазах рушатся империи и диктаторские режимы, может быть, это не только тревожная весть, сулящая экономические потрясения? Может быть, это путь к новой жизни с надеждой обрести новую преображенную реальность?

Август 2020 года.

Публикация в СМИ: www.ahilla.ru

Об авторе

Андрей Николаевич Дударев (род. в 1973 году, проживает в Московской области) – православный эссеист и теолог, исследователь иудейской религиозной философии, автор книг «Теология духовных движений», «Экспериментальная теология», «Теология публичного пространства», а также ряда статей в церковных и религиоведческих СМИ. Область интересов: экклезиология, история Церкви, духовные движения, теология истории, философия диалога, русская литература, русская религиозная философия, «теология после Освенцима».

* * *

Примечания

1

Здесь и далее хронология и фактология основаны на «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря» и других доступных источниках. См.: Чичагов Серафим, архимандрит. Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря, СПб., 1903.

Вернуться

2

Известно, что у нее было общение с Антонием (Андреем) Медведевым, который сыграл важную роль в событиях 1860-х годов, когда для разрешения конфликтной ситуации в Дивеево вынужден был вмешаться митрополит Филарет (Дроздов). Антоний передал рапорт Н. А. Мотовилова митрополиту Филарету.

Вернуться

3

Отец Пахомий так же, как и отец Серафим, был родом из Курска и, возможно, был знаком с его родителями.

Вернуться

4

Подробно эти вопросы исследует протоиерей Всеволод Рошко. См.: Рошко Всеволод, протоиерей. Преподобный Серафим: Саров и Дивеево. М., Sam & Sam, 1994.

Вернуться

5

Алексахин Павел, протоиерей. Житие старца Василия Никифоровича Щеглова, с. 42–45.

Вернуться

6

Частное богословское мнение.

Вернуться

7

Эта история была описана нами в исследовании «В поисках духовных корней: беседническое движение в Русской православной церкви (историософский анализ)». http://www.zh-zal.ru/sib/2008/12/du11.html

Вернуться

8

https://psmb.ru/a/pokaianie-russkogo-i-evreiskogo-naroda.html?fbclid=IwAR2NiUvZrS5lc8InMiSjFuL4bhXEVZlK_HvrXMEpET24Z7vjC2VRzriDkaY

Вернуться

9

Есть, допустим, пример раввина Михаила Финкеля. Также с готовностью обсудить вопросы взаимного покаяния выступил известный иудейский религиозный философ рав Пинхас Полонский.

Вернуться

10

Открытым остается вопрос принадлежности к той или иной религиозно-этнической группе. Христиане всегда могут сказать, что те, кто разрушали храмы в СССР или участвовали в гонениях на евреев, своими действиями отреклись от Христа и перестали быть христианами, а иудеи в ответ тоже могут сказать, что, допустим, Троцкий, Свердлов, Юровский, Ягода… – евреи только в национальном смысле, они перестали соблюдать Тору, а, значит, перестали быть иудеями, и иудеи за них не в ответе… Т. е. по какому признаку должно идти покаяние: по этническому или идейно-религиозному?

Вернуться

11

На русском языке книга вышла в 2015 году в Москве, в издательстве «Текст».

Вернуться

12

У Карла Ясперса в его книге «Вопрос о виновности. О политической ответственности Германии» выделены следующие четыре вида виновности: уголовная, «политическая» (когда статусом судьи наделяется государство-победитель), «моральная» (это вина не столько в правовом, сколько в моральном смысле, которую ощущает человек в своей совести) и «метафизическая» (виновность, вытекающая из солидарности и связанности между всеми людьми).

Вернуться

13

Согласно Талмуду Бог дал человечеству через Адама и Ноя следующие 7 законов:

1. Запрет идолопоклонства – вера в единого Бога.

2. Запрет богохульства – почитание Бога.

3. Запрет убийства – уважение к человеческой жизни.

4. Запрет прелюбодеяния – уважение к семье.

5. Запрет воровства – уважение к имуществу ближнего.

6. Запрет употребления в пищу плоти, отрезанной от живого животного – уважение к живым существам.

7. Обязанность создать справедливую судебную систему.

Вернуться

14

Этот теологумен еще нуждается в более тщательном продумывании. Суть его в следующем. Бог предлагает человеку (и народу) прямой путь, и, если человек (народ) на него соглашается, направление Божественной и человеческой (народной) воль совпадают. Если же человек (народ) «идет своим путем», Бог не сразу вмешивается в жизнь человека, корректируя ее, когда прошло уже достаточно времени. Поэтому пророки в предпленный период часто вмешиваются в историю как глашатаи Божьей воли, когда народ уже запутался в путях своих.

Вернуться

15

В настоящее время многие ученые сходятся в той мысли, что для придания канонам Божественного статуса оснований нет. При этом такая попытка выглядит, скорее, как потенциальная уязвимость канонических правил как таковых. Например, как слабость выглядит призванное послужить усилением 2-е правило Трулльского собора, суммирующее правотворчество Церкви эпохи Вселенских соборов: «Никому да не будет позволено вышеозначенные правила изменяти или отменяти, или, кроме предложенных правил, приимати другая, с подложными надписаниями, составленныя некими людьми, дерзнувшими корчемствовати истиною».

Вернуться

16

В этом смысле в иудео-христианском диалоге у христиан нет никакого преимущества перед иудеями, т. к. в обоих случаях планка духовной жизни снизилась.

Вернуться

17

Справедливости ради скажем, что заложниками канонического церковного строя как жесткой иерархической системы нередко становятся сами клирики. В соответствии с 10-м правилом VII Вселенского собора клирик обязан устраняться от мирских занятий: «Аще же кто обрящется, занимающий мирскую должность у глаголемых вельмож: или да оставит оную, или да будет извержен». Нуждающимся в средствах клирикам, которые имеют недостаточный доход от приходского служения, канон рекомендует: «Лучше же да идет учити отроков и домочадцев, читая им Божественное Писание, ибо для сего и священство получил». При патриархе Михаиле III (1169–1177) были изданы постановления о том, что мирскими делами не могут заниматься не только священники и диаконы, но и чтецы и вообще все церковнослужители. Надо ли говорить, что подобные ограничения (хотя позже и были введены различные послабления) существенно ущемляют свободу жизни человека? Можно ли было предположить такое в апостольское время, когда сам апостол Павел занимался деланием палаток (Деян 18:3)?

Вернуться

18

(Исх 18:15–16): «И сказал Моисей тестю своему: народ приходит ко мне просить суда у Бога; когда случается у них какое дело, они приходят ко мне, и я сужу между тем и другим и объявляю уставы Божии и законы Его».

Вернуться

19

Напомним, что слово «канон» означает не столько закон в привычном понимании, сколько образ, стиль жизни, обычай.

Вернуться

20

Обычно различают каноническое и церковное право. Первое в отличие от второго неизменно. Каноническое право определяется по его источнику, а церковное по предмету регулирования.

Вернуться

21

По словам патриарха Кирилла, сказанным им на приеме у президента РФ Медведева по случаю интронизации, «в современной светской России, конечно, невозможно возродить то, что существовало в Средневековой Византии или Московском царстве. В новых условиях мы сознаем невозможность осуществления этого идеала, который родился в первом тысячелетии. Но, с другой стороны, мы, как Церковь, сознаем необходимость того, чтобы дух симфонии направлял наши мысли и дела в построении модели церковно-государственных отношений».

Вернуться

22

Довольно обстоятельно об этом рассказывает И. В. Борщ в своей книге «Русская наука церковного права в первой половине XX века: Поиск методологии». М., Издательство ЛКИ, 2008.

Вернуться

23

Любопытно, что один из «штатных канонистов» РПЦ, профессор МДА, протоиерей Владислав Цыпин в своем докладе на Архиерейском соборе 2004 года описывает попытку обер-прокурора Святейшего Синода графа Д. А. Толстого во второй половине XIX века привнести в церковный суд элементы гражданского суда. «Новые церковные суды должны были руководствоваться примером реформированных гражданских судов, включая суд присяжных с их состязательным началом. Эти идеи вызвали единодушно резкую критику со стороны епископата, усмотревшего в предложенном проекте угрозу богозданному строю Церкви Христовой и настаивавшего на сохранении в неприкосновенности канонической монополии епископата на судебную власть в Церкви». http://www.patriarchia.ru/db/text/420396.html Но, может быть, такая реакция епископского корпуса была обусловлена не поиском воли Божьей, а желанием отстоять свои корпоративные интересы?

Вернуться

24

Александр Солженицын. Как нам обустроить Россию. Специальный выпуск. Брошюра к газете «Комсомольская правда» от 18 сентября 1990 года.

Вернуться

25

Гутнер Г. Б.  «Национальный нарратив и национальная ответственность» // Этическая мысль. 2017. Т. 17. № 1. С. 94–109. УДК 172.

Вернуться

26

Сурков В. Ю.  «Долгое государство Путина». // Независимая газета. 11.02.2019.

Вернуться

27

Сергей Аверинцев. Два письма Михаилу Эпштейну. https://docplayer.ru/29839127-Prilozheniya-dva-pisma-mihailu-epshteynu-publikaciya-i-predislovie-mihaila-epshteyna-pismo-pervoe.html

Вернуться

28

Померанц Г. С.  Записки гадкого утенка. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2018, с. 313.

Вернуться

29

Эпштейн М. Н.  Постатеизм, или Бедная религия. // Октябрь. 1996. № 9.

Вернуться

30

Пушкин (очерк). Достоевский Ф. М.  Собрание сочинений в семи томах. Т. 7. С. 527–542. М., LEXICA, 1994.

Вернуться

31

Объяснительное слово по поводу печатаемой ниже речи о Пушкине. Достоевский Ф. М.  Собрание сочинений в семи томах. Т. 7. С. 517–527. М., LEXICA, 1994.

Вернуться

32

«И приблизившись Иисус сказал им: дана Мне всякая власть на небе и на земле. Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь» (Мф 28:18–20).

Вернуться

33

Применительно к православию, наверное, можно говорить еще о таких «особых служениях», как старчество и духовничество. Однако, если обратиться к истории этих «служений», то можно сказать, что они имеют корни в раннем монашестве Ближнего Востока. А практика послушничества – это, по сути, измененная практика катехизации. Значит, старчество и духовничество в константиновский период церковной истории – это аналог учительства, которое было в церкви апостольского века.

Вернуться

34

Понятно, что у революций и войн много причин, но мы сейчас рассматриваем именно церковный аспект.

Вернуться

35

Воспоминания протоиерея Николая Озолина.

Вернуться

36

Конечно, общинный и братский опыт в церкви шире. Но в означенных движениях попытки по восстановлению церковных служений были наиболее последовательными.

Вернуться

37

Мы оставим в стороне пока вопросы, связанные с научно-техническим прогрессом, с наступлением эпохи постмодерна и постмодернизма, с информационным взрывом и т. д.

Вернуться

38

Понятно, что воскресенье в христианстве – это не суббота в ветхозаветном представлении, это не седьмой, а «восьмой» день, выход за обычный порядок вещей, но и этот «восьмой» день в обыденном понимании остается отделенным, сакральным, праздничным днем, не похожим на все остальные будничные дни.

Вернуться

39

Хотя в церкви таких нет, а все лаики – члены народа Божьего, царственное священство.

Вернуться

40

Священник Федор Людоговский. Если в нас нет единства и любви, то что изменят правильные слова, произнесенные жрецом? https://ahilla.ru/esli-v-nas-net-edinstva-i-lyubvi-to-chto-izmenyat-pravilnye-slova-proiznesennye-zhretsom/

Вернуться

41

https://www.youtube.com/watch?v=4AQZjJev7to

Вернуться

42

Литургия Слова – это литургия, которая не включает в себя анафору. Каких-либо канонических препятствий для служения такой литургии только мирянами нет.

Вернуться

43

Вайсбурд Дмитрий. Черновик мирянской литургии – приглашение к дискуссии. https://ahilla.ru/chernovik-miryanskoj-liturgii-priglashenie-k-diskussii/

Вернуться

44

В шахматной теории под открытым центром обычно понимают такое положение фигур на шахматной доске, при котором поля «е4», «е5», «d4», «d5» остаются свободными.

Вернуться

45

Для членов ПСМБ, например, Кураев всегда был скорее «волком в овечьей шкуре», чем миссионером для интеллигенции. Напомню, изначально «волки в овечьей шкуре» – это те учителя Закона, которые под видом ревнителей изучения Писания хотели отвлечь учеников Христовых от жизни в христианской свободе. Таким же «учителем Закона», ревнителем чистоты православия, не готовым принять новое в 90-е и 00-е в среде ПСМБ считали Кураева. Недавно, например, было вот такое, вполне недвусмысленное высказывание: https://www.youtube.com/watch?v=6DeL7b3G6DY

Вернуться

46

http://www.patriarchia.ru/db/text/5633835.html?fbclid= IwAR0pOl5Cmd-sU55wjr2I_Ogtxk5lHYivcV5EzbjAWJDUUVmRZYqb3IWECSI

Вернуться

Content

Дударев Андрей Николаевич Посттоталитарная теология. Современный кризис христианства и его преодоление