Виталий Сарабеев

Троцкий, Сталин, коммунизм

От автора

История же должна служить не для затемнения, а для разъяснения основных вопросов политики. В этом ее смысл, в этом ее значение для марксиста. История – это объяснительная глава к политике. И в этом связь в истории теории с практикой.

Н. Покровский. Ленин и история

Между святыми, как рисует их церковь, и между дьяволами, как их изображают кандидаты в святые, размещаются живые люди: они-то и делают историю.

Л. Троцкий. История русской революции

Эта книга писалась около трех лет в рамках моей работы в коллективе марксистского интернет-журнала Lenin Crew. Решив ответить на ставший уже интернет-мемом в левой политической среде России вопрос «Сталин или Троцкий?», и я, и мои товарищи пришли к выводу: выбирать незачем, плюсы и минусы имеют оба, а классовая сущность их – идентична. Сталин и Троцкий, как и их сторонники, выражали интересы рабочего класса, впервые в истории победившего в России, однако превратились во врагов в силу сложностей, с которыми столкнулось новое общество на многоукладном базисе строящегося социализма, недоразвитого капитализма и докапиталистических пережитков.

История первого из двух великих расколов коммунистического движения XX века весьма долга и трагична, что значительно затрудняет объективное исследование. После того как сторонники троцкистской оппозиции в декабре 1927 года были удалены из ВКП(б), а затем и из других партий Коминтерна, в последующие годы разрыв все расширялся, дойдя до известных событий 1936–1938 годов, в ходе которых было физически уничтожено большинство советских троцкистов. В итоге обе стороны сформулировали отношение друг к другу как к кровным врагам, которые порой опаснее класса капиталистов. Обличение «троцкистов» и «сталинистов» как предателей революции стало неотъемлемой частью пропагандистской работы ВКП(б) – КПСС с просоветскими компартиями, с одной стороны, и партий IV Интернационала, а также его многочисленных осколков – с другой.

Особенно сложна ситуация в нашей стране, где целые поколения выросли на официозной «истории партии», извращавшей многие реальные события путем замалчивания взглядов антисталинских оппозиционеров, в том числе и сторонников Л. Троцкого, а также необоснованных обвинений в их адрес. «Троцкизм – разновидность меньшевизма», «Троцкий противодействовал Октябрьской революции», «Троцкий выступал против строительства социализма в СССР» – все эти и другие штампы, основанные на выдумках, вошли в советское общественное сознание.

Ситуация здесь в основном осталась прежней и после XX съезда КПСС. Хрущевская «десталинизация» во многом также была проявлением политики «изменения прошлого в сегодняшних интересах руководства», что стало нормой еще при Сталине. А теперь и сам Сталин, а также Берия и участники «антипартийной группы Молотова – Маленкова – Кагановича» начали замалчиваться или зачастую несправедливо критиковаться, став «козлами отпущения» за культ личности и репрессии. Однако отношение к Троцкому и троцкистам при этом не изменилось – де-факто были сняты только обвинения времен «Большого террора» в сговоре с фашизмом, шпионаже и терроризме, все остальные пропагандистские вымыслы никуда не делись. Достаточно почитать, например, учебник «История КПСС», изданный в 1963 году, на пике критики Сталина в СССР (1961–1964 годы, между XXII съездом КПСС и отставкой Хрущева). Тексты Троцкого и других оппозиционеров так и остались в спецхранах, туда же теперь отправились и труды Сталина.

После 1964 года следующие 20 лет стали настоящим белым пятном в плане изучения истории раскола в большевистской партии. Как и во многих других вопросах, брежневская команда действовала здесь по принципу «пусть будет как есть, главное, чтобы стабильно». Книги по истории партии лишь повторяли все те же штампы о троцкизме (с которым теперь боролись не Сталин и соратники, а просто «партия»), критика Сталина была сведена к минимуму, но и упоминание о его заслугах – тоже. «Большой террор» 1937–1938 годов в целом, московские открытые судебные процессы, голод 1932–1933 годов – все это как бы исчезло из истории. В СССР выходили биографии партийных деятелей и полководцев, расстрелянных при Сталине и реабилитированных при Хрущеве, однако в этих книгах и статьях тщательно обходились обстоятельства их смерти. В лучшем случае, но далеко не всегда писалось одной строкой: «Трагически погиб в годы культа личности». В итоге возник вакуум, который стали заполнять диссидентские писания антикоммунистического толка, «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына – самый известный пример. По сути, готовилась почва для той вакханалии вокруг темы Сталина и репрессий, которая развернулась в годы Перестройки.

В конце 1980-х на жителей СССР обрушился буквально вал антисталинской публицистики, где реальные факты были смешаны с самым диким вымыслом, а количество пострадавших от репрессий часто во много раз преувеличивалось. Все это использовалось для дискредитации социализма, для пропаганды идеи «возвращения к демократии и рыночной экономике». Некоторое время демонизация Сталина шла под лозунгом «возвращения к Ленину», в том числе реабилитации деятелей антисталинской оппозиции, как тогда говорили, «ленинской гвардии». Однако здесь руководителям развала СССР нужны были исключительно фигуры, которые можно было использовать для пропаганды рыночного курса, в первую очередь Н. Бухарин, А. Рыков и другие «правые». Троцкому же в картине «идеальный гуманист и рыночник Ленин с такими же соратниками против злодея Сталина» отводилась роль чего-то «чуть получше Сталина», «нереализовавшегося Сталина». Достаточно сказать, что Бухарин, например, был реабилитирован в 1988 году, тогда же о нем было написано большое количество апологетических материалов, переиздавались его труды. А Троцкого в СССР начали издавать только в 1990 году, когда Перестройка уже приняла откровенно антикоммунистический характер и на всех большевиков, включая Троцкого, начали лить грязь. Оппозиционеры стали «такими же палачами, как и Сталин».

Тем не менее та роль, которую сыграла антисталинская кампания в Перестройку, нанесла серьезную травму многим людям левых взглядов. В результате в 1990-е годы среди сторонников социализма в России (кроме совсем немногочисленных тогда троцкистов) стало как бы неудобно критиковать Сталина и его политику, в любой такой критике стали видеть «помощь буржуазной пропаганде». Любые упоминания о лживом характере Московских процессов, заслугах репрессированных большевиков вызывают у многих людей ассоциации исключительно с перестроечным «Огоньком» и подобными вещами.

Уже в 1990-х, а еще больше – в новом столетии началась обратная волна: появилось большое количество авторов просталинской ориентации, огульно оправдывающих все его действия и повторяющих традиционные обвинения в адрес оппозиции, порой еще и с добавлением новых выдумок, прежде всего касающихся мнимых «русофобии», «сионизма», «иудейства» Троцкого и других большевиков. Такие авторы – это своего рода зеркальное отражение перестроечного «Огонька», они столь же далеки от установления исторической истины. Их популярность основана как на протестных просоветских настроениях в российском обществе, так и на изменении характера антиреволюционной пропаганды в буржуазной России. Теперь агитпроп империалистической РФ, радея о государстве и патриотизме, обличая «агентов Запада», зачастую готов считать Сталина, как «государственника», меньшим злом по сравнению с «теми, кто хотел сжечь Россию в топке мировой революции».

По сути, в публицистике просоветского толка сформировалось целое направление псевдоисториков, создающих новую версию того, что называется «фолк-хистори». Подобные авторы игнорируют архивные документы и вообще данные современной исторической науки, продолжая по исключительно идеологическим мотивам обличать «продавшегося фашизму антисоветчика Троцкого» и, наоборот, идеализировать Сталина, представляя «Большой террор» как расправу с реальной «пятой колонной империализма». Все, что противоречит этой картине, дискредитируется как обнародованное при «ревизионисте-троцкисте» Хрущеве и в Перестройку. В последние годы некоторые «защитники Сталина» дописались до утверждений о якобы проведенной не то Никитой Хрущевым, не то Александром Яковлевым массовой фабрикации всего корпуса документов по репрессиям, прежде всего по событиям 1937–1938 годов. Верить, по мнению таких сталинистов, надо исключительно газете «Правда» и прочему официозу сталинского времени. Кто верит документам, которые этому официозу противоречат, – тот единомышленник «Мемориала», «Новой газеты» и т. д.

Подобные левые аналоги неоязыческих, неонацистских и подобных псевдоисториков (тоже считающих многие давно доказанные факты «выдумкой темных сил») прикрываются как «красным» патриотизмом, так и, что еще отвратительнее, марксизмом, если речь идет о сталинистских сектах, считающих себя марксистскими.

Впрочем, не отстают и современные российские троцкистские авторы. Казалось бы, зачем повторять оценки СССР и Сталина, данные оторванным от социалистического строительства, не имевшим достаточной информации для объективной оценки Троцким, к тому же озлобленным, совершившим много ошибок в последние годы? Но нет, и здесь «святое евангелие» важнее и диалектики, и марксизма, и, наконец, просто здравого смысла. А причина все та же: люди, считающие себя марксистами, руководствуются эмоциями и голой идеологией вместо науки. Большинство «сталинистов» и «троцкистов» в этом полностью идентичны друг другу.

Обе стороны тут являются частью находящейся в удручающем состоянии российской левой среды. Они прекрасно дополняют буржуазные мифы о коммунистическом движении и советской эпохе либерального, националистического и других толков. Псевдомарксисты точно так же обманывают людей, мешая им самостоятельно разобраться в вопросах прошлого.

Нужно упомянуть, что заметную попытку преодолеть ложные пропагандистские клише «сталинизма-троцкизма» предпринял в середине 2000-х годов российский и украинский левый публицист Виктор Шапинов. Однако он утопил эту тему в политиканстве и очередных «объединительных проектах», ограничившись парой статей вместо основательного исследования. А затем Шапинов деградировал до вульгарного пропагандиста пророссийского сепаратизма на Украине.

Тем не менее через пласты сектантства и «альтернативной истории» пробиваются и новые ростки марксистского научного анализа, в том числе истории СССР. Особенно хочу здесь отметить ВК-паблик и ютьуб-канал «Цифровая история», коллектив которых во главе с историком Егором Яковлевым особенно активен в деле отстаивания исторической истины против мифов любого направления. Надеюсь, посильный вклад в это необходимое дело внесет и мое исследование.

Ведь на самом деле нам, современным российским марксистам, как воздух необходим критичный, нелицеприятный разговор об ошибках коммунизма в прошлом веке. И этот разговор должен касаться всех его организаций и видных представителей. Мы, а вовсе не «Мемориал», «Новая газета» или правительство постмайданной Украины заинтересованы в освобождении истории коммунистического движения от выдумок всех разновидностей – ведь мы хотим использовать его опыт для строительства коммунистического общества в условиях XXI века.

И этому освобождению не должны мешать перестроечные комплексы и эмоциональные причитания типа «как же можно соглашаться с антикоммунистами». Отрицать факты, которые документально доказаны, если они противоречат идеализированным картинам, или, наоборот, выдавать за правду давно разоблаченный вымысел, достойно сказочников, а не марксистов. И Сталин, и Троцкий, и многие другие борцы за коммунизм совершали достаточно ошибочных и просто неприглядных с точки зрения интересов пролетариата действий. Но это не делает их «предателями интересов рабочего класса». Кто сказал, что выразитель этих интересов обязательно будет идеальным человеком в плане проведения неизменно верной политики и соответствия коммунистической морали? Такого никогда не было и не будет в будущем.

Критикуя действия и Сталина, и Троцкого, эта книга подмечает больше критических моментов в деятельности первого. Но это вызвано разными ролями обоих героев в истории коммунизма – именно Сталин возглавлял строительство социализма в СССР и политику всего мирового коммунистического движения на протяжении более четверти века. У Сталина больше, чем у Троцкого, заслуг перед коммунизмом, но выше и ответственность, больше и моментов, заслуживающих критики.

Моя работа написана на основе как опубликованных первоисточников, так и изученных работ исследователей, принадлежащих к различным политическим лагерям – либеральному, троцкистскому, просоветскому. Главным критерием было использование в исследованиях в первую очередь большого количества документов, а не публицистических рассуждений.

Целый ряд сюжетов, важных для описываемой эпохи, затронут в книге лишь вскользь, так как подробный их разбор требовал бы отдельного исследования. Это касается, например, коллективизации и Великой Отечественной войны. Также и «Большой террор» описывается лишь в той мере, в какой он касается главной темы книги – политического противоборства в коммунистическом движении между сторонниками Сталина и Троцкого.

Цитирование использованных работ может показаться чрезмерным, однако, на мой взгляд, оно необходимо. Тема борьбы Сталина и Троцкого отличается таким накалом страстей, что взгляды и деятельность обоих часто бесстыдно фальсифицируются в ходе дискуссий. Поэтому их прямая речь должна присутствовать в исследовании в большом количестве, так же как и выдержки из документов и работ известных исследователей.

Некоторые товарищи высказывали критику по поводу использования в книге термина «Большой террор», автором которого является известный антикоммунистический пропагандист времен холодной войны Роберт Конквест. На мой взгляд, несмотря на происхождение, этот термин очень хорошо отделяет массовые репрессии 1937–1938 годов, уникальные по своему масштабу и значению для советской коммунистической партии, от других репрессивных кампаний советского времени, поэтому его использование оправданно.

У меня нет сомнений, что объективная точка зрения на деятельность Иосифа Сталина и Льва Троцкого в коммунистическом движении, свободная от пропаганды прошлых эпох, лет через двадцать–тридцать станет общепринятой в пролетарском движении России и мира. Никаким мифам не устоять против истины, и пресловутый «ветер истории» – это действительно не пустой звук.

Виталий Сарабеев, январь, 2021 год

Немного о терминах

Пытаясь проанализировать с марксистских позиций и освободить от мифологии вопрос противостояния различных групп в большевистской партии в 1920–1930-х годах, первым делом необходимо разобраться с терминологией. Под такими словами, как «сталинизм», «троцкизм», «социализм», в современном левом движении могут пониматься самые различные вещи, и подобный терминологический произвол немало способствует запутыванию вопроса, участники бесконечных дискуссий просто-напросто часто говорят на разных языках. В данном материале термины предполагают под собой следующее:

Сталинизм – течение в современном левом движении, считающее строительство социализма в СССР при Сталине образцом для будущего во всех аспектах. Сталинисты отрицают наличие сколько-нибудь значимых ошибок у Сталина на протяжении всей его политической биографии, в первую очередь в период руководства СССР. При этом Сталин защищается как марксист, сталинисты считают сталинскую политику творческим применением марксизма. Националистических, антикоммунистических, а также реформистских поклонников Сталина (типа КПРФ) неправомерно относить к сталинистам в данном значении.

Троцкизм – течение в левом движении, опирающееся на оценки Троцкого, данные им политике Сталина и сущности общественно-политического строя в СССР после победы сталинской группы в ВКП(б) (деформированное рабочее государство во главе с бюрократически переродившимся руководством, продолжающим защищать интересы рабочего класса лишь постольку, поскольку они совпадают с интересами бюрократии). Троцкизм как течение сформировался в конце 1920-х годов, после исключения Троцкого и его сторонников из ВКП(б) и других коммунистических партий. Также троцкистами можно называть группу Троцкого в РСДРП дореволюционного периода, не принадлежавшую ни к большевикам, ни к меньшевикам. К троцкизму не относятся коммунисты, признающие сталинскую политику в целом коммунистической и критически относящиеся к Сталину лишь по отдельным вопросам, а также те левые, кто полностью отрицает прогрессивный характер СССР, расходясь в этом с Троцким.

Социализм – первая фаза коммунистической формации, характеризующаяся диктатурой рабочего класса и плановой экономикой на базе обобществленных средств производства. Возникший после победы пролетарской революции в относительно отсталой стране социализм наследует эту отсталость и по ряду важных параметров (производительность труда, уровень потребления масс) может уступать наиболее развитым капиталистическим странам. Однако это не отменяет наличия социализма как более прогрессивного общественно-экономического строя в данной стране. Опыт XX века более чем полностью подтвердил ленинские слова о том, что «неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма»[1]. Большинство успешных социалистических революций происходило в странах, отнюдь не принадлежавших к наиболее развитым, но где наибольшей остроты достигли общественные противоречия. В результате пришедшему к власти рабочему классу приходилось во многом доделывать работу капитализма (в плане индустриализации, распространения грамотности, элементарной культуры и т. д.) наряду с социалистическим развитием.

Как мы покажем далее, путаница в определении социализма, существовавшая и существующая среди марксистов, сыграла немалую роль в расколе советской коммунистической партии 1920-х годов.

Часть 1. От истоков до XV съезда ВКП(б)

Троцкий и Сталин в революционном движении до начала взаимного противоборства

РСДРП, в том числе и ее большевистское крыло, окончательно выделившееся в самостоятельную партию в 1917 году (на уровне руководства – в 1912 году, после Пражской конференции), за два десятка лет своей дореволюционной борьбы в подполье и эмиграции прошла целый ряд этапов в плане конфликтов, расколов и объединений внутри партии.

Классическая советская схема партийной истории, перекочевавшая на страницы нынешней левой сталинистской публицистики, игнорировала всю сложность ситуации в РСДРП в различные моменты. Картина борьбы партии большевиков (с этим словом было синонимично определение «сторонники Ленина») с партией оппортунистов (якобы представлявших собой исключительно разновидности меньшевизма) крайне упрощала реальную ситуацию, упуская из виду целый ряд обстоятельств.

1. Раскол 1903 года прошел лишь по верхнему слою РСДРП. Но даже этот слой вряд ли мог тогда представить, что большевики и меньшевики станут двумя враждебными друг другу партиями, оказавшимися по разные стороны баррикад в ходе Гражданской войны. Поэтому очень критически стоит относиться к переносу ситуации открытого противостояния двух партий на ситуацию более ранних лет, когда многие и большевики, и меньшевики считали себя единой партией, способной преодолеть фракционные разногласия. В тенденции к примирению с меньшевиками, в совместной работе с ними впоследствии можно было обвинять практически любого ветерана партии, что широко использовалось во внутрипартийной борьбе послереволюционного периода. Например, в 1920-х годах Троцкий, отбиваясь от оппонентов, говорил по поводу некоторых наиболее ярых обличителей троцкизма:

«После Февральской революции Ярославский издавал в Якутске вместе с меньшевиками журнал “Социал-Демократ”, который представлял собой образчик предельной политической пошлости и стоял на самой грани между меньшевизмом и захолустным либерализмом. Ярославский возглавлял тогда якутскую примирительную камеру, дабы охранять благолепие демократической революции от столкновений рабочих с капиталистами. Тем же духом были проникнуты все статьи журнала, редактором которого был Ярославский. Другими сотрудниками, не нарушавшими дух издания, являлись Орджоникидзе и Петровский, нынешний председатель украинского ЦИКа. В передовой статье, которая могла бы показаться невероятной, если б не была напечатана черным по белому, Петровский размазывал слезы умиления по поводу пожертвованных неким чиновником 50 рублей на благие дела и выражал убеждение, что революция получит настоящий расцвет с того момента, когда имущие классы последуют примеру благородного титулярного, а может быть, и надворного советника. Вот эти строго выдержанные “марксисты” и несгибаемые “революционеры” редактируют теперь Ленина и пытаются редактировать всю историю»[2].

2. Революционные события 1905 года подстегнули тенденцию к объединению. Неслучайно именно в период Первой русской революции была предпринята наиболее известная попытка ликвидации фракций – на Стокгольмском съезде РСДРП в 1906 году. По поводу его итогов Ленин писал:

«Крупным практическим делом является слияние фракций меньшинства и большинства. Раскол прекращен. С.-д. пролетариат и его партия должны быть едины. Организационные разногласия изжиты почти целиком. Остается важная, серьезная и чрезвычайно ответственная задача: воплотить действительно в жизнь принципы демократического централизма в организации партии – добиться упорной работой того, чтобы основной организационной ячейкой партии стали на деле, а не на словах низшие организации, чтобы все высшие учреждения были действительно выборны, подотчетны и сменяемы. Надо упорной работой сложить такую организацию, которая включала бы всех сознательных рабочих с.-д. и которая жила бы самостоятельной политической жизнью. Автономия всякой партийной организации, признаваемая до сих пор больше на бумаге, должна быть проводима и проведена в жизни. Борьбу за места, боязнь другой “фракции” надо устранять и устранить. Пусть на деле будут у нас единые организации партии с чисто идейной борьбой различных течений с.-д. мысли внутри них»[3].

3. Даже на уровне руководства попытки примирения имели место еще в 1910–1911 годах[4]. Разница в подходах между фракциями была в том, на какой платформе объединяться. Большевики настаивали на принятии всеми социал-демократами своей программы и организационных принципов, с чем были не согласны как меньшевики, так и социал-демократы, занимавшие промежуточную позицию. В итоге в 1912 году Пражская конференция большевиков-ленинцев и Венская конференция меньшевиков и промежуточных групп (на последней был создан недолговечный «Августовский блок») знаменовали окончательное размежевание социал-демократического руководства и эмиграции.

В России же, особенно в провинции, размежевание было далеко не закончено. В то время как эмигранты раскалывались, многие из работников РСДРП, действовавшие в подполье в России, не видели серьезных причин для окончательного размежевания, находили их надуманными. Например, в апреле 1910 года, вскоре после пленума ЦК РСДРП, на котором была предпринята попытка объединения обеих фракций, группа социал-демократов из Москвы в своем обращении «К заграничным товарищам» оценивала ситуацию следующим образом:

«Вопрос о фракционности. В процессе работы, и работы интенсивной, когда нам приходилось напрягать все силы, чтобы удержать рабочие организации от окончательного развала, чтобы хоть сколько-нибудь оживить их деятельность, чтобы уничтожить ту деморализующую атмосферу, какая создалась вокруг рабочих организаций, нам самим ходом вещей диктовалась необходимость объединения всех работников социал-демократов, которые еще не ушли и не покинули работу. Здесь, перед лицом почти полного распада (и не только в нелегальных, но и в легальных организациях) мы должны были собирать всех, объединять наши силы…»

«В процессе живой работы, – говорилось далее в обращении, – принципиальные расхождения постепенно сглаживались и слабо проявлялись в работе».

«Объединение было встречено здесь, среди нас, сочувственно, как явление, которое завершило процесс объединения фактического, а не словесного объединения на работе. Факт начавшихся новых разногласий и раздоров не мог поэтому не быть встречен нами отрицательно, как явление непродуманное, носящее сплошь и рядом личный характер, не могущее внести ничего, кроме деморализации, в среду товарищей. Это относится не к какой-либо отдельной из двух спорящих сторон, но и к обеим вместе. Во всяком случае, мы заявляем, что, вопреки всем вашим разъединениям, мы будем работать вместе. У нас нет почвы для подобного рода “разъездов”»[5].

И даже еще летом 1917 года, судя по докладам некоторых делегатов VI съезда партии большевиков, взявшего курс на насильственный захват власти рабочим классом и беднейшим крестьянством, в ряде мест большевики и меньшевики составляли единую организацию:

«В нашу область входят: Таганрог, Луганск, Мариуполь, Бахмут, Екатеринослав, Ростов н/Д, Новочеркасск, Харьков и прилегающие к ним рудники: Щербиновка, Макеевка, Юзовка и др. Все организации, которые были представлены на областной конференции, – организации большевистские, за исключением Кривого Рога, где организация объединенческая», – докладывал делегат съезда Каменский[6].

4. Кроме большевиков и меньшевиков, существовали также внефракционные социал-демократы, имевшие расхождения с обеими основными фракциями; видным представителем этой части РСДРП с 1904 по 1917 год был, в частности, Лев Троцкий. Троцкий и его сторонники как раз и пытались опираться на российскую часть РСДРП, где была более выражена тенденция к единству. «Насчет успешности политики Ленина… Мне кажется, что Вы недостаточно информированы. Конференция его представляла 400–500 человек, и в России у него почти ничего нет. Наиболее зрелые большевики все считают себя примиренцами», – утверждал Троцкий в 1912 году в одном из писем к видному деятелю РСДРП историку Михаилу Покровскому, также в то время бывшему «внефракционным социал-демократом»[7].

5. Существовали также большевики, не бывшие в то же время «ленинцами», – группа «Вперед», поддерживавшая основные пункты политической программы большевиков, но разошедшаяся с ленинской группой по ряду актуальных вопросов периода реакции, прежде всего по работе в легальных организациях. Лидерами группы были, в частности, А. Богданов, Л. Красин, А. Луначарский.

Таким образом, РСДРП до революции представляла собой целый конгломерат группировок, объединявшихся и вновь раскалывавшихся. Та партия большевиков, которая возглавила Октябрьскую революцию, во многом была окончательно сформирована лишь весной-летом 1917 года, в ходе размежевания революционеров в новой обстановке, вызванной свержением самодержавия.

Какова же была роль двух будущих антагонистов ранней советской истории в дореволюционный период?

Сталин с самого начала раскола РСДРП неизменно принадлежал к ее большевистскому крылу. Он был одним из видных организаторов и пропагандистов среди закавказских большевиков. Выход Сталина на общероссийский уровень, включение его в руководство партии не случайно произошло в 1910–1912 годы, в период реакции после поражения революции 1905 года. В условиях развала партийных организаций, массового отхода людей от РСДРП, как и от других революционных партий, Сталин был одним из немногих, кто не дрогнул и продолжил активную работу.

Город Баку, где одним из лидеров большевистского крыла РСДРП был Сталин, входил в годы реакции в число центров наибольшей активности большевиков. Биограф Сталина Н. Капченко в своем трехтомном исследовании указывает:

«В этот период Коба не раз обращается и к ставшему весьма актуальным вопросу о необходимости созыва общепартийной конференции и особенно подчеркивает назревшую потребность перенесения практического центра руководства партийной работой из-за границы в Россию. Показателем того, что к его мнению прислушиваются в партийных верхах и уже признают в определенной мере его авторитет в качестве работника общероссийского формата, стало назначение Кобы уполномоченным ЦК партии (“агент ЦК”)»[8].

Также включение Сталина в партийное руководство было непосредственно связано с решением пленума ЦК РСДРП, принятым в январе 1910 года, о создании Русского бюро ЦК, пополнении состава Центрального комитета партийными работниками, действовавшими в России. Таким образом партия старалась ликвидировать возникший в годы реакции отрыв эмигрантского руководства партии от российских парторганизаций. В своих воспоминаниях ветеран партии М.И. Фрумкин писал: «Приблизительно в конце февраля 1910 г. приехал в Москву из-за границы с Пленума ЦК В.П. Ногин (Макар). Основная его задача была организовать часть ЦК, которая должна работать в России. В эту русскую часть по соглашению с меньшевиками должны были войти и три их представителя. <…> Но эта тройка категорически отказалась вступать в грешную деловую связь с большевиками. Тогда на совещании пишущего эти строки с Ногиным было решено предложить ЦК утвердить следующий список пятерки – русской части ЦК: Ногин, Дубровинский-Иннокентий (приезд его из-за границы был решен), Р.В. Малиновский, К. Сталин и Владимир Петрович Милютин. <…> Сталин был нам обоим известен как один из лучших и более активных бакинских работников. В.П. Ногин поехал в Баку договариваться с ним»[9].

Причем надо отметить, что данные воспоминания были написаны в 1922 году, и речь в данном случае не может идти о сознательном преувеличении роли Сталина в партии, которое стало частью партийной пропаганды в области истории с 1930-х годов. Можно согласиться с Капченко в том, что «с точки зрения исторической достоверности представляется бесспорным тот факт, что в 1910 году Коба стал котироваться в большевистских верхах в качестве одного из ведущих партийных руководителей»[10]. Два года спустя, в 1912 году, Сталин стал членом большевистского Центрального Комитета.

Активность Сталина в подполье, его накопившийся к тому времени богатый революционный опыт самой «черновой» работы привели к тому, что он оказался востребован в большевистском руководстве. К этому же периоду относятся и наиболее значительные дореволюционные теоретические работы Сталина: «Анархизм или социализм?» и «Марксизм и национальный вопрос». Сталин был по сути «универсальным солдатом» большевизма, способным на самые разные виды революционной деятельности, от написания теоретических статей до участия в организации экспроприаций. Вполне заслуженно он встретил 1917 год одним из лидеров партии большевиков.

Это, впрочем, не значит, что у него не было неверных воззрений. Как и многие партийные практики, Сталин порой проявлял пренебрежение к идейной борьбе в РСДРП, которая велась верхушкой партии в эмиграции. В частности, в 1911 году в письме В.С. Бобровскому Сталин характеризовал происходящее размежевание, столкновение партийных группировок как «бурю в стакане воды»:

«О заграничной “буре в стакане воды”, конечно, слышали: блоки – Ленина – Плеханова, с одной стороны, и Троцкого – Мартова – Богданова – с другой. Отношение рабочих к первому блоку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно: “Пусть, мол, лезут на стенку сколько их душе угодно, а по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится”. Это, по-моему, к лучшему»[11].

Естественно, подобная характеристика борьбы большевиков с оппортунизмом свидетельствовала о недостаточной теоретической подготовке Сталина, о том, что роль идейного противостояния явно недооценивалась им в тот период. Как мы уже показали выше, такая тенденция была заметной среди социал-демократов, в том числе и большевиков, действовавших в России, и Сталин выражал мнение многих подпольщиков. Сталин здесь, пусть и в более умеренной форме, совершал ту же ошибку, что и Троцкий, считая идейную борьбу в РСДРП порождением в значительной мере личных амбиций.

В целом реальный политический портрет Сталина как революционера далек как от «гения», так и от «серой посредственности» – обоих штампов, которые до сих пор в ходу среди нынешних российских левых. Это был выдающийся деятель большевизма, с разносторонними способностями, не лишенный, естественно, недостатков и ошибочных взглядов по некоторым вопросам.

К Троцкому, в отличие от Сталина, общероссийская (и европейская) известность в качестве видного деятеля социал-демократии пришла очень рано. Однако его путь в революции был гораздо более противоречив. Как известно, при расколе в 1903 году Троцкий примкнул к меньшевикам, вскоре написав яростный антибольшевистский памфлет «Наши политические задачи», в котором не жалел обличительных эпитетов в отношении В.И. Ленина, обвиняя его в насаждении «казарменного режима» в партии[12].

Правда, в рядах меньшевиков Троцкий оставался всего около года, а затем 13 лет являлся внефракционным членом РСДРП. Сразу оговоримся: мы считаем несостоятельным известный пропагандистский штамп о «троцкизме как разновидности меньшевизма», где под «троцкизмом» имеется в виду деятельность Троцкого за весь период 1903–1917 годов. Этот штамп был изобретен в 1920-е годы, до революции же разницу между различными группами в РСДРП хорошо понимали все члены партии[13]. Троцкий и группа его сторонников после отхода от меньшевиков продолжали расходиться с большевиками по организационным вопросам, ратуя за объединение всех фракций РСДРП и считая, что главная причина раскола – амбиции лидеров как большевизма, так и меньшевизма. Однако Троцкий был близок к большевикам по важнейшему вопросу – о перспективах революционного движения в Российской империи, на чем он довольно быстро и разошелся с меньшевиками.

Как и большевики, Троцкий отвергал союз пролетариата с либеральной буржуазией в борьбе против самодержавия (вытекавший из меньшевистского догматизма), настаивал на гегемонии рабочего класса в революции в союзе с крестьянством. А после победы – на перерастании буржуазно-демократической революции в социалистическую без сколько-нибудь продолжительного промежуточного этапа[14]. Основой взглядов Троцкого стало применение к российским условиям идеи о непрерывной (перманентной) революции, выдвинутой Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом после поражения буржуазно-демократических революций 1848–1849 годов в Германии, Франции и других странах Европы. Видя предательство буржуазии, предпочитавшей договориться с монархическими режимами, и непоследовательность мелкобуржуазных элементов, основатели научного коммунизма сделали вывод о том, что руководителем революционных изменений теперь может быть только рабочий класс, который, возглавив демократическую революцию, не остановится на ее задачах, пойдя дальше, к революции социалистической[15].

Отличие «теории перманентной революции», сформулированной Троцким вместе с социал-демократом А.Л. Парвусом[16] в период революции 1905–1907 годов, от ленинской, большевистской позиции применительно к ситуации в России начала XX века сводилось к различной оценке роли крестьянства в революции. Ленин считал, что после свержения самодержавия власть в России будет «революционной диктатурой пролетариата и крестьянства». В то время как Троцкий, указывая на то, что крестьянство неизбежно пойдет либо за пролетариатом, либо за буржуазией, полагал возможным установление пролетарской диктатуры в России сразу же вслед за революционным переворотом:

«Но участие пролетариата в правительстве и объективно наиболее вероятно, и принципиально допустимо лишь как доминирующее и руководящее участие. Можно, конечно, назвать это правительство диктатурой пролетариата, крестьянства и интеллигенции или, наконец, коалиционным правительством рабочего класса и мелкой буржуазии. Но все же останется вопрос: кому принадлежит гегемония в самом правительстве и через него в стране? И когда мы говорим о рабочем правительстве, то этим мы отвечаем, что гегемония будет принадлежать рабочему классу»[17].

В этом вопросе хорошо видна некоторая схематичность мысли Троцкого и склонность к поспешным выводам. В своей знаменитой статье «Итоги и перспективы» он утверждал, что российский пролетариат, взяв власть в союзе с крестьянством, неизбежно лишится поддержки крестьянства после того, как будут выполнены буржуазные, антифеодальные задачи русской революции. Крестьяне, как мелкие собственники, отвернутся от той власти, которая возьмет курс на социализм, и все надежды на сохранение диктатуры пролетариата в России могут быть связаны только с революцией в наиболее развитых странах Западной Европы[18]. Эта ставка Троцкого, при всех изменениях его позиции в дальнейшем, неизменно сохранится во всех политических расчетах Льва Давидовича, сыграв роковую роль в его судьбе.

Позиция Ленина насчет перспектив, которые ждали союз рабочего класса и крестьянства после уничтожения самодержавия и феодализма в России, была более взвешенна. Он предпочитал не забегать вперед, понимая, что многое будет зависеть от конкретной ситуации, которая сложится к тому времени. В работе «Две тактики социал-демократии в демократической революции» Ленин писал:

«Наступит время – кончится борьба с русским самодержавием – минет для России эпоха демократической революции – тогда смешно будет и говорить о “единстве воли” пролетариата и крестьянства, о демократической диктатуре и т. д. Тогда мы подумаем непосредственно о социалистической диктатуре пролетариата и подробнее поговорим о ней»[19].

Однако и у Ленина в этой же работе присутствует мысль о том, что при переходе к социалистическим задачам революции былой союз пролетариата и крестьянства неизбежно подвергнется эрозии:

«Несомненно, наконец, что и у нас в России успех крестьянской борьбы, т. е. переход к крестьянству всей земли, будет означать полный демократический переворот, являясь социальной опорой доведенной до конца революции, но отнюдь не социалистический переворот и не “социализацию”, о которой говорят идеологи мелкой буржуазии, социалисты-революционеры. Успех крестьянского восстания, победа демократической революции лишь расчистит путь для действительной и решительной борьбы за социализм на почве демократической республики. Крестьянство, как землевладельческий класс, сыграет в этой борьбе ту же предательскую, неустойчивую роль, какую играет теперь буржуазия в борьбе за демократию. Забывать это – значит забывать социализм, обманывать себя и других насчет истинных интересов и задач пролетариата»[20].

Таким образом, при всем различии антагонизма в позиции Троцкого и большевиков не было и в данном вопросе. Можно согласиться с Троцким, писавшим впоследствии:

«Если рассматривать давние мои разногласия с Лениным не в разрезе вырванных на лету цитат такого-то года, месяца и дня, а в правильной исторической перспективе, то станет совершенно ясно, что спор шел, по крайней мере с моей стороны, не о том, нужен ли для разрешения демократических задач союз пролетариата с крестьянством, а о том, какую партийно-политическую и государственную форму может принять революционная кооперация пролетариата и крестьянства и какие из этого вытекут последствия для дальнейшего развития революции»[21].

Как известно, революция 1905 года потерпела поражение и сменилась периодом реакции. Таким образом, в то время история не устроила практической проверки подхода Ленина и подхода Троцкого к революции в России. Оказалась бы «теория перманентной революции» действительно «несуразно-левой» (как отозвался о ней Ленин в ходе полемики с Троцким накануне начала Первой мировой войны[22]) в условиях свержения самодержавия в России в 1905 году и образования демократического правительства, теперь никак не установить. А 12 лет спустя расстановка сил в России была уже иной, и новая ситуация сняла разногласия между Троцким и Лениным.

Несколько забежав вперед, скажем тут о том, что в 1928 году, уже будучи исключенным из ВКП(б) и сосланным в Алма-Ату, Троцкий написал работу «Перманентная революция», где «актуализировал» свою старую теорию с учетом опыта Октябрьской революции. Смысл этой теории он резюмировал следующим образом:

«…Она показывала, как демократические задачи отсталых буржуазных наций непосредственно ведут в нашу эпоху к диктатуре пролетариата, а диктатура пролетариата ставит в порядок дня социалистические задачи. В этом состояла центральная идея теории. Если традиционное мнение гласило, что путь к диктатуре пролетариата лежит через долгий период демократии, то теория перманентной революции устанавливала, что для отставших стран путь к демократии идет через диктатуру пролетариата. Этим самым демократия становится не самодовлеющим режимом на десятки лет, а лишь непосредственным вступлением к социалистической революции. Они связываются друг с другом непрерывной связью. Между демократическим переворотом и социалистическим переустройством общества устанавливается таким образом перманентность революционного развития.

Второй аспект «перманентной» теории характеризует уже социалистическую революцию как таковую. В течение неопределенно долгого времени и в постоянной внутренней борьбе перестраиваются все социальные отношения. Общество непрерывно линяет. Один этап преобразования непосредственно вытекает из другого. Процесс этот сохраняет по необходимости политический характер, т. е. развертывается через столкновения разных групп перестраивающегося общества. Взрывы гражданской войны и внешних войн чередуются с периодами “мирных” реформ. Революции хозяйства, техники, знания, семьи, быта, нравов развертываются в сложном взаимодействии друг с другом, не давая обществу достигнуть равновесия. В этом перманентный характер социалистической революции как таковой.

Международный характер социалистической революции, составляющий третий аспект теории перманентной революции, вытекает из нынешнего состояния экономики и социальной структуры человечества. Интернационализм не есть отвлеченный принцип, но лишь теоретическое и политическое отражение мирового характера хозяйства, мирового развития производительных сил и мирового размаха классовой борьбы. Социалистическая революция начинается на национальной почве. Но она не может на ней закончиться. Сохранение пролетарской революции в национальных рамках может быть лишь временным режимом, хотя бы и длительным, как показывает опыт Советского Союза. Однако при изолированной пролетарской диктатуре противоречия, внешние и внутренние, растут неизбежно вместе с успехами. Оставаясь и далее изолированным, пролетарское государство в конце концов должно было бы пасть жертвой этих противоречий. Выход для него только в победе пролетариата передовых стран. С этой точки зрения национальная революция не является самодовлеющим целым: она лишь звено интернациональной цепи. Международная революция представляет собою перманентный процесс, несмотря на временные снижения и отливы»[23].

В этом виде «теория перманентной революции» сводится в основном лишь к адекватной коммунистической позиции, которую разделяли и разделяют все марксисты, начиная с Ленина и (с оговорками, о которых еще пойдет речь в этой книге) Сталина. Все это актуально и сейчас, особенно учитывая опыт ревизионистского разложения социалистических стран и коммунистических партий, в ходе которого совершалась подмена марксизма мелкобуржуазными идеями: вместо ориентации мирового коммунистического движения на пролетарскую революцию – реанимация реформизма, изобретение «некапиталистического пути развития» ради компромисса с национальной буржуазией, вместо строительства коммунизма в социалистических странах – некий «развитой социализм» с весьма неясными перспективами, вместо борьбы за победу коммунизма в мировом масштабе – различные сорта «национально-патриотического социализма». Явно ошибочным у Троцкого является лишь упование в первую очередь на «пролетариат передовых стран». Также особняком стоит вопрос о «построении социализма в отдельно взятой стране», о котором мы напишем ниже.

Таким образом, неудивительным является совпадение взглядов Троцкого и Ленина в условиях революционного кризиса 1917 года – разногласий в коренных вопросах социалистической революции у них не было, тактические же моменты 1905–1907 годов (в частности, вопрос о конкретных формах союза пролетариата и крестьянства) ушли в прошлое.

Однако после поражения Первой русской революции будущих главу советского правительства и председателя Революционного военного совета ждало острое противоборство периода реакции. В контексте борьбы внутри РСДРП в эти годы Троцкий был противником Ленина, отвергая большевистские организационные принципы и пытаясь объединить большевиков с меньшевиками на позициях пролетарской революции. Утопичность этого подхода Троцкий впоследствии признавал сам:

«…Я занимал тогда в отношении к меньшевикам позицию, глубоко отличную от позиции Ленина. Я считал необходимым бороться за объединение большевиков с меньшевиками в одной партии. Ленин считал необходимым углублять раскол с меньшевиками, чтоб очистить партию от основного источника буржуазных влияний на пролетариат. Значительно позже я писал, что основная политическая моя ошибка состояла в том, что я не понял своевременно принципиальной пропасти между большевизмом и меньшевизмом»[24].

Наиболее яркие документы периода данной полемики, в которых Ленин и Троцкий в весьма резкой форме отзываются друг о друге, впоследствии стали «визитной карточкой» антитроцкистской публицистики и историографии. Это, прежде всего, письмо Ленина «О краске стыда у Иудушки Троцкого»[25] (оставшееся неотправленным и найденное в ленинских бумагах лишь в начале 1930-х годов) и письмо Троцкого к меньшевику Чхеидзе, написанное в 1913 году, в котором Троцкий все так же ратует за «идейное и организационное разрушение переживших себя фракционных перегородок» в РСДРП[26]. Не пытаясь оправдать оппортунистические позиции Троцкого в эти годы, отметим, что дальнейшая его деятельность в рядах партии большевиков, особенно в период Октябрьской революции и Гражданской войны, гораздо более весома, нежели антиленинская работа периода реакции.

Начавшаяся Первая мировая война приблизила Троцкого к большевизму. Как и Ленин, Троцкий выступил с однозначным осуждением социал-шовинизма, поддержки буржуазных правительств социал-демократическими партиями[27]. Правда, его позиция была менее последовательна, чем ленинская. Так, Троцкий не разделял лозунга «поражения своего правительства», считая, что призывы к поражению России означают призыв к победе кайзеровской Германии.

«Поскольку поражение, при прочих равных условиях, расшатывает данный государственный строй, постольку предполагаемая поражением победа другой стороны укрепляет противную государственную организацию. А мы не знаем такого европейского социального и государственного организма, в упрочении которого был бы заинтересован европейский пролетариат, и в то же время мы ни в каком смысле не отводим России роли избранного государства, интересам которого должны быть подчинены интересы развития других европейских народов… Поражения дезорганизуют и деморализуют правящую реакцию, но одновременно война дезорганизует всю общественную жизнь, и прежде всего ее рабочий класс.

Война не есть, далее, такой “вспомогательный” фактор, над которым революционный класс мог бы иметь контроль: ее нельзя устранить по произволу, после того как она дала ожидавшийся от нее революционный толчок, как исторического мавра, который выполнил свою работу.

Наконец, выросшая из поражений, революция получает в наследство вконец расстроенную войной хозяйственную жизнь, истощенные государственные финансы и крайне отягощенные международные отношения», —

писал Троцкий в одной из статей периода войны[28]. Исходя из неизбежности революции в самых развитых странах Европы, Троцкий не понимал важности прорыва цепи империалистических государств в самом слабом звене, ради которого революционеры-марксисты должны были в тех условиях идти до конца по пути разрыва со всяким оппортунизмом и рождаемой им «осторожностью».

Тем не менее симптоматично, что в эти годы Ленин, продолжая жестко критиковать Троцкого, одновременно начал признавать сближение позиций: «А Троцкий? Порвав с партией Мартова, он продолжает упрекать нас в том, что мы раскольники. Он понемногу двигается влево и предлагает даже порвать с вождями русских социал-шовинистов, но он не говорит нам окончательно, желает ли он единства или раскола по отношению к фракции Чхеидзе»[29].

Резюмируя, можно сказать, что своей революционной деятельностью Троцкий уже в период до 1917 года показал себя как блестящий революционный публицист и оратор (что и сделало его видной фигурой среди социал-демократов), но слабый марксист-теоретик. Его отличали приверженность схеме, громкой, но не слишком обоснованной фразе. Эти не лучшие особенности Троцкого как политика, а также амбиции и непонимание важности большевистского организационного плана по созданию сплоченной партии с идейным единомыслием и жесткой дисциплиной привели Троцкого в ряды оппонентов Ленина при всей враждебности Льва Давидовича реформизму и другим чертам политической программы меньшевиков. Немаловажно, на наш взгляд, и то, что Троцкий большую часть своей дореволюционной политической жизни работал за границей, имея контакты с широкими российскими трудящимися массами лишь эпизодически (как, например, в 1905 году, когда Троцкий входил в руководство Петербургского совета рабочих депутатов). Тогда как Сталин и будущие ближайшие его соратники (Каганович, Молотов, Андреев и т. д.) принадлежали к тем революционерам, которые работали почти исключительно в России и в результате куда лучше знали российские условия и особенности русского рабочего класса и крестьянства, включая и их не самые лучшие черты.

Февральская революция в России знаменательна с точки зрения политического пути обоих наших героев. Именно новая ситуация в стране сделала Троцкого большевиком, а Сталина толкнула на серьезные колебания, которые привели к разногласиям с Лениным.

Весной 1917 года Троцкий в соответствии со своими взглядами одним из первых среди марксистов выдвинул лозунг перерастания Февральской революции в революцию социалистическую, в захват власти пролетариатом. Уже в марте Троцкий писал:

«Прямая обязанность революционного пролетариата России – показать, что за злой империалистической волей либеральной буржуазии нет силы, ибо нет поддержки рабочих масс. Русская революция должна обнаружить перед всем миром свое подлинное лицо, то есть свою непримиримую враждебность не только династически-дворянской реакции, но и либеральному империализму.

Дальнейшее развитие революционной борьбы и создание Революционного Рабочего Правительства, опирающегося на подлинный народ, нанесет смертельный удар Гогенцоллерну, ибо даст могущественный толчок революционному движению германского пролетариата, как и рабочих масс всех остальных европейских стран»[30].

«Первым делом нужно обеспечить революцию от внутреннего врага. Нужно, не дожидаясь Учредительного Собрания, выметать монархический и крепостнический хлам изо всех углов. Нужно научить русского крестьянина не доверять посулам Родзянки и патриотической лжи Милюкова. Нужно сплотить крестьянские миллионы против либеральных империалистов под знаменем аграрной революции и республики. Выполнить эту работу в полном объеме сможет только опирающееся на пролетариат Революционное Правительство, которое отстранит Гучковых и Милюковых от власти. Это Рабочее Правительство пустит в ход все средства государственной власти, чтобы поднять на ноги, просветить, сплотить самые отсталые и темные низы трудящихся масс города и деревни. Только при таком правительстве и при такой подготовительной работе Учредительное Собрание явится не ширмой для землевладельческих и капиталистических интересов, а действительным органом народа и революции»[31].

Как видим, Троцкий с самого начала выступил против весьма распространенных в те дни среди российских социал-демократов, в том числе большевиков, представлений о том, что после свержения самодержавия необходимо поддерживать буржуазное Временное правительство, поскольку оно осуществляет прогрессивные преобразования. Кроме того, он недвусмысленно заявил о необходимости союза рабочего класса с крестьянством ради свержения буржуазной власти. Позиции Троцкого совпали с программой Ленина («Апрельскими тезисами»), в новых условиях пересмотревшего старое положение большевизма относительно периода «демократической диктатуры пролетариата и крестьянства». Формулировки лидера большевиков были весьма резкими:

«“Революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства” уже осуществилась (в известной форме и до известной степени) в русской революции, ибо эта “формула” предвидит лишь соотношение классов, а не конкретное политическое учреждение, реализующее (выделено В.И. Лениным. – В.С.) это соотношение, это сотрудничество. “Совет рабочих и солдатских депутатов” – вот вам уже осуществленная жизнью “революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства”.

Эта формула уже устарела. Жизнь ввела ее из царства формул в царство действительности, облекла ее плотью и кровью, конкретизировала и тем самым видоизменила.

На очереди дня уже иная, новая задача: раскол пролетарских (антиоборонческих, интернационалистских, “коммунистских”, стоящих за переход к коммуне) элементов внутри этой диктатуры и элементов мелкохозяйских или мелкобуржуазных (Чхеидзе, Церетели, Стеклов, социалисты-революционеры и пр. и пр. революционные оборонцы, противники движения по пути к коммуне, сторонники “поддержки” буржуазии и буржуазного правительства).

Кто говорит теперь только о “революционно-демократической диктатуре пролетариата и крестьянства”, тот отстал от жизни, тот в силу этого перешел на деле к мелкой буржуазии против пролетарской классовой борьбы, того надо сдать в архив “большевистских” дореволюционных редкостей (можно назвать: архив “старых большевиков”)»[32].

Вступив в противоборство в данном вопросе со многими видными большевиками (Каменевым, Рыковым и т. д.), посчитавшими линию Ленина на непосредственную подготовку социалистической революции несвоевременной (по причине незавершенности буржуазной революции), Владимир Ильич взял курс на объединение всех революционных социал-демократов в рядах большевиков, окончательно превращавшихся из фракции в РСДРП в отдельную партию. По нашему мнению, некорректно говорить о «переходе Ленина на позиции Троцкого», так же как и о том, что «Троцкий капитулировал перед большевиками». Изменились условия – изменился и политический расклад. Каждый своим путем Ленин и Троцкий пришли к единой марксистской позиции, единственно верной в новой ситуации.

После этого и произошло объединение так называемого межрайонного комитета социал-демократов, лидером которого был вернувшийся из эмиграции Троцкий, с большевиками. Причем Троцкий на VI съезде РСДРП (конец июля – начало августа 1917 года), санкционировавшем объединение, был сразу же избран в ЦК партии практически единогласно, получив 131 голос из 134[33]. Это говорит о многом: за месяцы, прошедшие после возвращения Троцкого из эмиграции, он зарекомендовал себя как твердый сторонник послереволюционной платформы большевиков, несмотря на сделанное им в мае заявление о том, что «признания большевизма требовать от нас нельзя»[34] (имелся в виду дореволюционный большевизм). В час революции большевики не склонны были поднимать старые разногласия, снятые ходом событий. Кстати сказать, подчеркнем здесь ложность известного штампа о том, что Троцкий якобы вступил в партию большевиков в момент, когда ее победа была уже очевидна. Вовсе нет – это произошло после Июльского кризиса 1917 года, когда РСДРП(б) была загнана в полуподполье и подвергалась репрессиям, сам Троцкий – с рядом видных большевиков – в момент VI съезда находился в тюрьме, попав туда после начала антибольшевистских преследований за солидарность с большевистской партией, выраженную в том числе специальным письмом в адрес Временного правительства[35].

Последовавшие затем Октябрьская революция и Гражданская война были звездным часом большевика Троцкого. В сентябре 1917 года он возглавил Петроградский совет, став затем одним из политических руководителей Октябрьского восстания. В первые послереволюционные годы его выдающиеся заслуги в этом деле не оспаривались никем. В газете «Правда» от 6 ноября 1918 года Сталин писал:

«Вся работа по практической организации восстания происходила под непосредственным руководством председателя Петроградского совета Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-Революционного Комитета партия обязана прежде всего и главным образом т. Троцкому»[36].

Затем, в ходе Гражданской войны, Троцкий стал одним из создателей Красной Армии, причем проявил себя как сторонник жесткой дисциплины и репрессивных мер по ее наведению. Однако, несмотря на все конфликты, нападки так называемой военной оппозиции, Ленин никогда не ставил вопрос об отставке Троцкого с поста Народного комиссара по военным и морским делам.

За свои заслуги в годы Гражданской войны Троцкий был, в частности, награжден орденом Красного Знамени. Это случилось в ноябре 1919 года, после отражения наступления Северо-Западной армии генерала Юденича на Петроград. В этой победе советских войск Троцкий сыграл немалую роль. «Тов. Троцкий руководил Красной Армией не только из центра, но неизменно переносил свою работу на те участки фронтов, где задача была всего труднее, с неизменным хладнокровием и истинным мужеством идя наряду с героями-красноармейцами навстречу смертельной опасности. В дни непосредственной угрозы Красному Петрограду тов. Троцкий, отправившись на Петроградский фронт, принял ближайшее участие в организации блестяще проведенной обороны Петрограда, личным мужеством вдохновлял красноармейские части на фронте под боевым огнем» – так было сказано в постановлении Президиума ВЦИК о награждении Троцкого орденом[37].

Погибни Троцкий в эти годы – не миновать бы ему типичного для СССР посмертного прославления в качестве героя революции. Во многих городах России и доныне были бы памятники Льву Давидовичу и улицы, названные его именем. Как это стало, например, с убитым эсерами в 1918 году Моисеем Урицким, чья политическая биография до революции идентична биографии Троцкого – сначала меньшевик, затем межрайонец[38].

История судила иначе, и деятельность Троцкого в годы Гражданской войны впоследствии подвергалась необоснованным нападкам. Тенденциозно подбирая исторические факты, сталинская и послесталинская историография всячески выпячивала послереволюционные разногласия Ленина с Троцким, представляя их как борьбу марксизма с оппортунизмом, одновременно замалчивая полную солидарность Ленина и Троцкого по гораздо более обширному ряду важнейших вопросов[39]. Особое место заняли разногласия, возникшие в ходе подготовки Брестского мира, а также в связи с «дискуссией о профсоюзах». Например, составители советского сборника «Троцкизм – враг ленинизма», вышедшего в 1968 году[40], помимо документов, связанных с этими двумя сюжетами, в плане критики Троцкого Лениным в послереволюционный период смогли найти только две телеграммы Ленина, в которых он выражает несогласие с Троцким по военным вопросам, а также «ответ на замечания, касающиеся работы замов», написанный Лениным в 1922 году, в котором отвергается неправомерная, по мнению Ленина, критика Троцким работы Рабкрина и Госплана[41].

В ходе дискуссии по вопросу о Брестском мире Троцкий не поддерживал «левых коммунистов», ратовавших за революционную войну. Его позиция «ни мира, ни войны» была промежуточной между Лениным и «левыми коммунистами». Она оказалась ошибочной, но для того момента имела свой резон. Понимая, что вести революционную войну против Германии и ее союзников Советская Россия не в состоянии в силу развала армии, Троцкий считал, что заключение сепаратного мира негативно скажется на авторитете большевиков среди европейских революционеров. Поэтому его предложение сводилось к тому, чтобы фактически прекратить войну, при этом всячески затягивать переговоры с германским правительством, не дискредитируя себя мирным договором, рассчитывая на то, что Германия перебросит войска на Западный фронт и фактически также прекратит военные действия на Востоке (а кроме того, в Германии не за горами пролетарская революция)[42].

Этот расчет оказался неверен, однако сама по себе позиция «ни мира, ни войны» не представляет собой ничего абсурдного. Вполне обоснованно Троцкий писал впоследствии, в 1927 году: «…между классами, как и между государствами, совсем не редки отношения “ни мира, ни войны”. Достаточно вспомнить, что несколько месяцев спустя после Бреста, когда революционная ситуация в Германии определилась полностью, мы объявили брестский мир расторгнутым, отнюдь не открывая войны с Германией. Со странами Антанты у нас в течение первых лет революции были отношения “ни мира, ни войны”. Такого же рода отношения у нас, в сущности, и теперь с Англией (при консерваторах)»[43].

Позиция Троцкого была поддержана большинством ЦК РСДРП(б). Согласно документу, на заседании ЦК 24 (11) января 1918 года было принято следующее решение:

«Тов. Троцкий предлагает поставить вопрос: собираемся ли мы призывать к революционной войне? Ставится на голосование.

За – 2, против – 11, воздержался – 1.

Тов. Ленин предлагает поставить на голосование, что мы всячески затягиваем подписание мира. Ставится на голосование.

За – 12, против – 1.

Тов. Троцкий предлагает поставить на голосование следующую формулу: мы войну прекращаем, мира не заключаем, армию демобилизуем.

Ставится на голосование.

За – 9, против – 7»[44].

Сталин же в ходе данной дискуссии сначала возражал против формулы Троцкого, но на следующем заседании, 1 февраля (19 января) 1918 года признал: «Выход из нашего положения дала нам средняя точка зрения – позиция Троцкого»[45].

В советской историографии общепринятым было мнение, основанное на цитате из выступления Ленина на VII съезде РКП(б), что между Лениным и Троцким в конце января 1918 года, накануне отъезда Троцкого на переговоры в Брест, была заключена устная договоренность. Согласно ей, советская делегация на мирных переговорах, которую возглавлял Лев Давидович, согласится на подписание мира после предъявления немецкой стороной ультиматума о начале наступления, чего Троцкий не сделал. Однако существование этой договоренности никак не задокументировано, и есть основания полагать, что речь идет о заключении мира после начала немецкого наступления[46]. Когда же наступление началось, Троцкий воздержался при голосовании по вопросу о мире, поспособствовав победе ленинской позиции. При этом Троцкий заявил: «Вести революционную войну при расколе в партии мы не можем… При создавшихся условиях наша партия не в силах руководить войной… Доводы В.И. [Ленина] далеко не убедительны; если мы имели бы единодушие, могли бы взять на себя задачу организации обороны, мы могли бы справиться с этим… если бы даже принуждены были сдать Питер и Москву. Мы бы держали весь мир в напряжении. Если мы подпишем сегодня германский ультиматум, то мы завтра же можем иметь новый ультиматум. Все формулировки построены так, чтобы дать возможность дальнейших ультиматумов… С точки зрения международной, можно было бы многое выиграть. Но нужно было бы максимальное единодушие; раз его нет, я на себя не возьму ответственность голосовать за войну»[47].

Лучшим доказательством несостоятельности утверждений об «авантюризме» и «предательстве» Троцкого в ходе дискуссии о Брестском мире служит тот факт, что сразу после заключения мира он был назначен на пост народного комиссара по военным и морским делам. «Предатель» никогда не стал бы «министром обороны» в стране, где начиналась Гражданская война и нужно было с нуля строить армию.

Но вернемся к событиям 1917 года. Сталин после Февраля оказался в числе тех большевиков, кто не понял новой расстановки сил и выступил за критическую поддержку Временного правительства на данном этапе революции. В докладе на Петроградском партийном совещании большевиков в конце марта Сталин сказал:

«Роли поделились. Сов. Р. и С.Д. фактически взял почин революционных преобразований: С.Р. и С.Д. – революционный вождь восставшего народа, орган, контролирующий Временное Правительство. Временное же Правительство взяло фактически роль закрепителя завоеваний революционного народа. С.Р. и С.Д. мобилизует силы, контролирует Временное же Правительство – упираясь, путаясь, берет роль закрепителя тех завоеваний народа, которые фактически уже взяты им. Такое положение имеет отрицательные, но и положительные стороны: нам невыгодно сейчас форсировать события, ускоряя процесс откалывания буржуазных слоев, которые неизбежно впоследствии должны будут отойти от нас. Нам необходимо выиграть время, затормозив откалывание средне-буржуазных слоев, чтобы подготовиться к борьбе с Временным Правительством»[48].

В связи с этим в одной из своих статей описываемого периода Сталин выступал всего лишь за «давление на Временное правительство с требованием изъявления им своего согласия немедленно открыть мирные переговоры»[49]. В другом тексте, написанном по поводу выступления министра иностранных дел Милюкова о целях России в войне, от которого отмежевался министр юстиции Керенский, объявив слова Милюкова его «личным мнением», Сталин также выразил это примирительное отношение к Временному правительству:

«Или сообщение Керенского неверно, и тогда революционный народ должен призвать к порядку Временное правительство, заставив его признать свою волю.

Или Керенский прав, и тогда г. Милюкову нет места во Временном правительстве, – он должен уйти в отставку»[50].

Естественно, это расходилось с позицией Ленина, сразу же после революции в «Письмах из далека» выступившего против всякой поддержки рабочими и крестьянами Временного правительства, в пользу перехода всей власти в руки Советов[51].

Поддался Сталин и объединительным тенденциям описываемого периода, выступив за объединение с меньшевиками (кроме их правого крыла во главе с Плехановым, откровенных шовинистов). На том же партийном совещании по поводу объединительного предложения одного из видных меньшевиков Ираклия Церетели он говорил:

«Мы должны пойти. Необходимо определить наши предложения по линии объединения. Возможно объединение по линии Циммервальда – Кинталя… Без разногласий нет партийной жизни. Внутри партии мы будем изживать мелкие разногласия. Но есть один вопрос – объединять необъединимое невозможно. С теми, кто сходится на Циммервальде и Кинтале, т. е. кто против революционного оборончества, у нас будет единая партия. Это – демаркационная линия»[52].

То есть, в отличие от Ленина, Сталин считал возможным объединение не только левых, но и центристских элементов социал-демократии («каутскианцев»), выступавших против войны с позиций «социал-пацифизма». Именно последние имели преобладание на конференциях в Циммервальде и Кинтале, Ленин же и другие революционеры именовали себя «Циммервальдской левой»[53].

Впрочем, после приезда в Россию Ленина и опубликования «Апрельских тезисов» Сталин, в отличие от Каменева и ряда других большевиков, не настаивал на своих ошибках, встав на ленинскую позицию.

Данный эпизод в политической биографии Сталина объясняется тем фактом, что подобные взгляды в первые дни после Февраля были характерны для многих большевиков. Сталин не принадлежал к наиболее прозорливым революционерам и здесь, как и большинство из них, действовал по шаблону, не сумев сразу понять кардинального изменения обстановки, которая требовала отказа от ряда старых укоренившихся представлений.

Тем не менее Сталин оставался одним из лидеров партии большевиков, особенно его ценили в руководстве как специалиста по национальному вопросу. С апреля 1917 года Сталин входит в Бюро ЦК РСДРП(б) и в дальнейшем остается членом «узкого состава» большевистского руководства, принявшего впоследствии вид Политического бюро (Политбюро). На VI съезде партии летом 1917 года именно Сталину поручается основной доклад.

Примечательно высказывание Сталина в заключительном слове на данном съезде:

«Некоторые товарищи говорили, что, так как у нас капитализм слабо развит, то утопично ставить вопрос о социалистической революции. Они были бы правы, если бы не было войны, если бы не было разрухи, не были бы расшатаны основы народного хозяйства. К тому же нигде у пролетариата не было таких широких организаций, как Советы. В этом реальная основа постановки вопроса о социалистической революции у нас, в России»[54].

Автор одной из статей, написанной в годы позднего СССР, обличая Сталина, комментировал это так:

«По логике Сталина только война, разруха и расшатывание основ народного хозяйства сделали социалистическую революцию в России возможной и необходимой. Чем же, в таком случае, отличается постановка вопроса о победе социалистической революции в России у Сталина от тех, кто говорил, что Россия еще не доросла до социализма?»[55]

Перед нами интересный пример – «сталинский троцкизм» обвиняется с позиций «позднесоветского сталинизма». На самом деле данная фраза Сталина свидетельствует лишь о том, насколько в 1917 году даже твердые большевики-ленинцы были далеки от планов «полной победы социализма в одной стране», тем более такой отсталой, как Россия, раз уж они считали, что даже сама революция стала возможна лишь в силу особых обстоятельств, вызванных войной. В дальнейшем этот аспект будет замалчиваться в советской историографии, и из сталинских времен это замалчивание пойдет дальше, что и доказывает реплика вышеупомянутого автора.

Доказывается это и другим, более известным эпизодом на VI съезде. В резолюцию, содержащую слова «задачей этих революционных классов явится тогда напряжение всех сил для взятия государственной власти в свои руки и для направления ее, в союзе с революционным пролетариатом передовых стран, к миру и к социалистическому переустройству общества», будущий левый оппозиционер Е. Преображенский предложил внести поправку: «для направления ее к миру и при наличии пролетарской революции на Западе – к социализму».

Сталин возразил Преображенскому следующим образом: «Я против такой поправки. Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму. До сих пор ни одна страна не пользовалась в условиях войны такой свободой, как Россия, и не пробовала осуществлять контроль рабочих над производством. Кроме того, база нашей революции шире, чем в Западной Европе, где пролетариат стоит лицом к лицу с буржуазией в полном одиночестве. У нас же рабочих поддерживают беднейшие слои крестьянства. Наконец, в Германии аппарат государственной власти действует несравненно лучше, чем несовершенный аппарат нашей буржуазии, которая и сама является данницей европейского капитала. Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего»[56].

Естественно, впоследствии советские историки изображали этот диалог как один из первых эпизодов будущей полемики 1920-х годов по поводу «социализма в отдельно взятой стране». Однако из контекста видно, что речь на VI съезде идет лишь о начале социалистического строительства. Сталин справедливо утверждает, что этому началу в силу сложившихся обстоятельств не помешает относительная отсталость страны, крестьянское большинство в ее населении.

Осенью 1917 года, в период подготовки Октябрьского восстания, Сталин вновь вступает в противоречие с Лениным, фактически беря под защиту Каменева и Зиновьева, выступивших против организации восстания на страницах газеты «Новая жизнь». По поводу резкого высказывания Ленина, считавшего, что Зиновьев и Каменев достойны исключения из партии, Сталин поместил в редактируемой им большевистской газете «Рабочий путь» заявление: «ОТ РЕДАКЦИИ. Мы в свою очередь выражаем надежду, что сделанным заявлением т. Зиновьева (а также заявлением т. Каменева в Совете) вопрос можно считать исчерпанным. Резкость тона статьи тов. Ленина не меняет того, что в основном мы остаемся единомышленниками»[57]. Впрочем, мнение Ленина по поводу Зиновьева и Каменева вообще не получило поддержки ЦК большевиков. Этот вопрос обсуждался на заседании ЦК РСДРП(б) 20 октября 1917 года. Как пишет Н. Капченко:

«На заседании произошла настоящая баталия. Одни решительно осуждали заявления Каменева и Зиновьева, но считали, что собрание членов ЦК неправомочно исключать их из числа членов партии и ЦК. Предложенную самим Каменевым отставку с поста члена ЦК принимают и вместе с тем обязывают обоих “штрейкбрехеров” не выступать ни с какими заявлениями против решений ЦК и намеченной им линии работы…

В начале обсуждения он (Сталин. – В.С.) заявил, что “предложение тов. Ленина должно быть разрешено на пленуме, и предлагает в данный момент не решать”»[58].

Затем в ходе заседания Сталин выразил следующую позицию: «Тов. Сталин считает, что К[аменев] и 3[иновьев] подчинятся решениям ЦК, доказывает, что все наше положение противоречиво; считает, что исключение из партии не рецепт, нужно сохранить единство партии; предлагает обязать этих двух тт. подчиниться, но оставить их в ЦК»[59].

Судя по всему, как и многие большевики, Сталин сомневался в успешном исходе восстания, оттого и не был склонен судить излишне строго поступок Каменева и Зиновьева. К тому же надо учитывать, что исключение двух очень известных большевистских вождей накануне восстания могло привести к расколу партии. Неслучайно и Ленин согласился на то, чтобы отложить обсуждение вопроса о поведении Каменева и Зиновьева, хотя они, вопреки запрету партии, продолжали публично отстаивать свои взгляды[60].

Весьма скромная роль Сталина в Октябрьском восстании вряд ли может ставиться ему в вину – он не был ярким оратором и вообще публичным политиком, не имел до этого никогда отношения и к военному делу. В октябрьские дни он решал относительно «мирные», но тем не менее важные задачи:

«В протоколах ЦК лаконично зафиксировано, что на заседании 21 октября (3 ноября), где он, кстати, был введен в состав Исполнительного комитета советов, Сталин выступил с рядом важных инициатив. Причем эти инициативы носили не какой-то отвлеченный и пропагандистский характер, а фактически были нацелены на решение коренных вопросов власти и издание соответствующих правовых актов намечавшегося к открытию Второго Всероссийского съезда советов. В протоколах читаем:

“Тов. Сталин предлагает подготовить доклады на темы:

1) о войне; 2) о власти; 3) о контроле; 4) о национальном вопросе; 5) о земле.

…Тов. Сталин предлагает послать в Москву товарища с требованием немедленного приезда московской делегации; наметить круг вопросов, по которым нужны тезисы:

О земле, о войне, о власти – поручить тов. Ленину.

О рабочем контроле – тов. Милютину.

О национальном вопросе – тов. Сталину.

Доклад о текущем моменте – тов. Троцкому”.

“Все это принимается”, – лапидарно констатируется в протоколах».

Как указывает Н. Капченко, «выдвинутые им предложения очерчивали основные пункты повестки дня открывавшегося съезда и даже в каком-то смысле намечали первые контуры персонального состава будущего нового большевистского правительства»[61].

В годы Гражданской войны Сталин продолжал оставаться одним из лидеров большевистской партии, руководившим как тыловой работой (Народным комиссариатом по делам национальностей), так и военными операциями. В эти же годы берет начало взаимная личная вражда Сталина и Троцкого, связанная, в частности, с разногласиями по поводу вопросов обороны Красной Армией Царицына, где действовал Сталин[62].

Последний даже косвенно примыкал к «военной оппозиции», выступавшей против Троцкого с позиций сохранения «партизанского» характера Красной Армии и большей осторожности в привлечении в нее «военспецов», то есть офицеров царской армии. Впрочем, как замечает Капченко, «верхом наивности полагать, что такому реалистически мыслящему человеку, каким не только слыл, но и являлся Сталин, было присуще непонимание столь простой истины, что новой власти нужна регулярная армия, а не партизанская вольница. Без железной дисциплины такую армию создать невозможно. Так что приписывать Сталину заведомо абсурдные идеи о противодействии созданию строго централизованной и хорошо дисциплинированной армии – значит рисовать заведомо извращенную и до предела примитивную картину.

Но что его, так сказать, духовно роднило с представителями оппозиции, так это критика в адрес Троцкого, неприятие методов руководства военным делом со стороны последнего. Здесь сказывались не только личная неприязнь к Троцкому, но и принципиальное несогласие с его методами проведения в жизнь выработанной партией политики в военных вопросах. Чего здесь было больше – личной антипатии или разногласий по принципиальным вопросам? Видимо, одно сочеталось с другим и накладывалось друг на друга»[63].

И Троцкий, и Сталин по итогам Гражданской войны подошли к началу мирного строительства авторитетными вождями, ближайшими помощниками Ленина. А также главными претендентами на роль лидера первого рабочего государства в случае смерти Владимира Ильича.

Наследие Ленина

Последний период политической деятельности Ленина неразрывно связан с начавшейся впоследствии борьбой между его преемниками, прежде всего между Сталиным и Троцким. Как свидетельствуют документы, Ленин весьма неоднозначно относился к ним обоим.

В 1920–1921 годах произошло известное столкновение Ленина с Троцким в ходе так называемой дискуссии о профсоюзах. Выступая против проектов Троцкого по милитаризации труда, огосударствления профсоюзов, Ленин сделал немало, чтобы ослабить влияние сторонников линии Троцкого. По иронии судьбы, именно опровергая позицию Троцкого, Ленин произнес свои знаменитые слова, которые впоследствии так часто будет приводить левая оппозиция в борьбе со сталинским большинством ЦК: «…Т. Троцкий тут же делает со своей стороны ошибку. У него выходит, что защита материальных и духовных интересов рабочего класса не есть роль профсоюзов в рабочем государстве. Это ошибка. Тов. Троцкий говорит о “рабочем государстве”. Позвольте, это абстракция. Когда мы в 1917 году писали о рабочем государстве, то это было понятно; но теперь, когда нам говорят: “Зачем защищать, от кого защищать рабочий класс, так как буржуазии нет, так как государство рабочее”, то тут делают явную ошибку. Не совсем рабочее, в том-то и штука. Тут и заключается одна из основных ошибок т. Троцкого… государство у нас рабочее с бюрократическим извращением. И мы этот печальный, – как бы это сказать? – ярлык, что ли, должны были на него навесить… Наше теперешнее государство таково, что поголовно организованный пролетариат защищать себя должен, а мы должны эти рабочие организации использовать для защиты рабочих от своего государства и для защиты рабочими нашего государства»[64].

То есть Троцкий в данном вопросе вновь проявил определенный схематизм, недостаток диалектики в анализе социальной действительности. Хотя надо отметить, что главный удар на X съезде РКП(б), где произошли кульминационные события «дискуссии о профсоюзах», был нанесен Лениным по противоположному от Троцкого уклону – «Рабочей оппозиции» во главе со Шляпниковым и Коллонтай. В отличие от них Троцкий не был обвинен в уклонизме и впоследствии был солидарен со всем руководством партии в осуждении как «Рабочей оппозиции», так и других ультралевых групп в партии.

Левая оппозиция в партии большевиков, критиковавшая отрыв верхов партии от масс, материальное расслоение и вообще компромиссы со старым миром, появилась уже через несколько месяцев после Октября. Первоначально – в виде фракции «левых коммунистов», не только выступавших против Брестского мира, но и ратовавших за немедленную национализацию всей экономики, а также принявших в штыки меры большевистского руководства по созданию постоянной армии и укреплению трудовой дисциплины на предприятиях[65]. Затем роль левой оппозиции взяла на себя «Группа демократического централизма» и «Рабочая оппозиция», а также нелегальная «Рабочая группа» во главе с Гавриилом Мясниковым, имевшим в начале 1920-х годов немалое влияние в пермской партийной организации[66].

Все эти группы выступали против ряда реально существовавших негативных явлений в Советской России и, в частности, в партии, однако предлагавшаяся альтернатива была несостоятельной. Ультралевые требовали немедленного введения в разрушенной неграмотной стране, находившейся во враждебном окружении, «прямой демократии», непосредственного управления широких масс. Это было полное игнорирование условий, утопический подход, выражавший своего рода «головокружение от успехов» периода Гражданской войны и ожидания скорой мировой революции. Так, в Манифесте «Рабочей группы» говорилось:

«Все пойдет прахом, если пролетариат не станет во главе производства и не сумеет организовать его. Реки слез и крови, горы трупов, неописуемые страдания, вынесенные пролетариатом за время революции, будут только удобрением почвы, на которой возродится капитализм, на котором вырастет эксплуататорский мир, мир угнетения человека человеком, если пролетариат не овладеет производством, не покорит, не подчинит своему влиянию всю мелкобуржуазную стихию. В лице крестьянина и кустаря, путем замены материальной основы производства.

Советы Рабочих Депутатов, ковавшие когда-то единую волю пролетариата в борьбе за власть, победили на фронте гражданской войны, на фронте политическом, но, победивши, сами ослабели настолько, что теперь приходится говорить не об улучшении Советов, а об организации их.

Организовать Советы на всех национализированных фабриках и заводах для решения новой великой задачи, для организации того мира счастья, за который пролито столько крови.

Пролетариат ослаб. Основа силы его – крупное производство – находится в плохом положении, но чем слабее силы пролетариата, тем больше единства, спайки и организации должно проявить. Совет Рабочих Депутатов – это та форма организации, которая показала свою чудодейственную силу и не только покорила под ноги пролетариата врагов и супостатов его в России, но поколебала господство поработителей во всем мире, поставила под удар социалистической революции весь капиталистический и угнетательский строй.

Эти же Советы Рабочих Депутатов, встав во главе производства, во главе управления фабриками и заводами, кроме того, что вовлекут широчайшие пролетарские и полупролетарские массы к решению задач, стоящих перед ним, они сумеют повернуть не на словах, а на деле весь государственный аппарат лицом к производству»[67].

Авторы подобных деклараций желали немедленно прыгнуть в «царство свободы», не понимая необходимости профессионального, основанного на науке управления экономикой и всем государством. Для этого и нужна та самая «бюрократия», то есть слой управленцев, пока не созданы условия для отмирания государства и перехода к общественному самоуправлению. Последнее возможно лишь в условиях бесклассового коммунистического общества, в масштабах всего мира. Руководство социалистического государства, естественно, обязано стремиться к этому, однако, кроме ревизионизма, бывают и объективные препятствия для быстрого продвижения к коммунизму.

В условиях Советской России 1920-х годов рецепты «леваков» привели бы лишь к развалу централизованной экономической организации и подъему контрреволюции, тем более что тот же Мясников выступал за неограниченную свободу слова, в том числе и буржуазной пропаганды[68].

Некоторые левые группы в этот период даже пытались превратиться в отдельные партии, оппозиционные «переродившейся», по их мнению, РКП(б). Самый известный пример этому – группа В. Панюшкина, объявившая себя в 1921 году «Рабоче-крестьянской социалистической партией». Как пишет историк С. Пирани, «первый манифест этой группы клеймил идеологическое и организационное разложение РКП(б) вследствие “засилья чуждого рабочим элемента”, ответственного за “зло, вакханалию прожектерства, протекционизма и просто жульничества, хлестаковщину всех сортов и видов”. Все это вынудило покинуть партию “многих честных товарищей рабочих, не пожелавших с этим мириться”. Введение НЭПа привело Панюшкина к выводу, что руководство партии передало власть, завоеванную рабочими в октябре 1917 г., “в замаскированном виде” обратно в руки буржуазии, и в марте 1921 г., накануне своего выхода из партии, он осудил “декреты в пользу капиталистов, помещиков и буржуазии”, имея в виду решения Совнаркома о продовольственном налоге и снятии некоторых торговых ограничений»[69].

То есть налицо крайне примитивные и неверные представления о ситуации в РСФСР, порожденные эмоциональным неприятием любых уступок капитализму. Выражение подобных взглядов в рамках партии в то время допускалось как элемент партийной демократии, и это было абсолютно верно – неправильные взгляды критиковались, их носителей старались переубедить, а не репрессировать. Однако группа Панюшкина пошла гораздо дальше, называя себя отдельной партией и ведя агитацию против РКП(б) как таковой:

«Она набрала 200–300 членов и обзавелась помещением в центре Москвы, где проводились собрания партийцев, в которых участвовали в среднем около 80 чел. Она направляла агитаторов на предприятия и организовывала большие конференции с участием рабочих и солдат, на которых стремилась вовлечь в дискуссию большевиков. 7 июня в помещении РКСП была проведена облава. По меньшей мере 18 человек было арестовано, Панюшкин и другие попали в тюрьму или были сосланы в административную ссылку»[70].

Как выяснил современный исследователь, РКСП даже имела контакты с эсеровской Донской повстанческой армией[71]. Интересный пример того самого «синдрома Кронштадта», который впоследствии сыграл большую роль в подавлении любой оппозиции в партии. Любая оппозиционная группа рассматривалась как потенциальный союзник антисоветских сил, и повод к этому давали реальные случаи, когда оппозиционеры-коммунисты объективно начинали помогать контрреволюции. Кроме поддержки частью кронштадтских коммунистов мятежа в марте 1921 года, сходным образом вели себя и группы, подобные РКСП.

Впрочем, репрессии даже против такой действительно «антипартийной» деятельности со стороны бывших членов РКП(б) были в начале 1920-х, если дело не доходило до вооруженной борьбы, очень мягкими. В частности, Панюшкин уже в декабре 1921 года встретился с Лениным, признал свои ошибки и был восстановлен в партии. Интересно, что, как и почти все бывшие оппозиционеры, будучи репрессированным в 1937 году, Панюшкин и тогда отделался всего лишь заключением в лагерь, в отличие от расстрелянного большинства оппозиционеров более позднего времени, имевших куда более близкие к «общепартийным» взгляды и пытавшихся действовать в рамках сохранения единой партии (даже после исключения из нее), подобно основной части Объединенной оппозиции 1926–1927 годов.

Тем не менее по отдельным вопросам критика ультралевых признавалась справедливой партийным руководством и учитывалась[72]. При том что Ленин вел борьбу с носителями ультралевых настроений, в частности, «Рабочая оппозиция» на X съезде партии была справедливо названа анархо-синдикалистским уклоном. Троцкий в тот период полностью поддерживал Ленина в борьбе с «леваками». В 1922 году именно он оппонировал «Рабочей оппозиции» по поводу ее фракционного обращения к Коммунистическому Интернационалу, сделанного накануне XI съезда РКП(б). «Рабочая оппозиция» заявляла, что в РКП(б) проникает буржуазная стихия, а рабочие в ее рядах составляют лишь 40 %:

«Руководящие центры ведут непримиримую борьбу против всех, особенно пролетариев, позволяющих себе иметь свое суждение… Силы партийной бюрократии, пользуясь своим положением и властью, игнорируют решения съездов о проведении в жизнь начал рабочей демократии»[73].

Для разбора этих весьма жестких обвинений Коминтерном была создана специальная комиссия в составе Коларова (председатель), Кашена, Крейбиха, Террачини, Фриса, Мак-Мануса и Цеткин, признавшая несостоятельными доводы «Рабочей оппозиции». С защитой линии ЦК перед Коминтерном выступали Троцкий и Зиновьев.

На том же X съезде была принята знаменитая резолюция «О единстве партии», затем сыгравшая важную роль во внутрипартийной борьбе. Резолюция разумно запретила фракционное дробление партии в условиях отчаянного положения разрушенной войной Советской России, находившейся под угрозой внутренней и внешней контрреволюции. Однако слабым местом данного партийного решения стало отсутствие подробного определения, что же такое фракция и где кончается внутрипартийная дискуссия, предусмотренная системой партийной демократии (о необходимости которой было заявлено на съезде, как, впрочем, и на других мероприятиях партии большевиков описываемого периода), и начинается запрещаемая фракционная деятельность. Впоследствии это привело к произволу партийного руководства, когда любую группу несогласных с партийным курсом стало возможным объявлять фракцией и расправляться с ней административными мерами, не позволяя несогласным довести свое мнение до широких масс. Этим пользовалась в острые моменты как сталинская верхушка, так и позднее, в ходе внутрипартийной борьбы после смерти Сталина, хрущевская: «антипартийная группа Молотова – Маленкова – Кагановича» также обвинялась хрущевцами в нарушении резолюции «О единстве партии»[74].

Последствием разногласий Ленина и Троцкого в ходе «дискуссии о профсоюзах» стал вывод ряда видных сторонников Троцкого из руководства партии. Во многом за счет Троцкого произошел значительный рост влияния Сталина:

«Из прежнего состава Политбюро был выведен Крестинский, он также утратил свои посты в Оргбюро и в Секретариате. Вместо Крестинского в члены ПБ был введен Зиновьев, бывший до сего времени лишь кандидатом. Крупную перетряску претерпело и Оргбюро, из которого были выведены сторонники Троцкого и другие члены, явно не продемонстрировавшие свою лояльность Ленину во внутрипартийной борьбе, особенно в период дискуссии о профсоюзах. Они были заменены другими, вполне лояльными Ленину (да и Сталину) людьми.

Однако особо следует отметить полную реорганизацию Секретариата, все прежние члены которого – Крестинский, Преображенский и Серебряков – рьяные сторонники Троцкого – были из него выведены и заменены В.М. Молотовым, Е.М. Ярославским и В.М. Михайловым. Первые два были людьми, полностью ориентировавшимися на Сталина, т. е. фактически ставленниками Сталина»[75].

На Сталина Ленин мог положиться как на человека, не проявившего идейных шатаний в ходе Гражданской войны и в сложный период перехода к НЭПу. В апреле 1922 года Сталин занимает вновь созданный пост Генерального секретаря ЦК РКП(б). Он делает немало для наведения организационного порядка в партии, сильно выросшей в численности за годы Гражданской войны. Каждый партиец был поставлен на строгий учет, создана централизованная система подбора кадров. Учетно-распределительный отдел ЦК, работавший под руководством Сталина, разрабатывал типовые характеристики для партийцев, занимавших ответственные должности. Причем изучались партийные работники очень подробно. Например,

«статья “Скрытые мотивы участия в движении РКП” допускала следующие варианты ответа: идейный классовый представитель; удовлетворение работой; тщеславие; мелкие личные выгоды; личное благополучие. Статья об отношении к директивам и дисциплинированности предполагала следующие варианты: подчиняется с улыбкой; подчиняется скрепя сердце; волынит, но подчиняется; саботирует; не подчиняется. Статья об умении отстаивать свои убеждения допускала такие варианты: настойчивый; твердый; легко уступает; слабохарактерный; безличный. Ум человека мог быть оценен таким образом: быстрый и изобретательный; находчивый; угловат и тяжеловат; неповоротлив; тупой. Восприимчивость к знаниям предполагалось оценить по следующей схеме: не знает, что знает; знает, что знает; знает, что не знает; не знает, что не знает; не хочет знать, что не знает (невежда). Статья об умении руководить работой и людьми допускала следующие варианты ответа: вождь; хороший руководитель; слабый руководитель; шляпа; люди управляют. Кроме перечисленного, данная характеристика предполагала статьи для оценки устойчивости партубеждений, интереса к марксизму, подхода к людям, критического отношения к самому себе, образа жизни, способности увязывать свою работу с другими задачами, способности планировать и систематизировать работу и т. д.»[76].

Сталин находил необходимым, как он выразился на XII съезде РКП(б), «каждого работника изучать по косточкам». Сосредоточив в своих руках информацию о партийных кадрах и полномочия по их распределению, Сталин сразу же приступает к активным действиям.

В 1922–1923 годах происходит массовая ротация партийных руководителей на местах. Так, за этот период в РСФСР по инициативе секретариата ЦК РКП(б) было снято 110 ответственных секретарей губкомов и обкомов, 99 заведующих организационным отделом губкомов-обкомов. Часть из них получила другие посты в партии, но более 50 % руководящей партийной работой в дальнейшем не занимались. Сняты были, конечно, и такие руководители, которые не справлялись с работой вследствие болезней или отсутствия способностей, замеченные в создании местных группировок и т. д. Однако одновременно постов лишались и критики политики ЦК, то есть участники «Рабочей оппозиции» и «Группы демократического централизма». Неслучайно в дальнейшем некоторые из снятых с должностей в этот период партийцев были участниками левой оппозиции, вновь назначенные же в основном оказались твердыми сторонниками большинства[77]. Затем, когда внутрипартийная борьба была в разгаре, руководители, выступившие на стороне оппозиции, как правило, сразу же снимались и часто перебрасывались в другие регионы, что не позволяло им «укорениться», развернуть пропаганду оппозиционных взглядов. Так, когда в январе 1924 года в ходе дискуссии большинство партийных ячеек Челябинского округа поддержали оппозицию и такое же решение принял пленум окружного комитета РКП(б), наряду с пропагандистским воздействием ЦК прибегнул и к организационным мерам. Из Челябинска были отозваны оппозиционные члены бюро окружкома, а также полностью изменен состав некоторых райкомов партии и окружкома РКСМ[78].

Одновременно в первый период пребывания Сталина на должности генерального секретаря были сменены и многие руководители губернских отделов ГПУ, что также во многом обеспечило лояльность Сталину советских спецслужб в ходе фракционной борьбы в партии[79].

Все эти действия нельзя назвать самоуправством Сталина – естественно, кадровая политика до отхода Ленина от работы контролировалась лидером большевиков и он в целом одобрял сталинские решения. Однако вскоре между Сталиным и Лениным возникают разногласия, способствовавшие сближению Троцкого с Лениным в конце 1922 – начале 1923 года.

Касались эти разногласия в первую очередь национального вопроса, признанным знатоком которого считался Сталин. Он выступил против Ленина по проблеме строительства Советского Союза, декларация об образовании которого была принята 30 декабря 1922 года. Сталин отстаивал не федерацию союзных республик, а вхождение республик в состав России (РСФСР) на правах автономии. То есть более централизованную структуру, которая сосредоточила бы в Москве практически все полномочия. При этом взгляды Ленина Сталин в письме членам Политбюро объявил «национальным либерализмом»[80]. В эти же месяцы вспыхнул конфликт между Сталиным, Орджоникидзе и Дзержинским, с одной стороны, и рядом руководителей Советской Грузии (Мдивани, Махарадзе, Окуджава) – с другой. Касались они, в первую очередь, статуса Грузинской ССР – ее руководители выступали против создания Закавказской Федерации, за включение Грузии в СССР напрямую и за широкие полномочия местных республиканских властей в ущерб союзному центру. Сталин и его сторонники в ответ обвинили оппонентов в «национал-уклонизме»[81].

Ленин выступил на стороне грузинских руководителей, жестко осудив Сталина, Орджоникидзе и Дзержинского за их поведение. В своей статье «К вопросу о национальностях или автономизации» лидер большевиков писал:

«Я уже писал в своих произведениях по национальному вопросу, что никуда не годится абстрактная постановка вопроса о национальностях вообще. Необходимо различать национализм нации угнетающей и национализм нации угнетенной. Национализм большой нации и национализм нации маленькой.

По отношению ко второму национализму мы, националы большой нации, почти всегда оказываемся виноватыми в бесконечном количестве насилия и даже больше того – незаметно для себя совершаем бесконечное количество насилий и оскорблений. Стоит только припомнить мои волжские воспоминания о том, как у нас третируются инородцы. Как поляка называют не иначе как “полячишка”, как татарина высмеивают не иначе как “князь”, как украинца не иначе как “хохол”, грузин и вообще кавказских инородцев – как “кавказский человек”.

Поэтому интернационализм со стороны угнетающей, или так называемой великой, нации (хотя великой только своими насилиями, великой только как держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства нации, но и в таком равенстве, которое сокращает со стороны нации угнетающей, нации большой то неравенство, которое складывается в жизни фактически. Кто не понял этого – тот решительно не понимает пролетарского отношения к национальному вопросу, тот остается, в сущности, на точке зрения мелкобуржуазной и поэтому не может не скатываться ежеминутно к буржуазной точке зрения. Что важно для пролетариата? Для пролетариата не только важно, но существенно необходимо обеспечение его максимумом доверия в пролетарской классовой борьбе. Что нужно для этого? Для этого нужно не только формальное равенство, для этого нужно возместить так или иначе своим обращением или своими уступками по отношению к инородцам то недоверие, ту подозрительность, те обиды, которые в историческом прошлом нанесла ему правящая великодержавная нация. Я думаю, что для большевика, для коммуниста разъяснять это дальше не приходится, и я думаю, что в данном случае по отношению к грузинской нации мы имеем типичный пример того, что сугубая осторожность, предупредительность и уступчивость требуется с нашей стороны истинно пролетарским отношением к делу.

Тот грузин, который пренебрежительно относится к этой стороне дела и обвиняет других в “социал-шовинизме” (тогда как он сам является настоящим не только “социал-шовинистом”, но и грубым великодержавным держимордой), тот грузин, в сущности, нарушает интересы пролетарской классовой солидарности, потому что ничто так не задерживает развития и упрочения пролетарской классовой солидарности, как национальная несправедливость, и ни к чему так не чутки обиженные нации, как к чувству равенства и к нарушению этого равенства своими товарищами пролетариями.

Вот почему в данном случае лучше пересолить в сторону уступчивости и мягкости к национальным меньшинствам, чем недосолить»[82].

Таким образом, Ленин весьма недвусмысленно, может быть, даже излишне жестко, заявил о недопустимости уступок какому бы то ни было русскому патриотизму, возрождению «имперщины» под красным флагом. Вопрос этот затем был весьма болезненным весь советский период истории – тенденция к великодержавному уклону сохранилась и с середины 30-х по ряду причин значительно усилилась[83], помогая националистам нерусских наций поддерживать миф о «большевиках как продолжателях русской имперской традиции», являющийся ныне одним из краеугольных камней антикоммунистической пропаганды буржуазных республик, появившихся на обломках СССР. Хотя политика Сталина в этом вопросе, при всех уступках патриотизму, продолжала в целом наследовать ленинскому курсу. Так, в государственном устройстве СССР продолжалось строительство национальных республик, число которых при Сталине достигло пятнадцати (а в период с 1940 по 1956 год – шестнадцати).

Так, в государственном устройстве СССР продолжалось строительство национальных республик, число которых при Сталине достигло пятнадцати (а в период с 1940 по 1956 год – шестнадцати).

Интересно, что последним документом, подписанным Лениным в марте 1923 года, накануне очередного инсульта, который окончательно лишил его работоспособности, является письмо с выражением сочувствия грузинским оппонентам Сталина[84].

В этот же период Ленин, по свидетельству Троцкого, прямо предложил ему блок для борьбы против Сталина и тех, кто его поддерживал[85]. Вне зависимости от того, был ли такой разговор в реальности, блок Ленина с Троцким в эти месяцы действительно наметился: кроме вышеописанного вопроса, солидарность Ленина с Троцким выразилась также по вопросам о придании законодательных функций Госплану, о реорганизации Рабкрина в связи с неудовлетворительностью его работы[86]. По обоим этим вопросам Ленин ранее оппонировал Троцкому, в частности, в вышеупомянутом «Ответе на замечания, касающиеся работы замов».

Видимо, блок должен был стать аналогом «антитроцкистского» блока периода «дискуссии о профсоюзах». Конечно, не надо преувеличивать значение всех этих событий, которое нынешние троцкисты порой трактуют как полный разрыв Ленина со Сталиным и назначение Троцкого своим преемником. Ситуация показывает, что Ленин весьма взвешенно относился к своим ближайшим соратникам, видя как их достоинства, так и недостатки, и не считал кого-то способным стать вождем единолично. Именно это отношение выразилось в «Письме к съезду», документе, часто называемом «Завещанием Ленина». Приведем широко известный отрывок из данного документа:

«Я думаю, что основным в вопросе устойчивости с этой точки зрения являются такие члены ЦК, как Сталин и Троцкий. Отношения между ними, по-моему, составляют большую половину опасности того раскола, который мог бы быть избегнут и избежанию которого, по моему мнению, должно служить, между прочим, увеличение числа членов ЦК до 50, до 100 человек.

Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела.

Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу, и если наша партия не примет мер к тому, чтобы этому помешать, то раскол может наступить неожиданно.

Я не буду дальше характеризовать других членов ЦК по их личным качествам. Напомню лишь, что октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, не являлся случайностью, но что он также мало может быть ставим им в вину лично, как небольшевизм Троцкому»[87].

То есть Ленин однозначно выделил Сталина и Троцкого как двух основных руководителей партии после него самого, дав им обоим противоречивые характеристики и особенно подчеркнув, что необходимо создать механизм, который обеспечил бы слаженную совместную работу всех лидеров партии. Примечательно и замечание Ленина по поводу того, что Троцкому нельзя теперь ставить в вину небольшевистское прошлое – отбрасывание этого указания сыграло важную роль в борьбе сталинцев против Троцкого.

В добавлении к письму прозвучало знаменитое указание Ленина относительно Сталина: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д.»[88]. Необходимо отметить, что если бы Ленин, как уверяют многие троцкисты, действительно считал Сталина угрозой для партии, то он, без сомнения, так и написал бы, прямо указав немедленно лишить Сталина занимаемого поста, и назвал бы того, кто должен занять место Сталина. Формулировка же Ленина весьма осторожна и свидетельствует о том, что, имея к Сталину претензии, вождь большевиков не видел ему адекватной замены.

Впрочем, все написанное Лениным в данном письме не возымело никакого эффекта. Уже в последние месяцы его жизни, в условиях неучастия Ленина в работе партии, начинается борьба между руководителями РКП(б), приведшая в конечном итоге к гибели почти всех упомянутых в «Завещании», кроме победителя – И.В. Сталина. Справедливости ради, политика «криминализации» любой критики руководства была начата будущим оппозиционером Г. Зиновьевым, объявившим на XII съезде РКП(б) в 1923 году, что таковая критика, в том числе слева, в любом случае объективно является меньшевистской[89].

Тогда же, в период болезни Ленина, в борьбе против ультралевых впервые начали систематически применяться репрессии – арестовывались члены «Рабочей группы» и «Рабочей правды», призывавшие советских рабочих к забастовкам[90]. Ранее фракционерам, если они ограничивались только действиями в рамках партии, грозило максимум исключение из нее. Репрессировались лишь группы, подобные РКСП, прямо противопоставлявшие себя РКП(б), и таких эпизодов было совсем немного. Разгром же ультралевых в 1923 году позже стал прецедентом, на который ссылалось сталинское большинство партии, начавшее репрессии против сторонников «Объединенной оппозиции», когда любая критика политики руководства в рамках партийной программы де-факто стала считаться не просто «оппортунизмом», но и преступлением. В октябре 1927 года, на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), Сталин вспомнил о «леваках» именно с целью обосновать преследования оппозиционеров:

«Говорят об арестах исключенных из партии дезорганизаторов, ведущих антисоветскую работу. Да, мы их арестовываем и будем арестовывать, если они не перестанут подкапываться под партию и Советскую власть. (Голоса: “Правильно! Правильно!”)

Говорят, что история нашей партии не знает таких примеров. Это неправда. А группа Мясникова? А группа “Рабочей правды”? Кому не известно, что члены этих групп арестовывались при прямой поддержке со стороны Зиновьева, Троцкого и Каменева? Почему можно было арестовывать исключенных из партии дезорганизаторов года три-четыре тому назад, а теперь нельзя этого делать, когда некоторые бывшие члены троцкистской оппозиции доходят до прямой смычки с контрреволюционерами?»[91]

Прежний относительно демократический курс Ленина на недопустимость репрессий против инакомыслящих партийцев[92] не удержался с отходом Ленина от работы и в силу объективной ситуации в стране и партии. Историк Б. Колоницкий в своей статье «Красные против красных» пишет:

«…удивительная способность Красной армии заключать военно-политические союзы и инкорпорировать – хотя бы на время – части и соединения былых противников становилась важным источником силы красных.

Правда, это же обстоятельство очень существенно повлияло на формирование советского политического сознания. Гражданская война показала, что сегодняшний союзник может оказаться завтра врагом, восхваляемый пропагандой красный герой легко превращается в противника. Советские активисты, обличающие влияние “буржуазии”, могут под красным флагом поднять мятеж против новой государственности: революционная символика и риторика, получившие в новой России официальный статус, легко могли быть использованы для политической мобилизации при организации протестных акций»[93].

Это, на наш взгляд, важное замечание относительно понимания дальнейших событий. После вынужденной расправы с бывшими союзниками (левыми эсерами, анархистами-махновцами) и однопартийцами (меньшевиками) у большей части членов РКП(б) не было никакого «барьера» против ожесточенной борьбы и с соратниками по нынешней партии, вплоть до их физической ликвидации. Всю внепартийную оппозицию, даже левую, в условиях НЭПа и угрозы новой интервенции РКП(б) вынуждена была ликвидировать. Новый виток противоречий внутри страны вызвал раскол уже в самой большевистской партии.

В итоге Российская социалистическая революция повторила судьбу Французской буржуазной революции: после разгрома белогвардейцев на полях сражений, в условиях отсутствия вооруженной поддержки извне (в данном случае – со стороны европейского пролетариата) и сохранения опасности внешней и внутренней контрреволюции среди большевиков началось размежевание по поводу дальнейшего развития Советской республики, за считаные годы перешедшее в стадию репрессий против проигравших соратников, а потом и их уничтожения.

Первый этап борьбы

Период внутрипартийной борьбы в РКП(б) вокруг путей дальнейшего развития СССР после смерти Ленина занял шесть лет, с осени 1923-го по осень 1929 года. Его можно разделить на следующие этапы.

1. Противостояние Троцкого и его сторонников, с одной стороны, и большинства Политбюро – с другой, во главе со Сталиным, Зиновьевым и Каменевым («триумвиратом») – осень 1923 – начало 1925 года.

2. Столкновение «новой оппозиции» (Зиновьев, Каменев) со сторонниками Сталина и сторонниками Бухарина, находившимися в блоке, при нейтралитете группы Троцкого – весна 1925 – начало 1926 года.

3. Кульминация внутрипартийной борьбы – левая оппозиция (Троцкий, Зиновьев, Каменев) против относительно правого сталинско-бухаринского блока – весна 1926 – конец 1927 года.

4. Разворот сталинской группы влево и разгром правого уклона (Бухарин, Рыков, Томский) – начало 1928 – осень 1929 года.

Начало борьбе было положено в октябре 1923 года, когда Троцкий, а также группа видных большевиков («Письмо 46-ти») подвергли критике ряд негативных моментов в политике руководства партии. Критика касалась как экономического положения в стране («ножниц цен» и других проблем новой экономической политики), так и вопроса о внутрипартийной демократии (вставшего в связи с монополизацией власти в отсутствие Ленина фракцией Сталина – Зиновьева – Каменева и их сторонников). В частности, в «Заявлении 46-ти» указывалось:

«Хозяйственный кризис в Советской России и кризис фракционной диктатуры в партии, в случае если бы создавшееся положение не было в ближайшем будущем радикально изменено, нанесут тяжелые удары рабочей диктатуре в России и российской коммунистической партии. С таким грузом на плечах диктатура пролетариата в России и гегемон ее – РКП не могут не войти в полосу надвигающихся новых мировых потрясений иначе, чем с перспективой неудач по всему фронту пролетарской борьбы. Разумеется, было бы на первый взгляд самым простым решить вопрос в том смысле, что сейчас ввиду всей обстановки нет и не может быть места для постановки вопроса об изменении партийного курса, постановки в порядок дня новых и сложных задач и пр. и пр. Но совершенно очевидно, что такая точка зрения была бы позицией казенного закрывания глаз на действительное положение, так как вся опасность в том и состоит, что действительного идейного и действенного единства – перед лицом исключительно сложной внутренней и внешней обстановки – нет. В партии ведется борьба тем более ожесточенная, чем более глухо и тайно она идет. Если мы ставим перед ЦК этот вопрос, то именно для того, чтобы дать скорейший и наименее болезненный выход раздирающим партию противоречиям и немедленно поставить партию на здоровую основу. Реальное единство в суждениях и действиях необходимы. Надвигающиеся испытания требуют единодушного, братского, совершенно сознательного, исключительно активного, исключительно сплоченного действия всех членов нашей партии. Фракционный режим должен быть устранен, и это должны сделать в первую очередь его насадители: он должен быть заменен режимом товарищеского единства и внутрипартийной демократии.

Дабы реализовать все вышеизложенное и принять необходимые меры к выходу из хозяйственного, политического и партийного кризиса, мы предлагаем ЦК как первый и неотложный шаг созвать совещание членов ЦК с наиболее видными и активными работниками, с тем чтобы список приглашенных включил в себя ряд товарищей, имеющих взгляды на положение, отличные от взглядов большинства ЦК»[94].

Следует отметить, что оппозиция не имела каких-то единых рецептов излечения названных ею болезней. Симптоматично, что некоторые из подписавших заявление вскоре отошли от оппозиции и стали сторонниками Сталина (Бубнов, Осинский). Однако выступление оппозиции явилось началом дискуссии по фундаментальным вопросам развития СССР.

Критика Троцкого и его сторонников во многом повторяла претензии ультралевых, хотя, естественно, не скатывалась в анархизм и буржуазную демократию в духе Мясникова. Неслучайно среди подписантов были и участники «Группы демократического централизма». Впрочем, впоследствии Троцкий разошелся с децистами и продолжал критику в их адрес (прежде всего за утверждение об уже состоявшемся буржуазном перерождении Советской власти) даже после разгрома всех оппозиционных группировок[95].

Наличие кризисных явлений в партии в этот период еще до начала дискуссии признал и такой сторонник большинства, как глава ОГПУ Феликс Дзержинский, заявивший на пленуме ЦК РКП(б) в сентябре 1923 года: «Мы видим, что основная причина, вызывающая недовольство рабочих, находящее известное выражение и выраженное именно оппозиционно по отношению к Советскому государству, – это оторванность наша от низовых ячеек и низовых ячеек от масс»[96].

В ходе возникшей полемики, которая велась в том числе на страницах советской прессы, Троцкий написал свою знаменитую работу «Новый курс». Добросовестное изучение этой работы показывает, что ряд изъянов системы диктатуры пролетариата в СССР, которые просуществовали затем вплоть до его гибели, Троцкий подметил очень точно. В частности, это касается вышеупомянутого вопроса о фракциях, ведь злоупотребление партийного руководства обвинением во «фракционности» было уже налицо. Троцкий писал:

«Резолюция ЦК прямо говорит, что бюрократический режим в партии является одним из источников фракционных группировок. Вряд ли эта истина нуждается сейчас в доказательствах. Старый курс был очень далек от “развернутой” демократии, и однако же он нимало не уберег партию не только от нелегальных фракционных образований, но и от того взрыва дискуссии, который сам по себе – смешно было бы закрывать на это глаза! – чреват образованием временных или длительных группировок. Для предотвращения этого требуется, чтобы руководящие партийные органы прислушивались к голосу широких партийных масс, не считали всякую критику проявлением фракционности и не толкали этим добросовестных и дисциплинированных партийцев на путь замкнутости и фракционности»[97].

Вся история РКП(б) – ВКП(б) – КПСС в дальнейшем показала, что насильственно организованное показное единомыслие не ведет к реальному единству партии. Борьба группировок попросту загоняется под ковер, становится чисто аппаратной, скрытой от взглядов широких масс. Такой была впоследствии борьба в руководстве партии в последние годы жизни Сталина (между группами Маленкова, Берии, Жданова и т. д.), вырвавшаяся наружу после его смерти. То же самое происходило и в дальнейшем, причем рядовые члены партии и беспартийные были все более отчуждены от «большой политики», для них существовали лишь пропагандистские декларации про «монолитное единство». Например, в 1964 году они были уверены, что Хрущев снят с должности по состоянию здоровья[98]. Таким образом, Троцкий и его сторонники предприняли попытку избежать подобной перспективы, правда, альтернатива формулировалась в самом общем виде и вряд ли имела шансы на победу.

Также ценным является верное замечание Троцкого относительно неизбежности разногласий в партии по поводу вновь возникающих вопросов, несостоятельности причисления к «фракции» любой группы, несогласной с большинством по тем или иным моментам:

«Самую мысль, однако, что разногласия в партии, а тем более группировки, означают борьбу разных классовых влияний, не нужно понимать слишком упрощенно и грубо. По вопросу, скажем, о том, нужно ли было прощупать Польшу штыком в 1920 г., у нас были эпизодические разногласия. Одни были за более смелую политику, другие за более осторожную. Были ли тут разные классовые тенденции? Вряд ли кто-нибудь рискнет это утверждать. Тут были разногласия в оценке обстановки, сил, средств. Но основной критерий оценки был одинаков у обеих сторон. Партия может нередко разрешать одну и ту же задачу разными путями. И разногласия возникают насчет того, какой из этих путей будет лучше, короче, экономнее. Такого рода разногласия могут, в зависимости от характера вопроса, захватить широкие круги партии, но это вовсе не будет непременно означать, что тут идет борьба двух классовых тенденций. Можно не сомневаться, что у нас это еще случится не раз, а десятки раз впереди, ибо путь перед нами трудный, и не только политические задачи, но и, скажем, организационно-хозяйственные вопросы социалистического строительства будут создавать разногласия и временные группировки мнений»[99].

То есть наличие разногласий, даже острых дискуссий, вовсе не означает того, что налицо столкновения разных классовых тенденций: пролетарской и мелкобуржуазной. Вполне возможны и внутриклассовые разногласия, отражающие разные подходы к решению проблем строительства коммунизма, и решить вопрос о верности одного из этих подходов можно только на практике и далеко не сразу.

Разногласия левой оппозиции с большинством ЦК и были именно такой борьбой внутри одного класса. Ни одна из сторон в этой борьбе, вопреки утверждениям пропаганды обоих лагерей, не представляла собой «мелкобуржуазного уклона». Это были разные подходы к вопросам укрепления власти рабочего класса в СССР и мировой социалистической революции. Об этом свидетельствует и то, что в ходе полемики Сталин и его сторонники нередко заимствовали идеи и лозунги оппозиции.

Это проявилось уже в ходе первой дискуссии: многие претензии оппозиции признавались справедливыми, что находило выражение в партийных решениях, в частности, в резолюции XIII конференции РКП(б), прошедшей в январе 1924 года, говорилось: «Отрицательные явления последних месяцев как в жизни рабочего класса в целом, так и внутри партии, делают обязательным тот вывод, что интересы партии требуют серьезного изменения партийного курса в смысле действительного и систематического проведения принципов рабочей демократии… Рабочая демократия означает свободу открытого обсуждения всеми членами партии важнейших вопросов партийной жизни, свободу дискуссии по ним, а также выборность руководящих должностных лиц и коллегий снизу доверху»[100].

Однако одновременно «триумвират» резко нападал на оппозицию, обвиняя ее во фракционной деятельности, нарушении единства партии и снятии с себя ответственности за критикуемые негативные моменты в жизни партии и страны. Сталин писал тогда:

«Исходя из постановления октябрьского пленума ЦК, одобрившего курс на внутрипартийную демократию, Политбюро ЦК и Президиум ЦКК выработали известную резолюцию, наметившую условия проведения внутрипартийной демократии. Этим актом был создан поворот в ходе дискуссии. Теперь уже нельзя было ограничиться критикой вообще. Конкретный план, представленный ЦК и ЦКК, требовал от оппозиции либо принятия этого плана, либо предъявления другого, параллельного, столь же конкретного плана проведения внутрипартийной демократии. И тут-то оказалось, что оппозиция не в силах противопоставить плану ЦК свой собственный план, могущий удовлетворить требованиям партийных организаций…

Как думает лечить Сапронов недочеты нашей внутрипартийной жизни? Его лекарство такое же простое, как и диагноз. “Пересмотреть наш офицерский состав”, снять с постов нынешних работников – таково средство Сапронова. В этом он видит основную гарантию проведения внутрипартийной демократии. Я далек от того, чтобы отрицать значение перевыборов под углом зрения демократизма в деле улучшения нашей внутрипартийной жизни. Но видеть в этом основную гарантию – значит не понимать ни внутрипартийной жизни, ни ее недочетов. В рядах оппозиции имеются такие, как Белобородов, “демократизм” которого до сих пор остался в памяти у ростовских рабочих; Розенгольц, от “демократизма” которого не поздоровилось нашим водникам и железнодорожникам; Пятаков, от “демократизма” которого не кричал, а выл весь Донбасс; Альский, “демократизм” которого всем известен; Бык, от “демократизма” которого до сих пор воет Хорезм. Думает ли Сапронов, что если нынешних “партийных педантов” сменят поименованные выше “уважаемые товарищи”, демократия внутри партии восторжествует? Да будет мне позволено несколько усомниться в этом.

Видимо, существуют два рода демократизма: демократизм партийных масс, рвущихся к самодеятельности и к активному участию в деле партийного руководства, и “демократизм” недовольных партийных вельмож, видящих существо демократизма в смене одних лиц другими»[101].

То есть правящее большинство вовсе не отрицало основных положений платформы оппозиции, касавшихся накопившихся проблем. Оппозиция выставлялась в качестве людей, которые сами немало поспособствовали возникновению этих проблем, а теперь решили вместо работы по их исправлению заняться критиканством и борьбой за высокие посты. И основания для этого были – Троцкий, как и ряд его вышеупомянутых Сталиным соратников, имел репутацию весьма жесткого руководителя, не лучшим образом проявившего себя в ходе «дискуссии о профсоюзах» (в одном из выступлений периода первой дискуссии Сталин даже назвал Троцкого «патриархом бюрократов»)[102]. Неудивительно, что даже те партийцы и рабочие, кто ратовал за демократизацию, зачастую склонны были видеть тех, кто способен изменить ситуацию, отнюдь не в Троцком, а в его оппонентах, благо последние тоже ратовали за демократию. Как выразился в ходе дискуссии Бухарин, припоминая Троцкому былые авторитарные замашки, «тов. Троцкий весьма ошибается, надевая на себя белоснежные ризы демократии»[103].

Противоречивой была и программа оппозиции в экономических вопросах. В частности, видный участник оппозиции экономист Евгений Преображенский, ставя вопрос о преодолении главного препятствия для строительства социализма в условиях советской нэповской экономики – отставания в развитии индустрии по сравнению с сельским хозяйством, сформулировал в эти годы «теорию первоначального социалистического накопления». Он писал, что «чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства …тем больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на отчуждение части прибавочного продукта досоциалистических форм хозяйства». Преображенский при этом подчеркивал, что неиспользование потенциала крестьянского хозяйства в период первоначального социалистического накопления является «реакционной мелкобуржуазной утопией»[104].

Подобные положения на тот момент были весьма опасны с точки зрения той хрупкой стабильности в отношениях между диктатурой пролетариата и мелкобуржуазными элементами, прежде всего на селе, установившейся в рамках НЭПа. Преображенский в ходе полемики вынужден был впоследствии пояснять свою мысль, доказывая, что вовсе не имел в виду разрыв союза между рабочими и крестьянами[105]. Однако дальнейшее развитие СССР показало необходимость жесткого и быстрого свертывания НЭПа, которое и было произведено в период «Великого перелома», сопровождаясь изыманием ресурсов из коллективизируемой деревни. Хотя, вопреки распространенному стереотипу, деревня так и не стала основным «донором» для форсированной индустриализации, что видно хотя бы из бюджетной статистики конца 1920-х – начала 1930-х годов[106].

Таким образом, правота левой оппозиции в этом вопросе частично подтвердилась задним числом. Неслучайно некоторые известные представители «экономического блока» оппозиции впоследствии, после отхода от нее, заняли видное положение в органах советского правительства периода индустриализации, в частности, Георгий Пятаков в 1934–1936 годы являлся первым заместителем народного комиссара тяжелой промышленности (а это был важнейший наркомат в СССР данного периода).

Симптоматично и то, что главными оппонентами левой оппозиции по экономическим вопросам уже в эти годы были будущие «правые уклонисты» Бухарин и Рыков. Последние выступали против «переоценки» оппозицией плановых возможностей советской экономики, указывая на то, что необходимость сохранения смычки с крестьянством, представляющим собой совокупность миллионов частных хозяйств, предполагает ограниченное влияние плана и большую роль косвенного регулирования экономики: «И если оппозиция говорила: план, план, еще раз план и еще раз госплан, то большинство партии утверждало: основа – в неправильной политике цен и в отсутствии твердой валюты; сюда смотри, здесь чини, исправляй и улучшай таким образом смычку. Это и будет реальным продвижением к плану»[107]. На V Конгрессе Коминтерна Рыков вообще свел причины диспропорции между сельским хозяйством и индустрией к наследию старого режима: «В этой диспропорции виновато не отсутствие планового начала у нас, а отсутствие его у капиталистического общества, от которого мы получили наследство… Это несоответствие дано в том соотношении крестьянского и рабочего класса, сельского хозяйства и промышленности, которое мы получили в наследие от дооктябрьской России, которое сложилось исторически веками»[108].Основные эксперты по экономике со стороны большинства, таким образом, явно переоценивали стихийные моменты в экономическом развитии СССР и устойчивость НЭПа, что и привело их в правый лагерь, отражавший объективно мелкобуржуазные позиции.

Ратуя за укрепление плановых начал в советской экономике, левая оппозиция одновременно выступала против ее замкнутости, за активное использование рыночных механизмов (в том числе привлечение иностранного частного капитала), а также, наряду с другими оппозиционерами, за так называемую товарную интервенцию – массовый импорт иностранных товаров[109]. Исходя из перспективы близкой мировой революции, Троцкий и его соратники скептически относились к планам изолированного экономического развития СССР, которое на деле вскоре оказалось насущной необходимостью.

Здесь левая оппозиция, впрочем, также совпадала по взглядам с некоторыми сторонниками большинства. Это касалось и «товарной интервенции»: «В статье, опубликованной в газете “Правда” от 20 октября 1923 года, Ларин выступил с предложением разрешить синдикатам импортировать товары из-за границы… Ларин предполагал, что прибыль, полученная от продажи дешевого иностранного импорта, пойдет на субсидирование снижения цен на российские товары, производимые синдикатами… Сторонники Троцкого прекрасно осознавали, что в свете происходящего кризиса цен его (Троцкого. – В.С.) призывы к закупке машинного оборудования выглядят по меньшей мере неуместными, поэтому в концепции интервенции товаров они увидели возможность примирить интересы сельского хозяйства и промышленности»[110].

Однако затем эта идея была осуждена партийным большинством, отказался от нее и сам Ларин[111]. Некоторая противоречивость предложений оппозиции – укрепление плановых начал с одновременным импортом товаров – позволила большинству руководства утверждать, что «в вопросах экономики оппозиция проявила наибольшее банкротство, не сумев абсолютно ничем подкрепить свои обвинения против ЦК партии и не попытавшись даже противопоставить политике партии сколько-нибудь систематические предложения по вопросам хозяйства. <…> Одна часть оппозиции отдает обильную дань “левой” фразе против нэпа вообще… Другая, гораздо более влиятельная часть оппозиции, напротив, упрекает ЦК в том, что он недостаточно идет навстречу частному капиталу, делает недостаточно уступок империалистским державам и т. д.»[112].

Уже в ходе этой первой дискуссии выявилась слабость позиций Троцкого среди рабочих и тем более крестьянских масс – существенную поддержку оппозиция получила в основном среди учащейся молодежи, «красного студенчества», а также военных. Так, в Москве за резолюции оппозиции на партсобраниях проголосовало 30 вузовских партийных ячеек, а за резолюции ЦК – 24. В то же время среди военных ячеек соответственно 26 и 39, а среди промышленных рабочих – 50 и 141[113].

Как и «Новый курс», оппозиционные резолюции порой содержали протест против некоторых в то время только зарождавшихся печальных «родимых пятен» советской действительности, присущих ей на протяжении всех последующих почти 70 лет. Например, в резолюции ячейки штабов политического управления, частей особого назначения и управления военных сообщений Московского военного округа, принятой 14 декабря 1923 года, предлагалось: «Прекратить в дальнейшем переименование чего бы то ни было (городов, улиц, казарм и т. д.) именами живых партийных работников… прекратить посылку трафаретных приветствий на каждом собрании или конференции… прекратить многочисленные юбилеи, выродившиеся в чуждые пролетарской партии казенные торжества и к тому же влекущие за собой громадный расход народных средств, оставив только наиболее важные революционные и партийные»[114].

Другие оппозиционеры уделяли особое внимание буржуазному разложению советских людей, в том числе и руководителей: «Ошибки при проведении НЭП создали фантастические накладные расходы, бесхозяйственность и казнокрадство выросли до невероятных размеров, как это видно из судебных процессов, излишества части ответственных работников дошли до крайности, в рабочих кварталах появились пивные и всякого рода кабачки, парализующие политическую, профессиональную и культурную работу… По вопросу заработной платы допущено резкое различие ставок между Госорганами и Хозорганами, что разлагающе действует на партийную рабочую массу»[115], – заявляли оппозиционеры из партийной ячейки отдела юстиции Пермского окружного суда.

Оппозиция ратовала за «орабочение» партии, повышение процента рабочих в ее рядах, однако массовый прием в РКП(б) рабочих после смерти Ленина («Ленинский призыв») как раз значительно ослабил силы оппозиции, что впоследствии неоднократно признавал Троцкий:

«Не нужно ни на минуту забывать, что подавляющее большинство нынешней миллионной партии имеет смутное понятие о том, чем была партия в первый период революции, не говоря уже о дореволюционном подполье. Достаточно сказать, что 75–80 проц. членов партии вступили в нее лишь после 1923 г. Число членов партии с дореволюционным стажем ниже 1 проц. Начиная с 1923 г. партия искусственно растворялась в полусырой массе, призванной играть роль послушного материала в руках профессионалов аппарата. Это разводнение революционного ядра партии явилось необходимой предпосылкой аппаратных побед над “троцкизмом”»[116].

Именно массовый слой новых партийцев, в силу низкого образования и молодого возраста имевших весьма смутное представление о внутренних делах дореволюционной РСДРП, а часто и о РКП(б) периода Гражданской войны, был восприимчив, в частности, к «упрощению» истории партии, появлению новых ее интерпретаций, обличению любого оппозиционного выступления как нарушения единства партии.

Первая дискуссия завершилась неоднозначно: и партийная конференция в январе 1924 года, и XIII съезд партии в мае провозгласили курс на развитие внутрипартийной демократии, одновременно заклеймив оппозицию за фракционность, «попытки противопоставить молодежь ленинскому партийному ядру» (здесь была вырвана из контекста известная фраза Троцкого из «Нового курса» про молодежь как барометр партии), недооценку крестьянства (в связи с идеями Преображенского и политическим прошлым Троцкого). Фракционность оппозиции дала основание обвинять ее в мелкобуржуазном уклоне, хотя на самом деле левая оппозиция критиковала большинство за излишние уступки мелкой буржуазии.

А что касается фракционности, то в августе 1924 года в ходе пленума ЦК правящее большинство само создало свой фракционный центр, так называемую семерку, решавшую все основные вопросы кулуарно, лишь формально затем вынося их на официальные заседания Политбюро с участием Троцкого. Сомнения в правомерности такого шага были и у некоторых членов «семерки», например, Калинин писал Сталину: «Мне могут возразить, что напрасно бью тревогу, что ни о каком создании фракции речь нейдет, а просто избрана семерка для согласования по наиболее одиозным вопросам… Но насколько у меня создалось впечатление, тенденция совещания, в особенности она проявилась у т. Сталина, именно упереться в дальнейшей работе на согласованной фракционной линии»[117].

Источником фракционной деятельности были, таким образом, обе стороны конфликта, ведь в его основе лежали разногласия по фундаментальным вопросам жизни партии и страны, пусть официально эти разногласия и скрывались под пропагандистской маской «ленинского единства». И как обычно и бывает в таких случаях, с уставом партии никто не считался.

То же самое происходило и в низах. Так, когда в январе 1924 года хамовническую районную партийную организацию в Москве ненадолго возглавили представители оппозиции, сторонники большинства ЦК в районе, по выражению А. Резника, «превратились в своеобразную антиоппозиционную оппозицию», не останавливаясь и перед нарушением партийной дисциплины. Один из сторонников ЦК заявил, «что если Бюро будет продолжать такую же [фракционную] работу, то ячейка Электро-механического завода не будет подчиняться райкому», причем «часть аудитории ответила аплодисментами»[118].

Таким образом, пресловутая «беспринципность» Троцкого, о которой распространяется каждый уважающий себя сталинистский публицист, в ходе борьбы внутри партии была не большей, чем «беспринципность» Сталина. Оба они заключали союзы со своими прошлыми или будущими оппонентами, по-разному характеризуя их в разных ситуациях. Троцкий вступил в блок с децистами, а позже – с Зиновьевым и Каменевым, в то время как Сталин точно так же поддерживал последних двух в период «триумвирата» и «семерки», а затем вступил в союз с бухаринцами.

«Литературная дискуссия» – начало пересмотра истории

Отдельного разбора заслуживает борьба вокруг вопросов истории партии и роли в этой истории ее руководителей, противостоявших друг другу в 1920-е годы. Здесь Троцкий сполна испил чашу поражения, и необъективная, основанная на передергиваниях, а то и прямых вымыслах картина революционного пути Троцкого сохраняется в «сталинистской» литературе до сих пор.

Уже в выступлениях против Троцкого периода первой дискуссии звучали напоминания о его небольшевистском прошлом[119]. Обострение же борьбы вокруг исторических вопросов спровоцировал он сам, выступив осенью 1924 года со статьей «Уроки Октября»[120]. Она тут же подверглась массированным нападкам по следующим причинам.

1. Троцкий подробно обрисовал неблаговидную роль Зиновьева, Каменева и ряда других видных партийных деятелей, ныне являвшихся его оппонентами, в событиях 1917 года, назвав их правым крылом партии в контексте тогдашних разногласий. Особенно это касалось их выступления против организации партией большевиков вооруженного восстания в октябре 1917 года. Это противоречило уже складывавшейся догме о «единстве ленинской партии», о «невозможности существования в ней каких-либо особых крыльев».

2. Троцкий сделал акцент на идейном перевооружении большевистской партии весной 1917 года, прежде всего – на отказе от лозунга «демократической диктатуры пролетариата и крестьянства». Это стало поводом для надуманных обвинений в «рассечении истории партии на две части», «попытках заменить ленинизм троцкизмом», хотя высказывание Ленина, приведенное нами выше, про «архив старых большевиков», было известно оппонентам Троцкого не хуже, чем ему.

3. Троцкий рассказал о письмах Ленина, находившегося на нелегальном положении, в ЦК большевиков по поводу организации восстания, написанных в сентябре – начале октября 1917 года и содержавших в том числе ошибочные суждения о возможности начать восстание в Москве, где победа, как считал Ленин, была обеспечена[121]. На деле, как известно, в Москве, в отличие от Петрограда, большевики взяли власть лишь после недели боев с войсками Временного правительства. Это противоречило начавшейся в 1924 году «канонизации Ленина», якобы никогда не допускавшего ошибок. «Ленин не был автоматом непогрешимых решений. Он был “только” гениальным человеком, и ничто человеческое не было ему чуждо, в том числе и свойство ошибаться. Ленин говорил об отношении эпигонов к великим революционерам: “После их смерти делаются попытки превратить их в безвредные иконы, так сказать, канонизировать их, предоставить известную славу их имени”… чтобы тем безопаснее изменять им на деле. Эпигоны требуют признания непогрешимости Ленина, чтобы тем легче распространить этот догмат на себя», – справедливо писал Троцкий впоследствии[122]. Также описание этого малоизвестного тогда эпизода событий осени 1917 года послужило поводом для надуманного обвинения в адрес Троцкого в том, что он якобы изображает Ленина «бланкистом». Хотя речь шла лишь о том, что в сентябре 1917 года, когда Ленин предлагал вооруженное выступление[123], оно было еще преждевременным и, по выражению Троцкого, «могло до известной степени застигнуть врасплох не только врага, но и часть рабочих и гарнизона, вызвать в их рядах недоумение и тем ослабить наш натиск»[124]. Поэтому план Ленина был отвергнут Центральным комитетом.

После «Уроков Октября» последовал целый вал выступлений против Троцкого, названный «литературной дискуссией», хотя дискуссии не было, было «избиение» Троцкого и фабрикация антитроцкистских мифов. Ярким примером такого рода выступлений является работа Сталина «Троцкизм или ленинизм?»[125]. В ней Сталин искусственно соединяет дореволюционные разногласия Троцкого с большевиками с расхождениями между Троцким и большинством руководства, выявившимися в 1923–1924 годах. Рассмотрим те положения статьи, в которых Сталин допускает отход от истины ради того, чтобы дискредитировать Троцкого.

Сталин прямо берет под защиту Зиновьева и Каменева, объявляя их поведение в Октябре незначительной ошибкой: «Чем объяснить, что партия обошлась без раскола? Объясняется это тем, что, несмотря на разногласия, мы имели в лице этих товарищей старых большевиков, стоящих на общей почве большевизма. В чем состояла эта общая почва? В единстве взглядов на основные вопросы: о характере русской революции, о движущих силах революции, о роли крестьянства, об основах партийного руководства и т. д. Без такой общей почвы раскол был бы неминуем. Раскола не было, а разногласия длились всего несколько дней, потому и только потому, что мы имели в лице Каменева и Зиновьева ленинцев, большевиков». Это не помешает Сталину впоследствии, когда они станут его противниками, все время припоминать им события 1917 года[126].

Здесь же Сталин объявил, что Октябрьским восстанием якобы руководил созданный в середине октября «практический центр по организационному руководству восстанием», куда не входил Троцкий. На самом деле, согласно протоколу заседания ЦК партии большевиков от 16 (29) октября 1917 года, этот центр, во-первых, входил в состав Военно-революционного комитета при Петроградском совете[127] (Советом руководил Троцкий), во-вторых, нет никаких документов о реальной деятельности данного центра.

Таким образом, руководство «практического центра» Октябрьским восстанием было выдумкой с целью принизить роль Троцкого в революции. Сталин противоречил здесь собственному же высказыванию о Троцком, сделанному в первую годовщину Октября.

Говоря о ситуации весны 1917 года, Сталин утверждает: «Чем объяснить в таком случае, что Ленин счел нужным отмежеваться от Троцкого на другой же день после своего приезда из-за границы? Кому не известны неоднократные заявления Ленина о том, что лозунг Троцкого: “без царя, а правительство рабочее”, является попыткой “перепрыгнуть через не изжившее себя крестьянское движение”, что этот лозунг означает “игру в захват власти рабочим правительством”?». При этом Сталин не принимает во внимание, что отмежевание касалось дореволюционных позиций Троцкого. К публикациям же Троцкого послереволюционного периода Ленин не имел претензий (если бы они были, то Ленин, без сомнения, подверг бы Троцкого критике в своих трудах весны 1917 года). Кстати сказать, к лозунгу «без царя, а правительство рабочее» Троцкий не имел никакого отношения. В работе «Перманентная революция», написанной в 1928 году, Троцкий разъясняет: «Прокламацию под заглавием “Без царя, а правительство рабочее” написал и издал за границей летом 1905 года Парвус. Я в это время давно уже жил нелегально в Петербурге и никакого отношения к этому листку ни делом, ни помышлением не имел. Узнал я о нем гораздо позже из полемических статей»[128].

Затем Сталин переходит к описанию «трех особенностей троцкизма», цитируя обнародованные именно тогда дореволюционные антиленинские высказывания Троцкого. Первая «особенность» только и сводится к цитатам про изжитые к 1917 году разногласия (при этом формулировка, что перманентная революция – это «революция без учета маломощного крестьянства как революционной силы» есть крайнее окарикатуривание реальных дореволюционных взглядов Троцкого). Вторая затрагивает ошибочные действия Троцкого по созданию «Августовского блока» в 1912 году, на основании этого примера Сталин объявляет, что «троцкизм есть недоверие к большевистской партийности, к ее монолитности, к ее враждебности к оппортунистическим элементам». Весьма смелое заявление, если учитывать, что в этой же статье Сталин берет под защиту правый оппортунизм Зиновьева и Каменева в ситуации 1917 года. Наконец, третья «особенность» – «троцкизм есть недоверие к лидерам большевизма, попытка к их дискредитированию, к их развенчиванию». Тут и говорить не о чем – большего «троцкиста», чем Сталин, в таком случае найти невозможно, правда, в 1924 году основная его деятельность по дискредитации и развенчиванию лидеров большевистской партии была еще впереди. Хотя надо отметить, что недоверие к самым уважаемым лидерам – это далеко не всегда что-то плохое.

Путем такого рода передергиваний и был создан «троцкизм, вечно противостоящий ленинизму», хотя на деле существенная разница между взглядами Ленина и Троцкого исчезла в 1917 году, а после смерти Ленина раскол партии был расколом внутри ленинизма.

Ирония ситуации в том, что оппоненты Троцкого сами обвиняли его в манипулировании старыми разногласиями ради дискредитации своих противников. Например, в брошюре «Троцкизм и молодежь», изданной Ленинградским губкомом РКСМ в ходе «литературной дискуссии», говорилось: «…тщательно вспоминаются (Троцким. – В.С.), перебираются, нанизываются одна на другую и выстраиваются стройной колонной, чтобы создавать “правую фракцию”, борющуюся против Ленина, все ошибки, сделанные когда-либо на протяжении 8 месяцев революции кем-либо из ближайших учеников Ленина, кем-либо из старого большевистского ядра»[129].

Отчасти это было, конечно, верно – в «Уроках Октября» Троцкий не случайно подробно описал оппортунизм Зиновьева и Каменева (Сталин там вовсе не упомянут, хотя Троцкий был в курсе его полуменьшевистской позиции после Февраля), это было вызвано потребностями внутрипартийной борьбы. Однако, как видим, подобные претензии гораздо более относимы к Сталину и его сторонникам. Если «Уроки Октября» можно обвинить в чересчур резкой критике Каменева и Зиновьева с конъюнктурными целями (в конце концов, конфликт и впрямь скоро прекратился и они далее успешно работали в руководстве партии и Советского государства), то сталинская группа в этом деле пошла гораздо дальше, целенаправленно создавая фальшивую картину прошлой деятельности Троцкого.

Троцкий дал свой исчерпывающий ответ на все надуманные обвинения по поводу «Уроков Октября» в статье «Наши разногласия», оставшейся неопубликованной. Причем Троцкий, по некоторым данным, и не пробовал ее опубликовать, видимо, не желая давать повод для новых нападок[130]. Естественно, это было ошибкой, дальнейшая практика показала, что все уступки сталинская группа воспринимает как слабость и только усиливает нападки на своих противников. Противоречия внутри партии были столь сильны, что никакой компромисс оказался не возможен.

Пик внутрипартийной борьбы: объединенная оппозиция

В конце 1924 года к прочим спорным вопросам добавилось знаменитое противоборство вокруг «построения социализма в одной отдельно взятой стране». Эту формулу выдвинул Сталин в декабре 1924 года в работе «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов», причем еще в мае того же года в труде «Об основах ленинизма» Сталин утверждал насчет победы социализма в одной стране противоположное. Несколько позже Сталин объяснил эту смену позиции следующим образом:

«Но в брошюре “Об основах ленинизма” имеется еще вторая формулировка. Там сказано: “Но свергнуть власть буржуазии и поставить власть пролетариата в одной стране еще не значит обеспечить полную победу социализма. Главная задача социализма – организация социалистического производства – остается еще впереди. Можно ли разрешить эту задачу, можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране, без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно. Для свержения буржуазии достаточно усилий одной страны, – об этом говорит нам история нашей революции. Для окончательной победы социализма, для организации социалистического производства, усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно, – для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран” (см. “Об основах ленинизма”, первое издание).

Эта вторая формулировка была направлена против утверждения критиков ленинизма, против троцкистов, заявлявших, что диктатура пролетариата в одной стране, при отсутствии победы в других странах, не может “устоять против консервативной Европы”.

Постольку, – но только постольку, – эта формулировка являлась тогда (май 1924 г.) достаточной, и она, несомненно, сослужила известную пользу.

Но впоследствии, когда критика ленинизма в этой части была уже преодолена в партии и когда на очередь стал новый вопрос, вопрос о возможности построения полного социалистического общества силами нашей страны, без помощи извне, – вторая формулировка оказалась уже явно недостаточной и, потому, неправильной.

В чем состоит недостаток этой формулировки?

Ее недостаток состоит в том, что она связывает в один вопрос два разных вопроса: вопрос о возможности построения социализма силами одной страны, на что должен быть дан положительный ответ, и вопрос о том, может ли страна с диктатурой пролетариата считать себя вполне гарантированной от интервенции и, стало быть, от реставрации старых порядков без победоносной революции в ряде других стран, на что должен быть дан отрицательный ответ. Я уже не говорю о том, что эта формулировка может дать повод думать, что организация социалистического общества силами одной страны невозможна, что, конечно, неправильно.

На этом основании я видоизменил, исправил эту формулировку в своей брошюре “Октябрьская революция и тактика русских коммунистов” (декабрь 1924 г.), расчленив этот вопрос на два вопроса, на вопрос о полной гарантии от реставрации буржуазных порядков и вопрос о возможности построения полного социалистического общества в одной стране. Это было достигнуто, во-первых, путем трактовки “полной победы социализма” как “полной гарантии от восстановления старых порядков”, возможной лишь в порядке “совместных усилий пролетариев нескольких стран”, и, во-вторых, путем провозглашения, на основании брошюры Ленина “О кооперации”, той неоспоримой истины, что мы имеем все необходимое для построения полного социалистического общества”»[131].

Появление этого вопроса в качестве одного из основных пунктов раскола не случайно произошло в 1924 году. Революционный подъем на Западе закончился как раз к этому времени, стало ясно, что кризис капитализма, вызванный Первой мировой войной и Октябрьской революцией, преодолен буржуазным строем. Наиболее знаковым событием стало поражение пролетарских выступлений в Германии осенью 1923 года. Сталин и его сторонники отреагировали на новую ситуацию, хорошо поняв, что ставка на мировую революцию не может быть вечной, что массы начинают уставать от ожидания мирового пожара, требуя лучшей жизни «здесь и сейчас». Поэтому была выдвинута новая стратегия – сконцентрировать усилия на строительстве нового общества в рамках СССР. Тезис о возможности победы социализма в одной стране был закреплен в качестве руководящего XIV конференцией РКП(б), состоявшейся в апреле 1925 года[132]. Данный курс объединил Сталина и правое крыло во главе с Бухариным и Рыковым, однако Зиновьев и Каменев, образовавшие в 1925 году «новую оппозицию», выступили против.

Зиновьев, как и Сталин, борясь в это время против Троцкого, претендовал на роль основного теоретического преемника Ленина. В частности, он как глава «новой оппозиции» подверг критике «теорию победы социализма в отдельно взятой стране», ссылаясь при этом на соответствующие высказывания Ленина. В своей книге «Ленинизм», вышедшей в 1925 году, Зиновьев писал:

«Одержав победу в одной стране, пролетариат этой страны должен сделать максимум возможного для поддержки и развития революционного движения в международном масштабе, памятуя, что окончательная победа социализма невозможна в одной стране, что окончательная победа социалистического строя над капиталистическим решается в международном масштабе. Одно дело низвергнуть власть буржуазии и создать пролетарское правительство. Это сделать можно для начала и в одной стране. Другое дело обеспечить полную и окончательную победу социалистического строя. Последнее возможно только в результате победы пролетариата в ряде стран.

Этого последнего, т.-е. того, что окончательная победа социалистической революции невозможна в одной стране, Ленин не забывал ни на одну минуту… Это одно из основных положений ленинизма. Победоносно начать социалистическую революцию может и одна страна. Одержать крупные победы международная социалистическая революция может и в одной стране. Но победить окончательно социалистический строй в одной стране не может. Победа социализма во всемирно-историческом смысле решается на международной арене. Победа социализма становится прочной и окончательной, когда она одержана, по крайней мере, в нескольких решающих странах»[133].

Таким образом, именно Зиновьев был первым идеологом «антисталинского» прочтения ленинизма в этом вопросе. Троцкий, несомненно разделяя эту позицию, в ходе дискуссии 1925 года публично не высказывался, критически относясь к обеим группам и даже, по некоторым данным, рассматривая возможность примкнуть к Сталину в ходе борьбы против Зиновьева и Каменева. Современный исследователь Д. Апальков пишет в своей работе:

«После XIV съезда партии Троцкий контактировал со Сталиным и Бухариным, которые выражали готовность к сотрудничеству с “троцкистами” для того, чтобы предотвратить их возможный блок с “новой оппозицией”. 9 января 1926 г. в личном письме Бухарину Троцкий выразил надежду на возрождение коллективной работы в Политбюро “без “троек”, “четверок” и “девяток””. Как уже было отмечено выше, на заседании Политбюро 18 марта 1926 г. Троцкий занимал нейтральную позицию. На следующий день он предложил Бухарину встретиться, чтобы обсудить вопрос о внутрипартийном положении: “Хотя из вчерашнего заседания Политбюро мне стало совершенно ясно, что в Политбюро окончательно определилась линия на дальнейший зажим, со всеми вытекающими отсюда последствиями для партии, но я не хочу отказаться еще от одной попытки объяснения, тем более что Вы сами мне предложили переговорить о создавшемся положении”»[134].

Важным доказательством того, что перспектива союза сторонников Троцкого со Сталиным и Бухариным действительно существовала, является также письмо троцкиста Леонида Серебрякова от 27 марта 1926 года, адресованное Сталину. Серебряков писал, что «говорил с несколькими товарищами по поводу выраженного Вами от имени нескольких членов Политбюро желания объясниться относительно положения в партии и создать условия более дружной работы под руководством ЦК… Я говорил с Троцким, Пятаковым и Радеком. Они выразили готовность продолжать разговор, который у Бухарина и у Вас был с т. Троцким и у Вас со мною, с целью довести этот разговор до положительных практических результатов»[135].

Однако эти переговоры логично закончились ничем – выраженные «новой оппозицией» на XIV съезде и перед ним неприятие «теории социализма в отдельно взятой стране», уступок мелкобуржуазным элементам в экономике, критика внутрипартийного режима, требование расширения партийной демократии в целом совпадали с позициями Троцкого. Что и вынудило его предпочесть союз с Зиновьевым и Каменевым, несмотря на их роль в борьбе против сторонников Троцкого в предыдущие годы.

Дискуссия 1925 года, закончившаяся поражением «новой оппозиции», отстранением Зиновьева и его сторонников от руководства Ленинградской партийной организацией, характерна тем, что именно в ходе нее борьба внутри большевистской партии начала лишаться относительно «товарищеского характера», еще сохранявшегося в 1923–1924 годы. Причем происходило это с обеих сторон. Так, в декабре 1925 года, когда в Москве проходил XIV съезд ВКП(б), оппозиционное руководство ленинградской организации (которую возглавлял Зиновьев) пресекало выражение поддержки большинству съезда со стороны ленинградских партийцев[136]. А в январе 1926 года в Ленинград выехала целая делегация сторонников Сталина из числа руководящих работников партии и комсомола, целью которой было добиться поддержки линии ЦК со стороны ленинградской организации, сломить сопротивление зиновьевцев. Сохранилось весьма живописное описание партсобрания на крупном ленинградском предприятии, заводе «Красный треугольник», оставленное сторонником «новой оппозиции», секретарем ячейки ВКП(б) данного завода И.С. Кострицким:

«Укажу, как, например, тов. Ворошилов грубо и резко набросился на комсомольцев, перебежав на другой конец стола Президиума. Он заявлял: “Я вас сотру в порошок”. Такое заявление тов. Ворошилова вызвало бурные протесты комсомольцев, на что тов. Ворошилов снова заявил: “Я вас возьму в Красную Армию, и там мы поговорим…” Тов. Калинин также употреблял постоянно резкие выражения, чем вызвал волнение собрания. Например, обращаясь к женщинам, он сказал: “Ну, вы полоумные, мы с вами меньше всего будем считаться”, обращаясь к комсомольцам, назвал их сопляками».

Голосование в конце собрания, на котором присутствовало 500 членов партии – работников завода и 100 «гостей», по требованию М.И. Калинина должно было происходить следующим образом: в переполненном зале сторонники ЦК должны были отойти налево, а противники – направо. Далее И.С. Кострицкий сообщает:

«Когда после этого, как указано выше, тов. Калинин при шуме и протестах собрания начал делить коммунистов, то группа членов партии начала качать тов. Калинина, а затем и тов. Ворошилова. В это время тов. Молотов заявил, что он требует, чтобы я, как председатель, встал на стол и заявил, что большинство за резолюцию, предложенную тов. Ворошиловым. На это я заявил, что это неверно, что таким способом нельзя определять большинство и что, кроме того, собрание постановило, чтобы голосовать только членам коллектива “Красный Треугольник”, между тем, как “голосовали” свыше ста человек гостей. Тогда тов. Молотов крикнул мне: “Сволочь, саботажник, контрреволюционер, сотру тебя в порошок, привлеку тебя в ЦКК, я тебя знаю”»[137].

Естественно, что от подобных сцен до запрета на оппозиционную деятельность и физических расправ за нее дистанция была уже не столь велика. И логическое развитие методы борьбы группировок в партии получили на ее следующем этапе, в ходе борьбы объединенной оппозиции против сталинско-бухаринского большинства в 1926–1927 годах.

Левая оппозиция, сформировавшаяся весной-летом 1926 года, критиковала курс большинства за потворство усилению буржуазии в рамках НЭПа, а также за подмену советской демократии бюрократическим произволом партийной верхушки. Декларации о демократизации партии, ставшие итогом дискуссии 1923 года, остались на бумаге – логика развития внутрипартийной борьбы толкала правящую фракцию в совершенно противоположном направлении, причем впереди бежали зачастую представители бухаринцев[138].

Критика внутреннего положения в СССР и ВКП(б) неизменно связывалась оппозиционерами с утверждениями о сдаче руководящей группой позиций на арене всемирной классовой борьбы. Именно эта сдача позиций, с точки зрения сторонников Троцкого и Зиновьева, получила воплощение в теории «социализма в одной стране». По поводу этой теории Троцкий писал:

«Теоретическая несостоятельность и практическая опасность теории социализма в одной стране совершенно очевидны или, по крайней мере, становятся все более очевидными для всякого революционера, сколько-нибудь освоившегося с марксистской постановкой основных вопросов исторического развития. Политически говоря, теория эта является совершенно некритическим прикрытием того, что есть в СССР, и всего того, что становится во всех его противоречиях и во всей его стихийности. В этом смысле теория социализма в одной стране ослабляет и притупляет бдительность и настороженность партии по отношению к капиталистическим тенденциям и силам развития, внутренним и мировым.

Она питает пассивный фаталистический оптимизм, под которым как нельзя лучше укрывается бюрократическое безразличие к судьбам социализма и международной революции.

Не менее фатальную роль должна была бы сыграть эта теория, если бы она была узаконена, в отношении Коминтерна. Если рассматривать советское социалистическое строительство как неотъемлемую составную часть мировой революции, как процесс, немыслимый вне этой последней, то удельный вес коммунистических партий, их роль, их самостоятельная ответственность возрастают и выдвигаются на передний план.

Наоборот, если стать на ту точку зрения, что советская власть, опираясь на союз рабочих и крестьян, построит социализм совершенно независимо от того, что будет происходить во всем остальном мире, – при условии только, если советская республика будет ограждена от военных интервенций, – то роль и значение коммунистических партий сразу отодвигаются на второй план. Обеспеченность полной победы социализма в нашей стране, независимо от хода революции в других странах, означает, что главной задачей европейских коммунистических партий в ближайший исторический период – такой задачей, которая достаточна для победы социализма, – является не завоевание власти, а противодействие интервенционистским покушениям империализма. Ибо совершенно очевидно, что достаточно было бы обеспечить победу социализма в нашей стране, чтобы тем самым обеспечить дальнейшее его распространение на весь мир. Вся перспектива, таким образом, передвигается. Вопрос об использовании до конца каждой действительно революционной ситуации отодвигается на задний план. Создается ложная и убаюкивающая теория о том, что время будто бы само по себе “работает на нас”. Между тем нельзя забывать, что мы живем в условиях передышки, но никак не в условиях, будто бы автоматически обеспечивающих победу социализма “в одной стране”. Передышку нужно всемерно использовать. Передышку нужно всемерно затянуть. Но забывать, что дело идет именно о передышке, то есть о более или менее длительном периоде между революцией 1917 года и ближайшей революцией в одной из крупных капиталистических стран, значит попирать ногами мировые законы исторического развития, значит отрекаться от коммунизма»[139].

Вокруг этой проблемы и сегодня, спустя почти век, ведутся нескончаемые дискуссии. Обе стороны ссылаются при этом на ленинизм, обвиняя противников в ревизии, в «меньшевизме», «национальной ограниченности», «авантюризме» и т. д.

Проблема в том, что брать в союзники Ленина имеют возможность как сталинисты, так и троцкисты. Идейное наследие лидера Октябрьской революции по этому вопросу крайне противоречиво. Как правильно пишет Н. Капченко, «арбитром в этом важнейшем споре, носившем не столько теоретический, сколько практический характер, выступал и мог выступать только Ленин – как общепризнанный теоретик и вождь партии. У самого Ленина по данному вопросу были довольно противоречивые взгляды: в его трудах можно найти как прямые и однозначные высказывания о том, что без помощи революции в европейских странах судьба социалистического строительства в нашей стране с неизбежностью обречена на поражение. Встречаются (особенно после перехода к новой экономической политике) и мысли, которые можно истолковать в пользу того, что и в условиях капиталистического окружения перспективы социалистического строительства представляются не фатально безнадежными. Короче говоря, по данному вопросу в трудах вождя можно почерпнуть аргументы как в пользу первой, так и второй перспективы»[140].

И действительно, чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить ряд цитат из трудов Ленина.

Известные «сталинистские» высказывания Ленина:

«Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств»[141].

«Социализм уже теперь не есть вопрос отдаленного будущего, или какой-либо отвлеченной картины, или какой-либо иконы. Насчет икон мы остались мнения старого, весьма плохого. Мы социализм протащили в повседневную жизнь и тут должны разобраться. Вот что составляет задачу нашего дня, вот что составляет задачу нашей эпохи. Позвольте мне закончить выражением уверенности, что, как эта задача ни трудна, как она ни нова по сравнению с прежней нашей задачей и как много трудностей она нам ни причиняет, – все мы вместе, не завтра, а в несколько лет, все мы вместе решим эту задачу во что бы то ни стало, так что из России нэповской будет Россия социалистическая»[142].

«В сущности говоря, кооперировать в достаточной степени широко и глубоко русское население при господстве нэпа есть все, что нам нужно, потому что теперь мы нашли ту степень соединения частного интереса, частного торгового интереса, проверки и контроля его государством, степень подчинения его общим интересам, которая раньше составляла камень преткновения для многих и многих социалистов. В самом деле, власть государства на все крупные средства производства, власть государства в руках пролетариата, союз этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян, обеспечение руководства за этим пролетариатом по отношению к крестьянству и т. д. – разве это не все, что нужно для того, чтобы из кооперации, из одной только кооперации, которую мы прежде третировали, как торгашескую, и которую, с известной стороны, имеем право третировать теперь при нэпе так же, разве это не все необходимое для построения полного социалистического общества? Это еще не построение социалистического общества, но это все необходимое и достаточное для этого построения»[143].

«Нам наши противники не раз говорили, что мы предпринимаем безрассудное дело насаждения социализма в недостаточно культурной стране. Но они ошиблись в том, что мы начали не с того конца, как полагалось по теории (всяких педантов), и что у нас политический и социальный переворот оказался предшественником тому культурному перевороту, той культурной революции, перед лицом которой мы все-таки теперь стоим.

Для нас достаточно теперь этой культурной революции для того, чтобы оказаться вполне социалистической страной»[144].

Известные «троцкистские» высказывания Ленина:

«Мы создали советский тип государства, начали этим новую всемирно-историческую эпоху, эпоху политического господства пролетариата, пришедшую на смену эпохе господства буржуазии. Этого тоже назад взять уже нельзя, хотя “доделать” советский тип государства удастся лишь практическим опытом рабочего класса нескольких стран. Но мы не доделали даже фундамента социалистической экономики. Это еще могут отнять назад враждебные нам силы умирающего капитализма. Надо отчетливо сознать и открыто признать это, ибо нет ничего опаснее иллюзий (и головокружения, особенно на больших высотах). И нет решительно ничего “страшного”, ничего дающего законный повод хотя бы к малейшему унынию в признании этой горькой истины, ибо мы всегда исповедывали и повторяли ту азбучную истину марксизма, что для победы социализма нужны совместные усилия рабочих нескольких передовых стран»[145].

«…Полная победа социалистической революции немыслима в одной стране, а требует самого активного сотрудничества по меньшей мере нескольких передовых стран, к которым мы Россию причислить не можем»[146].

«…Абсолютна истина, что без немецкой революции мы погибли, – может быть, не в Питере, не в Москве, а во Владивостоке, в еще более далеких местах, в которые нам, быть может, предстоит переброситься и до которых расстояние, может быть, еще больше, чем расстояние от Петрограда до Москвы, но во всяком случае при всевозможных мыслимых перипетиях, если немецкая революция не наступит, – мы погибнем»[147].

«Мы живем не только в государстве, но и в системе государств, и существование Советской республики рядом с империалистическими государствами продолжительное время немыслимо. В конце концов, либо одно, либо другое победит»[148].

Причина таких противоречий, на наш взгляд, в том, что Ленин, с его выдающимся диалектическим мышлением, не был склонен к готовым «формулам на все времена». Первоначально он придерживался общепринятого у марксистов той эпохи представления о невозможности победы социализма в отдельно взятой стране, идущего еще от «Принципов коммунизма» Энгельса. Позднее, в годы Первой мировой войны, наблюдая разницу ситуаций даже в наиболее развитых европейских странах, неравномерность их развития в целом ряде аспектов (экономика, рабочее движение и его союзники, наличие сильной марксистской партии), Ленин впервые в работе «О лозунге Соединенных Штатов Европы» обмолвился о победе социализма в одной стране. В дальнейшем, в условиях победы Октябрьской революции в России и революционного подъема в Европе, Ленин писал о невозможности достижения социализма в разрушенной стране без победы западноевропейского пролетариата. Однако и в эту позицию пришлось вносить изменения.

В последние годы жизни Ленин, судя по всему, был в напряженном идейном поиске. Он не мог не понимать, что расчет большевиков на революцию в наиболее развитых странах не оправдался и дальнейший ход событий неясен. Можно не сомневаться, что Ленин нашел бы наиболее оптимальный выход из положения, создав непротиворечивую стратегию действий в новых условиях. Была бы она ближе к политике Сталина или к предложениям левой оппозиции? Этот вопрос вряд ли имеет смысл. Факты таковы, что болезнь подкосила Ленина в переходной ситуации, не дав ему завершить анализ нового расклада сил в мировом классовом противоборстве, оставив партию с противоречивыми высказываниями.

Ленинскую линию по-своему продолжали как сталинцы, так и оппозиция, сделав разные выводы относительно необходимой стратегии в новых условиях. Тем не менее при всей остроте борьбы вокруг данного вопроса пропасть между оппонентами была не столь велика, как это представляла позднейшая пропаганда с обеих сторон. Троцкий и его сторонники вовсе не были противниками строительства социализма в СССР. Они никогда, вопреки известному обвинению Сталина в адрес оппозиции, не ставили вопрос о том, что, «имея в виду отсутствие немедленной поддержки извне, со стороны победоносной революции в других странах, мы должны честно и открыто отойти от власти и вести курс на организацию новой революции в СССР в будущем»[149], то есть не разделяли меньшевистских капитулянтских воззрений.

Но принципиальной позицией левых оппозиционеров было утверждение о невозможности успешного завершения этого строительства без поддержки со стороны пролетарских революций в наиболее развитых странах Запада. По этому поводу Троцкий разъяснял: «Речь идет, разумеется, не о том, можно ли и должно ли строить социализм в СССР. Такого рода вопрос равноценен вопросу о том, может ли и должен ли пролетариат бороться за власть в отдельной капиталистической стране. На этот вопрос ответил еще “Манифест коммунистической партии”. Пролетариат должен стремиться завоевать власть в своей стране, чтобы затем расширить свою победу на другие страны. Наша работа над строительством социализма есть такая же составная часть мировой революционной борьбы, как организация стачки углекопов в Англии или строительство заводских ячеек в Германии»[150].

То есть оппозиция исходила из того, что борьба за социализм – это всемирный процесс и, соответственно, в одной стране социализм нужно строить, но невозможно достигнуть в полной мере. Здесь было определенное противоречие, на которое указывали сталинцы в борьбе с оппозицией. Строить новое общество, ставя успех этого предприятия в зависимость от событий за границей, где от советского рабочего класса зависит не много, было весьма уязвимой позицией, во всяком случае, малопонятной с точки зрения не слишком грамотного среднего советского рабочего из вчерашних крестьян.

В тексте Троцкого «Вопросы и ответы», написанном осенью 1926 года, эта позиция изложена еще более четко:

«Верно ли, что оппозиция отрицает возможность построения социализма в нашей стране?

Ответ: Это обвинение ложно и основано на неправильной постановке самого вопроса. Для построения социализма одними лишь собственными силами в нашей отсталой стране нужны десятки лет. Предполагать, что в течение такого долгого периода в других странах будет держаться и развиваться капитализм, а мы тем временем построим социализм, значило бы отрицать связи мирового хозяйства и мировой политики и впадать в грубую национальную ограниченность. Построение социализма в нашей стране есть составная часть мировой революции пролетариата. Успех социалистического строительства в нашей стране неотделим от успеха революционного движения во всем мире. Оппозиция глубоко убеждена в победе социализма в нашей стране не потому, что нашу страну можно изъять из мирового хозяйства и мировой революции, а потому, что победа пролетарской революции обеспечена во всем мире.

Сдвиг с пролетарской линии неизбежно ведет к национальной ограниченности, к недооценке нашей зависимости от мирового хозяйства и к грубому приукрашиванию нэпа»[151].

С точки зрения сегодняшнего дня хорошо видна недальновидность такого взгляда. В реальности буржуазия с помощью как социал-демократии, так и фашизма смогла удержать капиталистический строй в наиболее развитых странах, большевики явно переоценили революционный потенциал европейского рабочего класса, и СССР действительно суждено было оставаться единственным рабочим государством в течение десятков лет. И те, кто продолжал держаться за эту переоценку перспектив мировой революции, не могли не проиграть.

Сталин выступал против оппозиции, прекрасно понимая и используя слабые места в ее программе, прежде всего то, что оппозиция основывала все расчеты на европейской революции, близкая победа которой все более оказывалась под вопросом:

«Мы не можем двигаться вперед, не зная, куда нужно двигаться, не зная цели движения. Мы не можем строить без перспектив, без уверенности, что, начав строить социалистическое хозяйство, можем его построить. Без ясных перспектив, без ясных целей партия не может руководить строительством. Мы не можем жить по рецепту Бернштейна: “Движение – все, цель – ничто”. Мы, наоборот, как революционеры, должны подчинять свое движение вперед, свою практическую работу – основной классовой цели пролетарского строительства. Без этого – мы попадем в болото оппортунизма, неминуемо и безусловно.

Далее. Без ясных перспектив нашего строительства, без уверенности построить социализм рабочие массы не могут сознательно участвовать в этом строительстве, они не могут сознательно руководить крестьянством. Без уверенности построить социализм не может быть воли к строительству социализма. Кому охота строить, зная, что не построишь? Отсутствие социалистических перспектив нашего строительства ведет поэтому к ослаблению воли пролетариата к этому строительству неминуемо и безусловно.

Дальше. Ослабление воли пролетариата к строительству социализма не может не вызвать усиления капиталистических элементов нашего хозяйства. Ибо что значит строить социализм, как не то, чтобы побороть капиталистические элементы нашего хозяйства. Упадочные и пораженческие настроения в рабочем классе не могут не окрылить надежд капиталистических элементов на реставрацию старых порядков. Кто недооценивает решающего значения социалистических перспектив нашего строительства, тот помогает капиталистическим элементам нашего хозяйства, тот культивирует капитулянтство.

Наконец, ослабление воли пролетариата к победе над капиталистическими элементами нашего хозяйства, тормозя наше социалистическое строительство, не может не задерживать развязывание международной революции во всех странах. Не следует забывать, что мировой пролетариат смотрит на наше хозяйственное строительство и на наши успехи на этом фронте с надеждой, что мы выйдем из этой борьбы победителями, что нам удастся построить социализм. Бесчисленное количество рабочих делегаций, приезжающих к нам с Запада и щупающих каждый уголок нашего строительства, говорит о том, что наша борьба на фронте строительства имеет громадное международное значение в смысле ее революционизирующего значения для пролетариев всех стран. Кто пытается свертывать социалистические перспективы нашего строительства, тот пытается гасить надежды международного пролетариата на нашу победу, а кто гасит эти надежды, тот нарушает элементарные требования пролетарского интернационализма»[152].

Здесь Сталин, помимо прочего, хорошо подметил важность успехов в построении социализма в одной стране для всего международного рабочего движения. Не сумев победить в своих странах, западные коммунисты начали уповать на успехи СССР, надеясь, что эти успехи послужат росту поддержки коммунистов в мире капитализма[153]. В этом одна из главных причин того, что оппозиция не получила массового влияния в западных компартиях и сталинцам удалось выставить ее в качестве группы, подрывающей пролетарский интернационализм.

Ведь Сталин вовсе не был противником мировой революции, каким его выставляли как тогдашние оппоненты, так и современные троцкисты. По данному вопросу он также высказывался в описываемый период:

«Вероятнее всего, что мировая революция будет развиваться путем революционного отпадения ряда новых стран от системы империалистических государств при поддержке пролетариев этих стран со стороны пролетариата империалистических государств. Мы видим, что первая отпавшая страна, первая победившая страна уже поддерживается рабочими и трудящимися массами других стран. Без этой поддержки она не могла бы продержаться. Несомненно, что поддержка эта будет усиливаться и нарастать. Но несомненно также и то, что само развитие мировой революции, самый процесс отпадения от империализма ряда новых стран будет происходить тем скорее и основательнее, чем основательнее будет укрепляться социализм в первой победившей стране, чем скорее будет превращаться эта страна в базу дальнейшего развертывания мировой революции, в рычаг дальнейшего разложения империализма.

Если верно положение, что окончательная победа социализма в первой освободившейся стране невозможна без общих усилий пролетариев нескольких стран, то столь же верно и то, что мировая революция будет развертываться тем скорее и основательнее, чем действительнее будет помощь первой социалистической страны рабочим и трудящимся массам всех остальных стран…

Характерная особенность этой помощи со стороны победившей страны состоит не только в том, что она ускоряет победу пролетариев других стран, но также и в том, что, облегчая эту победу, она тем самым обеспечивает окончательную победу социализма в первой победившей стране.

Вероятнее всего, что в ходе развития мировой революции, наряду с очагами империализма в отдельных капиталистических странах и с системой этих стран во всем мире, создадутся очаги социализма в отдельных советских странах и система этих очагов во всем мире, причем борьба между этими двумя системами будет наполнять историю развертывания мировой революции.

Неправы, поэтому, не только те, которые, забывая о международном характере Октябрьской революции, объявляют победу революции в одной стране чисто национальным и только национальным явлением. Не правы также и те, которые, помня о международном характере Октябрьской революции, склонны рассматривать эту революцию как нечто пассивное, призванное лишь принять поддержку извне. На самом деле не только Октябрьская революция нуждается в поддержке со стороны революции других стран, но и революция этих стран нуждается в поддержке со стороны Октябрьской революции для того, чтобы ускорить и двинуть вперед дело свержения мирового империализма»[154].

Дополнительная сложность вопроса в том, что термины «социализм» и «коммунизм» в тогдашней политической литературе нередко сливались. Напомним, что обозначение двух стадий коммунизма как «социализма» и «полного коммунизма» сделал общепринятым в марксистско-ленинской традиции В.И. Ленин, в 1917 году в работе «Государство и революция» использовав эти термины именно так. Тогда же в работе «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» Ленин сформулировал свое «узкое» определение социализма как низшей фазы коммунизма: «Социализм есть не что иное, как ближайший шаг вперед от государственно-капиталистической монополии. Или иначе: социализм есть не что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа и постольку переставшая быть капиталистической монополией»[155].

У Маркса и Энгельса термины «социализм» и «коммунизм» нередко употребляются как синонимы, в качестве определения общества, где уже исчезло классовое деление и которое по производительности труда и другим параметрам однозначно превосходит капитализм. Необходимость двух стадий коммунизма впервые была сформулирована Марксом в «Критике Готской программы», однако там для определения «периода революционного превращения» капитализма в коммунизм (диктатуры пролетариата) не используется какой-либо специальный термин. Поэтому во всех странах марксисты нередко подразумевали под социализмом то, что мы теперь именуем полным коммунизмом. Например, в работе молодого Сталина «Анархизм или социализм?» читаем:

«…по мнению социал-демократов, социалистическое общество – это такое общество, в котором не будет места так называемому государству, политической власти с ее министрами, губернаторами, жандармами, полицейскими и солдатами. Последним этапом существования государства будет период социалистической революции, когда пролетариат захватит в свои руки государственную власть и создаст свое собственное правительство (диктатуру) для окончательного уничтожения буржуазии. Но когда буржуазия будет уничтожена, когда будут уничтожены классы, когда утвердится социализм, тогда не нужно будет никакой политической власти, – и так называемое государство отойдет в область истории»[156].

Но и в текстах послереволюционного периода как Сталина и его сторонников, так и оппозиции можно встретить «ортодоксальное» определение социализма как бесклассового общества. Оно фигурировало даже в Конституции РСФСР, принятой летом 1918 года. Социализм в ней определялся как строй, при котором «не будет ни деления на классы, ни государственной власти»[157].

В «Платформе оппозиции (большевиков-ленинцев)», основном оппозиционном программном документе, составленном в августе – сентябре 1927 года, писалось:

«Мы свой основной исторический расчет связываем с дальнейшим ходом мировой пролетарской революции. Ее победа в передовых странах взорвет кольцо капиталистического окружения, избавит нас от тяжкого военного бремени, гигантски усилит нас в области техники, ускорит все наше развитие – в городе и в деревне, на заводе и в школе – и даст нам возможность построить социализм, то есть бесклассовое общество, основанное на передовой технике и на действительном равенстве всех его членов в труде и в пользовании продуктами труда»[158].

Сталин в полемике с оппозицией определял социализм осторожнее:

«Мы завоевали диктатуру пролетариата и создали тем самым политическую базу для продвижения к социализму. Можем ли мы создать своими собственными силами экономическую базу социализма, новый экономический фундамент, необходимый для построения социализма? В чем состоит экономическая суть и экономическая база социализма? Не в том ли, чтобы насадить на земле “рай небесный” и всеобщее довольство? Нет, не в этом. Это есть обывательское, мещанское представление об экономической сути социализма. Создать экономическую базу социализма – это значит сомкнуть сельское хозяйство с социалистической индустрией в одно целостное хозяйство, подчинить сельское хозяйство руководству социалистической индустрии, наладить отношения между городом и деревней на основе обмена продуктов сельского хозяйства и индустрии, закрыть и ликвидировать все те каналы, при помощи которых рождаются классы и рождается, прежде всего, капитал, создать, в конце концов, такие условия производства и распределения, которые ведут прямо и непосредственно к уничтожению классов»[159].

То есть, отстаивая построение социализма в одной отдельно взятой стране, Сталин сдвинулся к ленинскому определению социализма, понимая необходимость постановки лишь реалистичных задач, решаемых в рамках СССР и действительно частично решенных впоследствии (впрочем, «каналы, при помощи которых рождаются классы» закрыты не были).

В то же время надо понимать, что это говорилось в разгар НЭПа и большого влияния в руководстве ВКП(б) бухаринской группы с ее «путем к социализму черепашьим шагом», как выразился Бухарин в выступлении на XIV съезде ВКП(б)[160]. Позднее, в период «Великого перелома», Сталин вновь неоднократно определял социализм как бесклассовое общество. Например, в докладе Сталина на XVII съезде в 1934 году, то есть уже в ходе форсированного социалистического строительства, читаем:

«Взять, например, вопрос о построении бесклассового социалистического общества. XVII конференция партии сказала, что мы идем к созданию бесклассового, социалистического общества. Понятно, что бесклассовое общество не может притти в порядке, так сказать, самотека. Его надо завоевать и построить усилиями всех трудящихся – путем усиления органов диктатуры пролетариата, путем развертывания классовой борьбы, путем уничтожения классов, путем ликвидации остатков капиталистических классов, в боях с врагами как внутренними, так и внешними. Дело, кажется, ясное»[161].

Впрочем, в трудах Ленина также в разных контекстах в определение социализма вкладывалось разное значение. Приведем отрывок из стенограммы заседания пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) от 6 августа 1927 года:

«Троцкий: В начале 1918 г., в статье “О “левом” ребячестве и мелкобуржуазности” Владимир Ильич писал: “Если бы, примерно, через полгода у нас установился государственный капитализм, это было бы громадным успехом и вернейшей гарантией того, что через год у нас окончательно упрочится и непобедимым станет социализм” (т. XVIII, часть 2, стр. 87). На эту цитату Владимир Ильич ссылался со времени перехода к нэпу не раз. Он приводил ее в своей речи на IV конгрессе Коминтерна, причем тут же добавил, что “это было сказано, когда мы были поглупее, чем сейчас, но не настолько уж глупы, чтобы не уметь рассматривать такие вопросы” (т. XVIII, ч. 2, стр. 87). Совершенно ясно…

Голос с места: Надо пересмотреть ему время.

Троцкий: Совершенно ясно, что ироническое замечание: “мы были поглупее, чем сейчас” относилось к слишком коротким срокам “через год у нас окончательно упрочится и непобедимым станет социализм” (шум).

Рудзутак: Это не имеет никакого отношения к постановлению ЦКК.

Троцкий: Как мог, однако, Ленин давать такой короткий срок для “окончательного упрочения” социализма? (Шум.) Какое материально-производственное содержание вкладывал он в эти слова? И что означают, с другой стороны, смягчающие иронию слова Ленина о том, что мы были в 18 г. “не настолько уж глупы, чтобы (шум) не уметь рассматривать эти вопросы?» Совершенно ясно, что под окончательным упрочением социализма Ленин понимал не построение социалистического общества в годовой срок… (Шум.)

Рудзутак: Это не речь, а чтение полного собрания сочинений Троцкого…

Троцкий: …Не уничтожение классов, не преодоление противоречия между городом и деревней в двенадцать месяцев, а прежде всего и главным образом восстановление работы фабрик и заводов в руках победоносного пролетариата. В этом вся суть»[162].

Таким образом, обе стороны в этот момент имели весьма противоречивое представление о том, что считать социализмом, то есть первой фазой коммунизма. Фактически они игнорировали ленинское определение социализма как «государственно-капиталистической монополии, обращенной на пользу всего народа», то есть классового общества, где средства производства сосредоточены в руках государства диктатуры пролетариата и экономика развивается по единому научно обоснованному плану. При этом эксплуататоры ликвидированы только формально, а в реальности имеются мелкобуржуазные элементы, которые паразитируют на сохраняющихся товарно-денежных отношениях, разнице между умственным трудом и физическим, между городом и деревней и несут в себе – в случае неправильной политики коммунистической партии – угрозу реставрации капитализма. Подобная буржуазная часть социалистического общества разнородна – от спекулянтов до коррумпированных нелегальным частным бизнесом партийных работников.

Сталин лишь в середине 1930-х годов фактически начал придерживаться ленинского определения, объявив о построении социализма в основном (от бесклассового общества СССР был, естественно, очень далек, а вот государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа, была достигнута). Троцкий же продолжал использовать старую терминологию до конца жизни, что во многом и лежит в основе троцкистского определения СССР как рабочего, но не социалистического государства.

Выступая против «теории социализма в отдельно взятой стране», левая оппозиция в текущей, практической политике, выдвигала конкретные предложения по социалистическому строительству, в том числе во многом предвосхитившие будущий курс ВКП(б) периода индустриализации и коллективизации. Впрочем, стремились сторонники и Троцкого, и Сталина к одним и тем же задачам внутренней политики, поэтому зачастую их полемика принимала характер классического спора между властью и оппозицией – первые подчеркивали успехи, не отрицая и проблем, вторые признавали успехи, делая акцент на проблемах. Так, в оппозиционном «Заявлении 83-х», составленном в мае 1927 года, указывалось:

«В промышленности, сельском хозяйстве и в других отраслях народного хозяйства Союза Советских Социалистических Республик мы либо подходим либо уже перешагнули за довоенный уровень. В области кооперации также достигнуты успехи. Эти успехи являются лучшим доказательством правильности новой экономической политики, провозглашенной Лениным, и лучшим ответом врагам Октябрьской революции.

Страна пролетарской диктатуры оказалась вполне способной к социалистическому строительству, показала в этой области первые успехи, подготовляя тем самым, вместе с пролетариатом других стран, окончательную победу социализма во всем мире.

Но одновременно с этими серьезными достижениями, в итоге восстановительного периода наметились большие трудности…

Неправильная политика ускоряет рост враждебных пролетарской диктатуре сил: кулака, нэпмана, бюрократа…

Предложение освободить от сельхозналога 50 % крестьянских дворов, то есть бедноту и маломощных, подвергается травле. Между тем, предложение это все больше оправдывается хозяйственной и политической обстановкой деревни. Несколько десятков миллионов рублей, с точки зрения 5-миллиардного бюджета, имеют очень скромное значение. Между тем, взимание этой суммы с маломощных дворов является одним из обстоятельств, ускоряющих процесс дифференциации и ослабляющих позиции пролетарской диктатуры в деревне…

В сентябре прошлого года мы читали воззвание, подписанное тремя товарищами, занимающими ответственнейшие посты (тт. Рыков, Сталин, Куйбышев), о том, будто оппозиция, то есть часть нашей собственно партии и часть ее Центрального Комитета, хочет “ограбить” крестьянство. Взамен этого, воззвание обещало путем режима экономии сократить непроизводительные расходы на 300–400 миллионов рублей в год. На деле бюрократически искаженная борьба за режим экономии привела к новому дерганию рабочих и не дала сколько-нибудь ощутимых положительных результатов»[163].

Правящая группа в целом ставила перед страной те же цели, что и оппозиция. В резолюции XV конференции ВКП(б) (октябрь – ноябрь 1926 года) «О хозяйственном положении и задачах партии» говорилось:

«Все мероприятия в сельском хозяйстве должны исходить из необходимости дальнейшего укрепления союза рабочих с основной массой крестьянства – бедняками и середняками. Под этим углом зрения должно проводиться и в дальнейшем снабжение деревни сельскохозяйственными машинами и другими товарами, а также организация сбыта сельскохозяйственной продукции, построение сельскохозяйственного кредита и организация помощи бедняцкой части деревни (освобождение наиболее маломощного крестьянства от сельскохозяйственного налога, предоставление беднейшей части деревни особых кредитов, содействие развитию коллективных форм земледелия и т. п.)»[164].

Тем не менее темпы и масштабы социалистических преобразований, прежде всего важнейшего из них – индустриализации страны, – противники оппозиции в тот период представляли себе значительно более скромно, нежели сторонники Троцкого и Зиновьева. В связи с критикой очень умеренных, «крохоборческих» планов индустриального развития СССР в «Платформе оппозиции» предлагалось следующее:

«Неправда, будто темп индустриализации упирается непосредственно в отсутствие ресурсов. Средства скудны, но они есть. Нужна правильная политика. Пятилетка Госплана должна быть категорически отвергнута и осуждена как в корне несовместимая с задачей “превращения России нэповской в Россию социалистическую”.

Необходимо осуществить передвижку в деле распределения налоговой тяжести между классами, нагрузив кулака и нэпмана, облегчив рабочих и бедноту.

Понизить удельный вес косвенных налогов. Ликвидировать в ближайшие годы систему государственной продажи водки. Упорядочить финансы железнодорожного транспорта.

Упорядочить финансы промышленности.

Оздоровить запущенное лесное хозяйство, которое может и должно стать источником крупнейших доходов.

Обеспечить безусловную устойчивость денежной единицы. Упрочение червонца требует снижения цен, с одной стороны, бездефицитного бюджета – с другой. Недопустимо использование эмиссии для покрытия бюджетного дефицита.

Нужен строго целевой бюджет, бездефицитный, жесткий, не терпящий ни лишнего, ни случайного.

В бюджет 1927–28 года надлежит значительно повысить ассигнования на оборону (преимущественно на военную промышленность), на промышленность вообще, на электрификацию, на транспорт, жилстроительство, на мероприятия по коллективизации сельского хозяйства.

Дать решительный отпор покушениям на монополию внешней торговли. Взять твердый курс на индустриализацию, электрификацию и рационализацию, построенную на повышении технической мощи хозяйства и улучшении материального положения масс»[165].

В вопросах коллективизации сельского хозяйства программа левой оппозиция была далека от осуществившихся в дальнейшем быстрой коллективизации и массового раскулачивания. Однако именно планы наступления на кулацкую часть деревни, более активного кооперирования крестьянской бедноты и середняков были одним из основных пунктов оппозиционной программы:

«Ревизия ленинизма в крестьянском вопросе идет со стороны группы Сталина – Бухарина по следующим главнейшим линиям.

1) Отход от одного из основных положений марксизма о том, что только мощная социалистическая индустрия может помочь крестьянству преобразовать сельское хозяйство на началах коллективизма.

2) Недооценка батрачества и деревенской бедности, как социальной базы диктатуры пролетариата в деревне.

3) Ставка в сельском хозяйстве на так называемого “крепкого” крестьянства, то есть, по существу, на кулака.

4) Игнорирование или прямое отрицание мелкобуржуазного характера крестьянской собственности и крестьянского хозяйства, что обозначает отход от позиций марксизма к теориям эсеров.

5) Недооценка капиталистических элементов развития нынешней деревни и затушевывание расслоения крестьянства.

6) Создание усыпляющей теории, будто “кулаку и кулацким организациям все равно некуда будет податься, ибо общие рамки развития в нашей стране заранее даны строем пролетарской диктатуры” (Бухарин, “Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз”, стр. 49).

7) Курс на врастание “кулацких кооперативных гнезд в нашу систему” (Бухарин, там же, стр. 49). “Проблема ставится так, что нужно развязать хозяйственные возможности зажиточных крестьян, хозяйственные возможности кулаков” (“Правда”, 24 апреля 1925 года).

8) Попытки противопоставить ленинский “кооперативный план” ленинскому плану электрификации, которые у самого Ленина только в сочетании своем обеспечивают переход к социализму»[166].

Главным оппонентом левой оппозиции был мелкобуржуазный уклон в большевистской партии, связанный с тенденцией к расширению уступок мелкой буржуазии в рамках НЭПа, фактическому примирению с буржуазными элементами, особенно на селе. Главой этой тенденции был Бухарин, «ценнейший и крупнейший теоретик партии», по выражению Ленина. В описываемый период он значительно скорректировал свои позиции, превратившись из глашатая «левого коммунизма» первых послереволюционных лет в руководителя «правого уклона». Причины этой эволюции известный биограф Троцкого Исаак Дойчер описывал следующим образом:

«…Бухарин, понимая, что большевизм действительно остался наедине с русским крестьянством, перестал рассчитывать на европейскую революцию… он пришел к заключению, что, раз из западных рабочих не получилось союзников, большевики должны признать, что единственные его друзья – это крестьяне. И к ним Бухарин обратился с тем же пылом, с той же надеждой и с той готовностью к идеализации, с какими он ранее смотрел на европейский пролетариат»[167].

Кроме Бухарина, в число лидеров неформальной «правой» группировки входили председатель СНК Рыков и председатель советских профсоюзов Томский. Сторонниками капитализма этих уклонистов назвать, конечно, нельзя, но фактически их политика вела к укреплению буржуазных элементов в СССР. Наиболее значимым шагом, на который пошла большевистская партия под давлением правых, было принятие в апреле 1925 года решений о легализации аренды земли и наемного труда на селе, что являлось уступкой сельской верхушке[168]. Критику левой оппозиции вызывала и кампания по «оживлению Советов» на селе, приведшая к росту влияния кулацких элементов в органах Советской власти[169].

Позиции правых укрепили многочисленные материалы против Троцкого, в которых он неизменно обвинялся в недооценке крестьянства и даже желании «ограбить» крестьян ради «сверхиндустриализации»[170]. Интересно, что впоследствии, при разрыве со Сталиным, Бухарин назовет «троцкистами» и сталинцев. «В борьбе между Сталиным и Бухариным обе стороны, как клоуны в цирке, перебрасывают друг другу обвинение в троцкизме», – иронизировал по этому поводу к тому времени уже высланный из СССР Троцкий[171].

В период 1925–1927 годов Сталин и его сторонники, выступая против левой оппозиции, занимали центристскую позицию, но фактически находились ближе к правому флангу партии, борясь против предложений о форсированном наступлении на капиталистические элементы. На XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 года Сталин заявил:

«Первый уклон состоит в преуменьшении роли кулака и вообще капиталистических элементов в деревне, в замазывании кулацкой опасности. Он исходит из того неправильного предположения, что развитие нэпа не ведет к оживлению капиталистических элементов в деревне, что кулак и вообще капиталистические элементы отходят или уже отошли у нас в область истории, что дифференциации в деревне не происходит, что кулак – это отзвук прошлого, жупел, и только.

К чему приводит этот уклон?

На деле этот уклон приводит к отрицанию классовой борьбы в деревне.

Второй уклон состоит в раздувании роли кулака и вообще капиталистических элементов в деревне, в панике перед этими элементами, в отрицании того, что союз пролетариата и бедноты с середняком возможен и целесообразен.

Уклон этот исходит из того, что у нас происходит в деревне будто бы простое восстановление капитализма, что этот процесс восстановления капитализма является всепоглощающим процессом, целиком или в подавляющей части захватывающим и нашу кооперацию, что в результате такого развития должна непрерывно расти дифференциация крестьянства в большом масштабе, что крайние группы, то есть кулаки и бедняки, должны усиливаться и возрастать год за годом, что средние группы, то есть середняки, должны ослабевать и вымываться тоже год за годом.

На деле этот уклон ведет к разжиганию классовой борьбы в деревне, к возврату к комбедовской политике раскулачивания, к провозглашению, стало быть, гражданской войны в нашей стране и, таким образом, к срыву всей нашей строительной работы, тем самым – к отрицанию кооперативного плана Ленина в смысле включения миллионов крестьянских хозяйств в систему социалистического строительства…

Если задать вопрос коммунистам, к чему больше готова партия, – к тому, чтобы раздеть кулака, или к тому, чтобы этого не делать, но идти к союзу с середняком, я думаю, что из 100 коммунистов 99 скажут, что партия всего больше подготовлена к лозунгу: бей кулака. Дай только – и мигом разденут кулака. А вот, что касается того, чтобы не раскулачивать, а вести более сложную политику изоляции кулака через союз с середняком, то это дело не так легко переваривается. Вот почему я думаю, что в своей борьбе против обоих уклонов партия все же должна сосредоточить огонь на борьбе со вторым уклоном»[172].

Сталин брал Бухарина под защиту в связи с нападками оппозиции по поводу знаменитого бухаринского лозунга «Обогащайтесь!», обращенного к зажиточным крестьянам. Здесь повторилась история с Зиновьевым и Каменевым: Сталин нападал на тех, кто «требует крови Бухарина», утверждал, что лозунг Бухарина ошибочный, но ошибка эта незначительна[173]. Что не помешало Сталину обрушиться на Бухарина за эту же ошибку впоследствии, когда сталинцы и бухаринцы порвали взаимное сотрудничество.

Немалое значение в ходе внутрипартийной борьбы имели внешнеполитические вопросы, особенно связанные с политикой Коминтерна. Сразу отметим, что позиция как Троцкого, так и левой оппозиции вообще не имела никакого отношения к традиционно приписываемому им «революционному авантюризму», «экспорту революции» и т. д. Так, в январе 1927 года Троцкий писал:

«Здесь же, или лучше в конце, следовало бы объяснить, почему мы столь настойчиво боремся за мир, если мы, вообще говоря, за революционную войну. Ленин говорил, что мы не зарекаемся от революционной войны. Но это вовсе не значит, что “революционная война” всегда и при всех условиях свободна разрешить революционные задачи. После империалистской войны, истощившей народ, после гражданской войны у нас, разрушившей хозяйство страны, мир есть необходимейшее условие как нашего социалистического роста, так и подготовки коммунистических партий. Чем позже империализм обрушит на нас войну, тем более крепкими окажемся мы, как СССР, и весь мировой пролетариат вместе с нами. Наш величайший революционный интерес поэтому – оттянуть войну как можно дальше, противодействуя ей всеми силами. Наилучшим исходом было бы, если бы европейская революция упредила новую империалистическую войну. Вообще говоря, это не исключено. На это должна быть направлена вся наша политика. При такого рода “мирной” (в революционном, а не пацифистском смысле) политике, если бы буржуазии тем не менее удалось бросить Европу или весь мир в новую империалистскую войну, нам удалось бы легче и, следовательно, скорее превратить новую империалистскую войну в гражданскую… Вот почему мы кровно заинтересованы в мире, в его сохранении, в его упрочении. Вот почему наша партия искренно борется за мир»[174].

В международной политике главными пунктами противоборства сталинско-бухаринского большинства и оппозиции были вопросы об Англо-русском комитете и взаимоотношениях Китайской коммунистической партии с буржуазной партией Гоминьдан. В обоих случаях правящая группа делала ставку на сильных, пусть и некоммунистических союзников, в то время как оппозиция обвиняла своих оппонентов в правом уклоне, соглашательстве с буржуазией и реформистами.

Англо-русский комитет профсоюзного единства представлял собой союз между английскими и советскими профсоюзами, созданный в апреле 1925 года. Английские профсоюзные вожди, принадлежавшие в основном к левому крылу Лейбористской партии, рассчитывали опереться в своей борьбе за права рабочих на помощь мощных советских профсоюзов, а лидеры ВКП(б) стремились создать лучшие условия для коммунистической пропаганды в рабочих массах Великобритании, где влияние коммунистов было крайне слабым.

Проверкой для Англо-русского комитета стали события мая 1926 года, когда в Великобритании вспыхнула знаменитая Всеобщая стачка. Реформистские лидеры Британского конгресса тред-юнионов быстро завершили ее, пойдя на уступки консервативному правительству и отказавшись от материальной помощи со стороны ВЦСПС, собранной среди советских рабочих. Левая оппозиция ВКП(б) после этого потребовала ликвидации комитета в силу невозможности сотрудничества между советскими рабочими и предателями рабочего класса.

«Еще более – если только возможно – безнадежными являются рассуждения о том, что мы, большевики, должны оставаться в составе Англо-русского комитета потому-де, что Генсовет не свалился с неба, а отражает “данную ступень” развития английского рабочего класса. В такой постановке вопроса сосредоточена самая суть политического хвостизма. Эта философия означает, в сущности, что рабочий класс всегда имеет таких вождей, каких заслуживает, и что поэтому бороться против вождей или рвать с ними означает бороться с массой или рвать с нею. Конечно, Генсовет есть известная ступень в развитии английского рабочего класса. Но всеобщая стачка и ее предательство потрясли эту ступень. Английский рабочий класс не однороден. Есть известные элементы, которые хотят опрокинуть эту ступень. Число таких элементов чрезвычайно возросло после предательства Генсоветом всеобщей стачки. Наша задача не фаталистически созерцать “ступени”, а помочь словом и делом – в данном случае, примером – наиболее революционным элементам английского рабочего класса, для которых Генсовет есть не ступень, а помеха, препятствие, враг на пути. Такова ленинская постановка вопроса в противовес хвостистской», – говорилось в заявлении Троцкого и Зиновьева от 11 июля 1926 года[175].

В ответ Сталин и его сторонники обвиняли оппозицию в игнорировании указания Ленина о работе даже в самых реакционных профсоюзах:

«Позвольте привести цитату из письма Троцкого.

“Вся нынешняя “надстройка” британского рабочего класса – во всех без исключения оттенках и группировках – является аппаратом революционного торможения. Это предвещает на длительный период напор стихийного и полустихийного движения на рамки старых организаций и формирование на основе этого напора новых революционных организаций” (см. “Правду” № 119 от 26 мая 1926 г.).

Выходит, что мы не должны работать в “старых” организациях, если не хотим “тормозить” революцию…

Это есть сигнал к организации, вместо существующих профсоюзов, того самого “революционного рабочего союза”, о котором говорили “ультралевые” коммунисты в Германии лет пять назад и против которых решительно выступал тов. Ленин в своей брошюре “Детская болезнь “левизны” в коммунизме”. Это есть по сути дела сигнал к замене нынешних профсоюзов “новыми” будто бы “революционными” организациями, сигнал, стало быть, к выходу из профсоюзов.

Правильна ли эта политика? Она в корне неправильна. Она в корне неправильна потому, что она противоречит ленинскому руководству массами. Она неправильна, так как профессиональные союзы Запада при всей их реакционности являются наиболее элементарными, наиболее понятными для самых отсталых рабочих и, потому, наиболее массовыми организациями пролетариата. Мы не можем идти к массам, мы не можем их завоевать, обходя эти союзы. Стать на точку зрения Троцкого – это значит закрыть коммунистам дорогу к миллионным массам, это значит отдать массы рабочих на съедение Амстердаму, на съедение Зассенбахам и Удегестам»[176].

Комитет просуществовал еще более года после стачки, причем руководство ВКП(б), видя, что никакого эффекта с точки зрения коммунистической пропаганды Комитет не имеет, начало возлагать на него дипломатические надежды как на средство давления на английское правительство (как раз в 1927 году имела место «военная тревога», разрыв дипломатических отношений между Великобританией и СССР, грозивший вылиться в войну)[177]. Однако и здесь лейбористские лидеры не предприняли чего-то серьезного, и Комитет прекратил существование по инициативе английской стороны.

«Китайский вопрос» имел более долгую историю. Сотрудничество между большевистской партией и Гоминьданом началось еще в начале 1920-х годов. Лидеры Гоминьдана, прежде всего Сунь Ятсен, видели в Советской России естественного союзника в борьбе за национальную независимость против западного империализма, превратившего Китай в раздробленную полуколонию. Советское правительство направляло на помощь контролировавшему территорию на Юге Китая гоминьдановскому правительству вооружение и военных советников. Постановление Коминтерна обязало созданную в 1921 году и первоначально крайне малочисленную Китайскую коммунистическую партию войти в состав Гоминьдана[178]. На тот момент разногласий между лидерами РКП(б) по поводу политики в Китае не было.

В начале 1926 года Гоминьдан был даже принят в состав Коминтерна на правах «сочувствующей организации». Хотя уже в марте того же года Чан Кайши, возглавивший партию после смерти Сунь Ятсена, начал «выдавливание» коммунистов с важных постов. Коминтерн же ориентировал КПК на исключение из Гоминьдана правых элементов, что оказалось неосуществимым.

В этих условиях объединенная оппозиция начала требовать пересмотра политики Коминтерна в отношении Гоминьдана. Однако здесь ее позиции были уязвимы: одним из разработчиков курса на сотрудничество с Гоминьданом ранее был Зиновьев, и он, перейдя в оппозицию, продолжал придерживаться курса на сохранение КПК в составе Гоминьдана, а также лозунга «революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства» в отношении Китая[179]. В то время как Троцкий ратовал за полную организационную самостоятельность КПК и курс на диктатуру пролетариата при союзе с крестьянством:

«Китайская революция владеет такими пролетарскими центрами, как Шанхай и Ханькоу, не говоря о ряде других пунктов меньшего значения. Все говорит, казалось бы, за то, что в этих пролетарских районах должны быть в первую голову организованы Советы рабочих депутатов.

Революционное сотрудничество пролетариата с городской и деревенской беднотой есть вопрос жизни и смерти для дальнейшего продвижения китайской революции. Как бы ни смотреть на вопрос о дальнейших взаимоотношениях коммунистической партии и Гоминдана, ясно одно: повседневное политическое, административное и бытовое сотрудничество сотен тысяч рабочих с многими миллионами полупролетарских и мелкобуржуазных элементов города и деревни не может осуществляться только через верхушечную, по существу, организацию Гоминдана, насчитывающую около 300.000 членов партии. Такое действительное, подлинное, повседневное сотрудничество пробужденных революцией народных масс может совершаться по-настоящему только через создание Советов рабочих, ремесленных и крестьянских депутатов»[180].

Эти строки написаны Троцким 31 марта 1927 года, когда армия Гоминьдана в ходе Северного похода добилась значительных успехов в борьбе с «милитаристами», то есть проимпериалистическими группировками, а Коммунистическая партия Китая приобрела уже массовое влияние. База для совместной работы с Гоминьданом исчезла – окрепшая национальная буржуазия, как это обычно и бывает, решила обрушиться на своих коммунистических союзников, которые оказались не готовы к этому, поскольку Сталин и Бухарин, определявшие политику Коминтерна, ошибочно рассчитывали использовать Гоминьдан в целях коммунизма еще какое-то время.

Сталин в тот момент отвергал возможность создания Советов в Китае, утверждая, что Советы – это орган пролетарской диктатуры, о которой речь в Китае пока не идет[181]. Политика правящей группы была также противоречивой, так как нелегко было сочетать коммунистическую линию с уступками национальной буржуазии. 1 августа 1927 года на объединенном пленуме Сталин вынужден был признать наличие ошибочного руководящего документа:

«Каменев и Зиновьев ссылались здесь на одну-единственную телеграмму в Шанхай в октябре 1926 года, говорящую о том, что не следует пока, до взятия Шанхая, заострять аграрного движения. Я далек от того, чтобы признать эту телеграмму правильной. Я никогда не считал и не считаю Коминтерн безгрешным. Отдельные ошибки бывают, и эта телеграмма является, бесспорно, ошибочной. Но, во-первых, телеграмма эта была отменена самим Коминтерном спустя несколько недель (в ноябре 1926 года), без каких бы то ни было заявлений или сигнала со стороны оппозиции. Во-вторых, почему до сих пор молчала об этом оппозиция, почему вспомнила она об этой телеграмме лишь через девять месяцев и почему она скрывает от партии, что эта телеграмма была отменена Коминтерном девять месяцев тому назад? Поэтому было бы злостной клеветой думать, что она, эта телеграмма, определяла линию нашего руководства. На самом деле это была отдельная эпизодическая телеграмма, абсолютно не характерная для линии Коминтерна, для линии нашего руководства»[182].

Защищая свою линию, Сталин, как всегда, умело использовал изъяны оппонентов, в том числе и упомянутое уже нами отсутствие единства среди лидеров оппозиции в вопросах китайской политики:

«Основное несчастье оппозиции состоит в том, что она не понимает тех вещей, о которых она здесь болтает. В своей речи Троцкий говорил о политике в Китае. Но он не хочет признать, что никакой линии, никакой политики у оппозиции по вопросу о Китае не было…

Одна часть оппозиции требовала в апреле 1927 года немедленной организации Советов в Китае для низвержения Гоминдана в Ухане (Троцкий). Одновременно с этим другая часть оппозиции требовала тоже немедленной организации Советов, но уже для поддержания Гоминдана в Ухане, а не его свержения (Зиновьев). Это называется у них линией»[183].

Тем не менее при всей слабости и противоречивости оппозиционной критики ее предупреждения об опасности союза с Гоминьданом полностью оправдались. В апреле 1927 года Чан Кайши начал кровавые массовые репрессии против коммунистов, разорвав союз с ними. В успехе Чан Кайши сыграло свою роль отсутствие у коммунистов собственной армии, что было данью политике организационного вхождения в Гоминьдан. После этого сталинское руководство возложило надежды на левое крыло Гоминьдана во главе с Ван Цзинвэем (это крыло создало свое правительство с участием членов КПК, базировавшееся в Ухане, в то время как Чан Кайши создал правительство в Нанкине)[184]. Однако и «уханский Гоминьдан» начал борьбу против рабочего и крестьянского движения (в чем ему ради сохранения союза способствовали и некоторые руководители КПК, впоследствии исключенные из партии)[185], а в июле 1927 года примирился с Чан Кайши. Таким образом, Коминтерн потерпел в Китае двойной провал, ответственность за который была возложена на оппортунистическое руководство КПК, хотя вина коминтерновских руководителей была не меньшей.

В итоге и в Англии, и в Китае политика Сталина – Бухарина привела к поражениям, ибо буржуазные союзники оказались крайне ненадежны и возможности их использования были явно переоценены. Впрочем, весьма сомнительно и то, что курс, предлагаемый оппозицией, привел бы к значительным успехам: китайским коммунистам предстояли еще десятилетия вооруженной борьбы до победы, а нереволюционность английского рабочего класса так и сохранилась до наших дней.

Для сталинцев же этот опыт оказался полезным ввиду будущей компромиссной политики сталинского руководства 30-х годов, его лавирования между различными буржуазными силами, когда ради выгод обороны СССР приходилось жертвовать собственно борьбой за коммунизм.

Разгром оппозиции

В чем основные причины победы сталинской группы в ходе борьбы в большевистской партии?

Сталин куда лучше своих оппонентов понимал настроение широких масс населения СССР, не упуская из виду мелкобуржуазные и просто идейно отсталые его круги. В разгар НЭПа, когда популярность рыночного курса резко выросла в силу улучшения экономического положения в стране, резкие зигзаги были не слишком популярны даже в партии. Этим и был вызван блок Сталина с бухаринцами, защита им правых положений, вскоре отброшенных. В момент же острого кризиса, когда массы наполнились ненавистью к кулачеству и нэпманам, Сталин резко сменил позиции, оставив Троцкого и его сторонников «справа» от себя. Как раз осенью 1927 года, когда происходил разгром оппозиции, начался этот «левый поворот», показавший неадекватность анализа Троцким сталинской группы, которую он считал «бонапартистской», колеблющейся между пролетариатом и мелкой буржуазией[186].

Более левыми в этот период становятся даже взгляды Бухарина: «В октябре 1927 г. Бухарин объявил о важном изменении в официальной аграрной политике, проводившейся с 1925 г. Объясняя, что за последние два года “командные высоты” государства укрепились, что смычка с крестьянскими массами обеспечена, а кулачество социально “изолировано”, он заявил, что стало возможным начать “наступление против кулака”, чтобы ограничить его “эксплуататорские тенденции”», – пишет биограф Сталина Стивен Коэн[187].

Но, естественно, главным инициатором изменения партийного курса был Сталин, вовремя понявший изменение ситуации и губительность прежней линии. Вообще, недооценка лидерами оппозиции Сталина, его политической гибкости и умения привлекать на свою сторону массы сыграла заметную роль в их поражении.

Строительство социализма в одной стране давало перспективу массам, этот курс был куда более понятен, чем надежды на раз за разом срывавшуюся европейскую революцию. Вновь приведем отрывок из стенограммы объединенного пленума ЦК и ЦКК, происходившего в июле – августе 1927 года:

«Троцкий: Дело происходило на государственной кондитерской фабрике “Красный Октябрь”. Работница, лет 25-ти, говорит: “Мы воевать не хотим, но раз нам войну навяжут, мы должны встать на защиту нашей страны”.

Рабочий, лет 40-ка: “Хорошо поешь, да где-то сядешь! Кто вам велел ввязаться в английские дела и посылать туда деньги? Сами виноваты. Значит, вы не хотите мира, если делаете такие вещи”.

Работница, лет 25-ти: “Помогая пролетариату Англии, мы знаем, что за наше добро он не будет платить нам злом и в критический момент может предотвратить ту кровавую бойню, которую готовит нам английский капитализм”. Рабочий, лет 50-ти…

Шум. Смех.

Герасимов: А с кладбища нет сведений?

Голос: Старушка 70-ти лет ничего не говорила?

Троцкий: Рабочий, лет 50-ти: “Не лучше ли было бы жить спокойно и строить у себя в стране? Коммунисты расписывали на всех углах и перекрестках, что мы можем построить социализм в одной стране. Тогда за каким же чертом вы лезете в другие страны, посылаете тысченку-другую английским горнякам?”

Рабочий, лет 40-ка…

Шум, смех.

Рудзутак: Это прямо программа Троцкого.

Шверник: Почему возраст только 40 годами ограничен?

Троцкий: Рабочий, лет 40-ка: “Социализм можно устроить в одной стране и надо строить, а если они сами хотят воевать, пусть воюют, – мы не хотим” и т. д.

Эта очень красноречивая корреспонденция не для печати подтверждает, что теория социализма в одной стране дает перспективу рабочим. Но перспектива эта ложная»[188].

Практика же показала, что перспектива была отнюдь не ложная, и непонимание этого сыграло немалую роль в политическом крахе Троцкого. В дальнейшем огромные успехи индустриализации, культурной революции в СССР как бы «компенсируют» советскому народу все издержки сталинской политики, в результате чего никаких значительных выступлений против Сталина под знаменем Троцкого так и не произойдет.

Отдельные факты поддержки оппозиции со стороны рабочих коллективов имели место. В частности,

«30 сентября (1926 года. – В.С.) на собрании партийной ячейки службы тяги Рязано-Уральской железной дороги в Москве была принята резолюция, защищавшая оппозицию. В ней отмечалось:

“Нам говорят, что оппозиция ошибается, а что говорит сама оппозиция – мы не знаем. Мы слыхали, что Ленин в своем завещании говорит насчет руководства партией. Но об этих ленинских советах партия ничего не знает”.

1 октября 1926 г. на собрание ячейки московского завода “Авиаприбор”, по подсчетам С.Л. Дмитренко, “явилось около 25 активных деятелей блока, собранных со всех районов Москвы”… 3 октября Зиновьев, Пятаков и Троцкий отправили в Политбюро свое заявление, текст которого попросили разослать членам и кандидатам ЦК. По поводу резолюции МК три лидера оппозиции писали: “Резолюция дает прежде всего ложную информацию, вводящую в заблуждение партию. Резолюция и отчет “Правды” изображают дело так, как если бы так называемые оппозиционеры выступали против воли ячейки. В действительности дело обстояло как раз наоборот. На ячейке, наряду с сотней членов ее, присутствовало не меньшее количество представителей аппарата во главе с т. Углановым. Президиум и представители аппарата всеми силами и средствами пытались помешать выступлению так наз. оппозиции. Однако члены ячейки подавляющим большинством голосов высказались за предоставление им слова, за продление времени и слушали с величайшим вниманием, заставив аппаратчиков прекратить обструкцию”.

Авторы заявления указывали, что “оппозиционная резолюция собрала больше четверти (27) голосов против 78”»[189].

Однако подобные факты остались каплей в море. Причиной этого во многом было и то, что сталинцы, пользуясь господствующим положением в партии, сделали все, чтобы не дать оппозиции довести свои взгляды до широких масс даже внутри партии ВКП(б).

К. Скоркин в своем исследовании, основанном на большом количестве архивных документов, пишет по этому поводу:

«На закрытом совещании членов Политбюро ЦК ВКП(б) и ЦКК в январе 1927 года были приняты следующие решения: использовать в борьбе с оппозицией аппарат ЦК и местные комитеты партии (отв. Л.М. Каганович, И.М. Москвин); использовать в борьбе с оппозицией пропагандистские группы ЦК (отв. В.Г. Кнорин, Я.Э. Стэн); развернуть критику и разоблачения оппозиции в печати (отв. Н.И. Бухарин). Все эти решения грубейшим образом нарушали устав партии и советское законодательство. Во-первых, в соответствии с уставом партии, решениями съездов, пленумов в компетенцию аппарата ЦК, и, тем более, местных комитетов партии борьба с оппозицией не входила. Это компетенция съезда, партийной конференции, пленума и ЦКК. Тем не менее, И.В. Сталин и Н.И. Бухарин решили за спиной Л.Д. Троцкого, Г.Е. Зиновьева, Л.Б. Каменева (членов ЦК) использоватъ работников аппарата ЦК и местных комитетов партии для внутрипартийной борьбы. При таком условии никакой честной, открытой и принципиальной идейной борьбы с оппозицией быть не могло. Во-вторых, использование пропагандистских групп (пропгрупп) ЦК для борьбы с оппозицией также было незаконным. Эти группы были созданы в 1924 году, когда в партию по “ленинскому набору” вступило 200 тыс. рабочих от станка. Их главной задачей являлась политическая подготовка вступивших в партию по “ленинскому набору”…

Приняв решение использовать их в борьбе с троцкистами, И.В. Стэн и Н.И. Бухарин получили в свое полное распоряжение 360 подготовленных пропагандистов и агитаторов, которые могли свободно разъезжать по всей стране на средства партии. Оппозиция таких возможностей не имела. В-третьих, использование печати в борьбе с оппозицией было также незаконно. Во всяком случае, в ленинские времена печать использовалась как трибуна для обсуждения разных политических платформ и тезисов…

Лидеры левой оппозиции Л.Д. Троцкий и Г.Е. Зиновьев еще летом 1927 года предложили ЦК ВКП(б) опубликовать в центральной печати две платформы – ЦК ВКП(б) и оппозиции.

Это уравняло бы шансы спорящих сторон, позволило бы широкой партийной массе ознакомиться с их точкой зрения и сознательно сделать свой выбор. Но Политбюро ЦК это предложение отвергло. Такое решение было доведено до лидеров оппозиции. Вот что сообщил об этом В.М. Молотов 26.10.27 на заседании московского партактива: “Однако Центральный Комитет отклонил предложение оппозиции опубликовать ее платформу, в которой оппозиция по всем вопросам противопоставляет свою линию – линии партии. ЦК считал и считает совершенно неправильной претензию кого бы то ни было на опубликование такой платформы”. При этом В.М. Молотов не указал, что расхождения с линией ЦК имеют его члены и бывшие члены Политбюро. При В.И. Ленине такие документы оппозиции всегда публиковались в партийной печати и были известны всем членам партии. Но в 1927 году Политбюро ЦК приняло другое решение, вынуждая им оппозицию перейти на нелегальные методы борьбы»[190].

В результате оппозиция практически не имела возможности довести до широких масс свою реальную программу, которая в пропаганде правящей группировки представала в карикатурном виде. Прямую речь оппозиционеров широкий круг советских людей мог услышать только через стенограммы партийных мероприятий, но и те были доступны только партийцам.

Надо помнить, что дело происходило в полуграмотной крестьянской стране, основной массе населения которой было весьма нелегко анализировать сложные политические проблемы. Потому с охотой «съедались» хлесткие пропагандистские лозунги, когда они озвучивались всей пропагандистской машиной, а чтобы узнать противоположную точку зрения, надо было нередко прилагать усилия и рисковать. Еще во время дискуссии 1923–1924 годов журнал «Красный перец» в сатирическом ключе описывал типичное дискуссионное собрание низовой ячейки:

«Итак, – начал секретарь укома, – уком предлагает поставить на сегодняшнее заседание вопрос о внутрипартийной демократии. Как, вот, я теперь и партаппарат, и чиновник, так прошу высказаться, кто за резолюцию ЦК и ЦКК, принятую единогласно и одобренную укомом. Кто желает?

На сцену вышел начумилиции.

– Я, товарищи, против всяких аппаратов, потому что житья нет от самогонки»[191].

Ярким примером невыгодности позиций Троцкого в подобных условиях является скандал вокруг так называемого тезиса о Клемансо. В одном из выступлений Троцкий провел параллель между левой оппозицией – в условиях, как тогда казалось, скорой войны СССР с западным империализмом – и французским политиком Клемансо, который, будучи до того оппозиционером, в разгар Первой мировой войны возглавил французское правительство и привел страну к победе. Для сталинской группы это стало поводом обвинить оппозицию в пораженчестве, желании воспользоваться трудностями, чтобы вооруженным путем сбросить существующее правительство. После этого Троцкий мог сколько угодно в своих недоступных для чтения большинству советских людей текстах объяснять, что Клемансо не устраивал никакого переворота, а пришел к власти в рамках законов своего государства, – толку не было. Ярлык был приклеен, и зачастую сами не очень образованные советские журналисты еще и прибавляли от себя то желание Троцкого по примеру Клемансо массово расстреливать крестьян в силу неприязни к ним, то «модернизацию истории» в духе: «В своем тезисе о Клемансо тов. Троцкий проводит мысль, аналогичную мысли Клемансо, который в 1871 г., когда германская армия наступала на Париж, заявил, что прежде чем бороться с внешним врагом – с германской армией, – надо покончить с внутренним врагом»[192].

В связи с «информационной блокадой» и постоянным извращением точки зрения оппозиции в советских газетах «Платформа оппозиции» разъясняла:

«1. Когда мы говорим, что нынешняя стабилизация капитализма не есть стабилизация на десятилетия, что наша эпоха остается эпохой империалистских войн и социалистических революций (Ленин), то сталинская группа приписывает нам отрицание всяких элементов стабилизации капитализма.

Когда мы, вслед за Лениным, говорим, что для построения социалистического общества в нашей стране необходима победа пролетарской революции еще в одной или нескольких передовых капиталистических странах, что окончательная победа социализма в одной стране, притом отсталой, как доказали Маркс, Энгельс, Ленин, невозможна, тогда сталинская группа приписывает нам тот взгляд, будто мы “не верим” в социализм и в социалистическое строительство в СССР.

Когда, вслед за Лениным, мы указываем на растущие бюрократические извращения нашего пролетарского государства, тогда сталинская группа приписывает нам ту мысль, что мы вообще считаем наше советское государство непролетарским. Когда мы перед лицом всего Коминтерна заявляем (см. заявление за подписью Зиновьева, Каменева и Троцкого от 15 декабря [19]26 года на VII расширенном ИККИ, п. 1): “Всякий, кто, пытаясь прямо или косвенно солидаризироваться с нами, будет в то же время отрицать пролетарский характер нашей партии и нашего государства и социалистический характер строительства в СССР, встретит и впредь с нашей стороны беспощадный отпор”, – сталинская группа наше заявление скрывает, а клевету против нас продолжает.

Когда мы указываем, что в стране растут элементы термидорианства, имеющие достаточно серьезную социальную базу; когда мы требуем, чтобы партийное руководство давало этим явлениям и их влиянию на известные звенья нашей партии более систематический, твердый и планомерный отпор, тогда сталинская группа приписывает нам ту мысль, будто мы объявляем партию термидорианской, а пролетарскую революцию переродившейся. Когда мы, перед лицом всего Коминтерна (см. то же заявление, п. 14), пишем: “Неверно, будто мы обвиняем в правом уклоне большинство нашей партии. Мы думаем лишь, что в ВКП есть правые течения и группы, которые сейчас имеют непропорционально большое влияние, которое, однако, партия преодолеет”, – сталинская группа это наше заявление скрывает и продолжает на нас клеветать.

Когда мы указываем на громадный рост кулака; когда мы, вслед за Лениным, продолжаем утверждать, что кулак не может мирно “врастать в социализм”, что он злейший враг пролетарской революции, – сталинская группа обвиняет нас в том, будто мы хотим “ограбить крестьянство”.

Когда мы привлекаем внимание нашей партии к факту укрепления позиций частного капитала, непомерного роста его накоплений и его влияния в стране – сталинская группа обвиняет нас в том, будто мы выступаем против нэпа и требуем восстановления военного коммунизма.

Когда мы указываем на неправильности политики в области материального положения рабочих, на недостаточность мер против безработицы и жилищной нужды, наконец, на то, что доля непролетарских слоев в народном доходе растет непомерно, – нам говорят, что мы повинны в “цеховом” уклоне и в “демагогии”.

Иногда мы указываем на систематическое отставание промышленности от потребностей народного хозяйства со всеми вытекающими отсюда последствиями – диспропорцией, товарным голодом, подрывом смычки, – нас именуют индустриалистами.

Когда мы указываем на неправильную политику, не смягчающую дороговизны, но приводящую к наживе частника, – сталинская группа обвиняет нас в том, что мы стоим за политику повышения цен. Когда мы, перед всем Коминтерном (см. указанное в п. 6), говорили: “Оппозиция ни в одном из случаев не требовала и не предлагала повышения цен, но главные ошибки нашей экономической политики видела именно в том, что политика эта не ведет с необходимой энергией к уменьшению голода на промышленные товары, с чем неизбежно связаны высокие розничные цены”, – это заявление было спрятано от партии, а на нас продолжали клеветать.

Когда мы выступаем против “сердечного соглашения” с предателями всеобщей стачки и контрреволюционерами из английского Генсовета, открыто играющими роль агентов Чемберлена, – нас обвиняют в том, будто мы против работы коммунистов в профсоюзах и против тактики единого фронта.

Когда мы выступаем против вхождения профсоюзов СССР в Амстердам и против каких бы то ни было заигрываний с верхушками Второго Интернационала – нас обвиняют в “социал-демократическом уклоне”.

Когда мы выступаем против ставки на китайских генералов, против подчинения рабочего класса буржуазному Гоминьдану, против меньшевистской тактики Мартынова – нас обвиняют в том, будто мы “против аграрной революции в Китае”, будто мы “заодно с Чан Кайши”.

Когда, на основании оценки мирового положения, мы приходим к выводу, что война приблизилась, и вовремя указываем на это партии – против нас выдвигается бесчестное обвинение, будто мы “хотим войны”.

Когда, верные учению Ленина, мы указываем на то, что приближение войны особенно настоятельно требует твердой, ясной, отчеканенной классовой линии, – нас бесстыдно обвиняют в том, что мы не хотим защищать СССР, что мы являемся “условными оборонцами”, полупораженцами и так далее.

Когда мы указываем на тот совершенно неоспоримый факт, что вся мировая печать капиталистов и социал-демократов поддерживает борьбу Сталина против оппозиции в ВКП(б), расхваливает Сталина за его репрессии против левого крыла и призывает отсечь оппозицию, исключить ее из ЦК и из партии, – “Правда”, а за ней и вся партийная и советская печать изо дня в день обманно доказывают, будто буржуазия и социал-демократия стоят “за оппозицию”.

Когда мы выступаем против передачи руководства Коминтерна в руки правого крыла, против исключения сотен и тысяч рабочих-большевиков из Коминтерна – нас обвиняют в том, будто мы подготовляем раскол Коминтерна.

Когда при нынешнем извращенном партийном режиме оппозиционеры пытаются довести до сведения партии оппозиционные взгляды, преданнейших партийцев из-за этого обвиняют во “фракционности”, создают “дело о раскольнических шагах”, засоряют важнейшие разногласия мусором»[193].

Именно такая ситуация вынудила левую оппозицию перейти к нелегальным методам распространения своих материалов, попадая под удар как пропаганды, так и силовых структур советского государства. Большинство левых оппозиционеров не желало этого перехода, Троцкий спорил с децистами, настаивая на использовании легальных, партийных методов, получая от ультралевых в ответ обвинения в соглашательстве[194]. Дважды – в октябре 1926 года и в августе 1927-го – оппозиция заявляла об отказе от фракционной деятельности и безусловном подчинении решениям большинства[195], однако реально выполнить это обещание означало отказаться от всякой борьбы. Продолжение же оппозиционной деятельности приводило к обвинениям в «создании антипартийных группировок» и репрессиям, вначале внутрипартийным. Как пишет О. Назаров, «еще в период от XIV съезда ВКП(б) до 15 ноября 1927 г. было привлечено к ответственности за фракционную деятельность 2031 человек, или 0,17 % состава партии, и исключено из ВКП(б) 970 человек, т. е. 47,7 % привлеченных»[196].

Одновременно с исключением из партии оппозиционеров увольняли с работы, перебрасывали в другие регионы, где они никого не знали и не имели влияния, причем подобные преследования (или по меньшей мере угрозы преследований) применялись и к тем, кто просто знакомился с непубликуемыми документами оппозиции (в частности, с цитируемой выше «Платформой») или переписывался с оппозиционными вождями[197]. Примеры преследований сторонников оппозиции неоднократно приводились в ее документах[198].

Важным шагом в обострении борьбы стала организация оппозицией нелегальных типографий, где печатались ее материалы. Пытаясь пресечь эту деятельность, партийное руководство руками ГПУ начало производить аресты сотрудников типографий. В середине сентября 1927 года в Москве был арестован некий Щербаков, «беспартийный интеллигент», причастный к работе оппозиционной типографии и связанный с врангелевским офицером, якобы участвующим в организации контрреволюционного военного заговора. На поверку офицер оказался агентом ГПУ, а дело о военном заговоре не получило развития[199]. Имело ли место тут стечение обстоятельств или речь идет о сознательной провокации партийного руководства с целью окончательно дискредитировать оппозицию – вопрос, спорный[200]. Факты же таковы, что вся официальная пресса накануне предстоящего в декабре 1927 года XV съезда ВКП(б) начала обвинять оппозицию в смычке с контрреволюцией через «беспартийных интеллигентов».

Дискуссия, предшествовавшая съезду, была официально открыта только с начала ноября 1927 года, когда наконец были опубликованы краткие «контртезисы» оппозиции. К этому времени уже в разгаре была отчетно-выборная кампания, состоялись выборы в районах на губернские партийные конференции, то есть избрание оппозиционных делегатов на конференции и тем более на съезд было крайне затруднено в силу незнакомства партийных масс с оппозиционной программой[201].

Во время выступлений представителей оппозиции на партсобраниях им нередко препятствовали изложить свои взгляды хулиганствующие элементы, которые со стороны партийного руководства по меньшей мере не встречали никакого отпора[202]. Подобный эпизод произошел даже на Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в октябре 1927-го, исключившем Троцкого и Зиновьева из состава ЦК, причем среди хулиганов оказался Емельян Ярославский, запустивший в Троцкого книгой[203]. В столкновения порой выливались и организованные оппозицией митинги и собрания, в частности собрание в Высшем техническом училище, где присутствовало около 2000 человек[204].

В рядах оппозиции даже в этот напряженный момент оставалось много разногласий, что шло на пользу ее противникам; 23 ноября 1927 года в выступлении Сталина на Московской губернской партийной конференции было сказано:

«Но то, что так тщательно прячут от рабочих и крестьян лидеры оппозиции, я постараюсь сейчас извлечь на свет божий и положить на стол для того, чтобы впредь неповадно было оппозиции обманывать партию. Я имею в виду недавнюю речь Смирнова Ивана Никитича на Рогожско-Симоновской партийной конференции. Вот что говорит Смирнов в своей речи: “Мы говорим, что нужно так пересмотреть наш государственный бюджет, чтобы большая часть из пятимиллиардного нашего бюджета была направлена по линии промышленности, потому что лучше претерпеть нам разлад с середняком, чем идти к неизбежной гибели”.

Вот то основное из всего того, что спрятали в своей “платформе” и контртезисах лидеры оппозиции и что добросовестно вытащил на свет божий Смирнов, тоже один из лидеров оппозиции…

Смирнов вносит коренную поправку в “платформу” оппозиции, сорвав маску с лидеров оппозиции и сообщив партии правду об оппозиции, правду о действительной платформе оппозиции.

Что же из этого выходит? А из этого выходит то, что “платформа” и контртезисы оппозиции есть пустая бумажка, рассчитанная на обман партии и рабочего класса»[205].

Дополнительным аргументом против оппозиции накануне XV съезда стало и ее скептическое отношение к решению правительства о постепенном переходе на семичасовой рабочий день в СССР. Это решение было частью наметившегося «левого поворота» в политике руководящей группы и по понятным причинам имело большую популярность[206]. Оппозиционеры не без оснований указывали на неподготовленность такого шага, в ответ получая обвинения в отрицании необходимости улучшения условий труда рабочих[207].

7 ноября 1927 года в Москве и Ленинграде участники оппозиции вышли на праздничную демонстрацию со своими лозунгами, что вызвало нападения на них со стороны сторонников ЦК[208]. После этого массовые репрессии против бывших соратников окончательно были приняты на вооружение правящей группировкой.

Некоторые сторонники большинства понимали, что силовой разгром оппозиции был неадекватной мерой, отходом от ранее действовавших в партии норм. С предупреждением о возможности скатывания партии к произволу, физическому уничтожению критиков партийной линии предупреждал в своем выступлении на Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в октябре 1927 года Валериан Осинский, участник Группы демократического централизма в годы Гражданской войны, а затем – сторонник большинства. Протестуя против исключения Троцкого и Зиновьева из ЦК, Осинский заявил:

«…За полтора месяца до съезда не исключают членов ЦК, представителей группы, которая должна была принять участие в дискуссии. Эти факты остаются фактами, и т. Ленин таких вещей не делал и не сделал бы… если бы предстоящая дискуссия развертывалась не в такой обстановке, которая получилась сейчас, в ней свободно могли бы принять участие в смысле принципиального спора с оппозицией товарищи, которые с ней не согласны. В данном положении это уже оказывается невозможным… по моему глубокому убеждению, такими постановлениями той свары, которую мы имеем в партии и которая партию разлагает, мы отнюдь не изживем. Мы идем вперед к очень плохим временам… Если мы еще немножко дальше пойдем по этому пути, то револьвер будет у нас поставлен в порядок дня»[209].

Впоследствии, как известно, ставшие нормой репрессии только лишь за несогласие с политикой правящей группы унесут жизнь как Осинского, так и многих из тех, кто на том пленуме перебивал эти его слова издевательскими выкриками.

Впрочем, к расправам в это время уже призывали и некоторые не слишком умные рядовые представители оппозиции. В своей книге, посвященной деятельности сторонников оппозиции на Урале, В. Шабалин отмечает наличие среди противников партийного руководства воинственных настроений:

«Идея силового разрешения противоречий между оппозицией и “перерождающимся партаппаратом” периодически всплывала у рядовых большевиков-ленинцев, а также у их лидеров в провинции. Среди носителей этой идеи чаще всего встречались ветераны Гражданской войны, для которых вооруженная борьба против врагов революции не была каким-то необычным делом…

Троицкие оппозиционеры так обосновывали возможность применения силы против руководства: “Сейчас Соввластью… управляет не рабочий класс, а быв. белогвардейцы, офицеры и полицейские и… в своей борьбе против такой Соввласти участники группы стесняться не станут”. Уполномоченный по Троицку А.Г. Алексеев, один из двух участников группы, кого председатель местной ОКК называл политически развитым, выразился еще конкретнее: “В Соваппарате сидят белогвардейцы и управляют страной, и нужно делать вторую революцию”.

Бывшие партизаны не ограничивались разговорами, а вели запись добровольцев в специальный отряд… Отряд создавали для выступления против “переродившейся власти”. О том, что будет после выступления, четкого представления не было. И.Л. Шаров и Н.С. Тихонов осенью 1927 года говорили агитируемым о поездке в Китай для участия в боевых действиях: “Поедем в Китай бить Чан-Кай-Ши, а сначала пощупаем своих чиновников-фашистов” или “Записывайся к нам в отряд, посшибаем кое-кому из главков головы и уедем в Китай”. До этого, летом, на своем собрании они просто говорили о выступлении и “сшибании голов”, причем эта акция планировалась на октябрь. Один из членов группы говорил в пивной, что в случае войны они должны будут “перебить всех ответработников”»[210].

Хорошее подтверждение тому, что обе стороны были виноваты в том, что партия не смогла решить возникшие противоречия мирным путем, несмотря на то что разногласия не выходили за рамки коммунистической программы. Победи оппозиция, произвол и расправы коммунистов над коммунистами, возможно, тоже имели бы место. Смогли бы Троцкий и его соратники удержать их в рамках умеренности, не доводя до трагедии 1936–1938 годов, – на этот вопрос теперь невозможно ответить.

Состоявшийся в декабре 1927 года XV съезд партии исключил лидеров оппозиции из ВКП(б) (кроме Троцкого и Зиновьева, исключенных из партии сразу после 7 ноября), объявив поддержку оппозиции несовместимой с членством в партии[211]. Первичные организации начали массовое исключение оппозиционных активистов на местах. Сразу же начался распад блока – уже в конце съезда Зиновьев, Каменев и еще ряд оппозиционеров выступили с «покаянным» заявлением, отказавшись от оппозиционных взглядов[212], в течение 1928–1930 годов к ним присоединилось большинство участников оппозиции. Этому способствовало изменение политики правящей группы – в «левом повороте» к форсированной индустриализации и коллективизации многие бывшие оппозиционеры видели выполнение программы, за которую они боролись против сталинско-бухаринского блока.

Тогда же, с ноября 1927 года, уже не партийные, а государственные репрессии против оппозиции также приняли систематический характер. Как пишут авторы предисловия к тому I «Архива Троцкого», «к началу 1928 г. приблизительно полторы тысячи оппозиционеров были арестованы и находились в заключении. 3 января 1928 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение об отправке не капитулировавших лидеров оппозиции в ссылку в отдаленные районы страны. Это решение было задним числом продублировано постановлением Особого совещания ОГПУ от 31 декабря 1927 г. Выделенная оппозиционерами комиссия в составе Х.Г. Раковского, К.Б. Радека и В.Д. Каспаровой пыталась дискутировать с председателем ЦКК ВКП(б) Г.К. Орджоникидзе о месте и условиях ссылки… ОГПУ приступило к осуществлению директивы Политбюро, оформив меру наказания пресловутой статьей 58 (10) уголовного кодекса РСФСР, предусматривавшей кары вплоть до расстрела за контрреволюционную агитацию и пропаганду. Так Л.Д. Троцкий оказался в Алма-Ате, Радек, Смилга, Серебряков, Белобородов, Евдокимов, Сосновский, Раковский и многие другие оппозиционеры – в различных городах и поселках Сибири, Урала, Туркестана и иных дальних мест страны»[213].

Согласно официальным данным, в ходе предсъездовской дискуссии оппозицию поддержало лишь 4120 членов партии (менее 1 %)[214]. Впрочем, надо учитывать, что это происходило в условиях недоступности точки зрения оппозиции для основной части партийцев вплоть до ноября 1927 года, а также угрозы быть исключенным из партии и лишиться работы в случае поддержки оппозиционной резолюции. То, что реально оппозиционеров было больше, признавало и партийное руководство. «Ясно, что элементы троцкизма и тенденция к троцкистской идеологии имеются у нас внутри партии. Кажется, до четырех тысяч человек голосовало против нашей платформы во время дискуссии перед XV съездом партии. (Голос: “Десять тысяч”.) Я думаю, что если десять тысяч голосовало против, то дважды десять тысяч сочувствующих троцкизму членов партии не голосовало вовсе, так как не пришли на собрания», – заявил Сталин на Пленуме ЦК ВКП(б) в ноябре 1928 года[215].

Каков же был социальный портрет тех, кто, несмотря ни на что, открыто поддержал оппозиционный блок? Анализ имеется в уже упомянутом исследовании К. Скоркина:

«В качестве базы для такого анализа взяты 2000 биографических справок ЦКК на участников оппозиции и материалы отчета ЦКК местных партийных организаций на 14.07.28…

Рассмотрим социальное положение членов оппозиции. На основании обработки биографических справок получены следующие данные: рабочих – 39 %, крестьян – 2 %, служащих 31 %, остальные учащиеся и пр. По данным отчета ЦКК от 14.07.28 имеются следующие данные: рабочих – 36,4 %, служащих 33,3 %, крестьян 1,7 %, учащихся – 26,5 %, прочих – 12,7 %. Следует обратить внимание на то, что статистика, полученная при обработке данных из биографий троцкистов, практически совпадает со статическими данными отчета ЦКК. Из приведенной статистики следует, что крестьянство троцкизм явно не поддерживало. Основная масса участников оппозиции, это служащие и учащиеся (46 %). Но рабочие также активно участвовали в оппозиции, о чем свидетельствуют 36–39 %. Не менее интересна социальная статистика троцкистов, которые к 15.04.28 отошли от оппозиции. В отчете ЦКК указано, что это 2972 человека. По социальному положению они распределялись следующим образом: рабочие – 63,5 %, крестьяне 3,6 %, служащие 19 %, учащиеся 12,1 %, прочие 1,7 %. Это очень важная статистика. Она свидетельствует о массовом отходе от троцкизма рабочего класса. Всего на 14.07.28 в рядах оппозиции состояло 500 коммунистов. Из них рабочих – только 12 %. Теперь рассмотрим национальный состав троцкистов. Он получен на основании обработки 2000 биографий троцкистов. Имеются следующие данные: русские – 61 %, грузины – 9 %, украинцы – 8 %, евреи – 5 %, поляки – 5 %, латыши – 4 %, литовцы – 4 %, белорусы – 1 %, остальные – 3 %. То, что троцкизм – еврейская оппозиция, является весьма распространенным заблуждением.

Оно вызвано тем, что в ближайшем окружении Л.Д. Троцкого и Г.Е. Зиновьева находилось много лиц еврейской национальности. Зато рядовые троцкисты Ленинграда, Урала, Харькова, Ростова и других городов СССР – это в основном русские рабочие индустриальных заводов. Большая же часть троцкистов-евреев – это студенты. Теперь рассмотрим образовательный уровень членов оппозиции. Он рассчитан на основании обработки 2000 биографий троцкистов. Получены следующие данные: высшее образование – 6 %, незаконченное высшее образование – 5 %, среднее образование – 12 %; низшее образование – 77 %.

Это еще одно доказательство того, что основная масса троцкистов – это не партийные и профсоюзные функционеры, а рядовые коммунисты, в том числе рабочие промышленных предприятий. Теперь следует опровергнуть сознательную клевету на троцкистское движение, широко использованную И.В. Сталиным и его соратниками в тридцатые годы. Это обвинение троцкистов в их меньшевистском прошлом. На основании обработки 2000 биографий троцкистов по пребыванию в других партиях получены следующие данные: меньшевики – 2 %, Бунд – 2 %, Поалей-Цион – 1 %, ППС – 1 %, эсеры – 2 %. Итого выходцами из буржуазных партий являлось только 8 % троцкистов (меньшевиков – всего 2 %)…

В отчете ЦКК от 15.04.28 сообщается, что из 3685 исключенных из партии троцкистов ранее привлекалось к партийной ответственности за фракционную работу всего 119 человек (3 %), за иные проступки – 229 человек (6,2 %). Эти данные показывают, что большинство троцкистов были дисциплинированными и сознательными членами партии. Самую необычную статистику дают данные партийного стажа троцкистов. Приведем их по итогам обработки 2000 биографий троцкистов: партстаж до 1917 – 7 %, партстаж с 1917 по 1919 год – 35 %, партстаж с 1920 по 1923 – 19 %, партстаж с 1924 по 1925 – 26 %, партстаж с 1926–1928 – 13 %. Те же статические данные из отчета ЦКК 14.07.28: партстаж до 1917 – 5,5 %, партстаж с 1917 по 1919 год – 35,1 %, партстаж с 1920 по 1923 год – 17,9 %, партстаж с 1924 по 1925 год – 27,9 %, партстаж с 1926–1928 годов – 13,6 %. Следует обратить внимание, что статистика по обработке 2000 биографий практически совпадает с статистикой из отчета ЦКК. Невольно бросается в глаза мизерный процент троцкистов с дореволюционным партстажем (5,5 и 7 %)…

По отчету ЦКК 3685 исключенных из партии троцкистов по возрасту делились следующим образом: старше 50 лет – 2 %, от 40 до 50 лет – 18 %, от 29 до 39 лет – 25 %, от 20 до 28 лет – 46 %, моложе 20 лет – 9 %. Из этой статистики следует, что троцкизм – молодежное политическое движение. Вот и ответ на вопрос, почему 51 % из них вступил в партию после 1919 года – в гражданскую войну им было всего 15–19 лет. Обработка 2000 биографий троцкистов дала следующие данные: в рядах комсомола до вступления в партию состояло 53 %. Теперь следует сказать о доле среди троцкистов ответственных партийных, советских, профсоюзных и военных работников. Она не превышает 11 %. Действительно, самые известные участники оппозиции занимали видные государственные посты, но их общее число не превышает 200»[216].

Эти цифры рушат известные «сталинистские» стереотипы об исключительно интеллигентском либо же номенклатурном характере оппозиции, как и еще более вульгарные домыслы про «примазавшихся меньшевиков» или «еврейский заговор». Одновременно рушится и троцкистская (впрочем, поддерживаемая и многими «патриотическими сталинистами») схема «старые большевики против сталинских выдвиженцев». На деле же подавляющее большинство коммунистов с дореволюционным стажем поддерживало Сталина и его группу.

Ослабляло оппозицию наличие разногласий в ее рядах, а также непоследовательность ряда ее лидеров. Выше уже говорилось о том, что Троцкий и ряд его соратников к началу борьбы имели совсем не «демократическую» репутацию в партии. Еще более это касалось Г. Зиновьева, немало поспособствовавшего в свое время умалению внутрипартийной демократии в большевистской партии и Коминтерне, что давало возможность Сталину «возвращать» оппозиции обвинения в «бонапартизме» и антидемократической политике[217]. И небез успеха – многие партийцы именно в лидерах оппозиции видели потенциальных диктаторов, желающих задушить все несогласное с ними.

Так мотивировал свою борьбу против сторонников Троцкого, например, Феликс Дзержинский: «Сейчас, без единства партии, ее ЦК, ее Ленинского состава, без единства пролетариата, мы выполнить своего плана не сможем. Без единства, без этого условия, Термидор неизбежен, ибо без этого условия мы своего сложнейшего плана не выполним, не в состоянии выполнить. Опасности и не осознавшие себя, и не сорганизованные еще силы против диктатуры и пролетариата огромны, и каждый наш раскол, каждая трещина у нас является сейчас, и не может не явиться сейчас, единственным и достаточным организатором этих сил против нас. В результате неизбежно: ленинцы, как пауки, будут пожирать себя по предвидению меньшевиков и Троцкого – которые выступят на сцену – одни, как “равенство и демократия”, другой, как “коммунистический” Бонапарт – спасатель “бедняков и революции”», – писал Дзержинский к октябре 1925 года в письме Сталину и Орджоникидзе[218].

Можно согласиться с мнением Дмитрия Апалькова, полагающего, что вожди оппозиции «своими непродуманными действиями настраивали против себя большинство членов “руководящего коллектива”, создавали впечатление о себе как об угрозе “единству” партии. На их фоне Сталин представал в образе спокойного, уравновешенного лидера, способного предотвратить раскол в партийных рядах, обеспечить мир в большевистской партии и незыблемость ее диктатуры. По этой причине в решающие моменты внутрипартийной борьбы Сталину удавалось заручиться необходимой поддержкой в высшем эшелоне власти»[219].

При этом сталинская фракция была в этот период не едина. Например, более мягким отношением к оппозиционерам отличался занимавший пост председателя ЦКК Г. Орджоникидзе, что также описано в труде Апалькова:

«На XV съезде партии Орджоникидзе докладывал: “Если, товарищи, накануне 16 октября ряд товарищей был исключен из партии за нарушение дисциплины, то после заявления 16 октября Контрольная комиссия делает буквально все для того, чтобы этих товарищей восстановить в качестве членов партии, и ставит перед ними только одно условие: больше не вести фракционной борьбы. Нам приходилось с некоторыми товарищами по три дня возиться, чтобы уговорить их остаться в партии… Я и т. Сольц возились с Владимиром Смирновым целую неделю… чтобы он отказался от того недопустимого заявления, которое он сделал на заседании ЦКК, и тем дал нам возможность отменить постановление МКК и оставить его в партии. Таким порядком мы восстановили почти 90 проц. исключенных”… Отметим, что эти действия Орджоникидзе привели к конфликту со Сталиным. По словам Орджоникидзе, в конце 1926 года у него со Сталиным произошло “резкое объяснение” на этот счет»[220].

Неудивительно, что многим коммунистам казалось, что партийное руководство делает все возможное для установления мира в партии и мешают этому только амбиции вождей оппозиции, якобы все больше отдаляющихся от «большевистской линии».

Наконец, свою роль в поражении оппозиции сыграло и отсутствие требуемых волевых качеств у ряда ее лидеров, особенно у Каменева и Зиновьева. Да и Троцкий в ходе борьбы 1920-х годов неоднократно шел на уступки и компромиссы, будучи слишком уверенным в своем авторитете среди широких масс. Основные его ошибки следующие.

1. В 1923–1924 годах Троцкий не настоял на немедленном опубликовании ленинского «Письма к съезду», согласившись сделать письмо исключительно внутрипартийным документом, да и на съезде РКП(б) в 1924 году оно обсуждалось только по делегациям. В итоге партия и рабочий класс не были своевременно проинформированы о точке зрения Ленина на партийных вождей, в том числе на Сталина. Хотя в этот период, до «литературной дискуссии», когда авторитет Троцкого был еще весьма высок, грамотная публичная атака на Сталина с привлечением ленинского слова могла бы значительно скорректировать расстановку сил в начинающейся внутрипартийной борьбе.

2. В ходе борьбы Троцкий не раз отказывался от защиты своих взглядов, стремясь не обострять обстановку. Так, Троцкий отказался от выступления на конгрессе Коминтерна летом 1924 года с изложением взглядов оппозиции, так как только что прошел XIII съезд партии, заклеймивший «фракционные выступления» Троцкого и его сторонников, и лидер оппозиции стремился избежать новых обвинений. На деле же противники впоследствии поставили ему этот отказ в вину[221]. Здесь же можно вспомнить и уже упоминавшийся отказ от публикации статьи «Наши разногласия», убедительно и при этом в примирительном тоне опровергавшей основные обвинения в адрес Троцкого, впервые прозвучавшие в ходе «литературной дискуссии».

3. В 1925 году, когда американский левый журналист и друг Троцкого Макс Истмен издал книгу «После смерти Ленина», где была описана борьба в большевистской партии и опубликован отрывок из «Письма к съезду», Троцкий под давлением Сталина и других членов партийного руководства публично отмежевался от Истмена, обвинив последнего в клевете на партию. Что, естественно, также было использовано Сталиным в дальнейшем, когда левая оппозиция пыталась задействовать последние ленинские тексты в своей борьбе[222].

Резюмируя, можно согласиться с известным советским дипломатом, участником левой оппозиции Адольфом Иоффе. В своем письме Троцкому, написанном в ноябре 1927 года накануне самоубийства (Иоффе был тяжело болен), он упрекнул вождя левой оппозиции: «Вы часто отказывались от собственной правоты в угоду переоцениваемому Вами соглашению, компромиссу. Это ошибка»[223].

Выводы

1. Борьба в РКП(б) – ВКП(б) между большинством во главе со Сталиным и оппозицией, самым авторитетным из лидеров которой был Троцкий, являлась порождением новой ситуации, в которой оказались большевики после победы в Гражданской войне, – расчет на мировую революцию не оправдался, СССР, будучи на тот момент весьма отсталой крестьянской страной, остался в одиночестве. Раскол усугубился также противоречивостью ленинского наследия по вопросу «социализма в отдельно взятой стране», по соотношению внутрипартийной демократии и борьбы с фракционностью. Сталинская стратегия в условиях СССР 1920-х годов оказалась куда выигрышней с точки зрения завоевания поддержки масс – строить социализм хотели обе стороны, однако сталинцы давали рабочему классу и крестьянству более понятную перспективу.

2. Обе основные группы как субъективно, так и объективно защищали курс на укрепление диктатуры пролетариата и строительство социализма, расходясь в конкретных подходах к этим задачам. Мелкобуржуазный уклон в большевистской партии представляла собой группа Бухарина, в блоке с которой до 1928 года находились Сталин и его сторонники. Левая оппозиция была права по многим вопросам в критике политики ВКП(б) в годы НЭПа, однако она ждала слишком многого от всемирного революционного движения и оказалась не готова к ситуации долгого изолированного развития СССР.

3. Победа Сталина обусловливалась его политической гибкостью, умением вовремя менять курс, учитывать настроения масс. Вместе с тем в борьбе против оппозиции применялись и недопустимые в партии научного мировоззрения приемы – исключения коммунистов из партии и увольнения с работы за выражение критических взглядов в рамках партийной программы, представление перед массами предложений оппозиции в извращенном виде, фальсификация истории. Большевистская партия не смогла удержаться на грани, которая отделяет классовых врагов от соратников, с которыми имеются разногласия по конкретным вопросам укрепления пролетарской диктатуры и строительства нового общества. Переход к репрессиям во второй половине 1927 года (уже не против мелких ультралевых групп, а против тысяч партийцев во главе с руководителями Октябрьской революции) заложил основы будущих трагических событий, фальсифицированных уголовных дел и процессов, массового истребления коммунистов другими коммунистами.

4. Исходя из деятельности Троцкого и Сталина, не может быть никаких сомнений в коммунистической идейности их обоих. Левая оппозиция представляла собой коммунистов, справедливо обеспокоенных противоречиями НЭПа, ростом экономического и политического влияния мелкой буржуазии в СССР. Однако и сталинцы, вопреки обвинениям со стороны оппозиционеров в «термидорианской политике», «скатывании на мелкобуржуазные позиции», расправившись с левыми, повернули огонь против правых, преследуя их не менее жестко. Все грязные методы в глазах Сталина и его соратников были оправданы тем, что они применяются в борьбе за коммунизм, против тех, кто, как считали представители большинства, вносят раскол в партию и потому объективно стали врагами коммунизма. В этом противоречивость и даже трагичность ситуации.

5. Сталин сознательно взял курс на определенные компромиссы системы пролетарской диктатуры в СССР со «старым миром», исходя из того, что расчеты большевиков не оправдались и ради выживания рабочей власти можно отказаться от многого, чтобы сохранить главное. Еще в 1923 году, в ходе первой дискуссии, он заявил:

«В 1917 году, когда мы шли в гору, к Октябрю, мы представляли дело так, что у нас будет коммуна, что это будет ассоциация трудящихся, что с бюрократизмом в учреждениях покончим, и что государство, если не в ближайший период, то через два-три непродолжительных периода удастся превратить в ассоциацию трудящихся. Практика, однако, показала, что это есть идеал, до которого нам еще далеко, что для того, чтобы избавить государство от элементов бюрократизма, для того, чтобы превратить советское общество в ассоциацию трудящихся, необходима высокая культурность населения, нужна совершенно обеспеченная мирная обстановка кругом, для того, чтобы не было необходимости в наличии больших кадров войск, требующих больших средств и громоздких ведомств, своим существованием накладывающих отпечаток на все другие государственные учреждения. Наш государственный аппарат в значительной мере бюрократичен, и он долго еще останется таким»[224].

Собственно, в соответствии с этими словами Сталин действовал и в дальнейшем. Многие положения из работ классиков марксизма, в частности и «Государства и революции» Ленина, касающиеся устройства послереволюционного общества, в условиях СССР 1920–1940-х годов оказались именно таким пока недостижимым идеалом, для достижения которого предстоит еще многолетняя работа, угрозу для которой представляют и те, кто требует «всего и сразу». Скорее всего, принятие такого курса было неизбежно и в случае победы левой оппозиции в ВКП(б) – он вытекал из всей сложнейшей для первого рабочего государства обстановки. При всей верности данного подхода он таил в себе угрозу того, что даже при значительных успехах, достижении более благоприятной ситуации идеал останется всего лишь идеалом в глазах и руководства, и масс и понимание необходимости работы по его непосредственному воплощению в жизнь постепенно исчезнет. Именно это и произошло в СССР впоследствии.

6. Троцкий и те его сторонники, кто не капитулировал перед сталинцами после поражения оппозиции (или, капитулировав, негласно продолжил оппозиционную деятельность), с конца 1920-х годов оказались в положении подпольной «антипартийной группы», деятельность которой, несмотря на искренние коммунистические убеждения участников и их крайнюю малочисленность, воспринималась советским правительством как носитель угрозы раскола партии, угрозы восстания в период каких-либо трудностей, которое может быть использовано буржуазией на манер Кронштадтского мятежа 1921 года. Это усиливало репрессии, закрепляло курс на недопустимость публичной критики «генеральной линии партии» и лично вождя и затем натолкнуло сталинскую команду на идею массового уничтожения всех коммунистов, когда-либо причастных к оппозиции.

С такими итогами ВКП(б) встала перед новым расколом, вызванным изменением ситуации – борьбой между сторонниками Сталина и Бухарина.

Часть 2. От XV съезда ВКП(б) до убийства Троцкого

Сталин и его команда: великий рывок

Разразившийся зимой 1927–1928 годов острый кризис советской новой экономической политики поставил крест на курсе ВКП(б), который проводился под руководством Сталина и Бухарина. Этот курс опирался на успехи экономического развития СССР, достигнутые в рамках НЭПа, предполагавшего компромисс с буржуазными элементами. Мелкая буржуазия города и деревни использовалась для восстановления разрушенной Первой мировой и Гражданской войной промышленности, подъема сельского хозяйства. Однако к 1926–1927 годам восстановительный период закончился и выяснилось, что силу набрала не только социалистическая часть советской экономики. Одновременно укрепила свои позиции и сельская буржуазия, оказавшаяся способной бросить вызов советскому государству. Вызов этот проявился в кризисе хлебозаготовок – кулачество отказывалось продавать хлеб, провоцируя рост цен на него и тем самым лишая продуктов города и армию.

Это потребовало коренной смены партийного курса. На XV съезде партии, ознаменовавшем разгром левой оппозиции, которая, в свою очередь, предупреждала о росте силы и влияния советской буржуазии, партийное руководство заявило о сдвиге политики партии влево. Однако в целом принимавшиеся резолюции сохраняли компромиссный по отношению к буржуазным элементам (прежде всего к кулачеству) характер. В них говорилось о постепенном расширении охвата кооперацией бедняков и середняков, о «дальнейшем усилении планового воздействия на крестьянское хозяйство и более решительном наступлении на кулака на основе достигнутых успехов по закреплению союза пролетариата и деревенской бедноты с середняком»[225].

Однако это наступление предполагалось осуществлять сугубо постепенно, по мере экономических успехов социалистического сектора. Сталин, как и на XIV съезде, в этот период наряду с другими лидерами партии предостерегал от проектов быстрого и насильственного уничтожения кулачества[226]. Вожди большинства считали кулацкую угрозу незначительной, все более уменьшающейся. Резолюция XV съезда «О директивах по составлению пятилетнего плана народного хозяйства» уверенно заявляла:

«…несмотря на некоторый рост частника в абсолютных цифрах, гораздо более быстрый рост обобществленной части хозяйства, уменьшая во много раз опасность растущего на мелкобуржуазной основе частного капитала, создает прочные предпосылки для окончательной победы социализма.

С точки зрения социально-классовой это означает, что, несмотря на всю противоречивость развития, несмотря на рост буржуазии города и деревни (кулак, нэпман), удельный вес рабочего класса повысился, его связь с основной массой крестьянства возросла, диктатура пролетариата укрепилась»[227].

Сразу же после съезда обнаружилась вся односторонность подобных оптимистических картин. Кулачество буквально взяло за горло диктатуру пролетариата, недодав ей 128 миллионов пудов хлеба[228]. СССР ждал кризис, беспрецедентный со времен кризиса военного коммунизма начала 1920-х годов, поставивший страну на грань гражданской войны. Выявилось, что политика партии 1924–1927 годов страдала серьезными изъянами, главным из которых была недооценка возможностей буржуазии по укреплению своего влияния в рамках НЭПа.

В результате партии пришлось фактически отбросить решения XV съезда, перейдя к чрезвычайным мерам против зажиточной верхушки советской деревни. Это означало, по сути, коренную смену стратегии партии по строительству социализма. Сожительство с легально существующей мелкой буржуазией исчерпало себя – от ее постепенного изживания ВКП(б) перешла к немедленному уничтожению. Уже в январе 1928 года Сталин в ходе своей знаменитой поездки в Сибирь для руководства экстренным изъятием хлеба у кулачества заявил:

«Что означает кризис в хлебозаготовках, каков его смысл, каковы его вероятные результаты?

Это означает, прежде всего, кризис снабжения рабочих районов, подъем цен на хлеб в этих районах, срыв реальной заработной платы рабочих.

Это означает, во-вторых, кризис снабжения Красной Армии, недовольство среди красноармейцев.

Это означает, в-третьих, кризис снабжения льняных и хлопковых районов, спекулятивные цены на хлеб в этих районах, переход льноводов и хлопкоробов на производство хлеба, – стало быть, сокращение производства хлопка и льна, ведущее к сокращению соответствующих отраслей текстильной промышленности.

Это означает, в-четвертых, отсутствие хлебных резервов в руках государства, как для нужд внутри страны (в случае неурожая), так и для нужд экспорта, необходимого для ввоза оборудования и сельскохозяйственных машин.

Это означает, наконец, срыв всей нашей политики цен, срыв политики стабильности цен на хлебные продукты, срыв политики систематического снижения цен на промтовары…»[229]

Как видим, подобная катастрофическая картина очень далека от постоянного укрепления диктатуры пролетариата в течение всего периода НЭПа, о чем заявляло ранее руководство партии. Причины же кризиса Сталин видел в следующем:

«Растет и богатеет деревня. Вырос и разбогател прежде всего кулак. Три года урожая не прошли даром. Хлебных излишков в этом году не меньше, чем в прошлом, так же как промтоваров в стране в этом году не меньше, а больше, чем в прошлом году. Однако зажиточные слои деревни получили в этом году возможность оборачиваться на сырьевых культурах, мясопродуктах и т. д., удержав у себя хлебные продукты для того, чтобы взвинтить на них цены. Правда, кулака нельзя считать основным держателем хлебных продуктов, но он является хозяйственным авторитетом в деревне, у него есть смычка с городским спекулянтом, дающим за хлеб дороже, и он имеет возможность вести за собой середняка в вопросе о повышении цен на хлеб, в вопросе о срыве советской политики цен, поскольку он не встречает противодействия со стороны наших заготовительных организаций…»[230]

Здесь необходимо вспомнить знаменитые обвинения, которые большинство партии бросало в адрес Троцкого, в «боязни хорошего урожая»[231]. Теперь же новый курс партии подтверждал мнение левой оппозиции, что в условиях влияния кулачества следствием богатых урожаев станет в том числе рост мощи сельской буржуазии.

От экономических мер борьбы с кулаком партия перешла к административному нажиму на него, в том числе с применением уголовного законодательства:

«1. Неослабно продолжать кампанию усиления хлебных заготовок и добиться выполнения годового плана хлебозаготовок во что бы то ни стало.

2. Усилить борьбу со всякими прямыми и косвенными способами повышения конвенционных цен.

3. Решительно устранять конкуренцию между государственными и кооперативными заготовителями, обеспечив на деле их единый фронт в борьбе против скупщика и кулака, спекулирующих на повышении цен.

4. Продолжать нажим на кулаков – действительных крупных держателей товарных излишков хлеба, проводя этот нажим исключительно на основе советской законности (в частности, применив на практике в отношении отдельных злостных элементов, из числа владеющих излишками в две тысячи и более пудов товарного хлеба, статью 107 Уголовного Кодекса РСФСР и соответствующую статью украинского кодекса»[232].

Таким образом, задним числом в вопросе о ситуации в деревне выявилась правота левой оппозиции, писавшей в своей платформе:

«Деревня за последние годы далеко шагнула по пути капиталистического расслоения. Беспосевные и малопосевные группы сократились за последние 4 года на 35–45 %; группа с 6 до 10 десятин за то же время возросла на 100–120 %; группа с 10 и выше десятин – на 150–200 %. Сокращение процента беспосевных и малопосевных групп происходит в значительной мере путем их разорения и ликвидации. Так, по Сибири за один год ликвидировались 15,8 % беспосевщиков и 3,8 % имевших до 2-х десятин посева; по Северному Кавказу – 14,1 % беспосевщиков и 3,8 % имевших до 2-х десятин посева.

Передвижка безлошадных и безынвентарных крестьянских хозяйств в середняцкие низы совершается чрезвычайно медленно. До сих пор по всему Союзу 30–40 % безлошадных и безынвентарных хозяйств, причем основная масса их падает на малопосевные группы.

Распределение основных средств производства по Северному Кавказу таково, что 50 % слабейших крестьянских хозяйств принадлежит 15 % основных средств производства; 35 % средней группы принадлежит 35 % основных средств производства и 15 % хозяйств высшей группы принадлежит 50 %. Такая же картина в распределении средств производства наблюдается и по другим районам (Сибирь, Украина и прочие).

Неравномерность распределения посевов и средств производства подтверждается и неравномерным распределением запасов хлеба у отдельных групп крестьянских хозяйств. 58 % всех хлебных излишков деревни к 1 апреля 1926 года оказалось в руках 6 % крестьянских хозяйств (“Статистическое обозрение”, № 4, стр. 15, 1927 год).

Сдача земель в аренду с каждым годом приобретает все больший и больший размер. Арендующими хозяйствами являются по преимуществу крупнопосевные, имеющие в своих руках средства производства. В огромном числе случаев факт аренды земли скрывается в целях избежания уплаты налога. Малопосевные хозяйства, не имеющие инвентаря и скота, обрабатывают землю преимущественно наемным инвентарем и скотом. Условия, как сдачи в аренду земли, так и найма инвентаря и скота кабальные. Наряду с натуральной кабалой растет и денежное ростовщичество.

Происходящий процесс дробления крестьянских хозяйств не ослабляет, а усиливает процесс дифференциации»[233].

Именно подобная ситуация и сделала возможным кризис хлебозаготовок. В ходе заготовительной кампании 1928 года Советская власть наверстывала упущения предыдущих лет, прибегая к принудительным реквизициям хлеба, широко применяя силы ОГПУ в борьбе с сельской буржуазией:

«После сталинского визита в Сибирь за период хлебозаготовительной кампании было осуждено 2240 человек. Из них кулаков и спекулянтов – 79 %, середняков – 20 %, бедняков – 1 %.

Крестьяне Сибири чрезвычайные меры по хлебозаготовкам встретили неоднозначно. По данным полпредства ОГПУ, кулаки эти меры восприняли враждебно, а середняки и беднота – пассивно и даже растерянно. Но после принятия чрезвычайной краевой хлебной тройкой решения передать сельской бедноте 25 % конфискованного кулаками зерна большая часть крестьян Сибири поддержала хлебозаготовки. Самым верным доказательством этого является отсутствие вооруженных выступлений крестьян Сибири в 1928 году против Советской власти. На всей огромной территории Сибири имело место только 13 таких выступлений. По данным ОГПУ численность их участников составила от 15 до 300 человек»[234].

В связи с новыми задачами партийному руководству пришлось менять лозунги, обосновывать резкую смену курса. В условиях собственнических настроений среди не только кулачества, но и середняков опорой политики ВКП(б) осталась только сельская беднота, активно привлекаемая к реквизициям хлебных запасов (за помощь силовым структурам бедняки, как указано выше, получали определенный процент от реквизированного). Вновь пошли в обращение лозунги и призывы периода военного коммунизма, казалось бы, позабытые в годы НЭПа. Многие партийцы, на протяжении предыдущих лет наслышанные о «намерении троцкистов разрушить союз рабочего класса с середняком», выражали свой протест против нового курса.

В ответ на претензии Сталин ссылался, в частности, на лозунг, выдвинутый Лениным в 1918 году в работе «Ценные признания Питирима Сорокина»: «уметь достигать соглашения со средним крестьянином, ни на минуту не отказываясь от борьбы с кулаком и прочно опираясь только на бедноту». В июне 1928 года Сталин писал:

«…я думаю, что этот лозунг является наиболее целесообразным и всеохватывающим лозунгом, что его нужно выдвигать на первый план именно теперь, именно в данных условиях работы в деревне.

Вы считаете лозунг Ленина “оппозиционным” лозунгом и спрашиваете в своем письме: “Как могло случиться, что… этот оппозиционный лозунг печатался к 1 мая 1928 года в “Правде”… чем можно объяснить появление этого лозунга на страницах “Правды”, органа ЦК ВКП, есть ли это лишь техническая опечатка или же это компромисс с оппозицией, по вопросу о середняке?”

Грозно сказано, – нечего и говорить! А все же, осторожнее “на поворотах”, т. С.: как бы Вам не пришлось при Вашей ретивости прийти к выводу о запрещении печатания нашей программы, целиком подтверждающей лозунг Ленина (факт!), выработанной в основном Лениным (отнюдь не оппозиционер!) и принятой VIII съездом партии (тоже не оппозиционной!). Побольше уважения к известным пунктам нашей программы о социальных группировках в деревне! Побольше уважения к решениям VIII съезда партии о среднем крестьянстве!..

Что касается Вашей фразы о “компромиссе с оппозицией по вопросу о середняке”, то она, эта фраза, я думаю, не стоит того, чтобы ее опровергать: она сказана Вами, должно быть, сгоряча»[235].

Последнее замечание очень характерно – естественно, партийное руководство не могло открыто признаться в заимствовании программы левой оппозиции, хотя основания для подобных утверждений были – принудительные изъятия хлеба у сельской буржуазии предусматривались «Платформой» оппозиции[236].

Сталин, ставший главным идеологом нового курса, в некоторых своих выступлениях начал прямо противопоставлять рабочий класс крестьянству. Например, на Пленуме ЦК ВКП(б) в июле 1928 года он заявил:

«Политика перманентных уступок не есть наша политика.

Плохи были бы наши дела, если бы наши резервы ограничивались резервами уступок. Мы оказались бы тогда целиком в плену у мелкобуржуазной стихии, особенно если придерживаться политики непрерывных уступок. Взять, например, некоторые, говоря мягко, чрезмерные требования крестьянства. Известные слои крестьянства требуют не только некоторого повышения цен на хлеб. Они, поощряемые кулацкими элементами, требуют еще полной свободы торговли, отмены регулирующей роли государственных органов, отмены заготовительных цен и т. д. Вы знаете, что большинство крестьян не возражает против такого требования. Что ж, может быть, пойти на уступки и объявить теперь полную, неограниченную свободу торговли? Но тогда пришлось бы отменить нэп и ввести капиталистическую систему, ибо нэп означает ограниченную регулирующей ролью пролетарского государства свободу торговли… Наконец, крестьяне могут потребовать от нас свободу организации “крестьянского союза”. Вы знаете, что значительные слои крестьянства, поощряемые кулацкими элементами, несколько раз выдвигали это требование. Что ж, может быть, пойти на уступки? Но тогда нам пришлось бы объявить свободу политических партий и заложить основы для буржуазной демократии»[237].

То есть Сталин, видя сопротивление чрезвычайным мерам со стороны не только кулачества, но и широких слоев крестьянства, прямо противопоставил политику Советской власти крестьянству как таковому. Это было крутым поворотом не только в политике партии, но и в позиции лично Сталина: в прежние годы он был последовательным противником нажима на крестьянство, выделяя «левый» уклон как наиболее опасный. Теперь же, видя угрозу катастрофы, Сталин и его сторонники в партийном руководстве (Молотов, Каганович и т. д.) не побоялись прямо объявить о «дани», которую крестьянство обязано платить ради нужд индустриализации СССР. В ход, таким образом, пошли уже упомянутые ранее идеи Е. Преображенского:

«Прежде всего о “ножницах” между городом и деревней. Речь шла о том, что крестьянин все еще переплачивает на промышленных товарах и недополучает на продуктах сельского хозяйства. Речь шла о том, что эти переплаты и недополучения составляют сверхналог на крестьянство, нечто вроде “дани”, добавочный налог в пользу индустриализации, который мы должны обязательно уничтожить, но которого мы не можем уничтожить теперь же, если не думаем подорвать нашу индустрию, подорвать известный темп развития нашей индустрии, работающей на всю страну и двигающей наше народное хозяйство к социализму.

Кое-кому это не понравилось. Эти товарищи, по-видимому, боятся признать правду. Что ж, это дело вкуса. Одни думают, что не следует говорить всю правду на пленуме ЦК. А я думаю, что мы обязаны говорить на пленуме ЦК своей партии всю правду. Не следует забывать, что пленум ЦК нельзя рассматривать, как массовый митинг. Конечно, слова “сверхналог”, “добавочный налог” – неприятные слова, ибо они бьют в нос. Но, во-первых, дело не в словах. Во-вторых, слова вполне соответствуют действительности. В-третьих, они, эти неприятные слова, для того именно и предназначены, чтобы они били в нос и заставляли большевиков взяться серьезнейшим образом за работу по ликвидации этого “сверхналога”, по ликвидации “ножниц”.

А как можно ликвидировать эти неприятные вещи? Путем систематической рационализации нашей промышленности и снижения цен на промтовары. Путем систематического подъема техники и урожайности сельского хозяйства и постепенного удешевления сельскохозяйственных продуктов. Путем систематической рационализации наших торговых и заготовительных аппаратов. И т. д. и т. п.»[238].

На практике чрезвычайные меры по изъятию запасов хлеба у деревенской буржуазии вызвали обострение классовых столкновений в советской деревне. Причем зачастую объектом репрессий становились действительно все крестьяне, а не только кулаки. Это было связано как с нажимом партийного руководства на низовые организации, категоричными требованиями обеспечить сдачу хлеба любой ценой, так и различными «перегибами на местах». Сыграло свою роль и то, что партийные и советские органы на селе за предыдущие годы были немало «засорены» кулаками и их прислужниками. Подобные элементы оказывали сопротивление новой политике, в том числе и в форме репрессий против неимущих слоев деревни под предлогом ее проведения. Известный левый оппозиционер Лев Сосновский в марте 1928 года, находясь в ссылке в Сибири, описывал подобные факты в письме, направленном находившемуся в Алма-Ате Троцкому:

«Почему же наиболее благосклонные к кулакам ячейки оказывались наиболее оголтелыми в нахрапе? По-моему, это объясняется очень просто. Оборонительная тактика кулака при всей ее гибкости и разнообразии сводится к одному. Он стремится занесенный над ним удар отвести на более широкую мишень, распределить более уравнительно на всю деревню. Вообще, принцип уравнительности в налогах и прочих тяготах находит в кулаках истинных апологетов. А политически кулак хочет, чтобы против партии была раздражена вся деревня, а не он один. И, проявляя оголтело администраторство, подкулачники, в сущности, выполняют кулацкую директиву. Поэтому нет ничего удивительного в том, что этот азарт совмещается с объявлением бедноты лодырями.

Ошибка Сталина (прежняя и нынешняя, поскольку он в Сибири снова повторил эти слова), что он не понимает классового смысла нынешнего рецидива “раскулачивательных” тенденций. Он говорил на XIV съезде и позже, что партия наиболее готова именно к раскулачиванию. Ничего подобного. Партия (говоря о деревне) оказала сопротивление первой попытке нажать только на кулака. Тут не только сельские коммунисты, но даже судьи и прокуроры в первые моменты отказывались проводить процессы по 107-й ст[атье] против кулаков. Первые процессы были полугласными. Когда же эти подкулачники убедились, что партия хлеб возьмет во что бы то ни стало, они поспешили распределить силу удара по кулаку на середняцкие (частью даже на бедняцкие) спины. В этом прямой и ясный классовый смысл. В этом правильная (с кулацкой точки зрения) тактика»[239].

Именно в этот момент Сталин провозгласил свой знаменитый тезис об «обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму». Вокруг него впоследствии было сломано немало копий, во многом это продолжается в российской левой среде и до сих пор. Однако надо отметить, что в современном историческом сознании данный тезис связывается обычно с «Большим террором» 1937–1938 годов. Тогда как по своему происхождению «обострение классовой борьбы по мере приближения к социализму» принадлежит именно к описываемому нами периоду. Полностью высказывание Сталина, прозвучавшее 9 июля 1928 года на пленуме ЦК ВКП(б), звучало следующим образом:

«Мы говорим часто, что необходимо ограничить эксплуататорские поползновения кулачества в деревне, что надо наложить на кулачество высокие налоги, что надо ограничить право аренды, не допускать права выборов кулаков в Советы и т. д. и т. п. А что это значит? Это значит, что мы давим и тесним постепенно капиталистические элементы деревни, доводя их иногда до разорения. Можно ли предположить, что кулаки будут нам благодарны за это, и что они не попытаются сорганизовать часть бедноты или середняков против политики Советской власти? Конечно, нельзя.

Не ясно ли, что все наше продвижение вперед, каждый наш сколько-нибудь серьезный успех в области социалистического строительства является выражением и результатом классовой борьбы в нашей стране?

Но из всего этого вытекает, что, по мере нашего продвижения вперед, сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться, а Советская власть, силы которой будут возрастать все больше и больше, будет проводить политику изоляции этих элементов, политику разложения врагов рабочего класса, наконец, политику подавления сопротивления эксплуататоров, создавая базу для дальнейшего продвижения вперед рабочего класса и основных масс крестьянства.

Нельзя представлять дело так, что социалистические формы будут развиваться, вытесняя врагов рабочего класса, а враги будут отступать молча, уступая дорогу нашему продвижению, что затем мы вновь будем продвигаться вперед, а они – вновь отступать назад, а потом “неожиданно” все без исключения социальные группы, как кулаки, так и беднота, как рабочие, так и капиталисты, окажутся “вдруг”, “незаметно”, без борьбы и треволнений, в лоне социалистического общества. Таких сказок не бывает и не может быть вообще, в обстановке диктатуры пролетариата – в особенности.

Не бывало и не будет того, чтобы отживающие классы сдавали добровольно свои позиции, не пытаясь сорганизовать сопротивление. Не бывало и не будет того, чтобы продвижение рабочего класса к социализму при классовом обществе могло обойтись без борьбы и треволнений. Наоборот, продвижение к социализму не может не вести к сопротивлению эксплуататорских элементов этому продвижению, а сопротивление эксплуататоров не может не вести к неизбежному обострению классовой борьбы.

Вот почему нельзя усыплять рабочий класс разговорами о второстепенной роли классовой борьбы»[240].

Таким образом, мы видим, что слова Сталина на тот момент полностью соответствовали обстановке. После периода «строительства социализма черепашьим шагом» (известное выражение Бухарина) пролетарская диктатура в СССР должна была сделать скачок к социализму, вызвавший бешеное сопротивление буржуазии. Обострение классовой борьбы было действительно вызвано продвижением к социализму, необходимостью решающего шага, который через несколько лет вывел советскую экономику на совершенно иной уровень. То, что данный верный марксистский тезис в дальнейшем служил оправданием злоупотреблений, не отменяет его правомерности в условиях, сложившихся в СССР к концу 1920-х годов.

Массовое недовольство и сопротивление имущего крестьянства политике наступления на кулака и перекачиванию «дани» из деревни в город не могло не отразиться и на раскладе сил в ВКП(б). В 1928–1929 годах происходит последнее крупное открытое столкновение в ее рядах за всю сталинскую эпоху.

С протестом против новой политики как губительной и «троцкистской» выступали многие, в том числе высокопоставленные, партийцы. Главными оппонентами сталинской команды стали Н. Бухарин, председатель СНК А. Рыков, председатель советских профсоюзов М. Томский и глава московской организации ВКП(б) Н. Угланов. Одним из первых открытых актов борьбы сторонников сохранения НЭПа стало письмо членам Политбюро ЦК ВКП(б), направленное в июне 1928 года заместителем народного комиссара финансов СССР М.И. Фрумкиным. Фрумкин заявлял, что «установка, взятая в последнее время, привела основные массы середнячества к беспросветности и к бесперспективности. Всякий стимул улучшения хозяйства, увеличение жив[ого] и мертв[ого] инвентаря, продуктивного скота парализует опасением быть зачисленным в кулаки. В деревне стоит подавленность, которая не может не отразиться на развитии хозяйства. Недаром мы наблюдаем небывалое затишье в реализации сельскохозяйственных машин», и требовал возвращения к старой политике, основанной на решениях XIV и XV съездов ВКП(б)[241].

Объективно обозначившийся правый уклон был не столько «кулацким», каким его объявила пропаганда победившей группы, сколько «середняцким». Наиболее массовую базу сопротивления форсированному социалистическому строительству составили именно середняки, – лояльные пролетарской диктатуре в годы НЭПа, они были, однако, не готовы расставаться с индивидуальным хозяйством, которое считали, помимо прочего, завоеванием Октябрьской революции, уничтожившей помещичье землевладение. Интересно, что ряд источников отмечают особую роль в сопротивлении коллективизации женщин-крестьянок, занимавшихся в основном домашней работой, менее образованных и потому в большей степени стоявших на защите старого крестьянского мира. Константин Скоркин, в частности, пишет:

«Приведем выдержку из письма 25-ти тысячницы Царевой (работницы из Казани) из села Старые Челны Татарской АССР от 20.03.30. В этом документе дается любопытная информация о политических настроениях среди крестьянок. Вот, что сообщается в этом письме: “Здесь нет никакой работы среди крестьян. Крестьянки здесь являются большим тормозом во всей общественной работе. Бывают случаи, когда муж активно помогает во всей работе сельсовета и правления колхоза, а жена его утаскивает за шиворот с собрания, несмотря на то что они являются бедняками. Мне уже удалось провести три женских собрания. На собрания приходят охотно, но активно и кричат, кто что знает. Очень трудно добиться какого-нибудь постановления. Крестьянки заявляют, что мы не против колхоза, но там говорят, что нас будут всех стричь, как у лошадей хвосты, и у нас волосы обрежут. Говорят, что всем будут на руке печать прикладывать, детей отберут, их кормить собачьим мясом будут, нам мужьев выдавать таких, каких нам не надо. Вот что делается в деревне среди женщин”. Изложенное в данном письме подтверждают информационные сводки уполномоченных ГПУ по сельским районам за 1930 год. Там четко и ясно изложено, что основную антисоветскую агитацию враги Советской власти и коллективизации в деревне ведут среди женщин и подростков. О массовом женском сопротивлении коллективизации в 1930 году до сих пор ничего практически не написано. Это совершенно не изученная тема»[242].

В верхушке ВКП(б) отражением этого массового сопротивления коллективизации на местах стала группа во главе с Н. Бухариным. Правые были согласны на XV съезде с декларациями о наступлении на кулака, однако чрезвычайные меры они поддерживали лишь как временные шаги, вызванные экстремальной ситуацией, и летом – осенью 1928 года в руководстве ВКП(б) произошел раскол по этому вопросу, одним из первых выражений которого являлось письмо Фрумкина. Таким образом, правый уклон выражал интересы «советской» мелкой буржуазии, которая во многом и рада была бы «врасти в социализм», но социалистическое строительство неизбежно предполагает оставление в прошлом мелкого индивидуального хозяйства. Этот вопрос и вызвал столкновение.

Фрумкин и в его лице весь правый уклон сразу же подвергся массированной критике Сталина и его сторонников. Генеральный секретарь писал про заместителя наркома финансов:

«Его ошибка состоит в том, что он не понимает того нового, что дала нам партия на своем XV съезде, он не понимает того, что дело не может теперь ограничиваться одной лишь задачей поднятия индивидуального крестьянского хозяйства, что к этой задаче необходимо добавить две новые практические задачи: задачу развития совхозов и задачу развития колхозов.

Фрумкин не понимает, что без соединения первой задачи с двумя последними задачами мы не можем выйти из положения ни в смысле снабжения государства товарным хлебом, ни в смысле организации всего народного хозяйства на началах социализма»[243].

Вместе с тем в этот момент, летом 1928 года, речь у Сталина еще не шла о массовой принудительной коллективизации и раскулачивании имущих элементов. Так, оппонируя Фрумкину, он заявлял:

«Значит ли это, что мы переносим центр тяжести уже теперь на совхозы и колхозы? Нет, не значит. Центр тяжести остается на данной стадии в области дальнейшего поднятия индивидуального мелкого и среднего крестьянского хозяйства. Но это значит, что одной лишь этой задачи уже недостаточно теперь. Это значит, что настало время, когда мы должны эту задачу дополнить практически двумя новыми задачами о развитии колхозов и развитии совхозов…»[244]

То есть сталинская группа представляла себе развитие коллективных форм сельского хозяйства наряду с сохранением индивидуального хозяйства как главной составляющей. Сталин продолжал резкое отмежевание от радикальных элементов в партии, призывавших к раскулачиванию:

«Прав Фрумкин, утверждая, что нельзя бороться с кулачеством путем раскулачивания, как это делают иногда некоторые наши работники на местах. Но он ошибается, думая, что сказал этим новое слово. Обвинять в этих извращениях т. Молотова или т. Кубяка, как делает это Фрумкин, и утверждать, что партия не ведет борьбы с подобными извращениями, – значит допускать величайшую несправедливость и впадать в непозволительную запальчивость»[245].

Здесь мы видим яркий пример присущей Сталину всегдашней политической размеренности, умения даже при резких поворотах политики партии не забегать вперед, сообразовываться с настроениями трудящихся масс, в первую очередь рабочего класса и деревенской бедноты. Это умение обеспечивало ему победу над оппонентами, забегавшими вперед или тянущими назад с точки зрения большинства в партии и стране.

Одновременно сталинская команда спешно меняла политические установки, в том числе в некоторых вопросах признавая ошибочность прежней политики. Обычно эта роль доставалась не самому Сталину, а его твердым сторонникам, таким образом, определенный удар по авторитету правящей группы, неизбежный при публичном признании ошибок, наносился не по самому Генеральному секретарю, превращавшемуся в первое лицо, которое априори вне критики. Так, Молотов, дополняя сталинский ответ Фрумкину, писал:

«Пользуюсь случаем, чтобы остановиться здесь на одной ошибке, допущенной мной в докладе “О работе в деревне” на XV съезде. Там я говорил в главе об оппозиции следующее: “Оппозиция обыкновенно приводит следующее место из одной статьи Ленина: “Уметь достигать соглашения с средним крестьянином, ни на минуту не отказываясь от борьбы с кулаком и прочно опираясь только на бедноту” – вот (говорит оппозиция) наиболее точное, наиболее правильное определение политики нашей партии!

Так ли это, товарищи? Нет, это абсолютно не так, этого совершенно недостаточно для настоящего времени. Имейте в виду, что эта цитата из Ленина, на которую ссылается оппозиция, взята из одной статьи Ленина, относящейся к осени 1918 г., к периоду комбедов. (См.: Ленин, том XV, “Ценные признания Питирима Сорокина”.) Это был период, когда двумя строчками выше Ленин говорил: “Средний крестьянин – нам не враг”. Проще говоря, это была формула конца периода так называемой нейтрализации среднего крестьянства.

И эту формулу оппозиция хочет теперь применять по отношению к среднему крестьянству, как наиболее точную! Разве это не издевательство над Лениным?

Но этим оппозиция явно пытается тащить нас назад. Этим самым оппозиция явно отказывается от основного ленинского завета о прочном союзе с середняком в период строительства социализма. Оппозиция стремится тащить нас к 1918 г., к периоду нейтрализации середняка и тем до конца разоблачает свою антиленинскую политику. Партия прошла давно период нейтрализации середняка и с 1919 г. (с VIII съезда партии) осуществляет уже лозунг прочного союза с середняком для строительства социализма. Но не случайно именно эту формулу оппозиционеры берут основной своей формулой”.

В этой части доклада, помимо совершенно правильной критики оппозиции, дано неправильное толкование приведенной здесь цитате Ленина.

Мною правильно было указано, что “оппозиция явно отказывается от основного ленинского завета о прочном союзе с середняком в период строительства социализма”, т. е. для периода после нейтрализации середняка. Но здесь же была допущена и ошибка, заключающаяся в том, что формула Ленина “уметь достигать соглашения с средним крестьянином, ни на минуту не отказываясь от борьбы с кулаком и прочно опираясь только на бедноту” была мною отнесена к периоду нейтрализации середняка. На самом же деле эта формула является точной формулой политики партии именно для периода после нейтрализации середняка, для периода “прочного союза” с середняком. Легко убедиться, что у Ленина политика “прочного союза” пролетариата с середняком равнозначна политике соглашения пролетариата со средним крестьянством (см. резолюцию VIII съезда партии о работе в деревне и речь Ленина на том же съезде).

Да и исторически слова Ленина “Уметь достигать соглашения с средним крестьянством и т. д.” относились к такому периоду (ноябрь 1918 г.), когда партия уже повела линию на прекращение комбедовского периода, приняв решение о перевыборах советов и прекращении дальнейшего существования комбедов (VI съезд советов в начале ноября 1918 г.)»[246].

Правая оппозиция в ВКП(б) в борьбе с большинством столкнулась с теми же методами, которые применяла сама в союзе со сталинской группой против сторонников Троцкого: объявление любой группы несогласных «антипартийной фракцией», осуждение как фракционной политики, которая еще вчера была общепартийной, утвержденной в том числе решениями съездов, административный нажим, снятие сторонников оппозиции с руководящих постов. Все это вместе обеспечило сталинцам поддержку партии, правые же быстро стали преследуемой «антипартийной группировкой».

Однако отличие в том, что группа Бухарина, в отличие от левой оппозиции, чью правоту показала новая ситуация, действительно объективно оказалась тормозом на пути необходимой политики диктатуры пролетариата. В других условиях, возможно, мягкий путь строительства социализма и был бы наиболее правильным. Однако СССР, находящийся под угрозой нападения превосходящего по силам капиталистического окружения (напомним, как раз в 1927 году страна оказалась на грани военного столкновения с Великобританией), больше не мог терпеть внутреннего врага, способного лишить пропитания рабочих и красноармейцев. Смена курса назрела, и большинство в партии с пониманием и поддержкой отнеслось к «большому скачку».

Своего рода манифестом правого уклона стала опубликованная в сентябре 1928 года в «Правде» статья Бухарина «Заметки экономиста». Формально направленная против Троцкого и его сторонников, на деле она пыталась предложить альтернативу политике, продвигавшейся группой Сталина. Бухарин писал:

«Когда Троцкий говорит, что промышленность отстает от роста деревенского спроса, от роста сельского хозяйства, то этот аргумент лишь на первый взгляд может выглядеть убедительно. Но вот при внимательном анализе оказывается, что промышленность “отстает” от самое себя! Что это значит? “Промышленность отстает от самое себя”. Как понимать эту формулу? А это значит, что промышленность в своем развитии натыкается на границы, этого развития. Вот тот вывод, который обходится сверхиндустриалистом Троцким и замазывается рассуждениями о деревенском спросе на промтовары, рассматриваемом изолированно от всего совокупного спроса на промтовары. А “натыкаться” на границы означает следующее: 1) очевидно, взяты недостаточно правильные соотношения между отраслями самой промышленности (напр., явное отставание металлургии); 2) очевидно, взяты недостаточно правильные соотношения между ростом текущего производства промышленности и ростом капитального строительства (как промышленности, так и всего обобществленного сектора в целом); если нет кирпича и не может быть в данном сезоне его произведено (по техническим условиям) больше определенной величины, то нельзя сочинять программы строительства, превышающие этот предел, и вызывать этим спрос, который не может быть покрыт, ибо, сколько ни форсируй строительство дальше, все равно из воздуха не сделаешь фабричных зданий и жилищ (к этому вопросу мы еще вернемся при обсуждении проблемы капитальных затрат); 3) очевидно также, что границы развития даны производством сырья: хлопок, кожа, шерсть, лен и т. д. равным образом не могут быть добыты из воздуха. Но как ведомо всем, эти предметы суть продукты сельскохозяйственного производства, и их недостаточность является причиной недостаточного развития валовой продукции промышленности, которая не может, в свою очередь, покрыть целиком ни спроса городского, ни спроса деревенского населения. Если, следовательно, налицо недостача сырья плюс недостача хлеба (а это, помимо прочего, означает также “недостачу” экспорта и недостачу импортных товаров), плюс недостача строительных материалов, то нужно быть поистине остроумным человеком, чтобы требовать еще “сверхиндустриалистской” программы».

Статья Бухарина обличала «чиновников “чего изволите?”», которые «готовы выработать какой угодно, хотя бы сверхиндустриалистский, план, чтобы завтра хихикать над нами в “узком кругу”, а послезавтра идти под руку с нашими противниками»[247].

Именно эта статья осенью 1928 года вызвала мобилизацию сторонников нового курса против правого уклона, в котором были официально обвинены сподвижники Бухарина. Еще в июле 1928 года Политбюро отвергло как беспочвенные все «слухи» о серьезных разногласиях в рядах руководства ВКП(б), а пленум ЦК пошел на уступки правым, объявив чрезвычайные меры на селе сугубо временными[248]. Теперь же правым была объявлена война:

«Правый уклон в коммунизме в условиях советского развития, где капитализм уже свергнут, но где еще не вырваны его корни, означает тенденцию, склонность одной части коммунистов, правда, не оформленную и, пожалуй, еще не осознанную, но все же склонность к отходу от генеральной линии нашей партии в сторону буржуазной идеологии. Когда некоторые круги наших коммунистов пытаются тащить партию назад от решений XV съезда, отрицая необходимость наступления на капиталистические элементы деревни; или требуют свертывания нашей индустрии, считая нынешний темп быстрого ее развития гибельным для страны; или отрицают целесообразность ассигновок на колхозы и совхозы, считая их (ассигновки) выброшенными на ветер деньгами или отрицают целесообразность борьбы с бюрократизмом на базе самокритики, полагая, что самокритика расшатывает ваш аппарат; или требуют смягчения монополии внешней торговли и т. д. и т. п., – то это значит, что в рядах нашей партии имеются люди, которые пытаются приспособить, может быть, сами того не замечая, дело нашего социалистического строительства со вкусами потребностям “советской” буржуазии», — заявлял Сталин в своей речи «О правой опасности в ВКП(б)», произнесенной на пленуме МК и МКК ВКП(б) 19 октября 1928 года[249].

Заручившись поддержкой большинства партийцев, сталинская команда приступила к организационным выводам. В октябре 1928 года на пленуме Московского комитета из состава бюро МК были выведены активные сторонники «правых» – М.Н. Рютин и Н.А. Пеньков. Позже, на новом пленуме МК, состоявшемся 27 ноября 1928 года, Н.А. Угланов и В.А. Котов были освобождены от должностей ответственных секретарей МК. Вместо них были избраны сторонники Сталина В.М. Молотов и К.Я. Бауман[250].

С опозданием лидеры правых начали отстаивать свободу мнений внутри партии, указывая на то, что право партийца на собственное мнение предполагается уставом и традициями большевистской партии. Так, в своем выступлении на собрании актива Ленинградского обкома ВКП(б) 3 ноября 1928 года Алексей Рыков заявил: «Разумеется, у нас есть споры по тем или другим конкретным вопросам нашей политики. При Ильиче и при его участии мы тоже спорили друг с другом, но ничего от этого, кроме хорошего, не происходило. Но если во всяких спорах видеть уклоны, то поставьте тогда кукиши или манекены, но кто бы стал тогда за этих манекенов думать?»[251]

Однако произвол, которые допустили правые в союзе со сталинцами по отношению к оклеветанной и подвергшейся репрессиям лишь за критику партийной линии левой оппозиции, фактически уничтожил все «ленинские нормы». Крестьянская неграмотная страна, с привычками к «сильной власти» и чинопочитанию, воспроизвела свою «политическую культуру» и в рамках диктатуры пролетариата.

Шаг за шагом все видные правые были дискредитированы и лишены занимаемого высокого положения. В частности, на 8-м Всесоюзном съезде профсоюзов открытой критике в качестве правого уклониста был подвергнут председатель ВЦСПС М.П. Томский, а также ряд руководителей отраслевых профсоюзов, поддерживавших его.

Большую роль в победе Сталина сыграл вопрос о первом пятилетнем плане, который осуществлялся с октября 1928 года, однако официально утвержден был лишь V съездом Советов в мае 1929 года. В январе 1929 года А.И. Рыков и Н.И. Бухарин представили на Политбюро ЦК свои тезисы о пятилетнем плане. Большинство дважды отвергло проекты правых, и составление новых тезисов было поручено В.М. Молотову, В.В. Куйбышеву и Г.М. Кржижановскому[252].

Правые, оппонируя сталинцам, усиленно указывали на то, что новая политика ВКП(б) схожа в основе с предложениями осужденной как «антипартийная группировка» левой оппозиции. Например, в заявлении Н. И Бухарина, А.И. Рыкова и М.П. Томского Объединенному заседанию Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ЦКК 9 февраля 1929 года говорилось:

«Уже несколько лет тому назад т. Преображенский выступил с теорией, в которой он проводил аналогию между колониями для капиталистов и крестьянством для нас. Закон “первоначального социалистического накопления”, по его мнению, и состоит в том, чтобы взять, что технически можно взять с крестьянина, подобно тому, как империалисты берут с колоний. Тов. Бухарин отвечал тогда т. Преображенскому подробной критической статьей, причем вся партия, все антитроцкисты были с этой статьей согласны. Сам т. Сталин позднее выступил по этому поводу с такими заявлениями: “Я думаю, что т. Преображенский, приравнивая крестьянское хозяйство к “колониям” и пытаясь строить отношения между пролетариатом и крестьянством как отношения эксплуатации, подрывает тем самым, пытается подорвать, сам того не понимая, основы всякой возможной индустриализации.

Я утверждаю, что эта политика не имеет ничего общего с политикой партии, строящей дело индустриализации на основе экономического сотрудничества между пролетариатом и крестьянством” (Доклад на XV Всесоюзной конференции ВКП(б) 1–3 декабря 1926 г. Сб. «Об оппозиции», стр. 369).

А теперь на июльском пленуме он повторил аргументацию Преображенского! Это не политика, а качка!..

Сползание на троцкистскую точку зрения нашло свое выражение и на ноябрьском пленуме, и после ноябрьского пленума».

Здесь же вновь был поднят вопрос и о партийной демократии:

«Документ Комиссии нападает очень ожесточенно на заявление т. Бухарина о бюрократизации в партии. Документ цитирует старую брошюру т. Ленина против криков о бюрократизме. Документ обвиняет т. Бухарина (а следовательно, и солидаризировавшегося с ним т. Рыкова) в том, что он “повторяет” Троцкого. Все эти замечательные аргументы могут быть с успехом применены и к “Обращению ЦК о самокритике”. Если ряд товарищей считает, что “Обращение” уже устарело, что самокритику нужно приостановить, что бюрократизм у нас вовсе не так силен и т. д. – тогда нужно сказать об этом открыто. Мы, однако, не согласны с тем, что нужно отменять “Обращение”. Точно так же мы не согласны с фактической отменой партийных прав, предоставленных членам партии уставом»[253].

Однако тот факт, что поворот политики партии резко влево был в целом правильным, похоронил все ссылки на «сползание к троцкизму». Сталин и его сторонники с успехом отвергли эти обвинения как клеветнические, в свою очередь, проводя параллель между «левыми» и «правыми» как одинаково антипартийными фракциями, которые прикрываются борьбой за демократию, проводя мелкобуржуазный курс. Сталин охарактеризовал правоуклонистов следующим образом:

«Эта группа, как видно из ее заявления, имеет свою особую платформу, которую противопоставляет политике партии. Она требует, во-первых, – вопреки существующей политике партии – снижения темпа развития нашей индустрии, уверяя, что нынешний темп развития индустрии является “гибельным”. Она требует, во-вторых, – тоже вопреки политике партии – свертывания строительства совхозов и колхозов, утверждая, что колхозы и совхозы не играют и не могут играть серьезной роли в развитии нашего сельского хозяйства. Она требует, в-третьих, – тоже вопреки политике партии – установления полной свободы частной торговли и отказа от регулирующей роли государства в области торговли, утверждая, что регулирующая роль государства делает невозможным развитие торговли.

Иначе говоря, группа Бухарина является правоуклонистской, капитулянтской группой, ратующей не за ликвидацию капиталистических элементов города и деревни, а за их свободное развитие.

Одновременно группа Бухарина выступает против чрезвычайных мер в отношении кулачества и “чрезмерного” обложения кулаков налогами, бесцеремонно обвиняя партию в том, что она, применяя эти меры, якобы ведет, по сути дела, политику “военно-феодальной эксплуатации крестьянства”. Это смехотворное обвинение понадобилось Бухарину для того, чтобы взять под свою защиту кулаков, смешав при этом и свалив в одну кучу трудовое крестьянство и кулачество.

Группа Бухарина требует, чтобы партия коренным образом изменила свою политику в духе платформы этой группы»[254].

Все инициативы правых отвергались с порога по причине их умеренности, и любой такой прецедент использовался для дискредитации уклонистов. Как пишет К. Скоркин, «в апреле 1929 года состоялся Пленум ЦК ВКП(б). На нем Бухарина критиковал не И.В. Сталин, а секретарь ЦК ВКП(б) В.М. Молотов. Он обвинил его в сопротивлении наступлению на капиталистические элементы. А.И. Рыков предложил тогда в связи с дефицитом хлебных запасов у государства закупить за границей 50–100 млн пудов хлеба. Но это предложение И.В. Сталин очень жестко и грубо отверг.

Он заявил: «В настоящее время задача состоит в том, чтобы проявить нам должную стойкость и выдержку, не поддаваться на лживые обещания отпуска хлеба в кредит и показать капиталистическому миру, что мы обойдемся без ввоза хлеба. Это не только мое мнение. Это мнение большинства Политбюро».

На пленуме выступил и Н.И. Бухарин. Он заявил: «Вы новой оппозиции не получите! И ни один из нас никакой “новой” или “новейшей” оппозиции возглавлять не будет»[255].

Последнее высказывание характерно: в отличие от левой оппозиции, бухаринцы себя борцами против линии партии официально не признавали и объявили о поддержке партийной политики сразу же после своего поражения. Формально разгром правой оппозиции завершился на Пленуме ЦК ВКП(б) в ноябре 1929 года, когда Бухарин и его соратники были осуждены как оппортунисты-фракционеры, а сам Бухарин выведен из состава Политбюро ЦК ВКП(б)[256]. И уже на XVI съезде летом 1930 года правые выступали в поддержку партийного курса. «С начала и до конца права оказалась партия, и с начала и до конца оказались не правы мы», – заявил, например, в своем выступлении на съезде Михаил Томский[257].

С удалением сторонников Бухарина из руководства совпал и новый, еще более решительный поворот партийной политики. Это было не случайно – у сталинцев исчезли все внутрипартийные помехи для произвольной смены курса. Видя, что классовая борьба в СССР, особенно на селе, все более разгорается, сталинская команда решила не ждать больше и направить острие пролетарской диктатуры на административное объединение крестьян в коллективные хозяйства, а также уничтожение сельской буржуазии путем раскулачивания. Это превосходило все, даже наиболее «левые» проекты социалистического строительства, имевшие место в ходе дискуссии в большевистской партии 1920-х годов.

7 ноября 1929 года в «Правде» была опубликована статья Сталина «Год великого перелома», констатирующая успехи социалистического строительства. В связи с этим было заявлено о необходимости увеличения плановых заданий:

«В самом деле, если, во-первых, капитальные вложения в крупную промышленность в прошлом году составляли свыше 1600 млн руб., причем из них около 1300 млн ушло на тяжелую промышленность, а капитальные вложения в крупную промышленность в этом году составляют свыше 3400 млн руб., причем из них свыше 2500 млн уйдет на тяжелую промышленность; если, во-вторых, валовая продукция крупной промышленности за прошлый год дала 23 % роста, причем тяжелая промышленность в том числе дала рост на 30 %, а валовая продукция крупной промышленности на текущий год должна дать рост на 32 %, причем тяжелая промышленность в том числе должна дать рост на 46 %, – то разве не ясно, что проблема накопления для построения тяжелой промышленности не представляет уже для нас непреодолимых трудностей.

Как можно сомневаться в том, что мы идем вперед ускоренным шагом по линии развития нашей тяжелой индустрии, обгоняя старые темпы и оставляя позади нашу “исконную” отсталость?

Можно ли удивляться после всего сказанного, что предположения пятилетки оказались в истекшем году превзойденными, а оптимальный вариант пятилетки, считающийся у буржуазных писак “недосягаемой фантастикой” и приводящий в ужас наших правых оппортунистов (группа Бухарина), превратился на деле в минимальный вариант пятилетки?»[258]

Положения этой программной статьи нашли отражения и в решениях ноябрьского Пленума ЦК ВКП(б), установившего значительно увеличенные цифры промышленного строительства в СССР. На селе началась сплошная коллективизация, сопровождавшаяся раскулачиванием. Резолюция пленума заявляла: «1929/30 г. должен быть годом дальнейшего и значительнейшего шага вперед в деле обобществления сельского хозяйства. Посевные площади совхозов должны возрасти до 3,3 млн га против 1,8 млн га в 1928/29 г., соответственно в колхозах – до 15 млн га против 4,3 млн га»[259].

С кулацкой же верхушкой деревни было решено покончить путем насильственного раскулачивания, «ликвидации кулака как класса». В условиях обострения классовой борьбы этот экстремальный путь, который так решительно отвергал Сталин на XIV съезде партии в декабре 1925 года, оказался единственно возможным[260].

Одновременно с началом «форсированного» строительства социализма 21 декабря 1929 года был впервые широко отмечен юбилей Сталина, которому исполнялось 50 лет. Именно данная юбилейная кампания провозгласила его единоличным вождем в партии и стране. Причем по всем признакам это была именно спланированная партийным руководством «идеологическая реформа». Н. Капченко пишет:

«Сталин, желая, видимо, продемонстрировать свою скромность и выставить себя всего лишь в качестве верного ученика и последователя В.И. Ленина, не разрешил устраивать торжественное заседание для своего чествования. Вопрос о его юбилее был внесен в повестку дня заседания Политбюро. В решении ПБ и Президиума ЦКК от 20 декабря 1929 г. значилось: “Заявление Калинина в связи с 50-летием Сталина”. Очевидно, на этом заседании были определены формат и масштабы празднования юбилея вождя. Внешне они носили хотя и не помпезный характер, но были довольно внушительными. Газета “Правда” от 21 декабря почти целиком была посвящена юбиляру. Государственное издательство выпустило небольшой по формату и довольно скромный по объему сборник под названием “Сталин”. Помимо приветствий ИККИ, ЦК ВКП(б), биографии Сталина и приложения, в котором перечислялись различные организации, приславшие юбиляру свои поздравления, в него вошли статьи, раскрывающие различные стороны деятельности Сталина. Вот полный перечень помещенных статей: “Рулевой большевизма” (М. Калинин), “Сталин и индустриализация страны” (В. Куйбышев), “Сталин и партия” (Л. Каганович), “Сталин и Красная Армия” (К. Ворошилов), “Сталин как вождь Коминтерна” (Д. Мануильский), “Сталин и дело большевизации секций Коминтерна” (О. Куусинен), “Теоретик и практик” (Г. Крумин), “Сталин как теоретик ленинизма” (В. Адоратский), “Сталин и национальная политика ленинской партии” (Н. Попов), “Твердокаменный большевик” (С. Орджоникидзе), “Революционер-большевик” (Ем. Ярославский), “Стальной солдат большевистской партии” (А. Микоян), “Ленинец, организатор, вождь” (А. Бубнов), “Сталин – продолжатель дела Ленина” (М. Савельев), “Отрывки воспоминаний” (А. Енукидзе), “Штрихи” (Демьян Бедный).

Основные оценки содержались в приветствии ЦК. В нем говорилось:

“С первых же дней твоей работы как профессионального революционера, строившего под руководством Ленина первые ячейки большевистской организации, ты проявил себя как верный, лучший ученик Ленина. Из непосредственных учеников и соратников Ленина ты оказался самым стойким и последовательным до конца ленинцем. Ни разу на протяжении всей своей деятельности ты не отступал от Ленина как в своих теоретических, принципиальных позициях, так и во всей практической работе…

Величайшие успехи социалистического строительства, достигнутые партией, неразрывно связаны с твоим именем, с твоей упорной, непримиримой борьбой за генеральную линию партии.

С твоим именем неразрывно связаны невиданные в истории человечества темпы индустриализации страны и решительного перевода деревни на рельсы коллективного и крупного социалистического хозяйства, смелая атака на кулака, развертывание социалистического соревнования и самокритики. Ты, как никто другой, сочетал в себе глубокое теоретическое знание ленинизма с умением смело претворять его в жизнь на различных этапах революционной борьбы.

Это помогло партии с наименьшей затратой сил и времени успешно справиться с труднейшими историческими задачами, это помогло партии сохранить действительное ленинское единство ее рядов.

Как подлинный ленинец ты боролся за единство партии не ценой уступок оппортунизму, а смелой, непримиримой борьбой со всякими проявлениями оппортунизма.

Именно поэтому терпели крах жалкие попытки всех врагов партии противопоставить Центральный комитет тебе…”

Приветствие заканчивалось здравицей – “Да здравствует железный солдат революции – т. Сталин!”»[261].

Есть свидетельства того, что подобная кампания возвеличивания вызвала неприятие у части ветеранов партии, даже являвшихся сторонниками Сталина во внутрипартийной борьбе предыдущих лет:

«На этот счет сохранились дневниковые записи одного из функционеров Московского комитета партии, впоследствии профессора политэкономии А. Соловьева. Вот что он написал в своем дневнике: “19 декабря. Бауман (в то время первый секретарь МК партии. – Н.К.) информировал о подготовке празднования 50-летнего юбилея т. Сталина. Празднование намечено широко по всей стране: приветствия, собрания, митинги, популяризация. Агитпроп ЦК по заданию Оргбюро предложил всем местным организациям широко организовать присылку приветствий, публикацию статей о т. Сталине, присвоение его имени разным предприятиям и районам. Ягода (тогда заместитель председателя ОГПУ. – Н.К.) и Литвин-Седой (один из старейших членов партии. – Н.К.) высказали возмущение. Никогда в партии не практиковалось личное чествование работников: тов. Ленин был решительно против. Это возвышение личности над партией, карьеризм. Но Бауман возразил, нельзя идти одному МК против всех. Большинством принято небольшое приветствие”.

Запись от 22 декабря: “Конечно, т. Сталин великий человек. Но не слишком ли чрезмерны похвалы? Выходит, т. Сталин выше т. Ленина, выше всей партии? Может быть, я не прав, но чувствуется в этих грандиозных похвалах некоторая искусственность, не все искренно. Где скромность, которую требовал т. Ленин и требует партия в своих решениях? Как мог допустить т. Сталин такое излишнее восхваление? У меня начинают возникать о нем сомнения, действительно ли он такой великий.

25 декабря. На сессии ЦИК СССР прослушал доклады Рыкова и Кржижановского о пятилетнем плане и Литвинова о международном положении. Потом чествовали т. Сталина. Очень сильно превозносили. Раньше говорили “партия Ленина”, теперь стали говорить “партия Ленина – Сталина”. В перерыве встретился с Подвойским (один из руководителей ВРК во время революции в Петрограде в октябре 1917 года. – Н.К.), возмущается слишком крикливым чествованием. Говорил, у т. Сталина было такое множество ошибок, что следовало бы говорить скромнее, а не выпячивать себя наравне с Лениным и даже выше. Это неправильная ориентация партии и принижение ее роли. Очень резко отозвался о Кагановиче, Стецком (в то время был заведующим агитпропом ЦК. – Н.К.) и Микояне. Это они, говорит, приложили руку к восхвалению, из-за угодничества”»[262].

Однако же юбилей 1929 года был, как известно, только началом. В дальнейшем возвеличивание вождей советской пропагандой неизменно присутствовало в жизни СССР как сталинского, так и более позднего периода.

Как относиться к этому ставшему отличительной чертой первого рабочего государства (а позже и большинства других социалистических стран) «культу личности»? Казалось бы, для всякого культурно развитого современного человека, тем более коммуниста (который по определению не верит в «идолов» и «героев», видя как достоинства, так и недостатки любого политического деятеля), культ Сталина представляет собой глупость, унижающую достоинство как рабочего государства в целом, так и любого его гражданина. Но даже сегодня мы видим как доходящий до карикатуры культ вождей в КНДР с ее «азиатской спецификой», так и стремление многих российских левых групп воспроизводить культ Сталина либо создавать культы вокруг собственных вождей. Тем более в СССР 1920–1930-х годов отношение широких масс к созданию «героев» было другим. Культ не был порождением воли именно Сталина – примеры, когда он пытался ограничить восхваления, например негативно отозвавшись о книге «Рассказы о детстве Сталина», широко известны, и их достоверность не отрицается даже самыми радикальными антисталинистами[263].

Особенно резко Сталин отозвался о культе в интервью писателю Лиону Фейхтвангеру от 8 января 1937 года:

«Неприятно, когда преувеличивают до гиперболических размеров. В экстаз приходят люди из-за пустяков. Из сотен приветствий я отвечаю только на 1–2, не разрешаю большинство их печатать, совсем не разрешаю печатать слишком восторженные приветствия, как только узнаю о них. В девяти десятых этих приветствий – действительно полная безвкусица. И мне они доставляют неприятные переживания.

Я хотел бы не оправдать – оправдать нельзя, а по-человечески объяснить, – откуда такой безудержный, доходящий до приторности восторг вокруг моей персоны. Видимо, у нас в стране удалось разрешить большую задачу, за которую поколения людей бились целые века – бабувисты, гебертисты, всякие секты французских, английских, германских революционеров. Видимо, разрешение этой задачи (ее лелеяли рабочие и крестьянские массы): освобождение от эксплуатации – вызывает огромнейший восторг. Слишком люди рады, что удалось освободиться от эксплуатации. Буквально не знают, куда девать свою радость.

Очень большое дело – освобождение от эксплуатации, и массы это празднуют по-своему. Все это приписывают мне, – это, конечно, неверно, что может сделать один человек? Во мне они видят собирательное понятие и разводят вокруг меня костер восторгов телячьих»[264].

Однако безудержные славословия повторяли как рядовые люди, так и высокие партийные начальники. Такова была выстроенная система – ей требовался единоличный лидер, который «знает, как надо». Был общественный запрос на «Ленина сегодня», коим и был провозглашен Сталин. Заслугой тому были его успешная политика, огромные достижения СССР, осуществленные, несмотря на все трудности.

Борьба между сталинской группой и сторонниками Бухарина стала последним этапом партийных дискуссий 1920-х годов и при этом последним внутрипартийным столкновением вокруг общепартийной линии, которое происходило открыто, с полемикой на партийных мероприятиях и в советской печати. Правые были разгромлены и вынужденно согласились с линией партии. Одновременно в эти же годы окончательно перестала быть сколько-нибудь значимой силой и левая оппозиция: большая часть ее участников отказалась от оппозиционных взглядов, оставшиеся пребывали в заключении и ссылках. Сам Лев Троцкий в январе 1929 года был выслан из страны, его и оставшихся ему верных сторонников партийная пропаганда демонизировала в качестве «контрреволюционеров», откровенно передергивая документы оппозиции, пользуясь их недоступностью для широких масс.

Характерный пример – опубликованная в конце 1928 года заметка Сталина «Докатились», в которой Троцкий и его сторонники обвинялись в борьбе против пролетарской диктатуры на основании, в частности, признания ими допустимости рабочих стачек в СССР[265]. При этом партийные вожди не вспоминали, что возможность стачек в борьбе против бюрократических извращений рабочего государства допускал, как крайний случай, и Ленин[266]. Троцкий также в этот период писал о допустимости стачек в СССР очень осторожно:

«Вопрос о применении платформы к каждому данному этапу и к каждому конкретному вопросу, например, к очередной колдоговорной кампании, представляет свои самостоятельные трудности, которые могут быть разрешены только при участии местных, заводских, цеховых единомышленников. Основная наша директива, решающий критерий в этой области – повышение реальной заработной платы. Насчет размеров этого повышения мы выбираем путь переговоров с хозяйственниками, с советскими, партийными и профессиональными органами. Стачка, как указывает резолюция XI съезда партии, есть самое крайнее средство, но отнюдь не незаконное, не антипартийное и не антисоветское. Участие большевика-ленинца в стачке и в руководстве ею может явиться партийным долгом большевика-ленинца, если испробованы все другие пути для обеспечения законных, т. е. реально осуществимых требований массы. Степень реальной осуществимости может быть определена, как уже сказано, путем переговоров, где представители рабочих выслушивают все объяснения и по-настоящему заглядывают в книги. Через кого ведутся переговоры? Это зависит от степени недовольства массы и от силы ее напора. В подходящих случаях большевики-ленинцы будут требовать выбора специальных комиссий, делегаций и пр. для переговоров с Губотделом союза, с Губкомом партии, для хождения в редакции газет, а затем и во все самые высокие учреждения, с точными записями всех хождений по мукам и с докладами перед общим собранием»[267].

То есть стачка упоминается как крайнее, но допустимое средство, если переговоры зашли в тупик, хотя в целом «мы выбираем путь переговоров», создания «специальных комиссий» и т. д. Естественно, упоминаемое Сталиным определение Троцкого политики партии как «керенщины наизнанку», то есть сползания к буржуазной политике, были неверны, однако обвинение левой оппозиции в превращении в «подпольную антисоветскую организацию» было также далеко от реальности. Троцкисты критиковали политику Сталина в рамках коммунизма, осуществляли то, что ранее считалось законным правом каждого партийца.

В результате «криминализации» деятельности всех оппозиционных течений партийное руководство и его политика впервые после Октябрьской революции оказались вне критики. И такое положение сохранялось вплоть до Перестройки. На протяжении следующих шести десятков лет открытая критика партийного курса и первых лиц партии в СССР стала невозможной. Это явилось одной из основополагающих черт советского социализма, чертой несомненно негативной. Дальнейшая практика показала, что «неприкасаемость» генеральной линии и вождей, «криминализация» любых выступлений против них очень легко оборачивается против марксистов.

Однако генеральная линия сталинского руководства при всем этом была именно коммунистической. Поворот конца 1920-х годов вовсе не был случайным «ультралевым зигзагом», как полагал поначалу Троцкий и многие его сторонники. Это было массированное наступление на советский капитализм, приведшее к созданию основ социалистического строя в СССР. Напомним, что под социализмом мы понимаем, согласно определению Ленина, государственно-капиталистическую монополию, обращенную на пользу всего народа и потому переставшую быть капиталистической.

Отличительной особенностью социалистического строительства в СССР было то, что диктатура пролетариата вытаскивала страну из глубокой отсталости, во многом делала то, что недоделал капитализм. Такова была уникальная ситуация, сложившаяся в России в начале XX века, – рывок на пути социального прогресса, который бы поставил бы ее в один ряд с наиболее развитыми капиталистическими странами, оказался невозможен к осуществлению капиталистическими методами. Социалистическая революция вынуждена была во многих вопросах выводить страну хотя бы на уровень, соответствующий «передовому капитализму». Этот момент хорошо выражен в известнейшем высказывании Сталина:

«Задержать темпы – это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все – за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно. Помните слова дореволюционного поэта: “Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная, матушка Русь”. Эти слова старого поэта хорошо заучили эти господа. Они били и приговаривали: “ты обильная” – стало быть, можно на твой счет поживиться. Они били и приговаривали: “ты убогая, бессильная” – стало быть, можно бить и грабить тебя безнаказанно. Таков уже закон эксплуататоров – бить отсталых и слабых. Волчий закон капитализма. Ты отстал, ты слаб – значит ты неправ, стало быть, тебя можно бить и порабощать. Ты могуч – значит, ты прав, стало быть, тебя надо остерегаться. Вот почему нельзя нам больше отставать»[268].

Далеко не случайно эти слова являются одним из любимых мест в сталинском собрании сочинений среди разного рода «патриотических сталинистов». Н. Капченко, принадлежа именно к таким сторонникам Сталина, комментирует сталинскую цитату:

«Такая постановка вопроса руководителем партии коммунистов, помимо всего прочего, выражала не только чисто классовые устремления и цели большевиков по строительству социалистического строя. Она носила гораздо более широкий, поистине универсальный характер, а потому под ней могли подписаться без всякого насилия над своими убеждениями даже противники советской власти. Именно в универсальности постановки вопроса о ликвидации отсталости страны состояла сила сталинской позиции. В конце концов вопрос о том, что большевики делали это, стремясь упрочить свой строй и свою власть, отодвигался на второй план по сравнению с общеисторической значимостью решения данной проблемы для государства в целом. Сталин сумел соединить классовые цели своей партии с общенациональными целями и устремлениями многонационального населения всего советского государства. Именно в этом заключался главный источник жизненной силы такого курса»[269].

В этих словах есть доля правды – советский социализм по необходимости соединял в себе классовые и «общенациональные» устремления. В этом была как его сила, так и слабость. С одной стороны, идея преодоления отсталости способствовала консолидации всех граждан СССР, включая мелкобуржуазную их часть, не разделявшую по сути пролетарскую коммунистическую программу, однако понимавшую, что победа контрреволюции означала бы огромный откат назад, к дореволюционной дикости. Эта консолидация сыграла немалую роль в великих успехах СССР 1930–1940-х годов, однако она же и привела к компромиссам коммунистов с мелкобуржуазной идеологией, уступкам буржуазному мировоззрению, которое в условиях тех лет было тоже прогрессивным для массы советских людей, вышедших из феодального еще бытия[270].

Форсированное социалистическое строительство последовавших лет включало в себя немало зигзагов, наступлений и отступлений. Первый период сталинского «большого скачка» (1929–1932) сопровождался пропагандой, во многом напоминавшей времена военного коммунизма. Следствием встряски стало введение карточного распределения всех товаров: как продовольственных, так и промышленных. Известный автор троцкист Вадим Роговин приводит такой пример:

«Когда в начале первой пятилетки советское руководство пошло на введение карточек, это трактовалось сталинской пропагандой не как вынужденная временная мера, а как ступень к полной ликвидации рыночных отношений, прямому безденежному распределению продуктов. “Торговля и рынок, как связующее звено между десятками миллионов мелких земледельцев и крупной промышленностью, – утверждалось, например, в передовой журнала “Большевик”, – начинают преодолеваться, поскольку на базе растущей крупной промышленности начинает преодолеваться мелкое хозяйство в земледелии”»[271].

В эти, самые тяжелые годы вновь показало свою силу умение Сталина и его соратников лавировать, вовремя менять политику и выдвигать новые лозунги. «Ультралевизна» во многих вопросах сдерживалась, политика партии корректировалась в тех случаях, когда сопротивление мелкобуржуазных слоев становилось слишком упорным и могло привести к массовому восстанию. Самый известный пример – отступление партийного руководства в вопросе о коллективизации, нашедшее свое выражение в статье Сталина «Головокружение от успехов»[272] и постановлении ЦК ВКП(б) от 14 марта 1930 года «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении»[273]. Это было ответом на массовое сопротивление крестьянства начавшейся в конце 1929 года политике сплошной коллективизации – по данным Н. Верта, в 1930 году в СССР произошло 14 тысяч крестьянских выступлений против коллективизации, в которых участвовало около 3 миллионов человек, при этом на март пришлось 6500 выступлений и беспорядков[274]. Сталин, таким образом, очень вовремя скорректировал партийную политику, перейдя к более мягким методам коллективизации, отказавшись от грубого и немедленного принуждения к вступлению в колхозы, что и обеспечило успех коллективизации в течение последующих лет.

При этом ответственность за ошибки по определению падала на низовых исполнителей – как говорилось выше, сложившаяся система предполагала, что критиковать первых лиц могут только они сами, критика же со стороны автоматически считалась «фракционной деятельностью», «троцкизмом» и т. д. В отчетном докладе Сталина на XVI съезде партии летом 1930 года он прямо заявил:

«То, что свобода фракционной склоки интеллигентских групп не есть еще внутрипартийная демократия, что проводимая партией развернутая самокритика и колоссальная активность партийных масс являются проявлением действительной и подлинной внутрипартийной демократии, – этого троцкизму не дано понять»[275].

Таким образом, социалистическая демократия в СССР с конца 1920-х годов функционировала лишь на низовом уровне. Более того, в определенные периоды руководство специально поощряло использование демократических механизмов партийцами и вообще рядовыми гражданами в целях борьбы с нежелательными элементами в партии и стране. Таковы были кампания по самокритике конца 1920-х годов[276] или меры по пресечению культов местных партийных руководителей, принятые в периоды «Большого террора» 1937–1938 годов, о чем будет сказано ниже. Высшие же партийные эшелоны ВКП(б), в первую очередь члены Политбюро, осуществлявшие руководство пролетарской диктатурой в СССР, оказались в положении военных начальников, приказы которых не обсуждаются, а сами начальники открыто не критикуются, во всяком случае до тех пор, пока они не сняты с должности.

Многие официальные партийные документы первой половины 1930-х годов отражали происходивший переходный этап, когда самые высшие руководители плохо представляли, каковы перспективы социалистического строительства в СССР, насколько быстро удастся разрешить основные задачи созидания нового общественного строя в условиях изолированной страны. Явное забегание вперед и завышенные ожидания содержали, например, «Директивы к составлению второго пятилетнего плана народного хозяйства СССР (1933–1937 гг.)», принятые XVII конференцией ВКП(б), состоявшейся в январе-феврале 1932 года:

«XVII конференция ВКП(б) считает, что огромные природные богатства страны, большевистские темпы социалистического строительства, растущая активность широких масс рабочих и колхозников и правильная линия партии полностью обеспечивают такое развертывание производительных сил социалистического хозяйства во втором пятилетии, на основе которого будут окончательно ликвидированы капиталистические элементы в СССР. Конференция считает, что основной политической задачей второй пятилетки является окончательная ликвидация капиталистических элементов и классов вообще, полное уничтожение причин, порождающих классовые различия и эксплоатацию, и преодоление пережитков капитализма в экономике и сознании людей, превращение всего трудящегося населения страны в сознательных и активных строителей бесклассового социалистического общества»[277].

Подобные заявления, естественно, являлись следствием «головокружения от успехов», пожалуй, в еще большей степени, чем левацкие загибы (порожденные во многом директивами высшего руководства) первого периода коллективизации. Никакое бесклассовое общество в столь короткие сроки построить было невозможно, и в СССР классы никогда не исчезали. Построенная к середине 1930-х годов общественно-экономическая система была величайшим достижением прогресса человечества. Впервые в одной из стран земного шара элементы коммунизма, в первую очередь в лице плановой экономики, начали преобладать над остатками капитализма, и такое положение сохранялось в СССР в течение нескольких десятилетий. Но социализм в СССР был классовым обществом, состоявшим из рабочего класса, класса колхозного крестьянства и социальной прослойки – интеллигенции. Между этими слоями сохранялись существенные различия, выражавшие различие между умственным трудом и физическим, между городом и деревней. Без устранения этих различий невозможно и отмирание деления общества на классы[278].

Сохранявшееся классовое разделение предполагало и сохранение товарно-денежных отношений, товарного обмена между городом и деревней, между принадлежащей рабочему государству промышленностью и сельскохозяйственным сектором, в котором господствовали коллективные хозяйства, то есть не государственная, а групповая собственность. Колхозы, при всей радикальности методов и темпов их создания в СССР, представляли собой промежуточную, компромиссную между капитализмом и социализмом форму организации сельского хозяйства.

Товарно-денежные отношения, порождаемая ими мелкобуржуазная психология предполагали и сохранение материального неравенства, значительной разницы в оплате труда различных категорий работников. Эта еще одна примета советского социализма приобрела большое значение, когда «военно-коммунистические» иллюзии первой пятилетки были разрушены.

Своего рода рубежом социалистического строительства стал XVII съезд ВКП(б), «съезд победителей». На нем ближайшие цели партии были скорректированы – в частности, Сталин обрушился на «левацкую болтовню» о скорой отмене денег, их якобы превращении в простые расчетные знаки и о «переходе к прямому продуктообмену»[279].

Также были осуждены стремления к немедленному установлению полного равенства. Сталин сформулировал понимание равенства при новом, социалистическом строе, которое при всей марксистской основательности отличалось и слабыми местами, которые проявляли затем себя весь период существования СССР. Сталин заявил по поводу иллюзий той части партийцев, которые считали возможным быстрое избавление от всех пережитков капитализма:

«А между тем, среди одной части членов партии имеется изрядная путаница по этому вопросу. Считают, что, объявив артель основной формой колхозного движения, партия отдалилась от социализма, отступила назад от коммуны, от высшей формы колхозного движения – к низшей. Почему, спрашивается? Потому, оказывается, что в артели нет равенства, так как там сохраняется разница в потребностях и в личном быту членов артели, тогда как в коммуне есть равенство, так как там уравнены и потребности, и личное бытовое положение ее членов. Но, во-первых, у нас нет больше таких коммун, где бы существовали поравнение, уравниловка в области потребностей и личного быта. Практика показала, что коммуны наверняка погибли бы, если бы они не отказались от уравниловки и не перешли на деле на положение артели. Стало быть, нечего ссылаться на то, чего нет уже в природе. Во-вторых, всякому ленинцу известно, если он только настоящий ленинец, что уравниловка в области потребностей и личного быта есть реакционная мелкобуржуазная нелепость, достойная какой-нибудь первобытной секты аскетов, но не социалистического общества, организованного по-марксистски, ибо нельзя требовать, чтобы у всех людей были одинаковые потребности и вкусы, чтобы все люди в своем личном быту жили по одному образцу. И наконец: разве среди рабочих не сохраняется разница как в потребностях, так и в их личном быту? Значит ли это, что рабочие стоят дальше от социализма, чем члены сельскохозяйственных коммун?

Эти люди, очевидно, думают, что социализм требует уравниловки, уравнения, нивелировки потребностей и личного быта членов общества. Нечего и говорить, что такое предположение не имеет ничего общего с марксизмом, ленинизмом. Под равенством марксизм понимает не уравниловку в области личных потребностей и быта, а уничтожение классов, т. е. а) равное освобождение всех трудящихся от эксплуатации после того, как капиталисты свергнуты и экспроприированы, б) равную отмену для всех частной собственности на средства производства после того, как они переданы в собственность всего общества, в) равную обязанность всех трудиться по своим способностям и равное право всех трудящихся получать за это по их труду (социалистическое общество), г) равную обязанность всех трудиться по своим способностям и равное право всех трудящихся получать за это по их потребностям (коммунистическое общество). При этом марксизм исходит из того, что вкусы и потребности людей не бывают и не могут быть одинаковыми и равными по качеству или по количеству ни в период социализма, ни в период коммунизма.

Вот вам марксистское понимание равенства»[280].

Данная формулировка, без сомнения, правильно оппонировала представлению о социализме и коммунизме как о грубой уравнительности «казарменного» типа. Вместе с тем она не учитывала, что и в рамках обобществленной экономики возможно значительное неравенство, ведущее к буржуазному перерождению определенных слоев социалистического общества. Сегодня мы, имея горький опыт поражения социализма, должны помнить об этом. Неравенство при социализме, даже умирающем, очень далеко отстоит от того неравенства, которое является нормой буржуазного общества. Однако и оно может превышать оптимальные для социализма пределы, препятствуя отмиранию классов и мелкобуржуазной идеологии в массах. В СССР это неравенство осуществлялось в следующих формах.

1. Установления различных окладов разным категориям работников. Часто это различие было весьма значительным, уровень жизни различных слоев советских людей при формальном классовом равенстве мог быть очень разным.

2. Различного качества централизованного снабжения – спецраспределители, спецпайки, спецбольницы и т. д. для руководства и передовиков производства.

Оба этих фактора затем продолжали существовать весь период жизни СССР, к концу, к Перестройке все более приобретая черты антагонистического разделения среди советских людей. Это разделение происходило в необычной форме, вместо «есть деньги – нет денег» основной точкой различия зачастую было «есть доступ к дефицитным товарам благодаря должностям и связям – нет такого доступа в результате отсутствия всего упомянутого».

«Сейчас несравненно более острое значение имеет та разница между “прослойками”, которая определяется их отношением не к средствам производства, а к предметам потребления. Область распределения является, конечно, только “надстройкой” по отношению к области производства. Однако, для повседневной жизни людей решающее значение имеет именно область распределения. Под углом зрения собственности на средства производства разница между маршалом и подметальщицей, между главой треста и чернорабочим, между сыном наркома и беспризорным является не “коренной”. Но одни из них занимают барские квартиры, пользуются несколькими дачами в разных местах страны, имеют в своем распоряжении лучшие автомобили, и давно забыли, как чистят собственные сапоги; другие живут нередко в деревянном бараке, без перегородок, ведут полуголодное существование и не чистят сапог только потому, что ходят босиком. Сановнику эта разница кажется лишь “некоторой”, т.-е. не заслуживающей внимания. Чернорабочему она не без основания кажется “коренной”», —

резонно отмечалось в одной из публикаций органа троцкистов «Бюллетень оппозиции» в середине 1930-х годов по поводу сложившейся в СССР системы расслоения[281].

Обуржуазившиеся партийные работники («номенклатура»), не имевшие частной собственности, но все более по образу жизни и психологии приближавшиеся к эксплуататорским классам капиталистических стран, сыграли, как известно, немалую роль в уничтожении социализма. Хотя, разумеется, таковыми были далеко не все представители номенклатуры – говорить о «превращении номенклатуры в буржуазию» нельзя, это был лишь один из источников формирования буржуазного класса. Причем перестроечная антикоммунистическая пропаганда смогла ловко воспользоваться фактами вопиющего социального расслоения среди жителей СССР для обоснования необходимости возвращения к капитализму, по сути своей предполагающего куда большее неравенство.

И надо признать, что старт значительному материальному расслоению в СССР, в условиях уже победившего социализма, ликвидации буржуазии, был дан именно сталинским руководством, отменившим в 1932 году партмаксимум – ограничение в доходах для партийцев, занимающих руководящие должности[282].

Естественно, советская «элита», особенно того времени, не была паразитической – эти люди руководили огромными всемирно-историческими свершениями, рискуя всем, в том числе своими жизнями, в плане неизбежной гибели в случае контрреволюционного переворота и репрессий со стороны высшего руководства за провалы в работе. Сталинская команда избрала в качество главного метода поощрения работников материальный, не имея в этом плане альтернативы, вопрос можно ставить лишь о пределах этого поощрения.

Это касалось не только руководства, но и рядовых граждан. Самый известный пример – стахановское движение. В ходе него работников, добившихся успехов в повышении производительности труда, целенаправленно и, как правило, заслуженно восхваляли все советские СМИ. Примером при этом были не только высокие трудовые навыки и чувство любви к социалистической Родине (у многих, естественно, искреннее), но и высокие заработки и прочие материальные блага, достававшиеся рекордсменам.

В годы второй пятилетки (1933–1937) ситуация в СССР постепенно стабилизировалась, период потрясений, связанный с перестройкой экономической системы, постепенно завершался, провалы, подобные крестьянским выступлениям 1930 года или массовому голоду 1933 года, больше не происходили. В 1934–1935 годах была отменена карточная система, повышался уровень доходов рабочих и колхозников, сталинская фраза «Жить стало лучше, жить стало веселее», относящаяся к этому периоду, в целом была справедлива[283]. Конечно, рост шел от крайне низкого уровня, но надо понимать, что этот уровень был унаследован СССР от царской России и «догнать и перегнать» передовые капиталистические страны по всем пунктам, включая уровень потребления, изолированная страна, выбиравшаяся из «средневековья», возможности не имела при всех достижениях нового общественного строя. Бараки, коммуналки, карточное снабжение, периодический голод – ужас для современного жителя развитой страны, но с точки зрения среднего гражданина СССР 1930-х годов все это было обыденностью, и относительное улучшение ситуации чувствовалось очень хорошо.

Успехи социалистического строительства были закреплены в новой Конституции СССР, принятой в 1936 году. В ходе разъяснения широким массам сути новой Конституции Сталин заявил о достижении в СССР социалистического строя «в основном». Формулировка, прозвучавшая 25 ноября 1936 года в докладе «О проекте Конституции Союза ССР» на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов, выглядела таким образом:

«Начать хотя бы с того, что наша промышленность выросла за этот период в гигантскую силу. Теперь уже нельзя назвать ее слабой и технически плохо оснащенной. Наоборот, она базируется теперь на новой, богатой современной технике с сильно развитой тяжелой индустрией и еще более развитым машиностроением. Самое же главное в том, что капитализм изгнан вовсе из сферы нашей промышленности, а социалистическая форма производства является теперь безраздельно господствующей системой в области нашей промышленности. Нельзя считать мелочью тот факт, что наша нынешняя социалистическая индустрия с точки зрения объема продукции превосходит индустрию довоенного времени более чем в семь раз.

В области сельского хозяйства вместо океана мелких единоличных крестьянских хозяйств с их слабой техникой и засилием кулака мы имеем теперь самое крупное в мире машинизированное, вооруженное новой техникой производство в виде всеобъемлющей системы колхозов и совхозов. Всем известно, что кулачество в сельском хозяйстве ликвидировано, а сектор мелких единоличных крестьянских хозяйств с его отсталой средневековой техникой занимает теперь незначительное место, причем удельный вес его в сельском хозяйстве в смысле размера посевных площадей составляет не более 2–3 процентов. Нельзя не отметить тот факт, что колхозы имеют сейчас в своем распоряжении 316 тысяч тракторов мощностью в 5 миллионов 700 тысяч лошадиных сил, а вместе с совхозами имеют свыше 400 тысяч тракторов мощностью в 7 миллионов 580 тысяч лошадиных сил.

Что касается товарооборота в стране, то купцы и спекулянты изгнаны вовсе из этой области. Весь товарооборот находится теперь в руках государства, кооперации и колхозов. Народилась и развилась новая, советская торговля, торговля без спекулянтов, торговля без капиталистов.

Таким образом, полная победа социалистической системы во всех сферах народного хозяйства является теперь фактом.

А что это значит?

Это значит, что эксплуатация человека человеком уничтожена, ликвидирована, а социалистическая собственность на орудия и средства производства утверждена как незыблемая основа нашего советского общества.

В результате всех этих изменений в области народного хозяйства СССР мы имеем теперь новую, социалистическую экономику, не знающую кризисов и безработицы, не знающую нищеты и разорения и дающую гражданам все возможности для зажиточной и культурной жизни…

Наше советское общество добилось того, что оно уже осуществило в основном социализм, создало социалистический строй, то есть осуществило то, что у марксистов называется иначе первой, или низшей, фазой коммунизма. Значит, у нас уже осуществлена в основном первая фаза коммунизма, социализм. Основным принципом этой фазы коммунизма является, как известно, формула: “от каждого – по его способностям, каждому – по его труду”. Должна ли наша Конституция отразить этот факт, факт завоевания социализма? Должна ли она базироваться на этом завоевании? Безусловно должна. Должна, так как социализм для СССР есть то, что уже добыто и завоевано»[284].

Весьма показательно, что в документах этого периода, как и в последующих, советский социализм уже не характеризуется в качестве бесклассового общества. На место амбициозных проектов отмирания классов и всех пережитков капитализма в течение одной пятилетки пришла более реалистическая формулировка, описывающая как социалистическое общество, сложившееся в СССР к 1936 году. Его суть выражалась в формуле «от каждого – по его способностям, каждому – по его труду», которая, в отличие от идущей от Маркса формулы полного коммунизма, являлась порождением именно идеологии сталинской ВКП(б). Естественно, эта формула социализма не всегда соответствовала реалиям СССР – и трудиться советским людям порой приходилось совсем не по способностям, а на пределе всех сил, и для распределения по труду не было четких критериев, которые позволили бы объективно оценить различие в ценности разных видов труда, например рабочего и управленца. Тем не менее в СССР реальностью стал новый общественный строй, который с полным основанием можно называть социалистическим, в отличие как от капиталистического, так и от коммунистического. Социализм сочетал в себе элементы того и другого, будучи переходным обществом.

Основы социалистического строя состояли в следующем.

1. Собственность социалистического государства на все промышленные предприятия и землю.

2. Коллективизированное сельское хозяйство, сведение частного сектора в нем к незначительной величине.

3. Экономика, развивающаяся по единому плану в масштабах всей страны, исключавшая безработицу.

4. Общественные фонды потребления (жилье, медицинское обслуживание, санаторно-курортное лечение и т. д.).

Все это стало возможным к середине 1930-х годов благодаря огромным успехам индустриализации, коллективизации и культурной революции в СССР. Это был уникальный опыт строительства нового общества, впоследствии не превзойденный ни в одном рабочем государстве (все они так или иначе копировали опыт СССР, а многие не дошли и до его уровня в плане строительства социализма).

Таким образом, советские люди во главе со Сталиным и его соратниками стали первопроходцами в деле прогресса человечества, выходящего за пределы формаций, основанных на эксплуатации человека человеком. Эти совершенно «неизведанные дали» не могли не порождать и ошибок, в том числе связанных с переоценкой успехов. Одной из таких серьезных ошибок, сделанных руководством ВКП(б) по итогам создания основ социализма, стало непонимание внутренних возможностей буржуазного перерождения и распада нового строя, содержащихся в самой сущности социализма. То, что видно нам в начале XXI века, когда мы вооружены послезнанием, сложно было сформулировать 80 лет назад.

Например, 12 февраля 1938 года в «Ответе Иванову, Ивану Филипповичу» Сталин писал:

«Но можно ли считать победу социализма в одной стране окончательной, если эта страна имеет вокруг себя капиталистическое окружение и если она не гарантирована полностью от опасности интервенции и реставрации? Ясно, что нельзя.

Так обстоит дело с вопросом о победе социализма в одной стране.

Выходит, что вопрос этот содержит две различные проблемы: а) проблему внутренних отношений нашей страны, то есть проблему преодоления своей буржуазии и построения полного социализма, и б) проблему внешних отношений нашей страны, то есть проблему полного обеспечения нашей страны от опасностей военной интервенции и реставрации. Первая проблема уже разрешена нами, так как наша буржуазия уже ликвидирована и социализм уже построен в основном. Это называется у нас победой социализма, или, точнее, победой социалистического строительства в одной стране. Мы могли бы сказать, что эта победа является окончательной, если бы наша страна находилась на острове и если бы вокруг нее не было множества других, капиталистических стран. Но так как мы живем не на острове, а “в системе государств”, значительная часть которых враждебно относится к стране социализма, создавая опасность интервенции и реставрации, то мы говорим открыто и честно, что победа социализма в нашей стране не является еще окончательной. Но из этого следует, что вторая проблема пока не разрешена и ее придется еще разрешить. Более того: вторую проблему невозможно разрешить в том же порядке, в каком разрешили первую проблему, то есть путем лишь собственных усилий нашей страны. Вторую проблему можно разрешить лишь в порядке соединения серьезных усилий международного пролетариата с еще более серьезными усилиями всего нашего советского народа. Нужно усилить и укрепить интернациональные пролетарские связи рабочего класса СССР с рабочим классом буржуазных стран; нужно организовать политическую помощь рабочего класса буржуазных стран рабочему классу нашей страны на случай военного нападения на нашу страну, равно как организовать всяческую помощь рабочего класса нашей страны рабочему классу буржуазных стран; нужно всемерно усилить и укрепить нашу Красную Армию, Красный Флот, Красную Авиацию, Осоавиахим. Нужно весь наш народ держать в состоянии мобилизационной готовности перед лицом опасности военного нападения, чтобы никакая случайность и никакие фокусы наших внешних врагов не могли застигнуть нас врасплох…»[285]

Здесь мы видим явно ошибочное представление Сталина об угрозах социализму в СССР. По его мнению, опасность реставрации капитализма сохранялась только в лице военного поражения СССР в войне против капиталистических стран. Сталин явно переоценивал достижения строительства социализма, недооценивал угрозы буржуазного перерождения, которое в конечном итоге и погубило СССР, военной интервенции же для этого капиталистическим странам не понадобилось. Именно сохранявшиеся товарно-денежные отношения, разделение труда, социальное расслоение несли угрозу социалистическому строю изнутри, оказавшуюся более разрушительной, нежели угроза извне, со стороны империализма. Конечно, конкретно-исторически Сталин был прав, в 1938 году СССР находился в смертельной опасности ввиду ожидавшейся войны против фашизма. Однако в перспективе неверная расстановка акцентов в данном вопросе имела роковые последствия для судьбы советского социализма.

Хрущевское утверждение о «полной и окончательной победе социализма», означавшее, по сути, полную беспечность по поводу внутренних угроз социализму, уверенность, что, кроме «кучки отщепенцев», никто в СССР буржуазные идеи поддерживать не может, было всего лишь следующим шагом на пути неверной оценки ситуации, данной еще сталинским руководством.

Также недостаточно четкий ответ был в эти годы дан Сталиным и по поводу классовой сущности советского государства в новых условиях. Он правильно указывал на то, что пролетариата в СССР больше нет, так как пролетариат – это рабочий класс при капитализме, лишенный средств производства и вынужденный продавать свою рабочую силу[286]. Советский рабочий класс в условиях общественной собственности на средства производства пролетариатом действительно не был, соответственно, и определение СССР как «государства диктатуры пролетариата» устарело. Но идеология ВКП(б) сделала определенную уступку колхозному крестьянству, по сути, приравняв его к рабочему классу в определении сущности советского государства. По Конституции 1936 года СССР был объявлен «государством рабочих и крестьян», эта формулировка вошла во всю пропагандистскую работу партии на долгие годы.

На самом же деле СССР было правильно называть государством диктатуры рабочего класса. Потому что именно рабочий класс при социализме, объединенный общенародным сектором плановой экономики, является носителем коммунистических тенденций и основой продвижения к коммунизму. Колхозное же крестьянство, разъединенное групповым характером производства, имеющее приусадебные участки, ведущее в том числе и частную торговлю, есть класс, в положении которого наиболее ярко видны пережитки капитализма в социалистическом обществе. Формальное уравнение крестьян с рабочими в избрании Советов естественно назрело, дело было вообще не в выборных процедурах – вопреки тому, что говорят некоторые российские левые организации, видя ошибку Сталина в переходе от производственных избирательных округов к территориальным.

Ошибка заключалась в забвении того факта, что рабочее государство относится к крестьянам как к союзникам, привлекая в органы рабочей власти и в партию тех крестьян, которые стоят на точке зрения рабочего класса – точке зрения научного коммунизма, предполагающего развитие социализма по пути построения бесклассового коммунистического общества, но в то же время продолжая бороться с буржуазными тенденциями колхозного крестьянства, под влиянием которых находится и определенная часть рабочего класса, что было особенно актуально для СССР, где рабочий класс в течение нескольких десятилетий непрерывно пополнялся огромной массой выходцев из крестьянства. От «государства рабочих и крестьян» не так уж далека дистанция до классической ревизионистской идеи «общенародного государства», ставшей одной из становых опор отхода КПСС от марксизма после смерти Сталина. Видимо, сталинское руководство таким образом пыталось нейтрализовать контрреволюционеров, утверждавших, что в СССР крестьяне подвергаются эксплуатации и для них установлено «новое крепостное право». Что, однако, не отменяет дезориентации всей партии и страны в вопросе классового характера СССР.

В качестве еще одного изъяна советского социализма необходимо отметить откровенное уродование Сталиным и его соратниками истории революционного движения и большевистской партии в угоду внутрипартийной борьбе. На протяжении всех 1930-х годов все бо́льшие масштабы приобретал отмеченный нами в первой части работы процесс переписывания истории, особенно в плане преувеличения роли в ее победах нынешних партийных руководителей и, наоборот, выбрасывание всех положительных моментов (при раздувании отрицательных) в деятельности оппозиционеров. После окончательной победы сталинской группы над всеми противниками никаких ограничений здесь уже не было.

В первые годы после разгрома левой оппозиции заслуги Троцкого и других ее участников перед революцией еще признавались и иногда упоминались. «Мы не хотим умалять роли Троцкого ни в революции 1917 года, ни в последующие годы. Партия по достоинству ценила Троцкого тогда, когда он делал партийное дело, когда он честно выполнял партийные поручения», – писал, например, Емельян Ярославский в 1929 году в статье «Вчерашний и завтрашний день троцкистов»[287].

В таком же духе порой писалось и про других оппозиционеров. Авторы биографии Христиана Раковского, ставшего после высылки Троцкого неформальным лидером троцкистов в СССР, приводят такие факты: «…в то время, когда Х.Г. Раковский находился в далекой алтайской ссылке, на страницы печати подчас продолжали прорываться не просто положительные, а весьма высокие оценки его прежней деятельности. На Украине в 1930 г. появились воспоминания В.П. Затонского, в которых довольно подробно рассказывалось, как Раковский стал главой украинского правительства, каким он обладал политическим тактом, как хорошо ориентировался в обстановке, как быстро в условиях “председательского кризиса” во Временном рабоче-крестьянском правительстве Украины привлек к себе симпатии только что настороженно к нему относившихся членов этого правительства. Издававшаяся на Украине болгарская газета в том же году вспомнила высокий отзыв В.И. Ленина о статье Х.Г. Раковского “Голод и кукуруза”»[288].

Но вскоре подобное стало невозможным. Своего рода рубежом здесь было письмо в редакцию журнала «Пролетарская революция», написанное в 1931 году и озаглавленное «О некоторых вопросах истории большевизма»[289]. В данном тексте Сталин обрушился на «троцкистскую контрабанду» в публикациях советских историков. «Контрабанда» заключалась в упоминаниях об ошибках Ленина, а также о революционных заслугах Троцкого и других оппозиционеров.

Сталин объявил троцкистской выдумкой тот факт, что Ленин вплоть до Первой мировой войны считал Карла Каутского марксистом и своим учителем, а возглавляемую Каутским часть социал-демократии (в будущем получившую наименование «центристы») – в целом марксистской. Дореволюционные высказывания Ленина по этому поводу Сталиным игнорировались[290], весь пафос данной яростной статьи был направлен против «архивных крыс», якобы не понимающих, что Ленин всегда боролся со всеми видами оппортунизма. Идеализация Ленина, объявление преступлением упоминания об его ошибках, служило, во-первых, возвеличиванию Сталина и его соратников в качестве «верных ленинцев», аналогично не допускающих ошибок, во-вторых, дополнительной дискредитации всех, о ком Ленин когда-либо упомянул в негативном ключе (что особенно большую роль играло в деле «демонизации» Троцкого).

Сталин в данной статье сформулировал официальную оценку партии в отношении левой оппозиции, не имевшую ничего общего с реальностью, но зато удобную для обвинения во вражеской деятельности любого, кто стал бы прислушиваться к аргументам подпольных троцкистских групп. Анафема звучала так:

«Некоторые большевики думают, что троцкизм есть фракция коммунизма, правда, ошибающаяся, делающая немало глупостей, иногда даже антисоветская, но все же фракция коммунизма. Отсюда – некоторый либерализм в отношении троцкистов и троцкистски мыслящих людей. Едва ли нужно доказывать, что такой взгляд на троцкизм является глубоко ошибочным и вредным. На самом деле троцкизм давно уже перестал быть фракцией коммунизма. На самом деле троцкизм есть передовой отряд контрреволюционной буржуазии, ведущей борьбу против коммунизма, против Советской власти, против строительства социализма в СССР.

Кто дал контрреволюционной буржуазии духовное, идеологическое оружие против большевизма в виде тезиса о невозможности построения социализма в нашей стране, в виде тезиса о неизбежности перерождения большевиков и т. п.? Это оружие дал ей троцкизм. Нельзя считать случайностью тот факт, что все антисоветские группировки в СССР в своих попытках обосновать неизбежность борьбы с Советской властью ссылались на известный тезис троцкизма о невозможности построения социализма в нашей стране, о неизбежности перерождения Советской власти, о вероятности возврата к капитализму.

Кто дал контрреволюционной буржуазии в СССР тактическое оружие в виде попыток открытых выступлений против Советской власти? Это оружие дали ей троцкисты, пытавшиеся устроить антисоветские демонстрации в Москве и Ленинграде 7 ноября 1927 года. Это факт, что антисоветские выступления троцкистов подняли дух у буржуазии и развязали вредительскую работу буржуазных специалистов.

Кто дал контрреволюционной буржуазии организационное оружие в виде попыток устройства подпольных антисоветских организаций? Это оружие дали ей троцкисты, организовавшие свою собственную антибольшевистскую нелегальную группу. Это факт, что подпольная антисоветская работа троцкистов облегчила организационное оформление антисоветских группировок в СССР.

Троцкизм есть передовой отряд контрреволюционной буржуазии».

Любой, кто читал труды Троцкого и документы левой оппозиции, понимает необоснованность всех этих обвинений. Но Сталин действовал, исходя из той логики, что выступления против партийного руководства с позиций коммунизма опаснее всего, так как, в отличие от контрреволюционных организаций, могут завоевать влияние, расколоть партию, а затем помочь буржуазной реставрации. В условиях, когда труды Троцкого и других оппозиционеров были недоступны в СССР, а политика партии при всех ошибках в целом была успешной, вела к социальному прогрессу, манипулировать массами, демонизируя оппонентов, оказалось довольно легко.

Дополнительным фактором служило то, что предыдущий период истории партии, когда Троцкий был одним из ее лидеров и его труды печатались в СССР с одобрения в том числе и Ленина, был довольно непродолжительным, приходился на самые первые, наиболее тяжелые годы Советской власти, когда страна оставалась еще неграмотной, труды Троцкого в итоге мало кто читал и понимал. Новые поколения молодых партийцев этот период и вовсе не помнили. Те, кто помнил, либо присоединились к Сталину в фальсификации ради ложно понятого блага партии, либо просто молчали, либо попадали под репрессии как сторонники оппозиции.

Бывали и исключения: например, переписывание истории вызвало протест такого твердого сторонника большинства в ходе дискуссий 1920-х годов, как Михаил Ольминский, ветеран большевистской партии и председатель комиссии Истпарта. В своем письме в редакцию журнала «Пролетарская революция» в 1930 году Ольминский выступил против примитивизации истории партии:

«Тов. Е. Ярославский пишет: “Мы должны наше прошлое изучать для того, чтобы показать, как и какие течения и уклоны пришлось преодолевать партии для того, чтобы отстоять гегемонию революционного марксизма, ленинизма в революционном движении нашей страны” (стр. 152). В этом же номере журнала т. В. Адоратский (на стр. 27) в статье о “научной” биографии Ленина три раза упоминает о борьбе Ленина против “правых большевиков”, внутрипартийной борьбе против уклонов и течений в 1917 г. и последующих годах. И ни слова о собирании революционной земли для Октябрьской революции.

В № 5 того же журнала М. Савельев пишет: “Сочинения Ленина учат нас, как нужно связывать теорию с практикой. Они учат партию бороться за целостную революционную теорию; они показывают несовместимость боевой революционной доктрины ленинизма с взглядами желающих пригладить все острые углы наших “добродетельных” примиренцев” (стр. 8).

С точки зрения (конечно, временной точки зрения) тт. Ярославского, Савельева, Адоратского и, может быть, многих других, не полагается в разгар борьбы с правыми уклонистами говорить о включении в партию троцкистов и новожизненцев, как и о совместной работе с левыми эсерами. От событий 1917 г. пойдем к событиям 1905–6 г. Слияния с меньшевиками не выбросишь из истории. Слияния с махистами (богдановцами) также.

А в 1912–14 годы? Еще свеж был в памяти разрыв со впередовцами, а между тем мы довольно настойчиво писали, что газета “Правда” объединила собою и большевиков, и впередовцев, и меньшевиков-партийцев…

Если следовать указаниям т. Ем. Ярославского, то получится кастрированный ленинизм, однобокая история партии. Он пишет между прочим: “надо уметь так подходить к вопросам истории партии, чтобы прошлое служило иллюстрацией для понимания сегодняшнего дня, борьбы сегодняшнего дня” (стр. 166). Не смешивает ли т. Ярославский задач изучения истории партии с задачами агитации?

А между тем у т. Ярославского попадаются как будто намеки на то, что и у т. Адоратского высказано мимоходом в цитате из Ленина на стр. 18 в № 2–3 (вверху) об “уроке исторической диалектики, уроке понимания, умения и искусства вести политическую борьбу”. Именно понимания и искусства, а не однобокой борьбы и только борьбы всегда и во все стороны»[291].

Как видим, критика весьма мягкая и умеренная, но даже то, о чем писал Ольминский, уже не вписывалось в необходимую руководству примитивизированную и во многом сфальсифицированную картину, которая выдавалась за историю партии большевиков. Полутонов отныне не было – были только «верные ленинцы» и «враги народа», изначально бывшие таковыми.

Чуть позже в письме Адоратскому Ольминский высказался более жестко: «Точка зрения т. Адоратского и точка зрения т. Ем. Ярославского почти совпадают: оба изображают не ленинизм и не Ленина, а рост какой-то секты в духе богдановщины…»[292] И действительно, картина постоянной борьбы с очередными «врагами» вызывала очень большие вопросы: как же мудрый Ленин не разоблачил этих врагов сразу, почему они годами и десятилетиями были его соратниками и удостаивались самых лестных отзывов?

В своей знаменитой работе «Сталинская школа фальсификаций» Троцкий очень верно заметил: «Что означают нынешние запоздалые “разоблачения” в устах сталинской агентуры? Эти “разоблачения” означают: “Рабочие, крестьяне, красноармейцы, партия вас обманывала, когда говорила вам, что Троцкий, возглавляя армию, выполняет волю партии и проводит ее политику. В своих бесчисленных статьях о работе Троцкого, в постановлениях своих партийных и советских съездов партия обманывала вас, одобряя военную работу Троцкого и скрывая от вас такие факты, как неправильный расстрел коммунистов. В этом обмане участвовал Ленин, решительно поддерживавший военную политику Троцкого”. Вот какой смысл имеют запоздалые “разоблачения” Сталина. Они компрометируют не Троцкого, а партию, ее руководство, они подрывают доверие масс к большевикам вообще; ибо если в прошлом, когда во главе партии стояли Ленин и основное ядро его сотрудников, возможно было укрывательство сверху чудовищных ошибок и даже преступлений, так чего же можно ждать теперь, когда состав ЦК неизмеримо менее авторитетен? Если, например, Ярославский в 1923 году, когда гражданская война осталась уже далеко позади, пел необузданные хвалы Троцкому, его верности, его революционной преданности делу рабочего класса, то что должен сказать сегодня мыслящий молодой партиец? Он должен спросит себя: “Когда, собственно, Ярославский обманывал меня: тогда ли, когда превозносил Троцкого выше небес, или теперь, когда стремится обдать его грязью?”»[293].

Выход из этого противоречия сталинская команда видела только в одном – в дальнейшем переписывании истории, из которой должны были исчезнуть все воспоминания о положительной роли «неправильных» большевиков. В 1935 году, в ходе нараставшей репрессивной кампании после убийства С.М. Кирова, из библиотек по всему СССР были изъяты все труды Троцкого, Зиновьева, Преображенского, Шляпникова и других оппозиционеров, а также труды по истории партии, где говорилось о заслугах оппозиционеров перед революцией[294].

Вершиной же фальсификации стал вышедший в 1938 году популярный учебник «История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс». В нем искажение исторической реальности не знало уже никаких пределов. Например, в отношении Троцкого была придумана масса новых безосновательных обвинений, от социал-шовинистической позиции в годы Русско-японской войны[295] до соучастия в организации покушения на Ленина в 1918 году. В то же время ошибки Сталина, совершенные им в ходе своей революционной и партийной деятельности, в том числе те, которые он раньше признавал в своих работах, например по поводу поддержки полуменьшевистских позиций сразу после Февральской революции[296], в этом учебнике совершенно не упоминались. Значительная часть лидеров большевистской партии была упомянута только в качестве «врагов народа», в то же время выдающаяся роль в Октябрьской революции приписывалась нынешним вождям, бывшим в 1917 году рядовыми работниками. «На Урале, в Шадринске, среди военных вел работу т. Жданов. На Западном фронте подготовлял к восстанию солдатскую массу тов. Ежов. На фоне развертывающихся событий мирового значения смешное впечатление производит упоминание о работе двух мальчиков в захолустном городишке и где-то на фронте», – справедливо издевался над подобными пассажами автор анонимного (подписанного «И. Иванов») отзыва на «Краткий курс»[297].

Вместе с тем «История ВКП(б). Краткий курс» была достаточно доходчивым учебником, излагавшим основы марксизма для широких масс в СССР. Впервые марксизм и основные факты истории большевистской партии, пусть и с примитивизацией и искажениями, касающимися борьбы различных направлений среди большевиков, стали достоянием всех советских людей, в годы окончательной ликвидации безграмотности дойдя до самых отсталых окраин страны. Данная книга – очень яркое отражение противоречий породившей ее эпохи.

Конечно, в краткосрочной перспективе фальсификация истории принесла пользу сталинской группе и через нее строительству социализма в СССР. Однако в долгосрочной она оказалась губительной для коммунистического движения, которое и до сих пор имеет ограниченную информацию о революции и социалистическом строительстве. То есть непосредственный опыт революции искажен пропагандой, и нам приходится исправлять это искажение. Поэтому коммунисты в долгосрочной перспективе оказалось лишены подлинной истории (восстановить ее теперь достаточно сложно) и досконального анализа событий (который могли сделать советские специалисты еще десятилетия назад).

Как и во многих других вопросах, послесталинские ревизионисты в целом сохранили эту одну из худших черт сталинской политики. Точно так же, как Троцкий или Зиновьев, из истории выбрасывались Молотов, Каганович, Маленков, преуменьшалась роль Сталина (а его сочинения удалялись из открытого для всех доступа, то есть из книжных магазинов и библиотек, кроме спецхранов), демонизировался Лаврентий Берия при возвеличивании «нынешних» вождей. С «Историей КПСС» в этом плане могла соперничать разве что древнеримская практика «забвения памяти» о неугодных бывших императорах. Потому и вспоминает ее сегодня большинство наших сограждан, получавших образование в СССР, как по большей части набор занудных сказок.

Таковы были противоречия политической ситуации в СССР ко второй половине 1930-х годов – огромные успехи социального прогресса при нараставшем материальном разрыве между различными слоями тружеников в рамках социализма, создание материальной базы для продвижения к бесклассовому обществу при изъянах в идеологической работе и прямой фальсификации истории. Именно эта ситуация и породила трагические события в истории СССР, получившие название «Большой террор».

Однако прежде, чем обратиться к ним, рассмотрим деятельность в ходе первых двух пятилеток тех советских коммунистов, кто во главе с Л. Троцким продолжал бороться за коммунизм, будучи «отлученным» от него волей партии.

Троцкий и его соратники в изгнании и подполье

После событий осени 1927 года – раскрытия подпольных типографий левой оппозиции и альтернативной демонстрации 7 ноября – оппозиционеры начали подвергаться репрессиям по обвинению в контрреволюционной деятельности. Однако в ссылки отправились лишь наиболее видные и активные из них – остальные отделывались партийными взысканиями. Кроме того, массовый характер принял отход от левой оппозиции тех ее сторонников, кто не был готов смириться с принадлежностью к группе, официально объявленной антипартийной, кто ставил партийную дисциплину выше собственных взглядов:

«Только в ноябре 1927 года от оппозиции отошли более 1000 членов ВКП(б). После завершения XV съезда партии такой процесс приобрел массовый характер. Большинство рядовых троцкистов, особенно рабочие, никаким репрессиям не подвергались. Многие из них даже из партии не исключались.

Фракционной работой они не занимались, и оснований для применения к ним репрессивных санкций не было. Рядовые троцкисты, отказавшиеся порвать связи с оппозицией после XV съезда, за редким исключением репрессиям также не подвергались.

Большая часть местных рядовых троцкистов даже формально не высылалась. Их дела в ОСО при Коллегии ОГПУ СССР не рассматривались. Таких троцкистов местные партийные комитеты после исключения из партии командировали в самые отдаленные районы на рядовую работу»[298].

Левый поворот политики сталинской команды привел к быстрому идейному расслоению и ускорению распада левой оппозиции. В новых условиях каждому ее участнику пришлось решать для себя вопрос: насколько новый курс Сталина соответствует чаяниям левых, существует ли по-прежнему резон быть в оппозиции? Среди оппозиционеров выделилось два крайних течения: с одной стороны, «капитулянты», с другой – ультралевые, центром притяжения которых была «Группа демократического централизма» во главе с Владимиром Смирновым и Тимофеем Сапроновым.

Среди «капитулянтов», то есть тех, кто отрекся от оппозиционной платформы и заявил о поддержке политики партии, первыми были Зиновьев, Каменев, многие другие представители зиновьевцев. Среди троцкистов одним из первых сдался Г. Пятаков. В его заявлении говорилось:

«Если “термидор” налицо – надо рвать с ВКП, пытаясь отколоть от нее лучшие элементы, надо начинать строить новую партию, которая должна начинать борьбу против ВКП и руководимого ею государства, за диктатуру пролетариата и коммунизм. Именно потому, что исходные политические предпосылки для такого рода решения вопроса не существуют, я считаю, что становиться на путь второй партии нельзя, вредно, преступно… Остается потому только один верный ответ: вернуться в ряды ВКП с целью участия в общей борьбе и общей работе партии… У меня были сомнения в том, что политика союза рабочих и крестьян превратится в политику игнорирования классовых различий в деревне (кулак – середняк – бедняк), что представляло бы, несомненно, большую опасность для диктатуры. Однако теперь ясно, что мною в этом отношении была допущена ошибка… Из всего вышесказанного ясно, что теперь я не считаю правильным защищать основную установку “платформы” оппозиции от 3 сентября 1927 г., выдвинутой оппозицией в качестве главного орудия борьбы против ЦК»[299].

Процесс капитуляций ускорился в 1929 году, после официального осуждения партией «правой оппозиции», а также высылки Л. Троцкого, в результате чего левые лишились вождя. В числе отошедших от оппозиции в 1929 году были такие видные ее деятели, как Преображенский, Радек, Смилга, И. Смирнов, Богуславский, Белобородов, Серебряков, Дробнис. Причем отход каждой видной фигуры вел за собой отход значительной группы рядовых оппозиционеров. Вокруг формулировок заявлений «капитулянтов» велась торговля между ними и руководством партии. Последнее настаивало на максимально резком отмежевании оппозиционеров от их былых взглядов и осуждения деятельности Троцкого и всех тех оппозиционеров, кто не собирался сдаваться. Заявления о «капитуляции» становились важным средством пропаганды сталинской команды против оппозиции. Например, Ярославский писал в письме Орджоникидзе от 19 августа 1929 года:

«Вожусь теперь с новой, третьей волной отходящих от оппозиции: Мрачковский, И.Н. Смирнов, за которым идут те, кто не считает Радека или Смилгу своими вождями.

Сейчас идет борьба между проектом заявления Смирнова (достаточно еще неудовлетворительным и неприемлемым: считает еще Троцкого пролетарским революционером и т. п.) и заявлением Раковского, который остается верен платформе и выступает против капитулянтов (Радек) и полукапитулянтов (Смирнов). Во всяком случае, если б Смирнов написал приличное с нашей точки зрения заявление, за ним отошли бы примерно столько, если не больше, сколько за Радеком (т. е. около 600 человек). Смирнов думает, что больше. Тогда за троцкистами остается ничтожная горсточка, внутренне также достаточно неоднородная, чтобы она могла удержаться. Этот распад троцкистов вызывает и распад сапроновцев. До сих пор мы Смирнову отказываем в разрешение приехать в Москву для переговоров, так как от него никаких заявлений не поступало. Мне кажется, что теперь ему следовало бы разрешить. Троцкого надо изолировать политически еще больше, чтобы он не имел никаких “кадров” среди вчерашних своих сторонников»[300].

Капитулировавшие оппозиционеры восстанавливались в рядах ВКП(б), порой назначались на высокие ответственные должности, как правило, в хозяйственном аппарате. Без сомнения, мотивы капитулянтов были различны – одни искренне считали свою прежнюю деятельность ошибочной, увидев, что вместо «термидора» в интересах нэпмана и кулака руководство партии повело наступление на буржуазные элементы, другие просто опустили руки, сочтя дальнейшую борьбу бессмысленной, третьи возвращались в партию, чтобы продолжать скрытую борьбу за торжество программы левой оппозиции. Во многих случаях все эти мотивы сочетались в разных пропорциях у различных людей. Однако несомненно, что своей капитуляцией бывшие сторонники Троцкого «хоронили» себя в качестве политических деятелей. Над каждым из них отныне висело подозрение в «двурушничестве», о котором много писали официальные партийные пропагандисты тех лет[301], и стать полностью «своими» для сталинского ЦК они отныне не могли, даже при самых искренних намерениях. С другой стороны, они теряли и всякий авторитет среди оппозиционеров, обвинявших «капитулянтов» в измене своим идеалам ради превращения из ссыльных в чиновников. Наконец, заявления «капитулянтов» деморализовали их самих – ведь необходимость кривить душой, во всяком случае в плане безоговорочного осуждения своей прошлой деятельности и конкретно Троцкого, неизбежно лишала «капитулянтов» самоуважения. Как показала практика, сделав первый шаг на пути фальшивых «раскаяний», многие из них пошли по этому пути дальше, до самых фантастических «признаний» на открытых процессах 1937–1938 годов.

На противоположном полюсе левой оппозиции находились те ее участники, кто после XV съезда партии сделал вывод о ее полном перерождении. Ультралевые считали, что ВКП(б) утратила пролетарский характер и советским рабочим необходимо вести борьбу против нее так же, как рабочие капиталистических стран ведут борьбу против буржуазных правительств:

«В ряде наших документов мы констатировали, что в лице теперешней “Советской Власти” в стране господствует мелкобуржуазная диктатура. Этим самым мы начисто отвергаем всякие “теории” всех оттенков троцкистской оппозиции относительно того, что-де, мол, СССР остается страной диктатуры пролетариата. И вместе с тем в противоположность троцкистской оппозиции – зовущей рабочий класс к тому, чтобы существующую власть чуть-чуть улучшить, подправить, реформировать, – мы заявляем: перед рабочим классом СССР стоит грандиозная задача восстановления диктатуры пролетариата путем устранения от власти враждебного ему класса мелкой буржуазии путем длительной классовой борьбы, путем новой пролетарской революции. Но для решения такой грандиозной политической задачи рабочему классу нужна прежде всего своя рабочая партия – крепкая, включающая в свои ряды лучшую часть рабочего класса и идущая во главе рабочего движения. Сегодня еще этого нет. Вот почему завоевание власти рабочим классом не стоит еще в порядке дня. На ближайший отрезок времени задача сводится именно к тому, чтобы сколачивать рабочую партию. Инициативу этого и взяла на себя пролетарская оппозиция. Но класс создает свою партию только в процессе борьбы. В условиях же мелкобуржуазной диктатуры борьба рабочего класса на первых этапах развития, а мы проходим сейчас именно первые этапы, должна идти главным образом по руслу борьбы за частичные требования. В процессе этой борьбы и будет выковываться партия рабочего класса»[302].

Естественно, ультралевая точка зрения была полностью оторвана от реальной ситуации в СССР. Стремление игнорировать социалистическое строительство, приравнять СССР к буржуазным странам играло объективно на руку контрреволюционерам, подобно Кронштадтскому восстанию 1921 года, проходившему под подобными же лозунгами. «Децисты» не смогли нанести ущерб коммунизму только потому, что были крайне малочисленны и быстро разгромлены ОГПУ. Однако их идеи живут и сегодня в пропаганде различных «госкаповских» сект, вносящих свою лепту в дезориентацию сторонников коммунизма, в препятствование выработке современной коммунистической программы. Несомненно, советские ультралевые были движимы благородными побуждениями и, в отличие от современных сектантов, зачастую имели заслуги перед революцией, однако это как раз тот случай, когда «левые» крики служат правым.

Таким образом, Троцкому, будучи в ссылке, а затем в изгнании, а также соратникам, которые остались верны платформе левой оппозиции, пришлось вести борьбу уже на три фронта – против правящей группы, против «капитулянтов» и против ультралевых в условиях, когда ряды сторонников платформы таяли прямо на глазах.

Распаду оппозиции способствовали и многие неверные оценки, дававшиеся Троцким событиям, происходившим в СССР. Так, левый поворот Сталина и его команды он долгое время считал лишь временным зигзагом и по-прежнему видел в сталинцах и бухаринцах единомышленников, которые смогут еще помириться в силу своей «термидорианской» сущности:

«Правящий блок был… союзом сползающего правого центризма с устряловщиной. В таком союзе нет ничего противоестественного. Блоки центристов разной окраски с открытыми соглашателями и даже прямыми изменниками, при бешеной борьбе с левыми, заполняют всю историю рабочего движения. Вот почему, когда Сталин и Молотов дают ныне “свирепую” характеристику правому крылу, списывая ее по частицам с оппозиционной платформы, они тем дают характеристику самим себе, своей линии, своей группировке. Они занимаются убийственной “самокритикой”, не подозревая этого.

Но, может быть, положение радикально изменилось теперь, после объявления так называемой беспощадной борьбы против правого уклона? Пока было бы по меньшей мере легкомысленно делать такие заключения. Ленинское крыло – за Уралом и Каспием, правое – на правящих постах. Это решает. Ясно одно: период безмятежности для блока центристов с правыми остался позади: февральский сдвиг центризма имеет свои внутренние зигзаги: от февраля до июня, от июля до ноября и дальше. Слишком скоропалительно судили те товарищи, которые считали, что июльский пленум завершил борьбу центристов с правыми и что само противоречие между ними уже потеряло политическое значение. Нет, это неправильно. Еще более неправильным было бы, однако, считать разрыв между центристами и правыми бесповоротным. Совершенным же легкомыслием было бы считать исключенным поворот самого центризма на правый путь.

Из этой общей характеристики кампании, как насквозь двойственной, вытекают и задачи большевиков-ленинцев. С одной стороны – поддерживать каждый действительный, хотя бы и робкий и половинчатый шаг руководимых центризмом партийцев влево, с другой – противопоставлять этих партийцев центристскому руководству, разоблачая его беспринципность и несостоятельность. Обе эти задачи разрешаются, по существу, одними и теми же методами. Поддержка каждого шага влево в том ведь и выражается, что большевики-ленинцы ясно и отчетливо формулируют в каждом конкретном случае действительную цель борьбы, пропагандируют подлинно большевистские методы и разоблачают фальшивую половинчатость центристского руководства. Другой поддержки быть не может. Но зато эта является самой действительной…»[303]

Однако Сталин и его сторонники, имея поддержку большинства партийцев и граждан СССР вообще, не нуждались в поддержке левой оппозиции. Троцкий, как часто бывало, переоценивал влияние своих идей, не желая признавать, что новая сталинская политика соответствовала коренным интересам рабочего класса и трудового крестьянства в СССР, что Сталин твердо встал на путь разгрома мелкобуржуазного уклона и, наоборот, Троцкий, продолжая выступать против партийного курса, в глазах широких масс стал фактическим аналогом бухаринцев. Официальная пропаганда не преминула воспользоваться выраженной Троцким осенью 1928 года готовностью объединиться с правыми для восстановления партийной демократии[304]. Контекст этого предложения, содержавшегося в открытом письме стороннику правой оппозиции, был таков:

«Надо подготовить XVI съезд так, чтобы он, в отличие от XV, XIV и XIII, был бы съездом партии, а не фракционного аппарата. Перед съездом партия должна выслушать все наличные фракции, на которые ее раздробил режим последних лет. Свистунов, громил, фашистов, с общего согласия, отправлять на работу на новых советских хозяйствах, без применения к ним 58-й статьи.

А так как до настоящего раскрепощения партии надо еще пройти немалый путь, то ввести тайное голосование при всех выборах на XVI Съезд.

Вот строго практические предложения. На почве этих предложений мы были бы согласны даже и с правыми договориться, ибо осуществление этих элементарных предпосылок партийности дало бы пролетарскому ядру возможность по-настоящему призвать правых к ответу, и не только правых, но и центристов, т. е. главную опору и защиту оппортунизма в партии»[305].

Однако по понятным причинам достоянием широкого круга стал лишь сам факт готовности сотрудничества левых и правых, в результате дискредитация Троцкого только усилилась, ряды его сторонников, даже потенциальных, «скукожились» еще более.

Оторванность Троцкого в ссылке от политической жизни, от широких масс служила объективной основой его ошибок, неадекватности многих оценок и прогнозов. К этому добавлялась его самонадеянность, явная недооценка Сталина и его соратников. От массового подъема активности советских рабочих и крестьян в начавшейся борьбе с кулачеством Троцкий ожидал притока в ряды левой оппозиции, будучи уверенным в ее «монополии» на последовательно антибуржуазный курс:

«…Можно возразить: мыслимо ли назвать реакцией период экономического роста страны, социалистического строительства и пр. Однако, это возражение бьет мимо цели. Подъем есть процесс противоречивый. Первая стадия подъема, после годов разрухи и голодухи, стадия восстановительного процесса, как раз и создала условия общественно-политической реакции. Изголодавшийся рабочий класс склонен был верить, что и теперь все пойдет безостановочно вперед. Сверху его в этом убеждали. Между тем подъем разворачивал свои противоречия, углублявшиеся слепой и ложной политикой руководства и приведшие к умалению удельного веса пролетариата и к снижению его политического самочувствия. Разумеется, тем обстоятельством, что промышленный подъем снова собрал пролетариат на фабриках и заводах, обновил и пополнил его кадры, созданы социальные предпосылки для нового революционного подъема пролетариата. Но это относится уже к следующей стадии. Есть симптомы, позволяющие думать, что это политическое оживление уже началось и является одним из факторов, подстегивающих центристов в сторону “самокритики”, борьбы против правых и пр. Незачем говорить, что в том же направлении действует стальная заноза оппозиции, которой никаким хирургом не удастся выдернуть из тела партии. Оба эти обстоятельства: и оживление в рабочих массах, и “неожиданная” для верхов живучесть оппозиции открывают собою, если не обманывают признаки, начало нового периода, с которым не случайно совпадает борьба центристов против правых»[306].

Эти заблуждения в 1928 году вслед за Троцким разделяли и многие другие оппозиционеры, – неудивительно, что абсолютное несоответствие прогнозов реальному развитию событий в СССР усиливали утрату многими из них боевого духа, наталкивали на необходимость капитуляции. В то же время новая политика Сталина, получавшая поддержку значительной части оппозиционеров, сочеталась с довольно мягкими условиями их содержания в ссылке, особенно в случае, если они не пытались вести активную оппозиционную деятельность, ограничиваясь перепиской с соратниками.

Партийное руководство целенаправленно сохраняло остатки товарищеского отношения к исключенным из партии, поощряя капитулянтские настроения:

«Показательным был строго секретный циркуляр от 12 мая 1928 г., подписанный заместителями начальников секретно-оперативного управления и секретного отдела ОГПУ Дерибасом и Аграновым и утвержденный заместителем председателя ОГПУ Ягодой. В этом документе выражалось недовольство нарушениями директив о “работе” с ссыльными оппозиционерами – переброской их в отдаленные углы губерний, отказами в помощи в подыскании жилья, несвоевременными выплатами полагавшегося ежемесячного пособия в 30 рублей и т. п., что вызывало “жалобы и нарекания оппозиционеров по всем инстанциям”. “Указанные выше ненормальности, а также ряд других мелких упущений… – указывалось в циркуляре, – не только не способствуют идейному и организационному разложению оппозиции, не только не ускоряют отхода колеблющихся элементов, но создают ненужную озлобленность последних, дают излишние поводы для провокационных и вздорных жалоб в директивные инстанции и выступлений в подпольных листках о существующем якобы стремлении к “физическому уничтожению оппозиции”».

Начальство требовало не допускать никаких перебросок и других «оперативных действий» без санкции секретно-оперативного отдела ОГПУ, регулярной выплаты пособия с добавкой 5 рублей в месяц на каждого ребенка, помощи в подыскании жилья, трудоустройства и заработка. Ссыльным разрешалось поступать на службу в советские учреждения. После ругани с Троцким из-за охоты было сформулировано общее разрешение охотиться в радиусе 25–30 верст от места проживания. После многочисленных заболеваний Троцкого ссыльным разрешили не регистрироваться еженедельно в случае задокументированной врачами болезни. В то же время от местных начальников требовали тщательно перлюстрировать корреспонденцию, все письма в копиях направлять в ОГПУ, а наиболее важные документы фотографировать. За ссыльными следовало устанавливать конспиративное наблюдение. С ними необходимо было проводить беседы, «соблюдая осторожность и такт», особенно внимательно относясь к тем, кто склонен был к отходу от оппозиции. К беседам не следовало допускать сотрудников «политически слабо развитых или мало подготовленных»[307].

О весьма сносном положении ссыльных троцкистов вспоминал много лет спустя и участник левой оппозиции Исай Абрамович, молодой научный работник из Москвы, сосланный в Коканд и также «капитулировавший» в конце 1920-х годов:

«А на второй день ко мне домой пришел связной из окротдела ГПУ и передал мне вызов немедленно явиться к начальнику его Дементьеву. Я пошел. Оказалось, что Дементьеву звонил Бельский и обязал его устроить меня на работу… Оклад начальнику планового отдела (если бы он был вольный) полагался 350 рублей. Но мой оклад он должен был согласовать с начальником окротдела ГПУ. Васильев тут же, при мне, позвонил Дементьеву. Тот предложил установить мне оклад 200 рублей.

– Может, установим ему все-таки двести пятьдесят? – сказал Васильев.

– Он что, у тебя в кабинете сидит? – спросил Дементьев.

– Нет, что ты, он в приемной, – подмигнув мне, ответил Васильев.

– Хватит ему двухсот, меньше будет помогать своей оппозиционной братве, – сказал начальник ГПУ и положил трубку.

Но и двести рублей были по тем временам большие деньги, особенно в Коканде…

Да, ссылка для оппозиционеров была, что и говорить, привилегированная. Когда я познакомился с моими подчиненными старшим экономистом и экономистом планового отдела, то узнал, что они тоже ссыльные, один меньшевик, другой эсер, пока не работали, получали пособия всего по 6 р. 70 копеек. А оппозиционерам сразу назначали по 30 рублей. Я же вообще всего один день был без работы»[308].

С другой стороны, ультралевых и прочих непримиримых оппозиционеров ждало ухудшение условий ссылки и заключение в политизоляторы. Заключение применялось, как правило, в отношении тех, кто в ссылке пытался вести пропаганду на массы, подпольно тиражируя документы оппозиции. Таковых оппозиционеров было немного – по данным К. Скоркина, «на лето 1929 года заключение отбывало 350 троцкистов, в ссылке находилось 3500 троцкистов», в то же время «в связи с подачей заявлений об отходе от оппозиции в период 1928–1930 гг. было освобождено из заключения и ссылки более 3000 бывших троцкистов»[309]. В условиях отсутствия какой-либо массовой поддержки или даже сочувствия ряды «непримиримых», готовых платить свободой за свои взгляды, оставались крайне немногочисленными, с постоянной тенденцией к уменьшению.

Перечисленные факторы, взятые все вместе, – верный коммунистический курс ЦК ВКП(б) после XV съезда, разгром мелкобуржуазного правого уклона, начало ликвидации буржуазии в СССР, неверная общая оценка ситуации вождями левой оппозиции, возможность для ее участников вернуться в партию – привели к практически полному распаду оппозиционной организации. Ударом по ней была и высылка Троцкого. Последний в своих текстах бичевал позором капитулянтов, во многих случаях подчеркивая, что они и раньше допускали колебания[310], решительно отмежевывался от ультралевых, считая их «карикатурой на сталинистов»[311], однако ряды сторонников левой оппозиции таяли день за днем.

В результате активных левых оппозиционеров к началу «Великого перелома» осталось всего несколько сотен на весь СССР. Около 500 человек, находившихся в 95 ссыльных колониях и политизоляторах, подписали в августе-сентябре 1929 года коллективное заявление в ЦК и ЦКК ВКП(б), составленное В. Косиором, М. Окуджавой и Х. Раковским[312]. Заявление фактически поддерживало экономическую часть политики ВКП(б), указывая, что «борьба за осуществление пятилетки представляет собою после гражданской войны самую серьезную схватку между коммунистической партией и идущим за ней пролетариатом и крестьянской беднотой с поднимающим голову капитализмом. От ее исхода будет зависеть, может быть, судьба завоеваний Октябрьской революции. Осуществление намеченных планов значительно укрепит позиции пролетариата в борьбе с внутренним и внешним вражеским окружением. Их срыв проложит дорогу правому течению, последовательное применение политики которого ведет к реставрации капитализма и падению пролетарской диктатуры».

В то же время оппозиционеры требовали восстановления партийной демократии, напоминая об известной резолюции от 5 декабря 1923 года. Однако это требования, естественно, не могло вызвать никакого отклика ни в партии, ни в широких массах. Напротив, все успехи социалистического строительства большинство советских людей связывало с разгромом всех оппозиционных группировок, с удалением критики генеральной линии за пределы партийной демократии, отнесением ее к числу антипартийных деяний. Политика партии была действительно бюрократической по форме, что не мешало ей быть коммунистической по содержанию.

С конца 1920-х годов Троцкий превратился лишь в стороннего наблюдателя за развитием социалистической системы в СССР и ее критиком. Критиком в одних вопросах справедливым, в других нет, но лишь критиком. Его уделом стало наблюдение со стороны за грандиозными свершениями советского трудового народа во главе с ВКП(б), свершениями, сопровождавшимися как серьезными ошибками, так и гигантскими успехами. Это надо учитывать, ставя вопрос об оценке роли Троцкого в истории коммунизма в XX веке.

Особое место в пропаганде, осуществляемой Троцким и его соратниками, занимали вопросы международного коммунистического движения. Не без оснований они считали, что их поражение во внутрипартийной борьбе – следствие изоляции СССР, нищая экономическая база которого в совокупности с культурной отсталостью и породили сталинизм:

«Основной причиной кризиса Октябрьской революции является задержка мировой революции, вызванная рядом тяжких поражений пролетариата. До 1923 г. это были поражения послевоенных движений и восстаний, сперва при отсутствии, затем при молодости и слабости компартий. Начиная с 1923 г. положение резко меняется. Мы имеем уже не только поражения пролетариата, но поражения политики Коминтерна»[313].

Надо сказать, что в критике международной политики СССР и ВКП(б) Троцкий неизменно был сильнее, чем в полемике по вопросам внутреннего развития СССР. В частности, летом 1928 года, еще в Алма-Ате, им было написано письмо, адресованное проходившему тогда в Москве VI Конгрессу Коминтерна, озаглавленное «Что же дальше?». В нем Троцкий верно описывает повороты политики Коминтерна в 1923–1928 годах, под руководством сначала Зиновьева, а потом Сталина и Бухарина. За отсчет начала неверных «зигзагов» он берет осень 1923 года, поражение попытки социалистической революции в Германии, совпавшей с началом полемики между левой оппозицией и большинством руководства ВКП(б). За следующие почти пять лет политика Коминтерна трижды становилась на принципиально неверный курс.

1. Не увидев отката революционной волны после немецких событий, руководители Интернационала и ВКП(б) взяли в 1923–1924 годах курс на немедленную подготовку вооруженных восстаний. Результатом стали неподготовленные и закончившиеся разгромом революционных сил восстания в Болгарии и Эстонии.

2. От ультралевизны Интернационал бросился в 1925–1927 годах вправо, к попыткам использовать компромиссы и соглашения с мелкобуржуазными силами для революционной борьбы. Этот правый уклон «под знаком теории “неперепрыгивания через ступени” проводил политику приспособления к колониальной буржуазии, к мелкобуржуазной демократии, к профсоюзной бюрократии, к кулачеству – под именем порядка и дисциплины».

Следствием этого курса стали описанные нами в первой части работы надежды на революционизацию английского пролетариата в результате работы Англо-русского комитета единства, затягивание разрыва китайских коммунистов с Гоминьданом, а также, например, создание Крестьянского интернационала, куда вошли и откровенно мелкобуржуазные организации вроде Хорватской крестьянской партии. Эта политика также повсеместно потерпела поражение.

3. Наконец, в 1927–1928 годах наметился новый ультралевый курс Коминтерна, основанный на представлении о начавшемся «революционном подъеме», в отрицании которого обвинялась левая оппозиция. И уже к моменту VI Конгресса следствием нового курса стало неподготовленное Кантонское восстание китайских коммунистов[314].

При этом ошибки предыдущих лет не были публично признаны и проанализированы первыми лицами Интернационала. Справедливо Троцкий писал: «Нужно открыто признать стратегические и тактические ошибки последнего пятилетия и сделать их предметом добросовестного изучения, прежде чем заживут нанесенные ими раны: уроки стратегии могут крепко привиться только по живым следам событий»[315].

Однако выводов сделано не было. И ультралевый курс конца 1920-х – начала 1930-х годов принес коммунистическому движению еще более грандиозные поражения. В первую очередь, это, конечно, победа фашистов в Германии, ставшая возможной в том числе в результате неверной политики немецких коммунистов, не видевших долгое время в гитлеровцах принципиально более серьезной угрозы, нежели все остальные буржуазные партии, включая Социал-демократическую партию Германии. Более того, социал-демократов руководство Коминтерна объявило умеренным крылом того же фашизма, «социал-фашистами». Такая оценка была провозглашена Сталиным еще в 1924 году[316] и теперь стала точкой зрения всего Интернационала.

Критике этой приведшей коммунистов Германии к катастрофе политики Троцким была посвящена брошюра «Немецкая революция и сталинская бюрократия». В ней он обстоятельно показал неверность, ультралевое фразерство «теории социал-фашизма».

«“Фашизм есть боевая организация буржуазии, которая опирается на активную поддержку социал-демократии. Социал-демократия есть объективно умеренное крыло фашизма”. Как обычно бывает у Сталина, когда он пытается обобщать, первая фраза противоречит второй. Что буржуазия опирается на социал-демократию и что фашизм есть боевая организация буржуазии, совершенно бесспорно и давно уже сказано. Но из этого вытекает лишь, что социал-демократия, как и фашизм, являются орудиями крупной буржуазии. Каким образом социал-демократия оказывается при этом еще “крылом” фашизма, понять невозможно. Не более глубокомысленно и другое определение того же автора: фашизм и социал-демократия не противники, а близнецы. Близнецы могут быть жестокими противниками; с другой стороны, союзники вовсе не должны родиться в один и тот же день от общей матери. В конструкции Сталина отсутствует даже формальная логика, не говоря о диалектике. Сила этой конструкции в том, что никто не смеет ей возразить»[317],

– писал Троцкий, указывая на то, что попытки дискредитировать социал-демократию, действительно вносившую немалый вклад в сохранение буржуазного строя в Европе, подобными топорными методами не приведут к победе.

Не менее опасной была и недооценка Коминтерном угрозы, которая несла германскому и мировому рабочему классу власть нацистов. Троцкий писал о подобных иллюзиях руководителей КПГ:

«…развивая далее теоретические вещания Сталина, они обобщают в то же время всю нынешнюю агитацию компартии. Главные ее усилия ведь на то и направлены, чтобы доказать: между режимом Брюнинга и режимом Гитлера разницы нет. В этом Тельман и Реммеле видят сейчас квинтэссенцию большевистской политики.

Дело не ограничивается Германией. Мысль о том, что победа фашистов не внесет ничего нового, усердно пропагандируется теперь во всех секциях Коминтерна. В январской книжке французского журнала “Тетради большевизма” мы читаем: “Троцкисты, действуя на практике, как Брейтшайд, воспринимают знаменитую теорию социал-демократии о меньшем зле, согласно которой Брюнинг не так плох, как Гитлер, согласно которой менее неприятно умереть с голоду под Брюнингом, чем под Гитлером, и бесконечно предпочтительнее быть застреленным Гренером, чем Фриком”»[318].

Потрясающая близорукость вождей коммунистического движения в этом вопросе поражает и сегодня, лишний раз напоминая о пагубности любой самонадеянности, недиалектического подхода к анализу политических явлений, попыток свалить все некоммунистические силы в одну реакционную массу. Троцкий подметил, что ошибки КПГ имеют прямую аналогию в истории немецкого рабочего движения, а именно в идеологии лассальянцев, против которой боролись Маркс и Энгельс:

«Социал-демократия подготовила все условия для торжества фашизма. Но этим самым она подготовила условия своей собственной политической ликвидации. Возлагать на социал-демократию ответственность за исключительное законодательство Брюнинга, как и за угрозу фашистского варварства, – совершенно правильно. Отождествлять социал-демократию с фашизмом – совершенно бессмысленно.

Своей политикой во время революции 1848 года либеральная буржуазия подготовила торжество контрреволюции, которая затем ввергла либерализм в бессилие. Маркс и Энгельс бичевали немецкую либеральную буржуазию не менее резко, чем Лассаль, и глубже его. Но когда лассальянцы валили феодальную контрреволюцию и либеральную буржуазию в “одну реакционную массу”, Маркс и Энгельс справедливо возмущались этим фальшивым ультрарадикализмом. Ложная позиция лассальянцев делала их в некоторых случаях невольными пособниками монархии, несмотря на общий прогрессивный характер их работы, неизмеримо более важной и значительной, чем работа либерализма.

Теория “социал-фашизма” воспроизводит основную ошибку лассальянцев на новых исторических основах. Сваливая национал-социалистов и социал-демократов в одну фашистскую массу, сталинская бюрократия скатывается к таким действиям, как поддержка гитлеровского референдума: это нисколько не лучше лассалевских комбинаций с Бисмарком»[319].

При этом Троцкий не призывал к слиянию коммунизма с социал-демократией или даже к идеологическому компромиссу между ними, осуществленному позже Коминтерном, в период «Народного фронта». В качестве альтернативы пагубной политике КПГ и Коминтерна Троцкий видел возрождение политики Единого фронта, сформулированной Коммунистическим интернационалом в начале 1920-х годов[320] при решающем участии Ленина и Троцкого:

«В своей борьбе против социал-демократии немецкий коммунизм должен на нынешнем этапе опираться на два раздельных положения: а) политическую ответственность социал-демократии за могущество фашизма; б) абсолютную непримиримость между фашизмом и теми рабочими организациями, на которых держится сама социал-демократия»[321].

То есть Троцкий указывал, что нельзя закрывать глаза на то, что социал-демократия – это не только вожди, это многомиллионная масса рабочих, доверяющая СДПГ и подобным партиям, считающая их своими. Наивно надеяться на быстрый переход этих миллионов рабочих к коммунистам под воздействием грубого и ненаучного обвинения социал-демократии в «социал-фашизме». Коммунисты обязаны сделать все, чтобы добиться единства рабочего класса в борьбе против фашизма. Этому, без сомнения, препятствовали не только лидеры КПГ, но и руководители самой социал-демократии, аналогично в силу своей мелкобуржуазной сущности ненавидящие коммунистов вплоть до готовности смириться с победой нацизма, что многие из них затем и сделали[322]. Однако «левацкий» курс КПГ только помогал правым лидерам СДПГ в срыве Единого фронта.

Троцкий считал, что рабочий класс не должен ограничиваться оборонительной тактикой в борьбе против фашизма. Следующим шагом после формирования Единого фронта, по его мысли, стало бы создание в Германии Советов как альтернативных органов власти по примеру революций в России 1905 и 1917 годов. Это обосновывалось Троцким следующим образом:

«Создание Советов предполагает соглашение разных партий и организаций в рабочем классе, начиная с завода, как относительно самой необходимости Советов, так и относительно времени и способа их образования. Это значит: если Советы представляют собою высшую форму единого фронта в революционную эпоху, то их возникновению должна предшествовать политика единого фронта в подготовительный период.

Нужно ли снова напоминать, что в течение шести месяцев 1917 года Советы в России имели соглашательское, эсеро-меньшевистское большинство? Партия большевиков, ни на один час не отказываясь от своей революционной самостоятельности, как партия, в то же время в рамках деятельности Советов соблюдала организационную дисциплину по отношению к большинству. Можно не сомневаться, что в Германии компартия уже в день образования первого Совета займет в нем гораздо более значительное место, чем занимали большевики в мартовских Советах 1917 года. Совсем не исключено, что коммунисты уже очень скоро получат в Советах большинство. Это нисколько не отнимет у Советов значения аппаратов единого фронта, ибо меньшинство – социал-демократы, беспартийные, католические рабочие и пр. – будут все же на первых порах исчисляться миллионами, и при попытке перескочить через такое меньшинство можно в самой революционной обстановке как нельзя лучше сломить себе шею…

Приступать к созданию Советов нужно в тот час, когда общее состояние пролетариата позволит осуществить Советы, хотя бы и против воли верхов социал-демократии. Но для этого нужно оторвать социал-демократические низы от верхов; а этого нельзя достигнуть, делая вид, будто это уже достигнуто. Как раз для того, чтоб отделить миллионы социал-демократических рабочих от их реакционных вождей, нужно показать этим рабочим, что мы готовы идти в Советы даже с этими “вождями”.

Нельзя, однако, считать заранее исключенным, что и самый верхний слой социал-демократии окажется вынужден снова стать на раскаленную плиту Советов, чтоб попытаться повторить маневр Эберта, Шейдемана, Гаазе и др. в 1918–19 годах: дело тут будет зависеть не столько от злой воли этих господ, сколько от того, в какой мере и при каких условиях история захватит их в свои клещи.

Возникновение первого крупного местного Совета, в котором были бы представлены коммунистические и социал-демократические рабочие, не как отдельные лица, а как организации, произвело бы грандиозное действие на весь немецкий рабочий класс. Не только социал-демократические и беспартийные рабочие, но и католические и либеральные не могли бы долго противостоять центростремительной силе. Все части немецкого пролетариата, наиболее склонного и наиболее способного к организации, потянулись бы к Советам, как железные опилки к магнитному стержню. В Советах компартия получила бы новую, исключительно благоприятную арену для борьбы за руководящую роль в пролетарской революции. Можно считать совершенно неоспоримым, что подавляющее большинство социал-демократических рабочих и даже очень значительная часть социал-демократического аппарата оказались бы уже сегодня вовлечены в рамки Советов, если б руководство компартии не помогало так усердно социал-демократическим вождям парализовать давление масс.

Если компартия считает недопустимым соглашение с заводскими комитетами, с социал-демократическими организациями, с профессиональными органами и пр. на программе определенных практических задач, то это значит не что иное, как-то, что она считает недопустимым создание, вместе с социал-демократией, Советов. А так как чисто коммунистических Советов не может быть, да они никому и не нужны были бы, то отказ компартии от соглашений и совместных действий с другими партиями в рабочем классе означает не что иное, как отказ от создания Советов»[323].

Резюмировал же Троцкий эту одну из лучших своих работ перечислением конкретных мер, необходимых для эффективной борьбы немецких коммунистов за разгром фашизма и установление диктатуры пролетариата в Германии:

«Что нужно компартии?

Возвращение к стратегической школе первых четырех конгрессов Коминтерна.

Отказ от ультиматизма в отношении к массовым рабочим организациям: коммунистическое руководство нельзя навязать; его можно только завоевать.

Отказ от теории социал-фашизма, помогающей и социал-демократии и фашизму.

Настойчивое использование антагонизма между социал-демократией и фашизмом: а) в целях более действительной борьбы с фашизмом; б) в целях противопоставления социал-демократических рабочих реформистскому руководству.

Критерием при оценке изменений политических режимов буржуазного господства являются для нас не принципы формальной демократии, а жизненные интересы пролетарской демократии.

Ни прямой, ни косвенной поддержки режиму Брюнинга!

Смелая, самоотверженная защита организаций пролетариата от фашизма.

“Класс против класса!” Это значит: все организации пролетариата должны занять место в едином фронте против буржуазии.

Практическая программа единого фронта определяется соглашением организаций на глазах масс. Каждая организация остается под своим знаменем и своим руководством. Каждая организация соблюдает в действии дисциплину единого фронта.

“Класс против класса!” Надо вести неутомимую агитацию за то, чтоб социал-демократические организации и реформистские профсоюзы рвали с вероломными буржуазными союзниками по “железному фронту” и становились в общий ряд с коммунистическими и всеми другими организациями пролетариата.

“Класс против класса!” Пропаганда и организационная подготовка рабочих советов, как высшей формы пролетарского единого фронта»[324].

Конечно, сейчас уже невозможно проверить, привели бы или нет к победе коммунистов предложения Троцкого. Однако факт остается фактом: отказ от них, отклик исключительно в форме дежурной ругани против троцкизма, продолжение линии на борьбу с «социал-фашизмом» и недооценка угроз, которые несла нацистская диктатура[325], привели коммунистов Германии к грандиозному разгрому. Партия, имевшая сотни тысяч членов и миллионы сторонников, обладавшая опытом организации вооруженных восстаний, была практически уничтожена нацистами без серьезного сопротивления. Дезориентированная как своими руководителями, так и вождями Коминтерна во главе со Сталиным, КПГ не смогла в 1933 году организовать вооруженных выступлений против нацистов, в результате подвергшись физическому истреблению.

Одновременно с ультралевизной частью провальной политики КПГ были заигрывания с националистическими настроениями широких масс в Германии, попытки понравиться шедшему за нацистами мелкобуржуазному обывателю. Ярким действием в этом направлении стала поддержка КПГ организованного нацистами летом 1931 года референдума по отстранению от власти социал-демократического земельного правительства Пруссии.

Троцкий уделил внимание и этому аспекту политики КПГ, указывая на непоследовательность ее руководства:

«21 июля ЦК обратился к прусскому правительству с требованием демократических и социальных уступок, угрожая в противном случае выступить за референдум. Выдвигая свои требования, сталинская бюрократия фактически обращалась к верхушке социал-демократической партии с предложением на известных условиях единого фронта против фашистов. Когда социал-демократия отвергла предложенные ей условия, сталинцы создали единый фронт с фашистами против социал-демократии. Значит политика единого фронта ведется не только “снизу”, но и “сверху”. Значит Тельману разрешается обращаться к Брауну и Зеверингу с “открытым письмом” о совместной защите демократии и социального законодательства от банд Гитлера. Так эти люди, даже не замечая того, что делают, ниспровергли свою метафизику единого фронта “только снизу” посредством самого нелепого и самого скандального опыта единого фронта “только сверху”, неожиданно для масс и против воли масс.

Если социал-демократия представляет только разновидность фашизма, то как же можно официально предъявлять социал-фашистам требование о совместной защите демократии? Став на путь референдума, партийная бюрократия никаких условий национал-социалистам не поставила. Почему? Если социал-демократы и национал-социалисты только оттенки фашизма, то почему можно ставить условия социал-демократии и почему нельзя их ставить национал-социалистам? Или же между этими двумя “разновидностями” существуют какие-то очень важные качественные различия, в отношении социальной базы и методов обмана масс? Но тогда не называйте тех и других фашистами, ибо названия в политике служат для того, чтоб различать, а не для того, чтоб все валить в одну кучу»[326].

Эта непоследовательность сочеталась у вождей КПГ с догматизмом – соглашение СДПГ отвергалось на основании политики социал-демократии, направленной против коммунизма. Троцкий правильно указывал, что это совершенно небольшевистский подход – отвергать тактические союзы на основании враждебности социал-демократии коренным интересам рабочего класса в стратегическом плане:

«Если б мы не дали в августе отпора Корнилову и тем облегчили бы ему победу, то он первым делом истребил бы цвет рабочего класса и, следовательно, помешал бы нам одержать через два месяца победу над соглашателями и покарать их – не на словах, а на деле – за их исторические преступления.

Именно “мещанским морализированьем” занимаются Тельман и K°, когда в обоснование своего собственного поворота начинают перечислять бесчисленные гнусности, совершенные вождями социал-демократии!»[327].

И одновременно КПГ начала заимствовать риторику националистов по ряду вопросов, тщетно стремясь оторвать от гитлеровцев часть их националистически настроенного, как бы сейчас мы сказали, электората:

«Из этой низкопробной конкуренции с фашизмом и выросло внезапное, на первый взгляд, решение 21 июля: у вас народная революция, и у нас народная революция; у вас национальное освобождение, как высший критерий, и у нас то же самое; у вас война западному капитализму, и мы обещаем то же самое; у вас плебисцит, и у нас плебисцит, еще лучший, насквозь “красный”.

Факт таков, что бывший революционный рабочий Тельман сегодня изо всех сил стремится не ударить лицом в грязь перед графом Стенбок-Фермор. Отчет о собрании партийных работников, на котором Тельман провозгласил поворот в сторону плебисцита, напечатан в “Роте Фане” под претенциозным заглавием “Под знаменем марксизма”. Между тем во главу угла своих выводов Тельман поставил ту мысль, что “Германия является сегодня мячом в руках Антанты”. Дело идет, следовательно, прежде всего о “национальном освобождении”. Но ведь в известном смысле и Франция, и Италия, и даже Англия являются “мячами” в руках Соединенных Штатов. Зависимость Европы от Америки, снова столь ярко обнаружившаяся в связи с предложением Хувера (завтра эта зависимость обнаружится еще резче и грубее), имеет гораздо более глубокое значение для развития европейской революции, чем зависимость Германии от Антанты. Вот почему – между прочим – лозунг Советских Соединенных Штатов Европы, а вовсе не один лишь голый лозунг “долой версальский мир”, является пролетарским ответом на конвульсии европейского континента.

Но эти вопросы стоят, все же, во второй линии. Политика наша определяется не тем, что Германия является “мячом” в руках Антанты, а прежде всего тем, что расколотый, обессиленный и униженный германский пролетариат является “мячом” в руках германской буржуазии. “Главный враг – в собственной стране!” – учил некогда Карл Либкнехт. Иль вы это забыли, друзья? Иль, может быть, это учение больше не годится? Для Тельмана оно явно устарело»[328].

Попытка обогнать гитлеровцев на ниве буржуазного патриотизма также, как известно, не принесла КПГ и рабочему классу Германии никакой пользы. Однако это был один из первых опытов использования коммунистическим движением патриотической идеологии в своей пропаганде, что несколько позднее станет частью генеральной линии Интернационала и ВКП(б), в том числе применительно к пропаганде внутри СССР.

Значительно более слабыми в плане соответствия ситуации, нежели критика курса Коминтерна, являлись выступления высланного из СССР Троцкого против политики форсированной индустриализации и коллективизации в той форме, в какой она проводилась сталинской командой. Троцкий здесь обвинял сталинцев в ультралевом авантюризме, не учитывая вынужденный характер «Великого перелома» при всех его издержках. В частности, в начале 1930 года в статье «Экономический авантюризм и его опасности» Троцкий писал:

«В течение последних месяцев окончательно определилось, что сталинская фракция и во внутренних хозяйственных вопросах СССР, как и в политике Коминтерна, превратила свой левый зигзаг в ультралевый курс. Последний является и отрицанием, и авантюристским дополнением того оппортунистического курса, который господствовал в 1923, особенно же ярко с 1926 до 1928 г., причем сегодняшний курс представляет отнюдь не меньшую, в некоторых отношениях более острую опасность, чем вчерашний»[329].

Надо помнить, что неадекватность представлений Троцкого о ситуации в СССР, нараставшая все годы изгнания, была вызвана и отсутствием у него достаточного количества информации. Если в первые годы после высылки у него еще были единомышленники в СССР, которые находились на свободе и могли снабжать Троцкого сведениями о событиях в СССР, то в дальнейшем эти возможности практически исчезли. Почти все сочувствовавшие позициям Троцкого в СССР были репрессированы, официальным же сведениям советской прессы он не верил, огульно считая их ложными. Поэтому нередко суждения Троцкого о ситуации в СССР и перспективах его развития основывались на его домыслах, потому были очень далеки от реальности.

Кроме того, Троцкий явно недооценивал возможности форсированного развития советской экономики, которые благодаря успехам индустриализации позволяли значительно сократить зависимость СССР от мирового рынка. А ведь именно на этой, по мнению Троцкого, неизбежной и фатальной зависимости была основана вся критика левой оппозицией задачи «построения социализма в отдельно взятой стране»:

«Советское хозяйство зависит от мирового. Эта зависимость выражается через экспорт и импорт. Внешняя торговля есть самое узкое место во всей системе советского хозяйства. Затруднения внешней торговли являются в основе затруднениями нашей отсталости. Сейчас к этому присоединяется важное обстоятельство конъюнктурного характера. Кризисные явления мирового хозяйства уже сказываются на советском вывозе через уменьшение спроса и снижение цен на экспортируемые нами товары. Если мировой торгово-промышленный кризис углубится и затянется, то дальнейшее сужение и без того недостаточного экспорта ударит по импорту, т. е. по ввозу машин и важнейших видов технического сырья. Эта опасность не зависит, конечно, от воли советского руководства. Но руководство может и должно учесть ее. Азартный разгон индустриализации, не согласованный в разных отраслях, явно рискует через внешнюю торговлю натолкнуться на мировой кризис: ввоз необходимых средств производства окажется урезан, и в пятилетку клином войдет новый фактор дезорганизации.

Правда, торгово-промышленный кризис в Америке и Европе может на следующей стадии открыть для Советского Союза возможность товарно-промышленного кредита. Но и этот нож имеет два острия. При правильном ритме хозяйственного развития иностранные кредиты способны облегчить и ускорить процесс индустриализации. При накопленных противоречиях они могут лишь отсрочить кризис, придав ему затем двойную силу»[330].

Практика показала, вопреки мнению Троцкого, что быстрый рывок социалистического строительства в СССР как раз и позволил советской экономике избежать пагубных последствий начавшегося в октябре 1929 года мирового экономического кризиса. Плановая экономика позволила стране не зависеть от импорта товаров широкого потребления, необходимое же СССР оборудование, а также специалисты тем активнее прибывали из-за границы, чем острее был мировой кризис, вследствие чего оборудование и рабочая сила не находили себе применения в капиталистических странах. Конечно, побочным следствием критикуемой Троцким автаркии в условиях отсталости стали низкое качество многих товаров и периодически возникавший дефицит – изъяны, терзавшие советскую экономику вплоть до гибели СССР. Однако, в отличие от советского обывателя брежневских времен, бегавшего за импортными джинсами и сапогами, средний житель СССР 1930-х не был избалован потреблением, ведь не ушел в прошлое еще и массовый голод. Поэтому с точки зрения тогдашних условий советская автаркия себя оправдала.

Столь же неосновательны были прогнозы Троцкого относительно неизбежного замедления и провала коллективизации сельского хозяйства:

«Всего лишь два года тому назад нынешний народный комиссар земледелия Яковлев писал, что колхозы, вследствие технической и культурной отсталости и раздробленности нашего крестьянства, еще в течение долгого ряда лет будут “только островками в море крестьянских хозяйств”. Между тем, за самый последний период коллективизация приняла, совершенно неожиданно для руководства, грандиозный размах. Достаточно сказать, что по плану коллективное хозяйство должно было охватить к концу пятилетия около 20 % крестьянских хозяйств. Между тем коллективизация захватила уже сейчас, т. е. в начале второго года, более 40 %. При сохранении этого темпа колхозы охватят все крестьянство в течение ближайшего года-двух. Казалось бы, гигантский успех? На самом деле – гигантская опасность.

Производственная коллективизация земледелия предполагает определенную техническую основу. Коллективное хозяйство есть прежде всего крупное хозяйство. Рациональные размеры хозяйства определяются, однако, характером применяемых им средств и методов производства. Из крестьянских сох и крестьянских кляч, хотя бы и объединенных, нельзя создать крупного сельского хозяйства, как из суммы рыбачьих лодок нельзя сделать парохода. Коллективизация сельского хозяйства может быть только результатом его механизации. Отсюда вытекает, что общий объем индустриализации страны предопределяет допустимый размах коллективизации сельского хозяйства.

На деле эти два процесса оказались, однако, в настоящее время совершенно разорваны»[331].

Здесь мы тоже видим вроде бы верные слова, не учитывающие, однако, реальную ситуацию в СССР. У советского руководства не было возможности создавать сначала техническую основу коллективизации – мелкотоварное сельское хозяйство, со значительным влиянием буржуазии, грозило гибелью рабочего государства. Поэтому пришлось начинать с обобществления сох и кляч и затем, добившись обеспечения бесперебойных поставок сельхозпродуктов, налаживать производство необходимой сельскохозяйственной техники. И при всех частных провалах в целом эта задача была успешно выполнена.

Как и руководство ВКП(б) первых лет «Великого перелома», Троцкий имел весьма идеализированные представления о возможности построения бесклассового общества с формальной ликвидацией эксплуататорских классов в СССР:

«Ликвидация кулака, если понимать ее всерьез, есть, несомненно, ликвидация последнего капиталистического класса. Без кулацкой базы посредник, спекулянт, городской нэпман экономически жить не могут, тем более что официальная программа ликвидации кулачества как класса охватывает и городскую мелкую буржуазию. Поголовное включение крестьянства в социалистическое хозяйство, с дополняющей его ликвидацией кулака, означает превращение Советского Союза в бесклассовое общество на протяжении ближайших двух-трех лет. В обществе, где нет классов, не нужна более и правительственная власть, тем более в такой концентрированной форме, как диктатура. Не мудрено, если некоторые из молодых теоретиков нового курса высказались за ликвидацию советов, по крайней мере в деревне, с заменой их чисто производственными органами, именно колхозной администрацией. Этих “теоретиков”, однако, сверху одернули, заявив твердо, что диктатура еще надолго нужна. Но зачем и для чего она нужна будет после предстоящей через год-два полной ликвидации кулачества, руководители так и не объяснили. И не случайно, ибо иначе им пришлось бы самим признать, что программа скоропостижной ликвидации кулачества при помощи коллективизации крестьянских телег, сох и кляч есть бюрократический авантюризм, сдобренный теоретическим шарлатанством»[332].

У Троцкого не было, таким образом, четких представлений о путях движения от формальной ликвидации эксплуататорских классов к созданию бесклассового общества – он смешивал одно с другим, признавая возможность отмирания рабочего государства в условиях капиталистического окружения. Парадоксально, но здесь он сделал серьезную уступку «социализму в одной стране», пытаясь игнорировать международный фактор строительства коммунизма. По его мысли, ликвидация кулачества на имевшейся в СССР производственной базе была невозможна, но если б это было реально, то бесклассовое и безгосударственное общество было бы построено в отдельной стране.

Пессимизм Троцкого относительно успехов СССР основывался, помимо объективных данных, на его пристрастности к сталинскому руководству, убеждении в том, что политика Сталина закончится провалом в силу ее «термидорианской» сущности. Играла роль и оторванность Троцкого от реальной практики строительства нового общества в эти годы. Перспектива коллективизации виделась им так:

«Допустим на минуту, что и при этом условии коллективизация даст такие серьезные и явные выгоды, которые смогут преодолеть индивидуалистические тенденции крестьян. Но немедленно же встанет новое затруднение, не административного, а социального порядка, т. е. коренящееся не в методах управления колхозом, а в классовой природе мелкого товаропроизводителя. Именно: как будет распределяться доход колхозов? Будет ли крестьянин, передавший колхозу двух лошадей, иметь право на дополнительную выручку по сравнению с бывшим батраком, который принес колхозу только две руки? Если процент на “капитал” не будет допущен, то никто не захочет передавать свое имущество даром. Тогда на государство ляжет непосильная задача: оборудовать заново колхозы необходимым инвентарем. Если же процент на “капитал” будет допущен, то внутри колхоза пойдет дифференциация. Если колхоз даст значительные выгоды по сравнению с раздробленным хозяйством, то дифференциация пойдет через колхозы быстрее, чем шла до сих пор»[333].

На практике, как мы знаем, мелкобуржуазное сопротивление на селе было сломлено советской властью путем решительной опоры на бедноту и массовой высылки кулаков и прочих активных противников коллективизации. Задача «передачи своего имущества даром» была, таким образом, решена, и никаких «процентов на капитал» в колхозах не было. Дифференциация возникала не внутри колхозов, а между разными колхозами – одни были «миллионерами», другие существовали в 1930-е годы с большим трудом. Также были случаи вражды между колхозниками, принадлежавшими ранее к разным социальным группам на селе.

Ш. Фицпатрик приводит такой пример:

«В некоторых случаях соперничающие фракции представляли разные социально-политические группы на селе. Так было, например, по словам райкомовских аналитиков, консультировавшихся с “Крестьянской газетой”, в колхозе “Красный пахарь” Смоленской (бывшей Западной) области. “Кулацкую” фракцию возглавлял Т.И. Шалыпин, в прошлом твердозаданец. К “советской” фракции принадлежал бригадир Зуев, который “в прошлом… вел активную борьбу против кулацко-зажиточной части деревни, за что его и сейчас многие ненавидят”. Вероятно, из-за своего прошлого Зуев не стал занимать пост председателя, когда его фракция была у власти. Эта честь досталась некоему Полякову, возможно, в прошлом зажиточному крестьянину, поскольку райком (поддерживавший его) не стал давать ему социально-политической характеристики. Конфликт Шалыпина – Зуева, развитие которого в эпоху “Большого Террора” очерчено в следующем разделе, годами то и дело возникал на повестке дня в районе, как сообщал страдальческим тоном “Крестьянской газете” заведующий отделом жалоб Смоленского райзо»[334].

Однако все это были уже проблемы, возникавшие внутри планового хозяйства, отката же обратно к капитализму не произошло. Поэтому и программа мер, предлагавшаяся Троцким в это время для внутренней политики СССР, была, при всей правильности ряда пунктов, проникнута недооценкой возможностей советского хозяйства:

«1. Открыто признать, что перестройка пятилетки на четыре года была ошибочным шагом.

2. Опыт двух первых лет и текущего квартала сделать предметом всестороннего и свободного изучения и обсуждения партии.

3. Критерии при обсуждении: а) оптимальные (наиболее разумные) темпы, т.-е. такие, которые обеспечивают не только выполнение сегодняшнего приказа, но и динамическое равновесие быстрого роста в течение дальнейшего ряда лет; б) систематическое повышение реальной заработной платы; в) сжимание ножниц промышленных и сельскохозяйственных цен, т.-е. обеспечение смычки с крестьянством.

4. Ни в каком случае не отождествлять колхозы с социализмом. Внимательно следить за неизбежными процессами дифференциации как внутри колхозов, так и между разными колхозами.

5. Проблему оздоровления денежной системы поставить открыто и в плановом порядке, иначе паническая бюрократическая дефляция грозит не меньшими опасностями, чем инфляция.

6. Проблему внешней торговли поставить в перспективе растущих связей с мировым хозяйством, как узловую проблему.

7. Выработать систему сравнительных коэффициентов советской продукции и продукции передовых капиталистических стран не только в качестве путеводителя к практическим задачам экспорта и импорта, но и в качестве единственно правильного критерия в отношении задачи “догнать и перегнать”.

8. Перестать руководствоваться в хозяйстве соображениями бюрократического престижа. Не прикрашивать, не замалчивать, не обманывать. Не называть социализмом нынешнее советское переходное хозяйство, которое по уровню своему несравненно ближе к царско-буржуазному хозяйству, чем к передовому капитализму.

9. Отказаться от ложной национальной и международной перспективы хозяйственного развития, неизбежно вытекающей из теории социализма в отдельной стране.

10. Покончить навсегда с практически гибельным, а для революционной партии унизительным и насквозь глупым римско-католическим догматом о «генеральной» непогрешимости.

11. Возродить партию, сломив диктатуру бюрократического аппарата.

12. Осудить сталинизм. Вернуться к теории Маркса и революционной методологии Ленина»[335].

В этот период, вплоть до 1933 года, Троцкий был уверен в возможности отстранения Сталина от власти в партии и стране легальными методами, в рамках существующих советских законов и партийного устава. Ожидание провала индустриализации и коллективизации рождало и уверенность в скором массовом повороте партийцев против Сталина. В марте 1933 года, на пике трудностей, с которыми столкнулась политика ВКП(б) (массовый голод), Троцкий писал в своем обращении «Сигнал тревоги»:

«Еще в 1926 году Сталину было сказано, что он явно ставит свою кандидатуру на роль могильщика партии и революции. За последние шесть лет Сталин очень приблизился к выполнению этой роли. По партии и за ее пределами все шире стелется лозунг “долой Сталина”. Причины возникновения и растущая популярность этой “поговорки” не требуют объяснений. Тем не менее мы считаем самый лозунг неправильным. Вопрос стоит не о Сталине лично, а о его фракции. Правда, она за последние два года крайне сократилась в размерах. Но она включает все же многие тысячи аппаратчиков. Другие тысячи и десятки тысяч, у которых раскрылись глаза на Сталина, продолжают тем не менее поддерживать его из страха перед неизвестностью. Лозунг “долой Сталина” может быть понят и был бы неизбежно понят как лозунг низвержения правящей ныне фракции и шире: аппарата. Мы хотим не низвергать систему, а реформировать ее усилиями лучших пролетарских элементов.

Разумеется, бонапартистскому режиму единого вождя и принудительно обожающей его массы должен быть и будет положен конец, как самому постыдному извращению идеи революционной партии. Но дело идет не об изгнании лиц, а об изменении системы»[336].

Естественно, все это было принятием желаемого за действительное: на самом деле трудности сплачивали партию и широкие массы вокруг существовавшего руководства, а любая работа оппозиции в этих условиях тем более воспринималась как вражеские вылазки. Николай Капченко справедливо комментирует вышеприведенные слова Троцкого:

«Странно, но Троцкий, видимо, фетишизировал понятие системы, ибо выпускал из поля зрения то обстоятельство, что систему создают и символизируют конкретные люди, и поэтому само изменение системы вряд ли осуществимо без замены конкретных лиц, не только олицетворявших эту систему, но и являвшихся основной пружиной, приводящей ее в движение. А Сталин к тому времени стал символом и главной фигурой системы. Эта система, конечно, унаследовала от ленинской системы ряд фундаментальных черт и особенностей, но она уже в своей основе была не адекватна ленинской системе. Сталин создавал по существу новую систему. Как говорится, по своему образу и подобию.

Во-первых, фактически весь состав Центрального Комитета был, что называется, повязан по рукам и ногам своими решениями в пользу предложенной Сталиным политики. И теперь, когда эта политика обнажала свои изъяны и пороки, члены ЦК несли и политическую, и моральную ответственность за нее, уклониться от которой они просто были не в состоянии. Но, во-вторых, есть и аргумент более веский и более принципиальный. Смена Сталина на посту генсека в тот период могла стать в определенной мере сигналом для широких массовых выступлений против большевистского режима как такового, поскольку, мол, он завел страну в тупик. И единственный выход из этого тупика, как мыслили себе перспективу развития событий противники социализма, – замена не только его ведущей фигуры, какой являлся Сталин, но и всей системы власти большевиков.

Бесспорно, что даже самые рьяные противники генсека из партийной верхушки сознавали опасность подобного разворота исторического процесса. И это, естественно, ставило четкие пределы их возможной фронды в отношении Сталина. Его имя уже в полной мере ассоциировалось не только с последними, особенно крутыми, шагами в области коллективизации, но и со всей политической структурой власти большевиков. В конце концов интересы сохранения советского режима они ставили гораздо выше, чем все иные политические соображения, в том числе и замену Сталина на посту Генерального секретаря другой фигурой»[337].

Таким образом, вся пропаганда Троцкого и его сторонников, предназначенная для СССР, помимо того что она практически туда не попадала, шла вразрез с реальной ситуацией и реальными настроениями советских людей, от рядовых до руководителей партии. Политика Сталина при всех ошибках и провалах в главном соответствовала коренным интересам трудящихся, коренным интересам строительства коммунизма. Места коммунистической оппозиции в той ситуации просто не было, противостояние шло по линии «коммунизм во главе со Сталиным – контрреволюция». Этим и обусловливалась крайняя малочисленность троцкистов почти во всех странах, где имелись их организации. Хотя в мире капитализма, в отличие от СССР, у них были возможности легальной деятельности не меньшие, чем у просоветских коммунистов.

Однако Троцкий вплоть до своей смерти отстаивал то положение, что СССР, несмотря ни на что, остается рабочим государством, поскольку там национализированы средства производства. Он отвергал позицию всяческих «антисоветских левых» о том, что советская бюрократия – это новый правящий класс, и утверждал, что в СССР продолжает осуществляться диктатура пролетариата, пусть и деформированная бюрократической верхушкой:

«Где и в каких книжках можно найти безошибочный рецепт пролетарской диктатуры? Диктатура класса далеко не всегда означает прямое участие всей его массы в управлении государством. Мы это видели прежде всего на примере имущих классов. Дворянство господствовало через монархию, перед которой стояло на коленях. Диктатура буржуазии принимала сравнительно развернутые демократические формы только в условиях подъема капитализма, когда господствующему классу нечего было бояться. На наших глазах демократия заменилась в Германии самодержавием Гитлера, причем все традиционные буржуазные партии были разбиты в щепы. Германская буржуазия не управляет ныне непосредственно: политически она находится в полном подчинении у Гитлера и его банд. Тем не менее, диктатура буржуазии остается в Германии ненарушеной, ибо все условия ее социального господства сохранены и укреплены. Экспроприировав буржуазию политически, Гитлер спас ее, хотя бы только на время, от экономической экспроприации. Тот факт, что буржуазия оказалась вынуждена прибегнуть к фашистскому режиму, свидетельствует о том, что ее господство под угрозой, но никак не о том, что оно пало.

Предвосхищая наши дальнейшие выводы, противники поторопятся возразить: если буржуазия, как эксплуататорское меньшинство может сохранять свое господство и при помощи фашистской диктатуры, то пролетариат, строящий социалистическое общество, должен руководить своим государством сам, непосредственно, вовлекая все более широкие массы народа в дело управления. В таком общем виде этот довод бесспорен, но для данного случая он означает лишь то, что нынешняя советская диктатура есть больная диктатура. Страшные трудности социалистического строительства в изолированной и отсталой стране, в сочетании с ложной политикой руководства, которая тоже отражает в последнем счете давление отсталости и изолированности, привели к тому, что бюрократия экспроприировала пролетариат политически, чтоб своими методами охранять его социальные завоевания. Анатомия общества определяется его экономическими отношениями. Пока созданные Октябрьской революцией формы собственности не опрокинуты, господствующим классом остается пролетариат.

Рассуждения насчет “диктатуры бюрократии над пролетариатом”, без более глубокого анализа, т.-е. без выяснения социальных корней и классовых границ бюрократического командования, сводятся просто-напросто к хлестким демократическим фразам, чрезвычайно популярным у меньшевиков»[338].

Абсолютно беспочвенны и до сих звучащие со стороны сталинистов обвинения в адрес Троцкого относительно его «скатывания к контрреволюции». Никогда он не становился союзником контрреволюционеров, вся его критика положения в СССР и политики Сталина велась с коммунистических позиций, с позиций защиты советской экономической системы и диктатуры пролетариата, их совершенствования. Условиями этого совершенствования Троцкий видел отстранение сталинской команды от власти и восстановление партийной демократии. Однако некоторые статьи «Бюллетеня оппозиции» даже защищали политику Сталина (в тех моментах, в которых Троцкий считал ее верной) от нападок буржуазной пропаганды[339].

В 1932 году Троцкий дал интервью американской буржуазной газете «Либерти». В нем он высказался по поводу общественного строя СССР и позиции его немарксистских критиков, включая левых:

«Один и тот же класс может в зависимости от условий господствовать при помощи разных политических систем и методов. Так, буржуазия на протяжении своего пути господствовала через абсолютную монархию, через бонапартизм, через парламентскую республику и через фашистскую диктатуру. Германская буржуазия господствует даже через господина фон Папена. Все эти формы господства, как они ни различны сами по себе, сохраняют капиталистический характер, поскольку в руках буржуазии остаются сосредоточенными главные богатства нации, управление средствами производства, школами и прессой и поскольку законы охраняют прежде всего буржуазную собственность.

Советский режим означает господство пролетариата, независимо от того, как широк слой, в руках которого непосредственно сосредоточена власть. Та политическая фракция, к которой я принадлежу, не одобряет режима, установленного сталинской бюрократией, и противопоставляет ему требование расширения советской демократии. Но поскольку государственный режим характеризуется в основе своей формами собственности, Советский Союз остается государством пролетариата…»[340]

По вопросу о «роскошествующей номенклатуре» Троцкий берет под защиту своего главного оппонента:

«Несомненно, что известным должностям, помимо скромного жалованья, присвоены большие привилегии: секретари, автомобили и пр. Поскольку это вызывается интересами дела, такие преимущества не встречают возражений со стороны общественного мнения трудящихся масс. Что касается роскошных одежд и штата слуг, то это явное измышление. Разумеется, и в Советском Союзе встречаются злоупотребления своим положением. Но дело идет об исключениях, а не о правиле. В частности, упомянутый в вопросе Сталин ведет совершенно скромный образ жизни, как и все старые революционеры, прошедшие определенную школу и не чувствующие потребности менять свои вкусы и привычки»[341].

Марксистская сущность критики Троцким негативных явлений в СССР в данном тексте видна однозначно. Сохранилась она и в дальнейшем: та же «Преданная революция» основана именно на критике всего отсталого и некоммунистического, что сохранялось в СССР и на что с какого-то момента советская пропаганда стала обращать все меньше внимания. Как известно, угроза реставрации капитализма в СССР с середины 1930-х годов вовсе исчезает из советской идеологии, за исключением возможности поражения СССР в войне с империализмом. «Враг народа» из-за границы, как мог, исправлял это упущение, вызванное «головокружением от успехов».

К идее о необходимости насильственного низвержения сталинской команды Троцкий пришел лишь осенью 1933 года, после провала политики Коминтерна в Германии, приведшего к тому, что революционный центр буржуазной Европы превратился в гнездо самой оголтелой реакции, бастион подготовки нападения сил капитализма на СССР. Ошибочную политику Сталина в этом вопросе Троцкий приравнял к прямому вредительству. Конечно, это было неправомерно, но надо отметить, что это не сильно отличалось от приравнивания ошибок к вредительству в советской пропаганде той эпохи. Кроме того, надо упомянуть, что за несколько месяцев до этой смены курса Троцкий предпринял последнюю попытку примирения с руководством ВКП(б), послав секретное письмо в Политбюро, ответа на которое не последовало[342].

Но и теперь Троцкий выступал против Сталина как против потенциального могильщика не только революции, но и СССР как такового, ошибочно считая, что поражение в Германии – первый шаг к скорому разгрому рабочего государства, неизбежному при сохранении Сталина у власти. Отсутствие в партии на протяжении долгих лет сколько-нибудь заметного протеста против сталинской политики, даже в ответ на все поражения и провалы, привело Троцкого к необходимости насильственного отстранения Сталина от власти:

«Для устранения правящей клики не осталось никаких нормальных, “конституционных” путей. Заставить бюрократию передать власть в руки пролетарского авангарда можно только силой.

Челядь сейчас же подхватит: “троцкисты”, подобно Каутскому, проповедуют вооруженное восстание против диктатуры пролетариата. Пройдем мимо. Для новой пролетарской партии вопрос о завладении властью может практически встать лишь в тот момент, когда она сплотит вокруг себя большинство рабочего класса. На пути к такому радикальному изменению в соотношении сил бюрократия будет оказываться все более изолированной и все более расколотой. Социальные корни бюрократии лежат, как мы знаем, в пролетариате: если не в его активной поддержке, то, по крайней мере, в его “толерировании”. При переходе пролетариата в активность, сталинский аппарат повиснет в воздухе. Если он все же попытается сопротивляться, придется применить против него не меры гражданской войны, а скорее меры полицейского порядка. Дело будет идти, во всяком случае, не о восстании против диктатуры пролетариата, а об устранении злокачественного нароста на ней.

Настоящая гражданская война могла бы развернуться не между сталинской бюрократией и поднявшимся пролетариатом, а между пролетариатом и активными силами контрреволюции. О самостоятельной роли бюрократии, в случае открытого столкновения двух массовых лагерей, не могло бы быть и речи. Ее полярные фланги распределились бы по разные стороны баррикады. Судьбу дальнейшего развития предопределил бы, конечно, исход борьбы. Во всяком случае, победа революционного лагеря мыслима была бы только под руководством пролетарской партии, которая победой над контрреволюцией была бы естественно поднята к власти»[343].

На самом же деле, борясь с коммунистической оппозицией, сталинская партия не менее решительно боролась и с контрреволюционными элементами. Именно она и была главным заслоном от буржуазной реставрации, пользуясь заслуженным авторитетом среди советских граждан.

Это подтверждается и крайней малочисленностью, и слабостью всех оппозиционных групп, действовавших в СССР после установления монополии сталинской команды. Почти все сторонники Троцкого, пытавшиеся после XV съезда организовать подпольную работу, быстро терпели фиаско, не находя никакой поддержки. Численность оппозиционеров в этот период, как было сказано выше, резко сокращается, от нее отходят те, кто не был готов продолжать бороться за идеи левой оппозиции в подполье. Так, по оценке исследователя В. Шабалина, в троцкистские группы на территории Уральской области в 1928–1930 годах было вовлечено около 150 человек, что в 3,5 раза меньше числа участников оппозиции в 1926–1927 годах[344].

Непримиримые оппозиционеры пытались завоевывать влияние среди рабочих критикой политики руководства партии, прежде всего зажима партийной и советской демократии, борьбой за интересы трудящихся на местах. Иногда им сопутствовал временный локальный успех. Об этом пишет в своей статье историк Гусев:

«В справке Информотдела ЦК об итогах колдоговорной кампании 1927/28 г. отмечалось: “На некоторых предприятиях они пользовались успехом, ведя за собой значительные группы рабочих, а иногда и руководили общезаводскими собраниями, председательствуя на них (завод “Каучук”). Были случаи, когда на собраниях принималась резолюция оппозиционеров, а предложенная ячейкой резолюция проваливалась”. В ходе следующей кампании перезаключения договоров ситуация повторилась: рабочие целого ряда предприятий и отдельных цехов снова, причем в некоторых случаях единогласно, голосовали за оппозиционные резолюции, направленные против политики администрации и правительства. Информотдел сообщал, например: “На фабрике “Москвошвей” на общем собрании рабочих по новому договору… партийцам, выступавшим против требований оппозиционеров, не давали говорить, раздавались выкрики: “Довольно врать”. При голосовании были приняты дополнения к колдоговору, предложенные оппозиционерами”.

Выступления оппозиционных групп по защите интересов трудящихся, резкая критика ими социально-экономического курса правительства, обличение бюрократических привилегий и неравенства – все это создавало предпосылки для притока к оппозиции новых сторонников из числа рабочих. По данным московского центра оппозиции, за первые девять месяцев 1928 г. численность всех ее организаций увеличилась, причем главным образом за счет работников крупных промышленных предприятий, на которых до XV съезда оппозиционные ячейки были слабы или отсутствовали вовсе. Так, в Киеве ряды “большевиков-ленинцев” выросли на 30 %, в Екатеринославе – в два с лишним раза (до 220 человек). Создавались и новые городские организации, оппозиционные группы появились, например, в трех городах Донбасса»[345].

Кроме того, бывали случаи массового протеста рабочих против репрессий советских спецслужб в отношении сторонников левой оппозиции. В частности, «наиболее активные выступления такого рода произошли в октябре 1928 г. в Киеве. Причиной их стал арест тридцати оппозиционеров, работавших на крупных фабриках и заводах города. Узнав об этом, рабочие нескольких предприятий делегировали своих представителей в местное ГПУ с требованием немедленного освобождения арестованных. Не будучи допущены в здание, делегаты устроили перед ним митинг, в котором приняло участие около четырехсот человек. На следующий день в ответ на попытки бюро партячейки одной из фабрик организовать контрделегацию с поддержкой действий властей, рабочие снова вышли на демонстрацию. Через день после этого снова состоялись демонстрация и двухтысячный митинг перед зданием окружного комитета партии. На разгон рабочих были брошены силы ОГПУ и конная милиция»[346].

Однако все это были немногочисленные исключения. В целом у оппозиционеров не было никаких перспектив завоевания массового влияния, поэтому почти все их подпольные группы были в 1929–1930 годах ликвидированы ГПУ. Причем последнему часто оказывали помощь коммунисты, лояльные руководству, искренне видевшие в оппозиционерах раскольников, которые только мешают социалистическому строительству, внося разброд в партию.

Типичная история подпольных групп левой оппозиции после XV съезда хорошо иллюстрируется пермским примером:

«После возвращения в Пермь Свалова встретилась “за городом около кладбища” с товарищами по оппозиции и рассказала о своей поездке. С этого момента, возможно, и начался новый (уже нелегальный) этап в истории пермской оппозиции. На этой встрече присутствовал человек, который сыграл важнейшую роль в последовавшей затем попытке начать подпольную борьбу с властью – это был Петр Слободчиков. Он так же, как и Скобляков, был приезжим и так же являлся участником Гражданской войны. До 1927 года служил в ПРИВО на должности помощника комдива по политической части, но был уволен, скорее всего, за оппозиционную деятельность. По крайней мере, то, что он этой деятельностью в Самаре занимался, известно точно. В Перми он вошел в число активистов-фракционеров, за что и был исключен из партии.

До ноября 1928 года ничего существенного большевики-ленинцы не предпринимали. Шло выяснение, кто совсем отошел от оппозиции, а на кого можно положиться, делались попытки восстановиться в партии…

К ноябрю сформировалась небольшая группа около десятка единомышленников, которая была готова к чему-то большему чем оппозиционные разговоры. Слободчиков съездил в Москву и привез оттуда нелегальную литературу, а также информацию о том, что левые продолжают борьбу. Ободренные новостями пермяки решили превратить свое товарищеское сообщество в организацию и начать действовать. В начале декабря организация была создана. Подпольщики выбрали руководящие органы, тройку бюро, контрольно-ревизионную комиссию. Как и положено при нелегальной деятельности, присвоили друг другу прозвища, Свалова стала Комсомолкой. Тогда же, в декабре 1928 года, прошла первая и фактически последняя заметная акция нелегальной организации – по городу распространили партию листовок. В этом мероприятии участвовала и Свалова, привлекшая еще и своего старшего брата Дмитрия. В Шпагинских мастерских она распространила 19 листовок. А ее брат, работавший на мотовилихинском заводе, разными путями распространил 50. В новой оппозиционной структуре Комсомолка-Свалова занимала уже более значимое положение Она, наряду с опытными оппозиционерами, участвовала в обсуждениях важных вопросов и вместе с двумя соратниками вошла в состав контрольно-ревизионной комиссии.

Главная акция с распространением листовок намечалась подпольщиками на день проведения городской партийной конференции, однако начавшиеся аресты членов организации не позволили предпринять ничего существенного. Нелегальное объединение пермских троцкистов просуществовало около недели. Дело в том, что все это время оппозиционеры находились под наблюдением пермских чекистов. Активизация контактов между оппозиционерами была замечена, и в их среду внедрили осведомителя – старого мотовилихинского большевика. После этого все, что происходило на собраниях группы, становилось известно в ОГПУ.

Аресты подпольщиков начались 10 декабря 1928 года. Сначала все они отрицали свою причастность к оппозиции, но после того, как их переправили в Свердловск, начали давать показания. Свалова полностью признала себя виновной, в первый и последний раз уступив давлению следователей. Материалы следствия были направлены в Москву, в Особое совещание при ОГПУ, для внесудебного рассмотрения. Большинство подпольщиков были приговорены к трем годам ссылки. Свалова отбывала ссылку в Казахстане, где проживала с такими же ссыльными оппозиционерами из Харькова.

Большая часть высланных пермских левых в течение 1929 года написали заявления об отходе от оппозиции и вернулись назад в Пермь»[347].

То есть мы видим классический пример политической борьбы, не имеющей никаких перспектив. Небольшая группа, без всяких результатов успевшая однажды распространить листовки, очень скоро вместо сторонников получившая в свои ряды агента спецслужб и, как следствие, разгромленная. Причем большая часть участников при условии отхода от оппозиции не подверглась серьезным репрессиям, вполне правильно решив, что борьба за коммунизм идет на фронте социалистического строительства под руководством Сталина. Так это и было в ту эпоху.

Тем более что логика борьбы против правящей группы, пусть и с ошибками, но строящей социализм, порой вела непримиримых оппозиционеров к немарксистским выводам в осмыслении советской реальности. Например, в 1930 году в заявлении, подписанном Х. Раковским, В. Коссиором, Н. Мураловым и В. Каспаровой, эти видные оппозиционеры писали о ситуации в СССР: «От рабочего государства с бюрократическими извращениями – как определял Ленин нашу форму правления – мы развиваемся к бюрократическому государству с пролетарско-коммунистическими пережитками.

На наших глазах оформился и дальше оформляется большой класс правящих, имеющий свои внутренние подразделения, растущий путем расчетливой кооптации, через прямое и косвенное назначенчество (путем бюрократического выдвиженчества или фиктивной выборной системы). Объединяющим моментом этого своеобразного класса является та же своеобразная форма частной собственности, а именно государственная власть»[348].

Тут мы видим определенный шаг к пониманию советской бюрократии как класса, известной антимарксистской идее, с которой боролся Троцкий и его сторонники. Уступки ей со стороны оппозиционеров в СССР означали тупик их мысли, все меньшую способность к марксистскому осмыслению развития СССР. Хотя, конечно, надо делать скидку на то, что этот текст писался людьми, находившимися в далеких ссылках, в отрыве от центров страны, в обстановке постоянных репрессий. Тем не менее теоретический упадок – тоже красноречивый фактор полного поражения левой антисталинской оппозиции в СССР.

Некоторое оживление деятельности коммунистов-оппозиционеров в СССР произошло в начале 1930-х годов, на волне кризиса в деревне, вызванного политикой коллективизации и раскулачивания. Самой известной оппозиционной организацией этого периода был Союз марксистов-ленинцев, действовавший также непродолжительное время в 1932 году. Союз объединил в своих рядах участников разных оппозиционных групп; самым известным его лидером был Мартемьян Рютин – в предыдущие годы бухаринец, отметившийся активной борьбой против левой оппозиции и предлагавший начать репрессии против нее еще в марте 1927 года[349]. Сближение его и ряда других бухаринцев с троцкистами в начале 1930-х было логичным: и те и другие выступали против генеральной линии Сталина, против объявления его политики единственно верной и не подлежащей критике. По вопросам индустриализации и коллективизации, которые делали в 1920-х годах сторонников Бухарина и Троцкого злейшими врагами, представителями разных «полюсов» в партии, между ними также произошло сближение – все они теперь считали политику Сталина авантюризмом, ведущим лишь к дискредитации коммунизма в глазах масс и неизбежному провалу, следствием которого может быть реставрация капитализма. В курсе работы Союза марксистов-ленинцев были Зиновьев и Каменев, ненадолго вернувшиеся в этот момент к оппозиционной деятельности[350].

Главным документом Союза марксистов-ленинцев стала брошюра «Сталин и кризис пролетарской диктатуры», фактически повторяющая тезисы работ Троцкого тех лет (хотя автор брошюры сохранил критическое отношение к Троцкому лично):

«При общей неправильной политике Сталина в других областях из скороспелой аракчеевской стряпни и социалистической переделки крестьянского хозяйства, где нужны уменье, такт и действительные примеры действительных преимуществ действительно добровольно организованных колхозов, – из такой стряпни ничего путного получиться не может. Но если колхозы в современном их виде разваливаются и обречены на развал, то неизбежно вновь в той или иной степени развитие индивидуального крестьянского хозяйства, а вместе с тем и кулачества. И вновь та же сказка начинается сначала. Это и означает, что сталинское “усердие не по разуму” не ускоряет окончательную ликвидацию кулачества как класса и классов вообще, а, наоборот, самое меньшее, – необычайно отдаляет эту цель.

Каков же подлинно ленинский путь ликвидации кулачества как класса? Этот путь заключается (при наличии общей правильной политики партии во всех областях) в постепенной, в меру наших действительных успехов, индустриализации страны, действительной добровольной коллективизации деревни и строительстве совхозов, вытеснении кулачества, подравнивании его мерами налогового порядка (а по мере надобности и прямом запрещении эксплуатации чужого труда) под середняка. Одновременно необходимо решительно бороться против кулацкой агитации, пресекая мерами ГПУ и воспитывая массы деревни в духе ленинизма, непримиримости классовых интересов кулачества с пролетарской диктатурой и социалистическим строительством. Через некоторый период такой осередняченный бывший кулак, при наличии с его стороны лояльного отношения к Советской власти и социалистическому строительству, должен, естественно, приниматься беспрепятственно в колхозы. Этот путь “ликвидации кулачества как класса” менее эффективен и “ррр-еволюционен”. Он при поверхностных взглядах кажется более бдительным, но в действительности он оказывается и несравненно более коротким и единственно правильным»[351].

При этом Рютин и его соратники исходили также из абсолютно фантастических представлений о массовой поддержке советскими гражданами оппозиционных настроений, о ненависти к политике Сталина, о скором восстании против руководства. Оппозиционеры абсолютизировали трудности индустриализации и коллективизации, будучи уверенными, как и многие оппозиционеры других стран и эпох, к какому классу бы они ни принадлежали, в том, что кризис окончательный и бесповоротный и никакие успехи политику правительства уже не ждут:

«Партия в своем огромном подавляющем большинстве решительно настроена против политики Сталина и его клики.

Еще в большей мере единодушно против этой политики настроены рабочие и служащие.

Что же касается деревни, то там этот курс абсолютно не имеет не только сторонников, но даже людей, нейтрально к нему относящихся.

Вся деревня доведена до отчаяния и кипит возмущением. Непрекращающиеся массовые восстания в деревне – лучший показатель ее политических настроений.

Красная Армия тоже в огромной степени отражает политические настроения пролетариата и крестьянских масс. И даже партийный аппарат в своей большей части лицемерит и внутренне не верит в успешный исход сталинской авантюры. Сталин и его клика держатся, следовательно, не на доверии, сочувствии и поддержке масс, а на каком-то другом основании, с помощью каких-то других рычагов. Каковы эти рычаги?

Режим невиданного террора и колоссального шпионажа, осуществляемых посредством необычайно централизованного и вместе с тем разветвленного гигантского аппарата, сосредоточившего в своих руках все материальные ресурсы страны и поставившего в прямую зависимость от себя физическое существование десятков миллионов людей, – вот главная основа диктатуры Сталина. Вся система государственного аппарата, включая и партию, терроризируя других и в то же время сама живя под постоянным дамокловым мечом террора, вопреки сознанию каждой его отдельной клеточки, как машина, вынуждена совершать свои движения, получаемые от первоисточника, и выполнять волю главного “механика”.

Но, зайдя в безвыходный тупик и установив во всей стране в самых разнообразных формах господство террора, Сталин отрезал себе и всякие пути для отступления и эволюционного выхода из кризиса. Он возвел себя на пьедестал непогрешимого папы и не может признать не только преступности своей политики, но и малейшей своей ошибки. Диктатор не может ошибаться – ошибаются только его подчиненные. Устранение Сталина и его клики нормальными демократическими методами, гарантированными Уставом партии и Советской Конституцией, таким образом, совершенно исключено»[352].

Одновременно с группой Рютина образовался и еще ряд оппозиционных групп, ожидавших выступлений против обанкротившейся, как они воображали, политики Сталина. В частности, существовала подпольная организация троцкистов, созданная неискренними «капитулянтами» во главе с Иваном Смирновым. В нее входил, кроме Смирнова, еще ряд видных деятелей левой оппозиции 1920-х годов, в частности Е. Преображенский, В. Тер-Ваганян, Р. Рафаил (Фарбман). Всего при разгроме группы были арестовано 87 человек, в том числе девять старых оппозиционеров[353]. Группа Смирнова поддерживала переписку с Троцким и наладила контакты с другими оппозиционными группами. Между оппозиционерами (группами Смирнова, Рютина, Ломинадзе-Стэна, Сафарова-Тарханова) наметился единый блок, о чем знал Троцкий, одобривший его создание. Как пишет В. Роговин, «в ответном письме Троцкого Седову (переписка Троцкого с оппозиционерами в СССР шла через его сына Льва Седова. – В.С.) говорилось, что предложение о блоке представляется ему в целом приемлемым. Подчеркивая, что речь должна идти именно о блоке, а не об объединении с “новыми союзниками”, Троцкий писал, что на первых порах задача блока должна сводиться к взаимному обмену информацией»[354].

Впрочем, уже в конце 1932 – начале 1933 года все эти группы были разгромлены и блок не успел осуществить реальных действий. Советские власти тогда даже и не узнали о попытке его создания – это открылось позже, после массовых арестов, последовавших за убийством Кирова.

Так практически завершилась история левой оппозиции в СССР. Деятельность ее активистов продолжалась в основном либо в местах заключения, либо в эмиграции. По данным К. Скоркина, «всего в 1933–1934 гг. репрессиям подверглось около 950 оппозиционеров (из них 931 троцкист). Сравним эти цифры с данными за 1928–1930 гг. Тогда за троцкизм было осуждено более 3000 человек. Это сравнение косвенно показывает, насколько ослабли силы троцкистской оппозиции в СССР. Для сравнения, только за хищения социалистической собственности за полгода в 1934 г. НКВД было осуждено почти 36 тысяч человек»[355].

В заключении оппозиционеры продолжали вести теоретическую работу. Например, в 2018 году в тайнике на территории тюрьмы в г. Верхнеуральске были обнаружены тексты, написанные троцкистами – заключенными тюрьмы в 1932–1933 годах. В них нет ничего принципиально нового по сравнению с тем, что писали в те годы Троцкий и его сторонники в СССР в текстах, известных ранее, – та же справедливая критика многих частных моментов при непонимании ситуации в главном.

Интересно, что в одном из этих текстов оппозиционеры анализируют причины своего поражения, относя к таковым в первую очередь нерешительность своих действий в начале внутрипартийной борьбы начиная с 1923 года: «оппозиция… не вполне ясно осознала, что начавшееся размежевание в партии станет исходным пунктом дальнейшей внутрипартийной борьбы, которая будет означать глубокое размежевание партии по двум классовым мнениям… организационная неоформленность оппозиции в 23 году являлась одной из причин ее поражения в Москве, несмотря на то что она имела явное большинство в рядах Московской организации». И далее: «…оказались упущенными наиболее благоприятные условия для создания правильно действующей нелегальной организации, ориентирующей свою работу на длительный период подполья. Результатом ошибок и является несоответствие между требованиями, представляемыми политической жизнью и наличными организационными возможностями, несоответствие, которое так больно отражается на массовой работе, далеко не соответствующей ее потенциальному идейно-политическому значению. Другой не менее серьезный недостаток нашей работы заключается в уступках временным попутчикам в борьбе, нередко допускавшийся в большой степени, чем это вызывалось интересами всего движения в целом»[356].

Тут мы видим определенную радикализацию позиций троцкистов в СССР, связанную, очевидно, с опытом подпольной борьбы и репрессий, подобно сталинцам, непримиримые троцкисты окончательно начинают считать оппонентов своими классовыми врагами – это заблуждение являлось обоюдным. Отметим, однако, забегая вперед, что этот вызванный внутрипартийным противостоянием перегиб помог непримиримым оппозиционерам достойно встретить свою гибель в ходе «Большого террора», в отличие от «капитулянтов», – их сломить и принудить к самооговорам было гораздо сложнее.

Концовка одного из текстов, найденных в Верхнеуральской тюрьме, повторяет все тот же оптимизм троцкистов, связанный со скорой мировой революцией: «Лен. же оппозиц. является единственным представителем позиции пролетариата. В тяжелых условиях она продолжает отстаивать стратегическую линию марксизма-большевизма против национал-социализма (имеется в виду не нацистская партия, а концепция «построения социализма в отдельно взятой стране». – В.С.), и каждый шаг нашей революции она рассматривает под углом зрения развития междунар. революции, связывая с ней и только с ней свой основной исторический расчет»[357]. Увы, этот неверный в тех условиях расчет и привел к тому, что эти строки стали достоянием масс через 85 лет после их написания, и то случайно.

Сам же Троцкий в своей известной работе «Преданная революция» подвел итоги развития СССР к середине 1930-х годов как он их понимал. «Успехи социалистического строительства в СССР огромны, но говорить о победе социализма пока нельзя, слишком много в стране еще капиталистического» – такой рефрен проходит через эту работу, как и через все творчество Троцкого, посвященное ситуации в СССР 1930-х годов. «Если считать, что задачей социализма является создание бесклассового общества, основанного на солидарности и гармоническом удовлетворении всех потребностей, то в этом основном смысле в СССР социализма еще нет и в помине»[358] – на этом была основана позиция Троцкого по поводу сущности СССР, которую он определял как переходный период между капитализмом и социализмом, «деформированное рабочее государство». Как и ранее, Троцкий исходил из «ортодоксального» понимания термина «социализм»: «Нынешний СССР не поднимается над мировым уровнем хозяйства, а только догоняет капиталистические страны. Если то общество, какое должно было сложиться на основе обобществления производительных сил самого передового для своей эпохи капитализма, Маркс называл низшей стадией коммунизма, то определение это явно не подходит к Советскому Союзу, который и сегодня еще гораздо беднее техникой, жизненными благами и культурой, чем капиталистические страны. Правильнее поэтому нынешний советский режим, во всей его противоречивости, назвать не социалистическим, а подготовительным или переходным от капитализма к социализму»[359].

Позиция, если исходить из ленинского определения социализма, неверная, но антисоветской или контрреволюционной ее нельзя назвать ни в каком смысле. Добавим тут, что Троцкий, борясь со сталинским руководством, однозначно отвергал все идеи создания блока с некоммунистическими эмигрантами из СССР. Такие проекты периодически выдвигались сторонниками Троцкого, сдвигавшимися «вправо», и становились поводом для разрыва с этими людьми. Так было, например, в 1936 году, когда союз IV Интернационала с эмигрантами-меньшевиками предложил югославский оппозиционер Анте Цилига:

«Цилига говорит: если с Блюмом против фашистов, то почему не с Даном против сталинской “реакции”?.. Но можно ли сказать, что меньшевики представляют меньшее зло по сравнению со сталинцами? Ни в коем случае. Если бы мы имели в СССР выбор только между сталинцами и меньшевиками, мы должны были бы, конечно, выбрать сталинцев, ибо меньшевики способны лишь послужить ступенькой для буржуазии, которая разрушила бы плановое хозяйство и установила бы в стране режим, представляющий сочетание истинно русского фашизма с китайским экономическим хаосом. Страна оказалась бы экономически отброшена на полстолетия назад. Плановое начало есть единственное спасение независимости СССР и ее будущего… Кому угодно, пусть называет советский режим “государственным капитализмом”, но, как показывают все пять частей света, только этот режим способен еще развивать производительные силы. Не видеть этого факта из-за подлостей бюрократии – значит быть либеральчиком, а не марксистским революционером»

– таким совершенно недвусмысленным образом резюмировал Троцкий свой ответ Цилиге[360].

Ошибаясь по вопросу социализма в СССР, Троцкий верно указывал на капиталистические пережитки в первом пролетарском государстве, которые еще сильны и чреваты откатом назад. В «Преданной революции» им был дан прогноз насчет дальнейших перспектив СССР, и поныне являющийся объектом ожесточенных дискуссий:

«Чтобы лучше понять характер нынешнего СССР, привлечем два гипотетических варианта будущего. Представим себе, что советская бюрократия низвергнута революционной партией, которая имеет все качества старого большевизма и в то же время обогащена мировым опытом последнего периода. Такого рода партия начала бы с восстановления демократии профессиональных союзов и советов. Она могла бы и должна была бы восстановить свободу советских партий. Вместе с массами и во главе их она произвела бы беспощадную чистку государственного аппарата. Она уничтожила бы чины и ордена, всякие вообще привилегии и ограничила бы неравенство в оплате труда жизненно необходимыми потребностями хозяйства и государственного аппарата. Она дала бы молодежи возможность самостоятельно мыслить, учиться, критиковать и формироваться. Она внесла бы глубокие изменения в распределение народного дохода в соответствии с интересами и волей рабочих и крестьянских масс. Но, поскольку дело касается отношений собственности, новой власти не пришлось бы прибегать к революционным мерам. Она продолжила и развила бы дальше опыт планового хозяйства. После политической революции, т. е. низвержения бюрократии, пролетариату пришлось бы в экономике произвести ряд важнейших реформ, но не новую социальную революцию.

Если, наоборот, правящую советскую касту низвергла бы буржуазная партия, она нашла бы немало готовых слуг среди нынешних бюрократов, администраторов, техников, директоров, партийных секретарей, вообще привилегированных верхов. Чистка государственного аппарата понадобилась бы, конечно, и в этом случае; но буржуазной реставрации пришлось бы, пожалуй, вычистить меньше народу, чем революционной партии. Главной задачей новой власти было бы, однако, восстановление частной собственности на средства производства. Прежде всего потребовалось бы создание условий для выделения из слабых колхозов крепких фермеров и для превращения сильных колхозов в производственные кооперативы буржуазного типа, в сельскохозяйственные акционерные компании. В области промышленности денационализация началась бы с предприятий легкой и пищевой промышленности. Плановое начало превратилось бы на переходный период в серию компромиссов между государственной властью и отдельными “корпорациями”, т. е. потенциальными собственниками из советских капитанов промышленности, их бывших собственников-эмигрантов и иностранных капиталистов. Несмотря на то что советская бюрократия многое подготовила для буржуазной реставрации, в области форм собственности и методов хозяйства новый режим должен был бы произвести не реформу, а социальный переворот.

Допустим, однако, что ни революционная, ни контрреволюционная партии не овладевают властью. Бюрократия по-прежнему остается во главе государства. Социальные отношения и при этом условии не застынут. Никак нельзя рассчитывать и на то, что бюрократия мирно и добровольно откажется от самой себя в пользу социалистического равенства. Если сейчас, несмотря на слишком очевидные неудобства подобной операции, она сочла возможным ввести чины и ордена, то на дальнейшей стадии она должна будет неминуемо искать для себя опоры в имущественных отношениях. Можно возразить, что крупному бюрократу безразлично, каковы господствующие формы собственности, лишь бы они обеспечивали ему необходимый доход. Рассуждение это игнорирует не только неустойчивость прав бюрократа, но и вопрос о судьбе потомства. Новейший культ семьи не свалился с неба. Привилегии имеют лишь половину цены, если нельзя оставить их в наследство детям. Но право завещания неотделимо от права собственности. Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение ее в новый имущий класс. Наоборот, победа пролетариата над бюрократией обеспечила бы возрождение социалистической революции. Третий вариант возвращает нас, следовательно, к двум первым, с которых мы начали в интересах простоты и ясности»[361].

Как оценить этот прогноз с точки зрения сегодняшнего дня? В дальнейшем послесталинские руководители СССР действительно создали все условия для реставрации капитализма, полного перерождения и КПСС, и советского народа в целом. Новая буржуазия нашла столько «готовых слуг» среди партийных и комсомольских руководителей, сколько даже Троцкий, наверное, не мог бы представить. Причем буржуазный переворот не вызвал сколько-нибудь серьезного сопротивления со стороны советского рабочего класса, в то время как Троцкий считал, что попытка восстановления капиталистического строя вызовет гражданскую войну. Советская номенклатура не была единственным источником образования буржуазии – был и криминальный мир, и советская интеллигенция. Однако обуржуазившаяся часть номенклатуры сыграла решающую роль в гибели социализма, обладая рычагами власти, и обеспечивая прикрытие «сверху» работе контрреволюции. Троцкий оказался прав в том плане, что привилегии номенклатуры, ее значительный отрыв от народных масс, в том числе в плане материального положения, неизбежно будут порождать желание части бюрократов сделать свой материальный достаток наследственным, обладать частной собственностью. Этот процесс, однако, оказался гораздо более медленным, чем предполагал Троцкий, и в сталинскую эпоху реставраторские тенденции давились в зародыше.

Лишь после смерти Сталина новый виток борьбы в партии привел к запуску процесса ревизионистского перерождения, но это был «искренний» ревизионизм советского руководства, объективно направивший СССР в сторону капитализма, вопреки намерениям Хрущева, Брежнева и их соратников. Троцкий, давший немало ошибочных прогнозов, вместе с тем в ряде моментов действительно оказался «пророком, который ошибся на полвека», как назвала его одна из перестроечных публикаций. Правильно говоря об угрозах социализму, которые несли в себе изъяны системы, выстроенной Сталиным, Троцкий переоценивал эти угрозы относительно своего времени. Импульс Октябрьской революции и социалистического строительства оказался слишком силен, успехи слишком велики.

Кроме того, слабость Троцкого как марксиста сказалась и в предлагавшейся им альтернативе. Он не хуже Сталина должен был понимать те опасности, которые несла СССР описываемого периода возможность легализации мелкобуржуазных политических течений, которые могли бы найти свою социальную базу. Тем не менее он провозглашал необходимость «демократии профсоюзов и Советов» и даже социалистической многопартийности[362]. Все это было очень оторвано от реальности СССР, покоясь лишь на представлениях Троцкого о социализме и «отмирании государства», верных лишь абстрактно. Здесь, как и в критике многих сторон жизни в СССР, порожденных объективными условиями, крайне слабой материальной базой (не позволившей, в частности, реализовать общественные альтернативы классической семье), Троцкий опять же был лишь сторонним наблюдателем. Его позиция, оставаясь в сущности марксистской, в данной ситуации напоминала критику большевистской политики со стороны меньшевиков, о которой сам Троцкий говорил в 1920 году: «…в области хозяйства меньшевики все еще пытаются отослать нас к нашим сыновьям и особенно внукам. Однако же хозяйство нам приходится строить сейчас, не медля, в обстановке тяжелого наследия буржуазного общества и еще незавершенной гражданской войны»[363].

Гражданской войны в СССР 1930-х годов не было, однако ожидавшаяся война с буржуазными странами в условиях таявших надежд на европейскую революцию приводила к не меньшим деформациям системы диктатуры пролетариата в СССР.

Троцкий не предвидел огромных возможностей лавирования как внутри страны, так и на мировой арене, которым обладало сталинское руководство. Он был уверен, что разгром Коминтерна будет означать и разгром СССР[364], в реальности же ликвидация Коминтерна прошла в 1943 году без каких-либо последствий для коммунистического движения. Весьма символичен комментарий, который дал Троцкий высказыванию Кирова на XVII съезде ВКП(б):

«Для характеристики настроения правящего слоя Советского Союза чрезвычайно показательна фраза, произнесенная Кировым на последнем партийном съезде: “Успехи действительно у нас громадные. черт его знает, если по “человечески сказать”, так хочется жить и жить”… Что Киров радуется техническим успехам и смягчению продовольственной нужды – вполне понятно. Во всем мире не найдется ни одного честного рабочего, который бы не радовался этому. Чудовищно здесь то, что Киров видит только эти частичные национальные успехи, оставляя безо всякого внимания все поле международного рабочего движения. Военная диктатура господствует в соседней Польше, чернейшая реакция во всех других соседних государствах; Москва вынуждена вести “дружбу” с Муссолини, а итальянский пролетариат после 12 лет фашизма все еще совершенно обессилен и разложен; Китайская революция потерпела поражение, от которого пролетариат не оправился до сего дня; Япония господствует в Манчжурии; Советский Союз видит себя вынужденным отдать Японии Восточно-Китайскую железную дорогу, важный стратегический путь революции на Востоке; в Германии наци победили без боя, и не найдется сегодня уже ни одного бюрократического жулика или фокусника, который осмелился бы изобразить эту победу как “ускорение” пролетарской революции; в Австрии пролетариат лежит обескровленный, в цепях; Коминтерн безнадежно скомпрометирован, стал тормозом революции; несмотря на свои неисчислимые преступления, социал-демократия опять становится наиболее сильной партией рабочего класса и пролагает во всех “демократических” странах путь к фашистскому рабству. Политику Тельмана продолжает во Франции Торез… А Киров, член руководящей верхушки первого в мире рабочего государства, признается, что ему не хватает слов, чтобы выразить, как хорошо сейчас жить! Что это: глупость? Нет, этот человек не глуп; и притом он выражает не только свои собственные чувства. Его крылатое словечко повторяется, передается и восхваляется всеми советскими газетами. Оратор, как и его слушатели на съезде, просто забывают обо всем остальном мире: они действуют, думают и чувствуют только “по-русски”, и даже в этих рамках только по-бюрократически»[365].

Здесь хорошо видна противоречивая ситуация тех лет в контексте противостояния Сталина и Троцкого. ВКП(б) добилась беспримерных в истории успехов, индустриализировав страну, покончив с отсталостью, вытащив из средневековья советскую деревню, создав для каждого советского человека, особенно молодого, условия для образования и профессионального роста. Все эти успехи обеспечили прочное положения сталинской команды, абсолютную бесперспективность борьбы против нее с позиций коммунизма. В то же время на международной арене коммунизм потерпел тяжелые поражения, СССР двигался к крупномасштабной войне. Для Троцкого последнее и было самым важным, потому он и обвинял ВКП(б) в отходе от коммунизма за ее оптимистические лозунги. Однако же реальность показала, что внутренняя мощь СССР, гибкая политика и компромиссы сталинского руководства позволили СССР разгромить блок фашистских государств при помощи как внутренней консолидации советского народа, так и американского и английского империализма, вынужденных помочь социалистическому государству ради ликвидации своих фашистских конкурентов. Последнее, кстати говоря, тоже Троцкий не предвидел, он был уверен, что в борьбе против СССР все империалистические страны неизбежно объединятся[366]. Победа же в войне открыла для СССР новые возможности для способствования победе социалистических революций по всему миру. В этом деле заслуга Сталина также оказалась куда значительнее, чем вклад Троцкого и всех его последователей.

Обвиняя во множестве своих текстов Сталина и его соратников в «термидорианском перевороте», «предательстве революции», Троцкий гораздо спокойнее анализировал свои поражения наедине с самим собой. В 1935 году в своем дневнике он записал:

«…победа… Сталина была предопределена. Тот результат, который зеваки и глупцы приписывают личной силе Сталина, по крайней мере его необыкновенной хитрости, был заложен глубоко в динамику исторических сил… Сталин явился лишь полубессознательным выражением второй главы революции, ее похмелья»[367].

И действительно, те процессы, которые привели сталинцев к власти в СССР и определили лицо первого социалистического государства, явились своего рода тяжелейшим похмельем, результатом поражения мировой революции, с расчетом на которую российские рабочие во главе с большевиками устанавливали диктатуру пролетариата в отсталой стране.

Одним из наиболее неоднозначных и трагичных порождений противоречий, которые раздирали СССР 1930-х годов, стала «Великая чистка» 1937–1938 годов. Казалось, разгромив всех организованных внутренних врагов, от белогвардейцев до троцкистов, верхушка ВКП(б) решила выжечь каленым железом любую возможность их возрождения.

«Большой террор»

В 1933–1934 годах законодательство в СССР относительно антиправительственной деятельности было смягчено[368], что логично вытекало из завершения в основном коллективизации и разгрома всех сколько-нибудь значимых оппозиционных групп, включая коммунистические. Сопротивление буржуазных элементов также затухало, включая даже самую массовую их категорию: крестьян, подвергшихся раскулачиваванию и высланных на спецпоселение. Как пишет Виктор Земсков, «в течение 1930-х годов постепенно шла на убыль готовность наиболее непримиримой части спецпереселенцев к вооруженной борьбе за изменение своей жизни. В начале 1930-х годов в местах спецпоселений имели место попытки организации партизанских отрядов, а иногда даже повстанческого войска. Самое крупное спецпереселенческое восстание за всю историю существования спецпоселенческой системы произошло в конце июля 1931 года в зоне Парбигской комендатуры в Нарымском крае. В нем участвовало до 1,5 тыс. спецпереселенцев. Восстание было подавлено силами ОГПУ, милиции и вооруженного партийно-комсомольского актива. Потери у восставших только убитыми составили 105 человек. Организаторы этого восстания были осуждены, а часть активных участников (несколько сотен человек, включая членов семей) отправлена на поселение в зону отдаленной штрафной Александро-Ваховской комендатуры. Позднее же действия подобного рода в “кулацкой ссылке” если полностью и не прекратились, то, во всяком случае, были сильно минимизированы»[369].

Однако убийство С.М. Кирова Леонидом Николаевым, произошедшее 1 декабря 1934 года, разом изменило ситуацию, приведя к эскалации репрессивной политики советского правительства. Николаев, по всей видимости, был одиночкой, к тому же, судя по его известному дневнику, явно психически нездоровым. Все утверждения о причастности к организации убийства оппозиции либо самого советского правительства до сего дня не нашли никаких твердых подтверждений[370]. Тем не менее выстрел в Смольном дал старт массовому истреблению реальных или потенциальных врагов действующего правительства, вне зависимости от того, к какому идеологическому направлению они принадлежали.

В «Большом терроре» можно выделить две составные части. Во-первых, репрессии против бывших и нынешних членов партии, являвшихся оппозиционерами, как капитулировавшими, так и непримиримыми. Во-вторых, гораздо более массовое истребление и заключение в лагеря и тюрьмы партийцев, никогда не принадлежавшим к оппозиционным группировкам, а также беспартийных, оказавшихся «подозрительными» по тем или иным причинам. Причем именно беспартийные составили большую часть репрессированных[371].

Что касается первой составляющей террора, то ее центральной частью стали три открытых, сопровождавшихся сильнейшей пропагандистской шумихой со стороны советских властей, судебных процесса. Процесс Каменева, Зиновьева и других (август 1936 года), процесс Пятакова, Радека и других (январь 1937 года), процесс Бухарина, Рыкова и других (март 1938 года). Обвиняемые на этих процессах признались в том, что в СССР в первой половине 1930-х годов якобы сложилась подпольная организация, состоявшая из участников всех бывших оппозиций 1920-х годов. Эта организация разработала планы террористической борьбы против советского правительства с целью его свержения.

Предполагались убийства Сталина, Кирова, Ворошилова, Молотова, Калинина и других лидеров ВКП(б), проведение большого количества диверсий на советских предприятиях, на транспорте, даже в области торговли, с целью возбудить неприязнь советских людей против правительства и толкнуть их на борьбу с ним. Кроме того, участники «троцкистско-зиновьевского», «параллельного» и «право-троцкистского» террористических центров стали агентами империалистических государств, в первую очередь Германии и Японии, с помощью которых планировали военный разгром СССР, реставрацию капитализма на его территории, а также частичное ее отторжение в пользу вышеупомянутых капиталистических стран. Лидером же всей этой организации являлся находившийся за границей Лев Троцкий. В качестве реальных действий террористов, которые они успели совершить до своего разгрома, приводились убийство Кирова, смерть Горького, Куйбышева и Менжинского, ряд несчастных случаев на советских предприятиях, перебои в сфере советской торговли.

По нашему мнению, имеющиеся на сегодня документы доказывают, что все эти основные обвинения в адрес подсудимых Московских процессов представляют собой подлог. Никакой террористической организации коммунистических оппозиционеров, ставших агентами фашизма, в действительности не существовало.

Проведем аналогию с другими известными истории террористическими организациями. Почему мы вообще знаем, что такие организации прошлого, как «Народная воля» или «Красные бригады», существовали в реальности, а не являются плодом вымысла или провокации спецслужб? На наш взгляд, доказательства можно разделить на следующие виды.

1. Программные документы организаций, где террор обозначен как один из методов борьбы.

2. Агитационно-пропагандистские материалы, оправдывающие уже совершенные теракты и призывающие к следующим.

3. Внутренние документы организации (директивы руководства, переписка между членами и т. д.), захваченные при арестах.

4. Признания участников организации в террористической деятельности, сделанные в ходе следствия и суда.

Что же мы имеем в плане документальных доказательств реальности «террористического центра»? Идем по пунктам.

1. Ни программа Международной левой оппозиции (а затем – IV Интернационала), ни документы оппозиционных групп, действовавших в СССР, такие как «Сталин и кризис пролетарской диктатуры», не признавали индивидуальный террор и диверсии в качестве методов борьбы. Как и марксисты любой страны и эпохи, антисталинские оппозиционеры понимали, что это тупик.

2. Ни одного агитационного документа оппозиции с призывом к терактам также не существует. В частности, Троцкий, считая, что убийство Кирова – дело рук молодежной оппозиционной группы, однозначно осудил этот теракт: «Пытаться подкинуть Николаева левой оппозиции, хотя бы только в лице группы Зиновьева, какою она была в 1926–1927 гг., могут лишь политические мошенники, рассчитывающие на дураков. Террористическая организация коммунистической молодежи порождена не левой оппозицией, а бюрократией, ее внутренним разложением. Индивидуальный терроризм есть по самой своей сути бюрократизм, вывернутый наизнанку. Марксистам этот закон известен не со вчерашнего дня. Бюрократизм не доверяет массам, стараясь заменить их собою. Так же поступает и терроризм: который хочет осчастливить массы без их участия. Сталинская бюрократия создала отвратительный культ вождей, наделяя их божественными чертами. Религия “героев” есть также и религия терроризма, хоть и со знаком минус. Николаевы воображают, что стоит, при помощи револьверов, устранить нескольких вождей, и ход истории примет другое направление. Коммунисты-террористы, как идейная формация, представляют собою плоть от плоти и кость от кости сталинской бюрократии»[372].

Совершенно никакой агитационно-пропагандистской деятельности в пользу терроризма в СССР оппозиционерами также не велось, во всяком случае ни одного подобного материала на процессах не фигурировало. Прокурор Вышинский на первом Московском процессе в качестве «доказательства террористической деятельности троцкистов» приводил открытое письмо Троцкого с призывом «убрать Сталина»[373], хотя любой человек, прочитавший письмо, поймет, что речь шла не об убийстве, а об отстранении Сталина от власти[374].

3. Не было представлено на суде и ни одного документа, содержавшего переписку между оппозиционерами по поводу террористической деятельности. По словам подсудимых, все директивы Троцкого, содержащие приказы приступить к терактам и диверсиям, были уничтожены ими сразу по прочтении[375]. Однако невозможно представить, чтобы разветвленная всесоюзная организация не оставила следов подобного рода. Тем более, по показанию журналиста Владимира Ромма, привлеченного в качестве свидетеля в ходе второго открытого процесса, некоторые письма посылались незашифрованными, причем если дело происходило не в СССР, то даже обычной почтой. Троцкий справедливо иронизировал над стенограммой процесса:

«При каких обстоятельствах Седов передал Ромму весною 1932 года письмо для Радека? Ответ на этот вопрос поистине замечателен: “За несколько дней перед моим отъездом в Женеву, – говорит Ромм, – будучи в Париже, я получил по городской почте письмо, в котором была короткая записка от Седова с просьбой передать вложенное в конверт письмо Радеку”. Итак, через 9–10 месяцев после одной-единственной встречи с Роммом – сколько за эти месяцы было покаяний, измен и провокаций! – Седов без всякой предварительной проверки посылает Ромму конспиративное письмо. Чтоб прибавить к одному легкомыслию другое, он прибегает к услугам “городской почты”. Почему не с рук на руки?

Какие неосторожные, какие беспомощные эти троцкистские заговорщики! Но, может быть, Троцкий зашифровал свое письмо и написал его невидимыми чернилами? Послушаем на этот счет свидетеля.

Ромм: Я это письмо взял с собой в Женеву и передал Радеку при встрече с ним.

Вышинский: Радек прочел письмо при вас или без вас?

Ромм: Он при мне его быстро прочел и положил в карман.

Какая неповторимая подробность: Радек не проглотил письмо, не бросил его на тротуар и не передал в секретариат Лиги Наций, а просто-напросто… “положил в карман”. Все признания изобилуют такого рода “конкретными” общими местами, которых постыдился бы самый бездарный автор полицейских романов. Во всяком случае, мы узнаем, что Радек “быстро прочел” письмо в присутствии Ромма. Зашифрованное письмо, тем более написанное химическими чернилами, “быстро прочитать” тут же, на глазах у посредника нельзя. Следовательно, письмо, пришедшее по городской почте, было написано тем же способом, каким пишутся поздравления ко дню рождения.

Но, может быть, это первое письмо не заключало в себе, по крайней мере, никаких особенных тайн? Послушаем дальше.

Вышинский: Что же вам сообщил Радек о содержании этого письма?

Ромм: Что оно содержит директиву об объединении с зиновьевцами, о переходе к террористическому методу борьбы против руководства ВКП(б), в первую очередь – против Сталина и Ворошилова.

Мы видим, что послание вовсе не так уж безобидно по содержанию. Оно заключает в себе “директиву” убить для начала Сталина и Ворошилова, а затем и всех остальных. Именно это письмецо Седов послал по городской почте едва известному ему Ромму через десять месяцев после первого и единственного свидания с ним! Однако на этом наши недоумения не кончаются. Вышинский, как мы только что слышали, прямо спрашивает свидетеля: “Что же вам сообщил Радек о содержании этого письма?” Как будто Радек должен был сообщать содержание архисекретного письма простому агенту связи! Элементарнейшее правило конспирации гласит, что всякий участник нелегальной организации должен знать только то, что относится к его личным обязанностям. Так как Ромм оставался за границей и, очевидно, не собирался убивать ни Сталина, ни Ворошилова, ни всех остальных (по крайней мере, сам он о таких намерениях ничего не сообщает), то у Радека, если он находился в здравом уме, не было ни малейшего основания сообщать Ромму содержание письма. Не было основания – с точки зрения оппозиционера, заговорщика, террориста. Но вопрос представляется совершенно иначе под углом зрения ГПУ. Если б Радек ничего не сказал Ромму о содержании письма, то тот не мог бы разоблачить террористическую директиву Троцкого и все его показание в этой части потеряло бы интерес»[376].

Таким образом, процессы рисовали оппозиционеров одновременно и наивными людьми, не знающими даже основ конспирации, и конспиративными гениями, сумевшими скрыть от советских спецслужб всю свою переписку.

4. Признания подсудимых являлись на процессах единственными доказательствами их вины. Вопрос о причинах этих признаний, не имеющих никакой документальной основы, во многом до сих пор остается загадкой. Тем более что зафиксированный иностранными наблюдателями, присутствовавшими на процессах, здоровый вид подсудимых, скорее всего, исключает применение к ним мер физического воздействия. Подобного же мнения придерживался и Троцкий, писавший по этому поводу: «Физические пытки? Не думаю. Пытка клеветой, неизвестностью и страхом разрушает нервную систему не менее действительно, чем физическая пытка. К этому надо прибавить постоянную игру на военной опасности. – За отечество (т. е. за Сталина) ли вы или против отечества?»[377].

Исходя из имеющихся данных, мы можем сказать, что основных причин признаний было две:

– во-первых, все подсудимые Московских процессов, принадлежавшие ранее к внутрипартийным оппозициям, в течение предыдущих лет прошли через длинную череду покаяний в «антипартийной деятельности», унизительных неискренних славословий в адрес Сталина, необходимых для восстановления в партии[378]. Это было, естественно, «двурушничеством», однако в условиях подавления возможности легальной критики для несогласных коммунистов только и оставался выбор – либо «двурушничать», либо оказаться за решеткой. Все видные оппозиционеры на процессах – это именно «капитулянты», пусть даже после «капитуляции» возвращавшиеся к оппозиционной деятельности, как Иван Смирнов, или «капитулировавшие» поздно, как Христиан Раковский, который перестал быть оппозиционером в 1934 году, а уже в 1936-м требовал расстрела подсудимых первого процесса. На открытые процессы были выведены целенаправленно только полностью сломленные люди, остальные оппозиционеры приговаривались к расстрелу в закрытом порядке. Далеко не случайно среди подсудимых не было ни одного участника левой оппозиции из тех, которые не капитулировали и с 1928 года вплоть до «Большого террора» так и находились в ссылках и заключении и продолжали борьбу даже в лагерях, пока почти все не были уничтожены[379]. Не было среди подсудимых и участников оппозиционных групп начала 1930-х годов, не проходивших через капитуляции и покаяния, таких как Мартемьян Рютин. Те же, кто был выведен на процессы, готовы были признать что угодно в обмен на надежду на помилование (ряд подсудимых второго и третьего процесса действительно были приговорены не к расстрелу, а к длительным срокам заключения) или отсутствие репрессий в отношении родственников (а такие репрессии в то время были систематической практикой)[380];

– во-вторых, большую роль, во всяком случае для некоторых подсудимых, играло то, что репрессировали их, как ни крути, единомышленники, точно так же видевшие своей целью коммунизм и добившиеся на этом пути немалых успехов. Поэтому несостоятельны аргументы, часто звучащие в защиту обвинения, о том, что опытные революционеры не могли сломаться, как не ломались коммунисты в царских или фашистских застенках. Одно дело – сопротивляться давлению однозначного врага, губящего дело всей твоей жизни, другое – сопротивляться вчерашнему товарищу, который стремится к тому же, что и ты. Многие сотрудники НКВД это хорошо понимали, и давление на подсудимых под предлогом «необходимости признаний во имя консолидации советского народа перед лицом фашистской опасности», так ярко изображенное в повести Артура Кестлера «Слепящая тьма», имело место и в реальности. Этому есть свидетельства. Например, советский разведчик-перебежчик Вальтер Кривицкий впоследствии описывал, как следствие добивалось признаний от подсудимых первого открытого процесса Мрачковского и Смирнова:

«Впервые Слуцкий (следователь. – В.С.) почувствовал, что между ним и Мрачковским зародилась искра взаимопонимания. Он начал говорить о внутренней и международной обстановке, о Советском правительстве, об угрозе извне и изнутри, о необходимости спасти партию любой ценой как о единственном пути продолжения революции.

– Я сказал ему, – рассказывал Слуцкий, – что лично я убежден, что он, Мрачковский, не контрреволюционер. Я достал из стола признания заключенных товарищей и показал ему доказательства того, как низко они пали, находясь в оппозиции советской системе…

Мрачковский рассказал Слуцкому, что его два раза увозили из тюрьмы к Сталину. В первый раз, когда его привезли в Кремль, он встретил Молотова в приемной Сталина. Тот дал Мрачковскому совет:

– Вы сейчас встретитесь с ним. Будьте с ним откровенны, дорогой Сергей, не скрывайте ничего. Иначе дело кончится расстрелом.

Сталин продержал Мрачковского большую часть ночи, добиваясь от своего узника, чтобы он отрекся от всех оппозиционных взглядов. Сталин говорил, что партия наполнена элементами, угрожающими делу большевизма. Всем партийным руководителям необходимо показать стране путем признаний, что есть лишь один путь – путь Сталина. Мрачковский не поддался и возвратился в камеру.

Во второй раз, когда Мрачковский был вызван в Кремль, Сталин давал ему различные обещания, если Мрачковский будет придерживаться сталинской линии.

– Если вы будете полностью сотрудничать, – пообещал Сталин, – то я пошлю вас на Урал возглавлять там промышленность. Вы станете директором. Вы еще будете делать большие дела.

Мрачковский вновь отказался принять предложение Сталина. Именно тогда Слуцкому дано было задание сломить его. Дни и ночи проходили в спорах о том, что никто, кроме Сталина, не мог руководить большевистской партией…

И следователь, и заключенный согласились, что все большевики должны подчинить свою волю и свои дела воле и идеям партии. Они согласились, что необходимо остаться в партии, даже если Сталин потребует ложных признаний с целью упрочения Советской власти…

Мрачковский попросил, чтобы ему разрешили свидание с Иваном Смирновым, его близким соратником. Слуцкий распорядился привести Смирнова из камеры, и встреча двух товарищей прошла в его кабинете. Предоставим Слуцкому описать ее:

– Это была болезненная сцена. Два героя революции обнялись. Они плакали. Мрачковский сказал Смирнову: “Иван Никитич, дадим им то, чего они хотят. Это надо сделать”. Смирнов не согласился и ответил: “Мне не в чем признаваться. Я никогда не боролся против Советской власти. Я никогда не боролся против партии. Я никогда не был террористом, и у меня никогда не было намерения убивать кого-либо”.

Мрачковский пытался убедить Смирнова, однако тот не сдавался…

После того как Мрачковский обратился со своим признанием в ОГПУ, Иван Смирнов, последовавший совету своего товарища, был сломлен. Все же Смирнов на первом публичном разбирательстве сделал несколько попыток отречься от своих признаний, однако прокурор всякий раз пресекал эти попытки»[381].

Конечно, невозможно проверить достоверность рассказа Кривицкого, как и любых других воспоминаний. Однако факты целенаправленной работы следствия в период «Большого террора» в плане убеждения арестованных в том, что признания «нужны советской власти», приводятся и в исследованиях, которые основываются на архивных документах.

«Специально отобранные следователями арестанты – их называли по-разному: колунами, агитаторами, кольщиками – начинали свою работу. Суть ее сводилась к тому, чтобы убедить своих товарищей по заключению написать заявление и дать нужные показания. Несколько “колунов”, подкармливаемых за счет следователей, агитировали сокамерников подписать заявления, убеждали, что это нужно для органов или для советской власти; что подписавших вскоре освободят, разве что переведут в другое поселение», —

пишет, например, О. Лейбович в своей статье, посвященной репрессиям в Прикамье[382].

Существуют и другие доказательства подложности обвинений, выдвинутых на Московских процессах. Так, Троцкий в своих показаниях, данных на контрпроцессе, проходившем в Мехико в апреле 1937 года, доказал, что упомянутые на процессах его встречи с подсудимыми за пределами СССР были физически невозможны. В качестве примера приведем мнимую встречу Троцкого с Георгием Пятаковым, подсудимым второго процесса, якобы прилетевшим в Осло из Берлина, где Пятаков находился в командировке, будучи заместителем народного комиссара тяжелой промышленности СССР. По поводу этого эпизода Троцкий писал:

«Пятаков показывает, что “… я выехал в Берлин и встретился с Бухарцевым.

Вышинский: Когда это приблизительно было?

Пятаков: Это было около 10 декабря, в первой половине декабря. В тот же день или на другой день я встретил Бухарцева, который, улучив момент, когда никого не было, со своей стороны мне передал, что он узнал о моем приезде за несколько дней, сообщил об этом Троцкому и по этому поводу ждет от Троцкого извещения. На следующий день Троцкий прислал своего посланца, с которым Бухарцев и свел меня в парке Тиргартен, в одной из аллей, буквально на пару минут… (опускаем детали). Он (“посланец”) условился со мной на следующее утро встретиться на Темпельгофском аэродроме. На следующий день рано утром я явился прямо к входу на аэродром. Он стоял перед входом и повел меня. Предварительно он показал паспорт, который был для меня приготовлен. Паспорт был немецкий. Все таможенные формальности он сам выполнял, так что мне приходилось только расписываться. Сели в самолет и полетели, нигде не садились и в 3 часа дня, примерно, спустились на аэродроме в Осло. Там был автомобиль. Сели мы в этот автомобиль и поехали. Ехали мы, вероятно, минут 30 и приехали в дачную местность. Вышли, зашли в домик, неплохо обставленный, и там я увидел Троцкого, которого не видел с 1928 года. Здесь состоялся мой разговор с Троцким”.

Это показание Пятакова, единственное на процессе, где даны подробности, которые придают на поверхностный взгляд рассказу Пятакова известную убедительность. Но внимательный читатель без труда заметит, какие усилия прилагают Пятаков и Вышинский, чтобы избежать всякой точности. Вышинский не спрашивает Пятакова о том, когда он прибыл в Берлин, а о том, когда он “приблизительно” прибыл в Берлин. Прокурор стремится к неточностям. Пятаков идет ему навстречу: “Около 10 декабря”, – отвечает он. Между тем установить точную дату не представляло никакого труда. В распоряжении ГПУ имеется советский паспорт, по которому Пятаков выехал в Берлин; имеются архивы Наркомтяжпрома и Торгпредства.

Не странно ли также, что Пятаков не указал точной даты своего отъезда в Осло? Почему он не назвал фамилию, которая была проставлена на его нелегальном паспорте? Ведь он даже “расписывался” этой фамилией на официальных бумагах, да, и как всякий “нелегальный”, должен был хорошо запомнить не только фамилию, но и все другие данные паспорта. ГПУ не назвало на суде этого имени потому, что проверка списков прибывших в Норвегию в декабре 1935 года немцев сразу бы обнаружила, что Пятаков в Норвегию не приезжал.

Перед отъездом Пятакова в Берлин Радек советует ему установить связь с Троцким через берлинского корреспондента “Известий” Бухарцева. Пятаков приезжает в Берлин, Бухарцев, оказывается, уже знал о приезде Пятакова, уже успел связаться с “посланцем” Троцкого, который, со своей стороны, уже успел списаться с Троцким и “на следующий день” после приезда Пятакова уже получил ответ от Троцкого с приглашением Пятакову приехать в Осло! Какой темп! Все это тем более невероятно, что Бухарцев даже не знает берлинского адреса “посланца” Троцкого. Но тот случайно (для удобства прокурора) позвонил по телефону Бухарцеву как раз в нужный момент. Дальше все идет, как в сказке. Пятаков встречается с “посланцем” Троцкого в Тиргартене, всего “на пару минут”, а на другой день утром уже готов и паспорт, и самолет.

Но как только Пятаков садится в самолет, он сразу же забывает о “посланце”, который становится стеснительным свидетелем. Был ли Пятаков в Осло один или в сопровождении “посланца”? Неизвестно. Кто встретил Пятакова в Осло? Неизвестно. Кто отвез его на место свидания с Троцким? Неизвестно. Пятаков говорит, что поездка на свидание продолжалась 30 минут, между тем как до Вексаля, где жил Троцкий, езды около двух часов. Значит, Пятаков встречался с Троцким в другом месте. Почему же он не называет этого места? Почему он ничего не говорит о том, кто встретил его в доме? Кто провел его к Троцкому? Пятаков, по его словам, прибыл в Осло в три часа дня. Полчаса продолжалась дорога туда, полчаса обратно, два часа – разговор. Приехать обратно в Осло Пятаков мог не раньше шести часов вечера, когда в Норвегии зимой уже совершенно темно. Вылететь в тот же день обратно Пятаков не мог. Он ночевал, следовательно, в Осло. Почему же Пятаков не указывает, где он ночевал, под каким именем остановился в гостинице, в какой именно? Почему Пятаков вообще ни единым словом не упоминает о своем обратном путешествии в Берлин? Вернулся ли он обратно на аэроплане или другим способом? И как Пятакову удалось незаметно уехать из Берлина? Он сам рассказывает в своих показаниях, как трудно ему было встречаться в Берлине с Седовым, ибо “я был очень известен в Берлине, мои портреты были напечатаны в газетах”… И главное: как объяснил Пятаков свое отсутствие? Известно ведь, что находящиеся за границей ответственные работники состоят в непрерывной связи с торгпредством и полпредством и не выходят из-под строгого контроля. Нет сомнений, что если ГПУ решило посадить Пятакова на самолет, то именно потому, что оно стремилось свести к минимуму время отсутствия Пятакова из Берлина, опасаясь многочисленных свидетелей, находившихся в ежедневном, если не ежечасном общении с Пятаковым.

Большую часть этих вопросов Троцкий по телеграфу поставил московскому суду еще 27 января, когда процесс не был закончен и Пятаков был еще жив. Свое обращение Троцкий закончил словами: “Согласятся ли председатель суда и прокурор задать Пятакову перечисленные вопросы? Их поведение в этом случае должно решить судьбу процесса в глазах мирового общественного мнения”. Вместо ответа Вышинские-Ежовы поспешили расстрелять Пятакова…»[383]

Игнорирование советскими властями уточняющих вопросов Троцкого – тоже яркое доказательство несостоятельности обвинений. Естественно, судебный спектакль не допускал никаких поправок к сценарию. Точно такая же история – с мифическими встречами Троцкого с подсудимыми Гольцманом, Роммом, Крестинским, Бессоновым[384]. Факты же реальных встреч Смирнова и Гольцмана с сыном Троцкого Львом Седовым в Берлине Троцким не отрицались[385].

В ходе процесса, особенно по речам Вышинского, очень хорошо было видно и желание советских властей свалить на «террористический центр» ответственность за все тяготы жизни советских людей, за изъяны социализма, построенного в результате первых пятилеток. Особенно показательно в этом плане заявление Вышинского, сделанное им на третьем процессе:

«В нашей стране, богатой всевозможными ресурсами, не могло и не может быть такого положения, когда какой бы то ни было продукт оказывался в недостатке. Именно поэтому задачей всей этой вредительской организации было – добиться такого положения, чтобы то, что у нас имеется в избытке, сделать дефицитным, держать рынок и потребности населения в напряженном состоянии. Напомню тут только эпизод из деятельности Зеленского – историю с 50-тью вагонами яиц, которые Зеленский уничтожил сознательно для того, чтобы Москву оставить без этого необходимейшего продукта питания.

Теперь ясно, почему здесь и там у нас перебои, почему вдруг у нас при богатстве и изобилии продуктов нет того, нет другого, нет десятого. Именно потому, что виноваты в этом вот эти изменники. Тем более это давало им почву для создания настроений против системы нашего хозяйственного управления, против всей системы Советской власти. Бить по насущнейшим потребностям населения – это, в сущности говоря, выполнять старую директиву Рябушинского, который собирался костлявой рукой голода задушить пролетарскую революцию. Не удалось!»[386]

Прокурор здесь явно перестарался. Самые топорные образцы советской пропаганды, как правило, не доходили до отрицания объективных причин экономических трудностей в СССР. Так как в глупости Вышинского заподозрить невозможно, налицо здесь фальсификаторский пыл, подстегиваемый, возможно страхом прокурора за свое меньшевистское прошлое.

Известный американский автор-сталинист Гровер Ферр, пытаясь доказать правомерность обвинений Московских процессов, обвиняет Троцкого в обмане Комиссии Дьюи, проводившей контрпроцесс[387]. Аргументы Ферра, помимо тех, которые основаны на слепой вере в правоту сталинской пропаганды, сводятся лишь к следующему.

1. Троцкий скрыл факт отправки им писем в 1932 году ряду советских деятелей, как бывшим вождям оппозиции (Радеку, Серебрякову), так и не принадлежавшим к левой оппозиции дипломатам М. Литвинову и А. Коллонтай. Содержание этих писем неизвестно – сами тексты не обнаружены, сохранились лишь почтовые квитанции, найденные в архиве Троцкого, в той его части, которая была закрыта до 1980 года. Примечательно, что Литвинов и Коллонтай также скрыли эти письма, если они были ими получены.

Однако невозможно представить, чтобы Троцкий по обычной почте слал письма с призывами к террору. Скорее всего, эти письма были в одном ряду с открытым письмом того же года, выражавшим неисчезнувшую надежду Троцкого на возможность смены руководства ВКП(б) легальными методами.

2. Троцкий не сказал, что ему было известно о наметившемся в СССР в начале 1930-х годов блоке его сторонников во главе с Иваном Смирновым с другими оппозиционными группами, прежде всего бывшими правыми, которыми руководил Мартемьян Рютин.

Как и в случае с первым пунктом, Троцкий, по всей видимости, избрал тактику отрицать все, что доподлинно не известно советским властям и спецслужбам. Целью было, во-первых, максимально дискредитировать обвинение, во-вторых, избежать возможного раскрытия еще не арестованных оппозиционеров (а арестованных – спасти от дополнительных обвинений). Тактика вполне обычная в таких случаях, ее же избрал и Ленин, защищаясь в 1917 году от обвинений в «работе на немецкий Генштаб»[388].

3. Согласно донесениям известного агента советской разведки Марка Зборовского (действовавшего под псевдонимом «Тюльпан»), который входил в руководство IV Интернационала и был ближайшим помощником и другом Льва Седова, последний в разговорах с ним несколько раз высказывался в том духе, что индивидуальный террор в определенных ситуациях допустим для марксистов.

Олег Царев и Джон Костелло вполне, на наш взгляд, резонно комментируют это в своей книге «Роковые иллюзии»:

«Не подтвержденные другими источниками сообщения Зборовского о том, что Троцкий и Седов замышляли убийство Сталина, противоречат всем их публичным заявлениям и сведениям, содержащимся в личных документах Троцкого, которые были рассмотрены международной комиссией. Тот факт, что эти сведения вообще появились в документах НКВД, знаменателен сам по себе. Их достоверность находится под вопросом. То, о чем сообщил Зборовский, вполне могло быть просто эмоциональным всплеском, а не каким-то практическим планом. Его сообщение могло быть и чистой выдумкой самого “Тюльпана”, чтобы ублажить Сталина»[389].

Такова, на наш взгляд, ситуация с Московскими процессами – они представляли собой спектакли, призванные не только уничтожить, но и полностью дискредитировать коммунистическую оппозицию в СССР, исключить возможность направления имевшегося недовольства изъянами социализма (дефицитом, имущественным расслоением и т. д.) в русло поддержки IV Интернационала. В целом эта задача была успешно выполнена – подавляющая часть советского народа поверила официальной пропаганде в немалой степени благодаря тому, что за сталинским руководством были реальные огромные успехи в деле строительства нового социалистического общества. В результате, как правильно пишет В. Земсков, «сложившийся в СССР общественно-политический строй имел массовую поддержку – большинство людей были преданы ему. Он являлся воплощенным идеалом Октябрьской революции 1917 года, и само Советское государство в сознании миллионов людей воспринималось как единственное в мире государство рабочих и крестьян»[390].

Основная масса советских людей просто не могла поверить, что руководство партии способно массированно лгать им. «…Нас информировали о решении по “делу Рютина” без изложения сути обвинений в адрес Сталина. Как ни горько сейчас говорить об этом, но я, как и сотоварищи по работе и партии, безоговорочно поверила авторитету постановления решения ЦКК. Его убийственные формулировки имели магическую силу. И я не могу сейчас уверенно сказать, что, даже если узнала бы содержание “платформы” Рютина с критикой сталинщины, поверила бы ей. Слишком верила в непогрешимость Сталина, поддерживаемого к тому же всем ЦК», – вспоминала, например, много десятилетий спустя К.П. Чудинова, партийная работница из Москвы, репрессированная в 1938 году.[391] У советских людей того времени не было такого, как у нас, горького опыта немарксистской политики, вплоть до полного предательства и разложения, коммунистической партии, когда-то победившей в революции и Гражданской войне. Они искренне верили в ленинскую, большевистскую партию, которая всегда говорит правду и не сойдет с верного пути. И этим безграничным доверием Сталин и его соратники, увы, злоупотребляли, клевеща на оппозицию и развязывая массовые репрессии.

Тем не менее оппозиционные антисталинские настроения среди советских людей полностью никогда не исчезали. Были люди, не поверившие обвинениям, прозвучавшим на Московских процессах. Данные об этом, основанные на сводках НКВД об обсуждении первого процесса в трудовых коллективах, приводит в своей диссертации Жанна Артамонова:

«…для многих Московский процесс был неожиданным, а расстрел старейших членов партии шокирующим. “Как может случиться, что Зиновьев и Троцкий, кто работал вместе с Лениным, стали фашистами? Обвинения против них – ложь” – эта мысль была общей для тех, кто помнил о бывших заслугах обвиняемых и, прежде всего, об их близком положении к В.И. Ленину. Анализ информационных писем показал, что подобное отношение к расстрелу обвиняемых было не единичным. Некоторые рабочие, сочувствующие обвиняемым, по этому поводу высказывались следующим образом: “Сейчас Зиновьева называют паразитом, а он был другом Ленина, как же это так? По-моему, это неправильно”; “Троцкий был другом тов. Ленина”. “Я не верю, что Троцкий действительно такой, как пишут газеты”; “Я лично знаю Пятакова, все обвинения против него – ложь”. На собраниях были зафиксированы многочисленные выступления, в которых рабочие вспоминали о прошлых заслугах обвиняемых…

Наибольшее внимание, судя по документам, уделялось личности Л.Д. Троцкого. Люди напоминали, что Троцкий – “это видная и умная голова”, “хороший оратор и владел всегда массой”, был “большим человеком”, поэтому ему надо отдать “честь и справедливость”, “в прошлом имеет большие заслуги, которые сейчас наша партия скрывает”. На собраниях звучали заявления, что он “командовал Красной Армией”, где “имел большую силу, большой успех” и “во время войны мы без него погибли бы”, он “сделал революцию в 1917 г.” и “если бы в то время не Троцкий, в революции ничего не получилось”. Один рабочий агитировал: “Снимите фуражки, преклоните головы перед прахом товарища Каменева, Зиновьева и других. Да здравствует тов. Троцкий”. Среди рабочих встречались и те, кто сравнивал расстрел обвиняемых с гонениями на революционеров в дореволюционной России и в связи с этим недоумевал: “Почему расстреливают политических? Даже под царем политических не расстреливали” и “Как можно убивать тех, кто сражался за идею?”»[392].

Таким образом, даже в той обстановке, рискуя свободой и жизнью, некоторые граждане СССР публично говорили о недоверии официальным заявлениям.

В середине 1930-х продолжали появляться и оппозиционные коммунистические группы, уже, по-видимому, не связанные с оппозицией 1920-х годов. Например, «Члены “Боевого коммунистического союза” в Ленинградской школе военных топографов, члены “Всесоюзной партии экономического возрождения страны” в Саратовской бронетанковой школе ставили своей задачей “возвращение на действительно ленинский путь социалистического строительства”.

Программные документы этих организаций содержали положения о борьбе с засилием административного аппарата, утверждали принципы добровольности и отказа от любых форм принуждения в ходе преобразований в промышленности и сельском хозяйстве. В экономической сфере требования заключались в том, чтобы наивысшими темпами развивать легкую индустрию для обеспечения потребностей населения, ограничить экспорт необходимых населению продуктов. Члены организации выступали за реализацию конституционного принципа всеобщей выборности и права на свободу слова. “Свобода слова для трудящихся за последнее время является только словом в конституции, так как говорить и писать можно лишь то, что является только перепевом или целиком подтверждает сказанное Сталиным”. До реального развертывания сети организаций дело не дошло, так как все их участники были арестованы»[393].

Ряд подобных групп или одиночек осуществили свои акции в декабре 1937 года, в период выборов в Верховный Совет СССР:

«Из десятков городов шла информация о листовках, в которых критиковалась политика партии. Из Краснодара поступило сообщение о том, что неизвестные авторы распространяли листовки, в которых содержалось обращение к народу с призывом, дискредитирующим выборы: “Не надо голосовать, пусть проходит единогласно”. В Свердловске в знак протеста в бюллетени вписали фамилии Бухарина, Рыкова, Томского. В ряде городов были отмечены случаи появления листовок, в которых, наряду с критикой антидемократического режима, осуждались и репрессии. “Голосуйте против массовых арестов, тюрем, голода, диктатуры Сталина”, – призывали неизвестные авторы в листовках, появившихся в центре Владивостока в ночь на 11 декабря»[394].

Естественно, все эти люди не играли никакой роли в той ситуации, не имели возможности как-то на нее повлиять. Тем не менее носители коммунистических антисталинских взглядов, пусть и крайне немногочисленные, в СССР оставались. Что нашло свое выражение, например, в появлении молодежных антисталинских групп уже после Великой Отечественной войны, о чем речь пойдет ниже.

Итак, в целом коммунистическая оппозиция была почти полностью ликвидирована сталинским руководством и на долгие десятилетия дискредитирована. Однако, как мы знаем, «Большой террор» не ограничивался уничтожением бывших активных оппозиционеров, немногочисленных в масштабах страны. Старт гораздо более массовым репрессиям был фактически дан известным докладом Сталина «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников», произнесенным на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года[395].

Вопиющие противоречия в докладе бросаются в глаза; чего стоит, например, утверждение, что троцкистские вожди скрывают свою истинную программу (террор, диверсии, реставрацию капитализма в союзе с фашистами) даже от рядовых троцкистов, вследствие чего «когда Радек и Пятаков потребовали от Троцкого разрешения на созыв маленькой конференции троцкистов в 30–40 человек для информации о характере этой платформы, Троцкий запретил им это, сказав, что нецелесообразно говорить о действительном характере платформы даже маленькой кучке троцкистов, так как такая “операция” может вызвать раскол». При этом сам Сталин здесь же говорит, что IV Интернационал состоит «на две трети из шпионов и диверсантов».

Некоторые утверждения Сталина прямо разжигали всеобщую подозрительность, будучи основой произвольной травли любого человека за любой промах: «Необходимо разбить и отстранить прочь другую гнилую теорию, говорящую о том, что не может быть будто бы вредителем тот, кто не всегда вредит и кто хоть иногда показывает успехи в своей работе. Эта странная теория изобличает наивность ее авторов. Ни один вредитель не будет все время вредить, если он не хочет быть разоблаченным в самый короткий срок. Наоборот, настоящий вредитель должен время от времени показывать успехи в своей работе, ибо это – единственное средство сохраниться ему как вредителю, втереться в доверие и продолжать свою вредительскую работу». В ходе массовых репрессий эти слова вполне логично стали «основанием» для массовых обвинений во вредительстве, шпионаже, троцкизме.

Повторил Сталин и тезис об обострении классовой борьбы: «…чем больше будем продвигаться вперед, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут озлобляться остатки разбитых эксплуататорских классов, тем скорее будут они идти на более острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить Советскому государству, тем больше они будут хвататься за самые отчаянные средства борьбы как последние средства обреченных». Однако, в отличие от ситуации 1928 года, главная угроза, грозящая Советской власти, была названа неверно. Классовая борьба была сведена в основном к проискам шпионов и диверсантов, направляемых иностранными разведками. О том, что буржуазные настроения вполне логично растут на собственной почве советского социализма, пользуясь его изъянами, не упоминалось.

Итак, согласно официальной советской точке зрения, ради ликвидации «троцкистских вредителей», которых «поддерживают единицы», начались массовые репрессии при помощи специально созданных внесудебных органов. Образование последних было санкционировано приказом главы НКВД Ежова от 30 июля 1937 года «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов»[396].

Результатом стала гибель в течение двух лет нескольких сотен тысяч человек. При всех кипящих до сих пор дискуссиях о конкретных цифрах и проценте виновных в чем-либо и полностью невиновных наиболее общие данные о масштабах репрессий, содержащиеся в советских документах, рассекреченных в Перестройку, неоспоримы. Виктор Земсков и ряд других историков, обнародовавшие эти документы, нанесли серьезный удар по антикоммунистической пропаганде, во много раз преувеличивавшей число жертв репрессий, в духе «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына и писаний перестроечных публицистов[397].

Правда, сегодня мы наблюдаем атаку на задокументированные факты со стороны «сталинистских» аналогов Солженицына, пытающихся объявить расстрел за два года около 680 тысяч человек выдумкой, а документы, подтверждающие это, – массово сфабрикованными фальшивками. Подобные личности только дискредитируют коммунизм, создавая своего рода «фолк-хистори» под марксистским знаменем. Соединять марксизм с псевдонаукой – вот где настоящая диверсия и вредительство.

Не менее безосновательными являются и утверждения о том, что Сталин якобы не знал о массовом терроре, который был организован «троцкистом Ежовым» (это утверждает, в частности, и вышеупомянутый Гровер Ферр). Получается своего рода коммунистическая версия старорусского выражения «Царь-то хороший, да бояре плохи», которое более к лицу монархистам. Кроме того, доклад Сталина на Пленуме ЦК 3 марта 1937 года содержит настолько откровенный призыв к массовым расправам над «подозрительными», что говорить о неучастии Сталина становится совсем нелепо. Можно согласиться с Виктором Земсковым, писавшим:

«В последнее время раздаются голоса, утверждающие, что Сталин будто бы лично не является инициатором массовых репрессий, в том числе “Большого террора” 1937–1938 гг., что это ему якобы навязали местные партийные элиты и т. д. Мы же должны понимать, что это не так.

Существует большое количество документов, в том числе опубликованных, где отчетливо видна инициативная роль Сталина в репрессивной политике. Взять, к примеру, его речь на февральско-мартовском Пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г., после которого начался Большой террор. В этой речи Сталин сказал, что страна оказалась в крайне опасном положении из-за происков саботажников, шпионов, диверсантов, а также тех, кто искусственно порождает трудности, создает большое число недовольных и раздраженных. Досталось и руководящим кадрам, которые, по словам Сталина, пребывают в самодовольстве и утратили способность распознавать истинное лицо врага.

Для нас совершенно ясно, что эти заявления Сталина на февральско-мартовском Пленуме 1937 г., – это и есть призыв к Большому террору, и он, Сталин, его главный инициатор и вдохновитель»[398].

Несомненно, что в каких-то случаях Ежов и другие высокие чины НКВД могли вести «двойную игру», например, скрывая от руководства партии жалобы на незаконные методы следствия[399]. Однако это касается лишь нюансов массовых репрессий, основная же их линия была задана с самого верха. «Большой террор» во многом представлял собой расширенную версию Московских процессов: уничтожались все причастные к оппозиционным выступлениям внутри ВКП(б), бывшие члены ликвидированных социалистических партий, участники Белого движения, раскулаченные, уголовники. При этом на них списывались все недостатки жизни широких масс в СССР, все издержки и провалы. Для выбивания признаний применялись и пытки – это было официально разрешено партийным руководством[400]. На основе признаний и строились расстрельные дела, причем «контрреволюционная деятельность» обвиняемых часто якобы продолжалась много лет.

«Организация возникла в 1925 году как националистическая и впоследствии сомкнулась с троцкистами при посредстве находившихся в Казани – ТЕР-ВАГАНЯНА, ПРЕОБРАЖЕНСКОГО, СОКОЛЬНИКОВА, ЭЛЬБОВА и других.

Организация проводила троцкистско-националистическую и вредительскую деятельность на идеологическом фронте, где работало большинство членов организации.

По делу арестовано свыше 20 человек, в том числе: РАХМАТУЛЛИН – бывший Наркомпрос Татарии и заведующий культпромом обкома ВКП(б); ГИМРАНОВ – бывший заведующий культпромом Татарского обкома ВКП(б); АТНАГУЛОВ – бывший научный работник Института Марксизма-Ленинизма; КАСЫМОВ – бывший директор Пединститута; АЛЬМУХАМЕТОВ – бывший начальник Управления искусств Татарии; ВИКТАГИРОВ – бывший секретарь Казанского горкома ВКП(б); КОЛОСОВ – бывший заместитель Наркомпроса Татарии и др.»[401] – подобные документы шли в Москву от местных органов НКВД со всей страны.

Когда требовались некие «вещественные доказательства» (без которых, впрочем, обошлись Московские процессы), они грубо фабриковались. Из документов «Большого террора» на территории Пермского края можно почерпнуть такие факты: «В Кудымкаре в кабинете арестованного секретаря райкома ВКП(б) Я.А. Ветошева «…нашли список стахановцев, принудили этого секретаря дать показания, что это список участников организации, потом всех этих стахановцев посадили, а затем, как повстанцев, расстреляли. С оружием поступали проще. Шашки и винтовки изымали со складов Осавиахима, грузили в автомобили и отправляли в Свердловск, в хозяйственный отдел УНКВД. Из того же Кудымкара так было переправлено 3 тонны оружия. “Фактор обнаружения и изъятия оружия в складах-тайниках я не помню”, – рассказывал спустя 18 лет Г.Ф. Коньшин, перевозивший со склада на склад казенные ружья»[402].

Исполнителями массовых репрессий были сотрудники НКВД, мотивированные карьерой, премиями и окладами за активное искоренение «врагов народа», иногда и искренне фанатично верившие в засилье «врагов народа», угрожающих Советской власти. «Большой террор» действительно был грандиозной, как выражался Троцкий, «амальгамой», соединившей в общую массу «врагов народа» реальных противников коммунизма из числа представителей духовенства, бывших кулаков и белогвардейцев с теми, кто боролся за торжество мировой революции всю свою сознательную жизнь.

Дополнительную сложность вопросу о «Большом терроре» придает как раз то, что зачастую репрессируемые были реальными преступниками, которым в ходе следствия дополнительно навешивали выдуманные обвинения в «терроризме» и «работе на буржуазные разведки». Обычные уголовники выдавались за идейных борцов против советской власти – таково было следствие установки сталинского руководства на поиск «диверсий» там, где речь шла об обыкновенном криминале. Один из многих примеров подобного произошел в 1935 году в Омске: «…в ноябре 1935 года в УНКВД по Омской области шло следствие по группе расхитителей лекарств в областном аптекоуправлении. Начальник УНКВД в записке, направленной в Секретно-политический отдел Главного управления госбезопасности, сообщал о фактах продажи спекулянтам больших партий лекарств, которые отсутствовали в аптеках города, о хищениях. Из двенадцати человек, уличенных в воровстве, девять являлись бывшими торговцами, офицерами царской армии. Секретарь заместителя наркома НКВД, прочитав в записке, что расхищались яды и наркотические вещества, инструктировал замнаркома следующим образом: “Я. С.! (Яков Саулович Агранов. – Авт.) Разработка интересная, но мне кажется, что разрабатывать дело нужно не столько под углом зрения хищений и продажи на частный рынок, сколько по линии возможной бактериологической диверсии, особенно учитывая довольно яркий контрреволюционный состав участников группы…”»[403].

Многие из подобных преступников, обвиненных еще и в вымышленных деяниях, впоследствии, в годы Оттепели и Перестройки, могли реабилитироваться и теперь фигурируют в списках «жертв репрессий». Однако это вина не только «огульной реабилитации», но и политики партии 1930-х гг., которой следовали сотрудники НКВД, выдававшие уголовников за «антисоветских террористов».

Кроме того, «Большой террор» был, очевидно, следствием опасений сталинского руководства по поводу деятельности не только остатков оппозиционных групп, но и возможной нелояльности со стороны старых партийных деятелей, никогда не принадлежавших к оппозиции, которые, тем не менее, могли в определенный момент и выступить против политики Сталина, не питая особого пиетета перед ним, несмотря на внешние славословия. Сведения об оппозиционных настроениях имеются в протоколах допросов арестованных партийцев, и им, в отличие от фантастических признаний в «диверсиях и шпионаже», возможно, есть основания верить хотя бы частично. В. Хаустов и Л. Самуэльсон приводят в своем исследовании следующие примеры:

«Заведующий отделом пропаганды Сталинградского обкома ВКП(б) Г.Д. Каучуковский на допросах признавал, что неоднократно имел откровенные беседы с секретарем обкома Варейкисом, который делился с ним своими взглядами на положение, сложившееся как в партийных органах, так и в стране. “Фактически полнокровной жизни нет в наших партийных организациях. Занимаются администрированием, являются придатком к бюрократическому аппарату и никакой идейной жизнью не живут. То же и в городах. Занимаются всем, чем угодно: хозяйством, администрированием, но не партийной работой. Вопросы, касающиеся жизни страны, ими совершенно не обсуждаются, а если и обсуждаются, то формально, лишь бы принять резолюцию. Такая мертвечина в партийной жизни объясняется тем, что в партии нет настоящей выборности. Секретари партийных организаций фактически назначаются. Присланные сверху секретари, как правило, держат себя как люди, совершенно независимые от партийных организаций, как комиссары, поставленные над партийными организациями. Это приводит к тому, что между секретарями и партмассой существует такой разрыв, вследствие которого партийные кадры снизу не выдвигаются и не найдешь работника даже на не особо ответственную работу”…

Старые члены партии выражали недовольство расправой над бывшими лидерами партии. Так, Каминский утверждал, что “зря травят” Бухарина. Заместитель Председателя СНК РСФСР Т. Рыскулов в ходе работы февральско-мартовского пленума 1937 года беседовал с рядом членов ЦК и доказывал необходимость выступить в защиту Бухарина и Рыкова. Но все попытки найти союзников закончились неудачей. М.М. Хатаевич, секретарь ЦК КП(б)У, возмущался массовыми арестами на июньском пленуме…

Бауман, в свою очередь, отстаивал идею о полной независимости Академии наук СССР от правительства, полагал необходимым предоставить советским ученым полную свободу в общении с любой научной заграничной организацией. Некоторые партийные руководители пытались – в косвенной форме – использовать предстоящие выборы для того, чтобы “смягчить” советскую систему, сделать ее хоть немного более демократичной. Так, Я.А. Яковлев, возглавляя комиссию по подготовке выборов в Верховный Совет СССР в соответствии с новой Конституцией, подготовил тезисы об основных принципах проведения выборов и работы выборных советских органов. Однако первоначальный вариант тезисов раскритиковали в ЦК, где ему было указано, что основные установки тезисов, похоже, продиктованы “с другого берега”. Тем не менее в своем выступлении на июньском пленуме 1937 года он поставил вопрос об ограничении в перспективе роли партийных групп в советах, сокращении полномочий исполкомов, которые подменяли избранных депутатов в процессе постоянной работы…

Жесткое партийное руководство всеми сферами жизни вызывало законное недовольство. Нарком просвещения Бубнов “провокационно” утверждал, что в плохом состоянии народного просвещения виновато исключительно руководство партии. “Они много шумят, выносят много красивых резолюций, а деньги на работу не дают и материально народное просвещение не поддерживают”. Сулимов заявлял, что Сталин сконцентрировал решение всех вопросов в ЦК и обезличил советские органы; что Совнарком РСФСР превращен в передаточную канцелярию и как республика Российская Федерация не существует. Положение в деревне, состояние школ, здравоохранения тяжелое, а ЦК не дает денег, бросая все средства на индустриализацию…

Наркомы союзных республик, не входившие в ближайшее окружение Сталина, не могли нормально руководить работой своего ведомства. Например, Лобов, возглавлявший до октября 1936 года наркомат лесной промышленности, сетовал: “Разве можно нормально работать, если мне – наркому, чтобы достать пару вагонов листового железа или оборудования для бумажной машины, мне нужно получить решение ЦК”»[404].

Таково, по нашему мнению, еще одно реальное обоснование под выдуманными обвинениями в адрес репрессируемых в 1930-е – недовольство рядом аспектов сталинской политики со стороны партийной номенклатуры из числа ветеранов партии.

Впрочем, среди последних тоже были разные по своим качествам люди, идеализация «старых большевиков» во многих случаях лишена оснований. Одним из аспектов периода «Большого террора» было пресечение культов местных партийных руководителей, широко практиковавшихся в первой половине – середине 1930-х годов. Примером для них был культ Сталина, среди факторов, которые способствовали местным культам, – возможность, появившаяся с рубежа 1920–1930-х годов, любую критику подводить под левый или правый уклон, а также отмена партмаксимума, создавшая условия для массового «хозяйственного обрастания» партийных руководителей, распространения среди них «барских» замашек.

Например, в честь Ивана Кабакова, члена большевистской партии с 1912 года, а в 1934–1937 годах – первого секретаря Свердловского обкома ВКП(б), в области назывались колхозы, совхозы и пароходы, кроме того, в 1934 году город Надеждинск был переименован в Кабаковск[405]. Кабаков и прочие партийные и хозяйственные руководители завели в области такие порядки: «В один из будничных дней 1936 г. по Перми проследовала празднично украшенная автоколонна. Звучали оркестры. Тридцать отмытых машин – по всей видимости, весь исправный автопарк города – двигались строго на восток от железнодорожной станции к городу Молотово. Уличные зеваки… ожидали увидеть героев-летчиков и челюскинцев. Не случилось… Сопровождаемый почетным эскортом, возвращался из сочинского курорта на место службы директор завода им. Молотова П.К. Премудров»[406].

Уже после ареста Кабакова его подчиненные говорили на партийных собраниях: «Кабаков фактически был иконой Свердловской партийной организации, все обожествлялось, все преклонялись перед словами, перед предложениями и т. д.», «Кабакова встречали и провожали стоя», «Никакого коллегиального решения вопросов в обкоме партии… не было, а все вопросы решал Кабаков, и, как правило, если не было проекта по какому-либо вопросу, Кабаков диктует стенографистке, она записывает и принимают, даже не спрашивали нередко у членов бюро… решение принималось. Слово Кабакова, по существу, было законом»[407].

При этом не отличались многие начальники и трезвым поведением: «Не было ни одного почти совещания, заседания, когда после этого совещания или заседания Кабаковым не намечалась бы группа лиц, которая приглашалась к нему, и там эта группа пьянствовала, причем существовало у некоторых такое понятие, что до того момента он еще не принят, он еще не признан, пока его не пригласили на это заседание»[408].

И подобных фактов было множество по всей стране. В «Правде» от 5 января 1937 года описывалось поведение секретаря одного из сельских райкомом Сурнина: «По его прямому указанию советская торговля в районе упразднена. Товары бронируются и неделями лежат под прилавком. Людям высокого ранга приносит товары на дом сам заведующий районным отделом внутренней торговли, другим – директор районного универсального магазина. Не забывает Сурнин и колхозные амбары. В колхозе “Путь к коммунизму” он взял 5 пудов белой муки и 116-килограммовую свинью. Продукты ему доставлял председатель колхоза, которого скоро после этого выдвинули председателем районного союза потребительской кооперации»[409].

Неудивительно, что когда подобных деятелей арестовывали и приговаривали к расстрелу или заключению, рядовые граждане не имели ничего против этого, наоборот, только убеждались в верной политике партии и правительства. Культы личностей местных руководителей исчезли вплоть до гибели СССР. Коррупцию, воровство и хамское отношение к подчиненным репрессии, конечно, не уничтожили, однако ликвидация многих наиболее «зажравшихся» начальников способствовала консолидации советского народа вокруг правительства, снижению градуса недовольства.

Ведь при всех успехах социалистического строительства оснований для недовольства в широких массах граждан СССР было много, жизнь в первом рабочем государстве спустя два десятилетия после революции сильно контрастировала с надеждами первых лет Советской власти. Это видно в том числе из писем рядовых людей руководству партии и государства:

«Горе в том, – писал Н.И. Ежову в Кремль житель Перми, благоразумно скрывшийся под псевдонимом «Зорька», – что регулярно, ежедневно, утром, в тот момент, когда в долгую уральскую зиму рабочий и служащий, хозяйка и дети-ученики встают с постели, тухнет огонь, тухнет тогда, когда в городе вечно нет керосина, тысячные толпы озлобленных, страдающих людей стоят у лавки, ожидая привоза керосина. Тухнет вечером в тот момент, когда он больше всего нужен, и загорается ночью, когда не нужен. Что это, случайность? Издевательство? Остатки работы паразитов человечества? А их на Урале было немало.<…> Гады делали огромные очереди с хлебом, люди мучались, росло недовольство. <…> Не электроэнергии не хватает, а еще врагов народа много осталось у руководства на Урале, в Перми»[410].

Здесь мы видим пример успешного перевода недовольства в поиск «врагов народа». Но не на всех это действовало, многие винили в невзгодах и первых лиц государства. Во многих случаях такое недовольство проявляли ветераны партии и Гражданской войны, не занимавшие высоких должностей, хорошо помнившие предшествовавшую эпоху и способные поставить вопрос «За что боролись?». Например, в архиве ФСБ России сохранилось «Спецсообщение УНКВД по Челябинской области о контрреволюционной деятельности среди бывших красных партизан по данным на 29 апреля 1936 г.». В нем приводятся данные об оппозиционных настроениях среди ветеранов Гражданской войны:

«Мы первые завоевали Советскую власть, а теперь все это ушло в область предания. До этого везде был почет, чувствовалась политическая поддержка, а теперь всякий тычет тебе в глаза, говоря “отпартизанили свое”» (красный партизан Фролов, член ВКП(б) – директор Заготпушнины, Миньярский район).

«Мы завоевали Советскую власть, а теперь оказались ненужными, я считаю, что постановление правительства об отмене льгот неверно, но ничего не поделаешь, т. к. говорить сейчас много нельзя» (красный партизан Куренков, член ВКП(б), работает начальником административного отдела Металлического завода, Миньярский район).

«Это подлость, никто на тебя внимания не обращает. Я имею выдающиеся заслуги перед революцией, и все это сейчас забыли. Осталось только одно – сжечь документы» (красный партизан Полушкин, инвалид 2-й группы, Миньярский район).

«Скоро Советская власть будет свергнута, если и просуществует, то не больше 2-х лет, а дальше ей не удержаться» (красный партизан Горшков, исключен из ВКП(б) за троцкистскую деятельность, работает в ЗРК Миньярского завода).

«Весной будет война с Японией, и нам придется воевать на два фронта. Японию поддержат Германия и Польша, Советскому Союзу будет от этой войны плохо. Внутреннее положение СССР в предстоящей войне будет трудным, т. к. все недовольны Советской властью и выступят против нее» (красный партизан Зыков, проживающий в пос. Каменское Каменского района).

«Очень плохая жизнь стала в Советском Союзе, вот только поднимутся иностранцы, так весь народ в СССР восстанет против советской власти. У нас в Нагайбакском районе только один Абайдуллин, секретарь РК ВКП(б), пойдет за Советскую власть, а народ весь недоволен, только тихо»[411].

Естественно, подобные настроения были опасны для советской власти – глухое недовольство могло прорваться в какой-то момент, в том числе обратившись на пользу противникам коммунизма. Сталинское руководство, таким образом, истребляя как дискредитировавших себя начальников, так и недовольных простых граждан, обоими путями укрепляло прочность своего положения.

Попутно решался вопрос ротации кадров, связанный с зачастую низкой компетентностью ветеранов партии в вопросах экономики, техники и т. д. На эту причину «Большого террора» указывает экономист Г. Ханин:

«Варварским способом замены малоквалифицированных руководящих кадров на более квалифицированные и энергичные стал “большой террор” 1937 года. На высшем уровне эта замена, безусловно, резко повысила профессиональный уровень кадров хозяйственного управления. Достаточно сравнить, к примеру, фельдшерское образование Г. Орджоникидзе с высокой профессиональной подготовкой наркомов важнейших отраслей тяжелой промышленности, назначенных в 1938–1939 годы, чтобы эта разница стала очевидной. Столь же очевидны профессиональные преимущества Н. Вознесенского по сравнению с В. Куйбышевым или А. Зверева – по сравнению с Г. Гринько. Такого же рода изменения произошли и на уровне начальников главков, главных инженеров главков, директоров крупнейших заводов. В воспоминаниях даже такого бескомпромиссного противника сталинизма, каким был академик А. Сахаров, признаются блестящие деловые качества многих его руководителей. И это были типичные сталинские наркомы призыва 1937 года»[412].

Необходимость ротации, впрочем, нисколько не оправдывает клеветы и кровавой расправы со старыми кадрами. Да и заменялись не только хозяйственные, но и собственно партийные кадры, в отборе которых главным критерием должна быть марксистская подготовка. Одним из итогов «Большого террора» стало значительное омоложение руководящих партийных кадров. По данным историка О. Хлевнюка, «среди 333 секретарей обкомов, крайкомов и ЦК нацкомпартий, работавших в начале 1939 г., 293 выдвинулось после XVII съезда, который состоялся в 1934 г., причем основная часть из них – в 1937–1938 гг. Большинство в партийной “номенклатуре” составляли теперь молодые работники как по возрасту, так и по партийному стажу. Среди секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик 8,4 % были в возрасте от 26 до 30 лет, 53,2 % – от 31 до 35 лет и 29,4 % – от 36 до 40 лет. По партийному стажу 80,5 % составляли коммунисты, вступившие в ВКП(б) после 1923 г., а более четверти из них пришли в партию после 1928 г. Для сравнения можно отметить, что в начале 1937 г. среди секретарей обкомов 38,6 % имели партийный стаж до 1917 г., 41,6 % – с 1918 г. по 1920 г. и лишь 12,6 % вступили в партию после 1923 г. Еще меньшим в 1939 г. был партийный стаж у секретарей райкомов, горкомов и окружкомов партии – 93,5 % пополнили ВКП(б) с 1924 г. и позже»[413].

Эти молодые кадры, не имевшие дореволюционного политического прошлого, сформировавшиеся как политики в основном уже после разгрома внутрипартийных оппозиций, были не только часто более компетентны как хозяйственники, но и гораздо более надежны в плане лояльности руководству партии. Кто знает, возможно, ветераны с дореволюционным стажем и действительно выступили бы против сталинской команды, например, осенью 1941 года, на пике неудач СССР в войне, потребовав смены руководства. Молодые кадры о подобном не мыслили, в этом плане расчет Сталина оправдался, и, учитывая ситуацию, это было скорее на благо СССР. Но что касается марксистской подготовки большей части сталинских выдвиженцев – история СССР после 1953 года говорит сама за себя.

«Большой террор» не был иррациональным – это была спланированная операция, масштабы которой, очевидно, превысили планируемые, так как логика поиска «вредителей» везде и всюду и получения за это наград захватила аппарат НКВД. Политбюро пришлось прекращать террор распоряжениями сверху, а многих его исполнителей во главе с наркомом Ежовым репрессировать, в свою очередь, соединяя обоснованные обвинения с традиционным «шпионажем» и «троцкизмом». Реабилитация части арестованных после того, как главой НКВД вместо Ежова стал Берия, способствовала тому, что доверие основной части советского народа к сталинскому руководству сохранилось. Многие искренне считали, что в необоснованных репрессиях виноваты лишь Ежов и прочие «враги», а Сталин затем восстановил справедливость.

До сих пор неясны многие аспекты судебного дела советских военачальников – Тухачевского, Якира, Уборевича и других, расстрелянных в июне 1937 года. Странным являются в первую очередь быстрые признания, полученные от обвиняемых, – среди них не было ни одного отрицавшего свою вину в течение нескольких месяцев, как некоторые подсудимые трех главных процессов.

Вадим Роговин пишет по этому поводу:

«В большинстве исторических работ, посвященных делу Тухачевского, эти признания объясняются исключительно применением физических пыток. Однако такое объяснение представляется несостоятельным по целому ряду причин.

Во-первых, подсудимыми на процессе генералов были крепкие и здоровые люди, в большинстве своем лишь недавно перешагнувшие порог сорокалетия. В отличие от главных подсудимых открытых процессов, они не прошли до ареста через многолетнюю цепь самооплевываний и унижений. Поэтому от них следовало ожидать значительно большей стойкости, чем, например, от Зиновьева или Бухарина.

Во-вторых, обращает внимание ошеломляющая быстрота получения признательных показаний. Большинство подсудимых открытых процессов не давали таких показаний на протяжении нескольких месяцев. Процесс же генералов был подготовлен в рекордно короткие сроки. От ареста главных подсудимых до суда над ними прошло немногим более двух недель. Такой срок был явно недостаточен для того, чтобы сломить этих мужественных людей, не раз смотревших в глаза смерти.

В-третьих, в отличие от подсудимых открытых процессов, судьями на которых были безличные чиновники, подсудимые процесса генералов выступали перед своими бывшими боевыми товарищами. Это должно было породить в них надежду на то, что правда, высказанная на суде, непременно вырвется за его стены.

В-четвертых, известны многочисленные случаи, когда самые зверские пытки оказались неспособными вырвать у подследственных лживые признания. Не дали никаких признательных показаний на следствии и суде, например, генерал Горбатов, заведующий отделом печати НКИД Гнедин и даже женщина – секретарь ЦК ВЛКСМ Пикина, несмотря на то что все они подвергались жестоким истязаниям. Почему же подсудимые процесса генералов должны были оказаться слабее этих людей?»[414]

Невозможно сказать сейчас определенно, в чем здесь разгадка. Не исключено, что заговор военных против Сталина и его окружения действительно имел место, хотя бы на уровне разговоров о неправильной политике партии и необходимости смены руководства страны. Так считает, например, историк А. Шубин. В своей книге «Антитеррор Сталина» Шубин выдвигает гипотезу, что признания были вызваны стремлением Тухачевского и прочих военных примириться со Сталиным. При этом генералы были уверены в своей незаменимости для Красной Армии, и эта незаменимость, по их мнению, должна была заставить Сталина пойти на примирение[415]. Если это так, значит, мы имеем дело с очередным последствием запрета легальной критики руководства, которая по необходимости заменялась подковерными интригами. Последние же, с точки зрения руководства, неизбежно в духе эпохи виделись как «заговоры по заданию империализма».

В своей интересной статье «10 “школьных” заблуждений о предвоенных репрессиях в Красной Армии» Е. Белаш и Н. Баринов обращают внимание на многочисленные изъяны в организации РККА, которые могли стать реальным поводом для обвинений во «вредительстве», как это происходило и по всей стране[416]. Также они подчеркивают, что хотя масштабы репрессий в РККА куда меньше, чем изображают антикоммунистические авторы, в самой верхушке армии они были реально массовыми: «С общим количеством арестованных дело совсем сложно. По данным записки Щаденко, с 1 марта 1937-го по 1 марта 1938-го арестовали и осудили 5329 чел. Но неясно, как именно составили эту записку: вошли ли сюда те, кого арестовали уже после увольнения из армии? Самый тяжелый удар пришелся на высший командный состав, от комбрига и выше. Эта группа являлась элитой Красной Армии, заменить относительно небольшое количество репрессированных там было особенно сложно, а их процент оказался наиболее велик».

Будущее, возможно, откроет нам правду про всю истинную подоплеку «военно-фашистского заговора», когда будут рассекречены все архивные документы. С точки зрения же темы нашего исследования этот вопрос не имеет большого значения – никаких доказательств контактов генералов с Троцким и левой оппозицией не существует.

«Большой террор» парадоксально соединял в себе борьбу против врагов коммунизма, против вполне реальных позорящих партию и советскую власть явлений, с массовым истреблением коммунистов и простых, вполне лояльных власти граждан, когда-либо проявлявших недовольство генеральной линией партии. Немало людей погибло, став случайными жертвами провоцируемого сверху «рвения» сотрудников НКВД и простых людей, которых пропаганда убедила, что любые неполадки и аварии – дело рук троцкистов.

Цель Сталина и его соратников – не только физическое уничтожение, но и полная дискредитация как коммунистической оппозиции, так и других потенциально опасных элементов, которые могут нанести «удар в спину» в ситуации крупномасштабной войны, – в целом была достигнута. Однако, уничтожив любые проявления коммунистической критики политики партии, в то же время «Большой террор» оказался абсолютно неэффективным в плане борьбы с буржуазными и ревизионистскими элементами. И Хрущев, и его соратники по уничтожению марксистского содержания политики КПСС благополучно пережили чистку, более того, значительно ускорили свою карьеру благодаря гибели большого количества партийных руководителей. Старые кадры, пусть далеко и не идеальные, гибли – на их место приходили будущие действительные могильщики революции и СССР.

События 1937–1938 годов подлежат однозначному осуждению со стороны современных коммунистов. Не решив коренных проблем, от которых страдал советский социализм, в том числе нехватки марксистских кадров, Сталин и его соратники вручили буржуазной пропаганде оружие для дискредитации коммунизма, а на место марксистов поставили «крепких хозяйственников». Так же как террор Робеспьера, уничтожая врагов революции, ликвидацией левого крыла якобинцев помог термидорианскому перевороту, сталинская команда некоторыми своими действиями способствовала будущей победе ревизионистов[417].

Сталинская политика перед Великой Отечественной войной и ее критика Троцким

Весьма неоднозначные с точки зрения последствий для СССР и коммунизма зигзаги претерпела и международная политика Советской страны в предвоенные годы. Решающим фактором здесь стала приближающаяся война против империализма в условиях растаявшей надежды на европейскую революцию и победы фашизма в Германии.

В первый год после прихода Гитлера к власти Коминтерн продолжал старую ультралевую политику, заявляя о правильности линии КПГ и скором крахе нацистов. «“Революционное развитие – поучает XIII пленум – одновременно и затрудняется и ускоряется фашистским неистовством буржуазии”. После этой двусмысленной фразы следует меланхолическое добавление: “в Германии революционная ненависть пролетариата в настоящий момент растет в менее открытых (!) формах”. Вот именно! На другой день после фашистского переворота нам обещали в ближайшие месяцы, если не недели, пролетарское восстание: его прямо приурочивали к октябрю. Кто этому не верил, тот объявлялся контрреволюционером», – справедливо иронизировал Троцкий над подобным нежеланием посмотреть правде в глаза[418]. В условиях полного разгрома нацистами не только Коммунистической партии, но и всего рабочего движения, включая социал-демократию, заявления о лишь формальных отличиях между социал-демократами и фашистами, о социал-демократии как главной опоре капитализма становились совершенно неадекватными.

И вскоре в политике Коминтерна был совершен коренной поворот. Окончательно он был оформлен на VII Конгрессе Интернационала летом 1935 года. Во-первых, данный Конгресс сформулировал научное, адекватное реальности определение фашизма, отбросив пропагандистские перехлесты насчет «социал-фашизма». Во-вторых, согласно решениям Конгресса коммунистические партии начали борьбу за создание Народных фронтов – широких блоков антифашистских политических сил, включавших не только коммунистов и социал-демократов, но и буржуазные антифашистские партии.

Этот новый курс коммунистического движения был не только прямой противоположностью политики предыдущих лет. Он представлял собой вообще качественное изменение всей генеральной линии Коминтерна, начиная с его образования в 1919 году. Коммунисты пошли на серьезный компромисс с буржуазной политической системой в целом и определенными группами буржуазии в частности. Впервые было объявлено, что коммунистические партии представляют интересы всего народа и могут достичь победы мирным путем, в рамках буржуазной демократии. Как формулировал это многолетний лидер коммунистов США Уильям Фостер в своей работе «История трех Интернационалов»:

«Новая политическая линия Коммунистического Интернационала заключала в себе колоссальные возможности. В области международных отношений она открывала путь к образованию широких союзов для сохранения мира между СССР и многими капиталистическими государствами. Как оказалось во время Второй мировой войны, СССР фактически стал политическим вождем такого антифашистского союза в вооруженной борьбе не на жизнь, а на смерть. Все это, разумеется, было совершенно новым в практической политике коммунистов. Народный фронт в применении к тем отдельным странам также означал для коммунистов новую политику создания беспрецедентного широкого союза рабочего класса, крестьянства и многочисленных представителей городской мелкой буржуазии. Само собой разумеется, что при таком широком объединении, включающем большую часть данного народа, коммунисты должны будут говорить не только от лица рабочего класса, но и от лица всей нации.

Политика Народного фронта открывала также многие другие серьезные возможности. Она означала, что коммунисты будут бороться за создание демократических правительств в рамках капитализма, правительств, которые, весьма вероятно, будут избираться при буржуазном демократическом режиме согласно установленной процедуре, а коммунисты будут принимать в них участие. Дальнейший опыт показал, что политика Народного фронта, четко разработанная на VII конгрессе, через десять лет привела к развитию новых форм диктатуры пролетариата (страны народной демократии). Таким образом, в условиях сильного ослабления капитализма, значительного усиления социализма в международном масштабе и организаций рабочего класса возникала возможность (в отдельных случаях) относительно мирного пути установления социализма»[419].

С позиции сегодняшнего дня очень хорошо видна опасность данного компромисса, опасность заражения коммунистических партий парламентскими иллюзиями и вообще идеологией мелкобуржуазной «общенародной» левизны, которая и восторжествовала после Второй мировой войны во многих коммунистических партиях, в том числе французской, бывшей первопроходцем в деле создания Народного фронта.

Главным идеологом компромиссного курса был, естественно, Сталин. Показательно в этом отношении его интервью, данное 1 марта 1936 года американскому журналисту Рою Говарду[420] и сразу же прокомментированное Троцким в статье «Заявления и откровения Сталина»[421]. Сталин в данном интервью прямо объявил, что у СССР нет планов и намерений, нацеленных на мировую революцию: «Видите ли, мы, марксисты, считаем, что революция произойдет и в других странах. Но произойдет она только тогда, когда это найдут возможным или нужным революционеры этих стран. Экспорт революции – это чепуха. Каждая страна, если она этого захочет, сама произведет свою революцию, а ежели не захочет, то революции не будет. Вот, например, наша страна захотела произвести революцию и произвела ее, и теперь мы строим новое, бесклассовое общество. Но утверждать, будто мы хотим произвести революцию в других странах, вмешиваясь в их жизнь, – это значит говорить то, чего нет и чего мы никогда не проповедовали». Здесь же прозвучали и слова о том, что «американская демократия и советская система могут мирно сосуществовать и соревноваться. Но одна не может развиться в другую. Советская система не перерастет в американскую демократию, и наоборот. Мы можем мирно сосуществовать, если не будем придираться друг к другу по всяким мелочам». Большое внимание в данном интервью Сталин уделяет и новой Конституции СССР, всячески подчеркивая ее демократизм. Принятие Конституции не случайно пришлось на период проведения политики Народного фронта – сдвиг системы Советов в сторону формального, «всеобщего» демократизма был частью компромисса с силами буржуазной демократии.

Естественно, подобные заявления Сталина носили, по существу, характер введения в заблуждение западных буржуазных политиков, союз с которыми оказался необходим для СССР в новых условиях. Однако так как открытая критика курса партии и Коминтерна была запрещена, вводились одновременно в заблуждение и широкие массы советских людей и иностранных коммунистов. Очень многими подобный компромисс, освященный «мудростью» вождя, вовсе не считался компромиссом. Все зигзаги, в том числе дополнение коммунистической политики и идеологии компромиссными моментами, воспринималось как «творческое развитие марксизма».

Троцкий совершенно правильно указывал на фактический отход Сталина от большевистских принципов международной политики как они формулировались в первый период после революции:

«Официальная формула внешней политики СССР, широко рекламированная Коминтерном, гласит: “Ни пяди чужой земли не хотим, но не уступим ни пяди и своей земли”. Между тем, в вопросе о Монголии дело вовсе не идет о защите “своей земли”: Монголия – независимое государство. Оборона революции, как видно даже из этого маленького примера, не сводится к обороне границ. Действительный метод обороны состоит в том, чтоб ослаблять позиции империализма и усиливать позиции пролетариата и колониальных народов во всем мире. Невыгодное соотношение сил может заставить, в интересах спасения основной базы революции, уступить врагу много “пядей” земли, как это было в эпоху Брест-Литовска, отчасти и в случае с Восточно-китайской дорогой. И наоборот, более выгодное соотношение сил налагает на рабочее государство обязанность приходить на помощь революционным движениям в других странах, не только морально, но, если нужно, и при помощи вооруженной силы: освободительные войны представляют собою составную часть освободительных революций.

Опыт с Монголией вдребезги разрушает таким образом идеологию консервативного пацифизма, опирающегося на исторические границы, как на скрижали завета. Границы СССР – только временные траншеи классовой борьбы»[422].

Компромиссная политика, осуществлявшаяся сталинским руководством с середины 1930-х как внутри страны, так и на международной арене, приводила к тому, что массами забывалась сущность любого рабочего государства как базы мировой революции (само это выражение исчезает в эти годы из советской пропаганды). Привлекая на свою сторону мелкобуржуазные по своей психологии слои советского общества, а также буржуазных антифашистов, верхушка ВКП(б) невольно способствовала нарастанию мелкобуржуазного влияния как в СССР, так и среди коммунистов капиталистических стран. В этих условиях «враг народа» Троцкий пытался напомнить рабочему классу о том, как на самом деле коммунисты относятся к международной борьбе за торжество коммунизма во всем мире:

«От теории социализма в отдельной стране Сталин полностью и окончательно перешел к теории революции в отдельной стране. Захочет “страна” – сделает, не захочет – не сделает. Вот “мы”, например, захотели… Но прежде чем захотеть, “мы” импортировали идеи марксизма из других стран и воспользовались чужим революционным опытом. “Мы” в течение десятилетий имели в других странах свою эмиграцию, которая руководила революционной борьбой в России. Для того, чтоб придать обмену опытом между странами и их взаимной революционной поддержке планомерный и активный характер, “мы” организовали в 1919 году Коммунистический Интернационал. “Мы” не раз провозглашали обязанность пролетариата победившей страны приходить на помощь восстающим народам, – советами, материальными средствами, если возможно и вооруженной силой. Все эти идеи (кстати сказать, они носят имена Маркса, Энгельса, Ленина, Люксембург, Либкнехта) изложены в важнейших программных документах большевистской партии и Коминтерна. Сталин провозглашает: все это недоразумение! Трагическое? Нет, комическое. Не даром же Сталин объявил недавно, что жить в Советском Союзе стало “весело”: теперь даже Коммунистический Интернационал из серьезного персонажа превратился в комический. Да и может ли быть иначе, если международный характер революции есть просто-напросто “чепуха”?»[423].

Это вовсе не означало призывов к «экспорту революции»: Троцкий, и будучи у власти, и позже, был неизменным противником попыток социалистических революций в какой-либо стране силами Красной Армии при отсутствии массовой поддержки коммунистов со стороны трудящихся данной страны[424]. Неудачную попытку типичного «экспорта революции» совершило как раз сталинское руководство в ходе Советско-финской войны 1939–1940 годов. Но Троцкий считал недопустимым какое-либо вхождение в блоки с буржуазными силами, ведущее к нивелировке, «размениванию» коммунистической программы, насаждению иллюзий о «хорошей», «мирной» буржуазии, о том, что международные объединения империалистов вроде Лиги Наций могут быть инструментами мира, как назвал Лигу Сталин в вышеупомянутом интервью.

Поэтому Троцкий последовательно критиковал как политику Народного фронта, так и последовавшую позже попытку СССР договориться с фашистским блоком, представив его в пропаганде как аналог или даже «меньшее зло» по сравнению с демократиями. В этом не было никой непоследовательности – Троцкий последовательно отстаивал принципы большевистской политики ленинского периода. В «Преданной революции» он приводил такой пример:

«Когда Чичерин во время подготовки к генуэзской конференции предложил, в угоду “общественному мнению” Америки, внести в советскую конституцию “демократические” изменения, Ленин в официальном письме от 23 января 1922 г. настойчиво рекомендовал немедленно отправить Чичерина в санаторию. Если б кто-нибудь осмелился в те дни предложить купить благорасположение “демократического” империализма присоединением, скажем, к пустому и фальшивому пакту Келлога или смягчением политики Коминтерна, Ленин, с своей стороны, предложил бы, несомненно, посадить новатора в сумасшедший дом, – и вряд ли встретил бы оппозицию в Политбюро»[425].

И действительно, Советская Россия тех лет поддерживала отношения с капиталистическими странами, заключала с ними договоры, но не вступала в какие-либо долгосрочные блоки. Кроме того, от отношений между правительством СССР и капиталистическими странами не зависела политика коммунистических партий. Например, широко известно сотрудничество между СССР и Веймарской Германией в 1920-е годы, при этом Германия рассматривалась как страна, «беременная социалистической революцией», и поддержке революционной борьбы немецких коммунистов Коминтерном уделялось большое внимание. В те годы это тоже рождало противоречия и конфликты: скажем, сторонником компромиссов часто выступал Чичерин, пример чему приводит выше и Троцкий. Тем не менее основная линия была принципиально иной, нежели политика, проводившаяся ВКП(б) с середины 1930-х годов. Программа РКП(б), принятая в 1919 году, заявляла по поводу буржуазного пацифизма, союз с которым заключили сталинцы, следующее:

«Растущий натиск со стороны пролетариата и особенно его победы в отдельных странах усиливают сопротивление эксплуататоров и вызывают с их стороны создание новых форм международного объединения капиталистов (Лига Наций и т. п.), которые, организуя в мировом масштабе систематическую эксплуатацию всех народов земли, ближайшие свои усилия направляют на непосредственное подавление революционных движений пролетариата всех стран.

Все это с неизбежностью приводит к сочетанию гражданской войны внутри отдельных государств с революционными войнами, как обороняющихся пролетарских стран, так и угнетаемых народов против ига империалистских держав.

При этих условиях лозунги пацифизма, международного разоружения при капитализме, третейских судов и т. п. являются не только реакционной утопией, но и прямым обманом трудящихся, направленным к разоружению пролетариата и отвлечению его от задачи разоружения эксплуататоров»[426].

Таким образом, альтернатива, предлагавшаяся Троцким в качестве противовеса соглашению с некоторыми империалистическими странами и мелкобуржуазной массой, была коммунистической и основывалась на опыте РКП(б). Другое дело, насколько она была реальна в 1930-х годах при сохранявшейся изоляции СССР. Сталинские компромиссы были следствием новой ситуации, и результаты Великой Отечественной войны в целом их оправдали. Но, отдавая должное советскому правительству в этом отношении, надо помнить и об ультралевых его ошибках, которые помогли империалистам, и об издержках компромиссов, проявившихся в дальнейшем в политике КПСС и коммунистического движения.

Неоднозначные последствия имели и Народные фронты второй половины 1930-х, особенно в Испании. В ходе гражданской войны тыл Республики сотрясали столкновения между буржуазными демократами и находившимися в союзе с ними просоветскими коммунистами, с одной стороны, и Марксистской партией рабочего единства (ПОУМ), куда входили все коммунисты, не поддерживавшие политику ВКП(б), включая сторонников Троцкого[427], а также анархистами – с другой. Конфликт среди левых развивался в первую очередь по вопросу, стоит ли воздерживаться от социалистических преобразований, пока идет война, ради союза с демократической буржуазией (это вытекало из политики Народного фронта) или же социалистическая революция должна начаться немедленно. Эти разногласия, сопровождавшиеся вооруженными столкновениями и репрессиями, немало способствовали победе фашизма. Настоящие успехи сталинских компромиссов проявились лишь позже, в ходе борьбы антифашистских коалиций в ходе Второй мировой войны.

Еще один неоднозначный зигзаг сталинской политики имел место перед самой войной. Распад Народных фронтов, крах переговоров между СССР и англо-французскими империалистами по вопросу коалиции против Германии и ее союзников привели к тому, что Советское правительство заключило пакт с фашистами. Мы не собираемся осуждать сам пакт – это был вынужденный шаг, нисколько не позорящий СССР, особенно учитывая «Мюнхенский сговор». Удар по коммунизму нанес не сам пакт, а то, что после него в советской пропаганде происходила безудержная ревизия прежнего совершенно правильного отношения к нацистской Германии. Начавшаяся 1 сентября 1939 г. война подавалась как империалистическая с обеих сторон, при этом главная ответственность возлагалась на «англо-французских поджигателей войны», Германия же по меньшей мере до лета 1940 г. изображалась в качестве защищающейся стороны[428]. Из советских книг даже срочно вымарывалось словосочетание «немецкий фашизм», заменяясь на «немецкий империализм»[429].

Совершенно невероятные на первый взгляд суждения произносились и советскими лидерами: например, В.М. Молотов в выступлении перед депутатами Верховного Совета СССР заявил:

«Теперь, если говорить о великих державах Европы, Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру, а Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира. Роли, как видите, меняются… В последнее время правящие круги Англии и Франции пытаются изобразить себя в качестве борцов за демократические права народов против гитлеризма… Но такого рода война не имеет для себя никакого оправдания. Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это – дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за “уничтожение гитлеризма”, прикрываемая фальшивым флагом борьбы за “демократию”»[430].

Чем были вызваны подобные дискредитирующие коммунистов заявления? Советские вожди пытались максимально отдалить войну, поэтому целью было убедить Гитлера и его свору в отсутствии у СССР намерений воевать с Германией. Настолько это желание было сильным, что перестраховывались, доходя до полного абсурда. Не на пустом месте – для подготовки к войне было сделано многое, но далеко не все, да и массовые репрессии против руководящих армейских кадров не могли не сыграть отрицательную роль (хотя и не стоит ее преувеличивать).

Возможными подобные перегибы в пропаганде, которые вынуждены были копировать и коммунистические партии капиталистических стран, включая подвергавшиеся террору со стороны фашистских режимов, стали еще и в силу отсутствия возможности критики. Каждый зигзаг руководства ВКП(б) и Коминтерна приводил к чисткам всех несогласных, никакие возражения не принимались. Неудивительно, что в верхушке коммунистического движения остались в основном люди, умевшие только «колебаться вместе с линией». Позднее эти же кадры (типа Тольятти, Тореза, Куусинена) станут опорой и хрущевской политики. Думается, после «преступности войны против гитлеризма» ревизионистские установки на «завоевание парламентского большинства» и «мирное сосуществование» (а также осуждение «культа личности Сталина» и взваливание лично на него ответственности за все ошибки) вряд ли показались им чем-то «особенным».

Естественно, никакого реального «союза сталинизма с фашизмом» не было, все зигзаги и уступки были направлены на подготовку неизбежной войны против фашизма, усиливавшегося за счет своих побед. Так, 26 июня 1940 года руководство Коминтерна указывало коммунистам оккупированной Дании (коммунисты Дании и Норвегии в это время сохраняли легальность в условиях нацистской оккупации):

«В проведении утвержденной в апреле политической линии ЦК обнаруживаются некоторые недостатки, на устранение которых ЦК должен обратить свое внимание <…> Воспитывая рабочий класс Дании в духе интернационализма, партия должна вместе с тем учитывать, что национальный момент в условиях оккупации играет у трудящихся большую роль. Не ставя в настоящий момент борьбу против оккупации на первый план, партия должна политически подготавливать массы к борьбе за национальное освобождение… В борьбе против реакции и правительства в стране партии следует остерегаться того, чтобы, приводя демагогические заявления оккупационных властей, не создать у масс впечатления, будто она стоит на стороне оккупационных властей. Партия представляет классовую политику пролетариата, которая не допускает политических уступок той или другой империалистической державе, что в тяжелых условиях оккупации не исключает ловкого маневрирования по отношению к оккупационным властям…»[431].

Воспользовавшись передышкой в борьбе с Германией, СССР, опираясь на коммунистов Прибалтики, «экспортировал» диктатуру пролетариата в эти страны, а также отодвинул советско-финляндскую границу от Ленинграда. А после нападения Германии на СССР политика Коминтерна ожидаемо совершила новый резкий поворот. Компартиям полетели указания такого рода:

«Шифрованная радиограмма в Лондон для компартии Великобритании. Москва, 27 июня 1941

Лондон.

Ваша декларация содержит две ошибки, которые надлежит исправить. – Во-первых, не надо изображать вероломное нападение германского фашизма на СССР как войну между двумя системами – капитализмом и социализмом. Так характеризовать германо-советскую войну, это значит помогать Гитлеру в деле сплочения вокруг себя антисоветских элементов в капиталистических странах. Советский народ ведет отечественную войну в защиту своей страны против фашистского варварства, не навязывая никому своей социалистической системы. В победе советского народа заинтересованы все народы, в том числе и английский народ, борющийся за справедливый мир, свободу и независимость. Во-вторых, надо учитывать, что продолжение Англией войны против Германии является поддержкой справедливой войны советского народа. Поэтому неправильны ваши нападки на Черчилля после его последнего выступления. Острие ваших выступлений должно быть направлено против капитулянтских антисоветских элементов.

Требовать в нынешней обстановке замены правительства Черчилля народным правительством значит лить воду на мельницу прогитлеровских антисоветских элементов Англии.

Подтвердите, пожалуйста, получение»[432].

«Из шифрованной радиограммы в Лондон для коммунистических партий. Москва, 27 июня 1941

В Лондон.

Агрессия германского фашизма против Советского Союза в корне изменила международное положение и характер самой войны. Решающим моментом на сегодня является агрессия германского фашизма против Советского Союза как предпосылка для насильственного завоевания всего мира. Навязанная Советскому Союзу германским фашизмом война не является со стороны советского народа ни классовой войной, ни войной за социалистическую революцию. Это отечественная и справедливая оборонительная война, которая ведется в интересах всех народов, порабощенных или угрожаемых германским фашизмом. Это коренное изменение положения и характера войны требует также изменения тактики компартий. Главная задача теперь – сделать все, чтобы добиться победы советского народа и разгрома фашистских варваров. Все должно быть подчинено этой главной задаче…»[433]

Ирония истории в том, что коммунистам предписывалось пропагандировать те установки, которые, например, в современной России являются орудием буржуазных патриотов, всегда подчеркивающих, что Великая Отечественная война и победа в ней к коммунизму никакого отношения не имеет и называть ее классовой – это «кощунство». Понятно, что тогда это вызывалось необходимостью обеспечить СССР помощь со стороны империалистов США и Англии. Советское руководство ценой уступок и идеологической дезориентации добилось того, что прогноз Троцкого о неизбежном объединении всех империалистов против СССР не оправдался. В краткосрочной перспективе сталинская команда привела СССР к блестящей победе, в долгосрочной – невольно помогла врагам коммунизма.

Говоря о предвоенном курсе ВКП(б), невозможно не вспомнить и о сталинской идее возможности построения полного коммунизма в СССР в условиях капиталистического окружения при сохранении государства. Впервые это было озвучено в докладе Сталина на XVIII съезде ВКП(б), состоявшемся в марте 1939 года. Сталин решил ответить на вопрос, которым, естественно, задавались в то время многие советские люди: почему, если в СССР победил социализм, в нем не происходит отмирания государства, наоборот, советская система становится все более милитаризованной, далекой от любых элементов самоуправления?

Сталин отвечал так:

«В этих вопросах сквозит не только недооценка факта капиталистического окружения. В них сквозит также недооценка роли и значения буржуазных государств и их органов, засылающих в нашу страну шпионов, убийц и вредителей и старающихся улучить минуту для военного нападения на нее, равно как сквозит недооценка роли и значения нашего социалистического государства и его военных, карательных и разведывательных органов, необходимых для защиты страны социализма от нападения извне»[434].

То есть опять же угрозы для победившего социализма сводились к капиталистическому окружению и «шпионам» без учета возможности внутреннего перерождения. Прекрасно понимая противоречие между наличием социалистической системы, якобы лишенной внутренних изъянов, способных уничтожить ее, успешно развивающейся в сторону полного коммунизма, и сохранением государства, Сталин решил внести новое слово в марксизм. Новация сопровождалась указанием на то, что советские коммунисты забыли «важнейшее указание Ленина о теоретических обязанностях русских марксистов, призванных разработать дальше теорию марксизма…»[435].

Обоснование новой разработки вопроса о государстве страдало значительными недостатками:

«Отпала – отмерла функция военного подавления внутри страны, ибо эксплуатация уничтожена, эксплуататоров нет больше и подавлять некого. Вместо функции подавления появилась у государства функция охраны социалистической собственности от воров и расхитителей народного добра. Сохранилась полностью функция военной защиты страны от нападения извне, стало быть, сохранились также Красная Армия, Военно-Морской Флот, равно как карательные органы и разведка, необходимые для вылавливания и наказания шпионов, убийц, вредителей, засылаемых в нашу страну иностранной разведкой. Сохранилась и получила полное развитие функция хозяйственно-организаторской и культурно-воспитательной работы государственных органов. Теперь основная задача нашего государства внутри страны состоит в мирной хозяйственно-организаторской и культурно-воспитательной работе. Что касается нашей армии, карательных органов и разведки, то они своим острием обращены уже не во внутрь страны, а во вне ее, против внешних врагов…»[436]

Во-первых, наличие настолько большого количества воров и расхитителей, что борьба с ними требует наличия государства, свидетельствовало о серьезных социальных проблемах социализма, о том, что «в обществе еще царят жестокая нужда и резкое неравенство, провоцирующие на воровство», как верно заметил Троцкий[437].

Во-вторых, говорить о карательных органах, обращенных в первую очередь против внешних врагов, учитывая только заканчивавшийся к моменту съезда «Большой террор», в реальности не приходилось.

В-третьих, как раз в хозяйственно-организаторской и культурно-воспитательной области государство диктатуры пролетариата в нормальных условиях, по мере роста образовательного и культурного уровня масс, должно было постепенно уступать место общественному самоуправлению.

Естественно, Сталин был прав в том плане, что реальных возможностей в описываемый период для этого не было – ситуация диктовала жесткую централизацию и «армейские» способы руководства всеми сферами жизни. Однако степень успешности социалистического строительства, преодоления пережитков капитализма, решения острых проблем, угрожающих новому обществу, им явно переоценивалась. Отсюда последовало и совершенно немарксистское «развитие марксизма»:

«Мы идем дальше, вперед, к коммунизму. Сохранится ли у нас государство также и в период коммунизма?

Да, сохранится, если не будет ликвидировано капиталистическое окружение, если не будет уничтожена опасность военного нападения извне, причем понятно, что формы нашего государства вновь будут изменены сообразно с изменением внутренней и внешней обстановки.

Нет, не сохранится и отомрет, если капиталистическое окружение будет ликвидировано, если оно будет заменено окружением социалистическим…»[438]

Невозможно установить, говорил ли это Сталин искренне (что сложно представить, учитывая его марксистскую образованность) или данный пассаж был такой же пропагандой, как реверансы в сторону гитлеровцев. В любом случае «коммунизм в одной стране», с одной стороны, «успокаивал» империалистов относительно отсутствия у СССР намерений способствовать мировой революции, с другой – давал массам хоть какой-то ответ на вопрос, каким образом совместить сохранение капиталистического окружения и необходимость социалистического государства с задачей построения полного коммунизма (хотя при наличии в СССР основ социализма даже голод еще не ушел в Советской стране в прошлое).

В дальнейшем же именно из данного сталинского «развития марксизма» логично родилось, в частности, хрущевское стремление построить полный коммунизм за 20 лет, при том что большая часть мира все еще оставалась капиталистической. Хрущевцы, понятное дело, не ссылались на Сталина, но сама не имеющая отношения к марксизму мысль о том, что полный коммунизм возможен в капиталистическом окружении и не исключает сохранения государства, идет именно с XVIII съезда. Хотя на самом деле в реальности бесклассовое общество полного коммунизма исключает разделение труда, исключает государство как особое орудие правящего класса (так как классы исчезают). Поэтому и возможен полный коммунизм только в масштабах всего земного шара или, по крайней мере, если капитализм оттеснен на его задворки. Все реальные угрозы коммунистическому строю со стороны буржуазии должны быть устранены, чтобы стал возможен полный коммунизм. В капиталистическом окружении можно и нужно создавать условия для перехода к высшей фазе в отдельных сферах, но в полной мере достичь ее невозможно. Дальнейший опыт СССР показал тщетность попыток «догнать и перегнать» капиталистический мир по всем параметрам в условиях, когда буржуазный строй еще господствует на большей части планеты, включая наиболее экономически развитые страны.

В свое время Сталин в дискуссии с левой оппозицией издевался над ее утверждением о том, что «к социализму в одной стране можно идти, но невозможно его достичь». Возможно, в 1939 году он вспомнил об этом и решил применить ту же «антитроцкистскую логику» к полному коммунизму. Хотя с полным коммунизмом, в отличие от первой фазы, ситуация обстоит именно таким образом – победившей мировой революции для его построения избежать невозможно.

Сталинский тезис о «сохранении государства при полном коммунизме» способствовал «патриотическим» извращениям идеологии СССР, подмене борьбы за мировую революцию пацифистским «миром во всем мире» и в целом хрущевско-брежневским пропагандистским глупостям, сделавшим коммунизм объектом насмешек трудящихся во всем мире, последствия чего мы расхлебываем до сих пор. Отход от марксизма до добра, как известно, не доводит. Тем более если он совершается руководителем социалистического строительства в огромной стране.

Еще один имевший неблагоприятные последствия шаг сталинского руководства – максимальное снижение планки для вступления в коммунистическую партию, отбор по успешной работе, трудовым достижениям, а не марксистскому теоретическому уровню. Массовый прием без должной индивидуальной проверки практиковался с середины 1920-х годов, первым был «Ленинский призыв». Такие же кампании проводились и в период «Великого перелома». Еще в 1930 году одна из статей «Бюллетеня оппозиции» замечала по этому поводу, что «почти единственным, во всяком случае, решающим критерием при приеме в партию является вопрос о производственной работе и “образцовой дисциплине” принимаемого…». Это приводило к серьезным последствиям: «Широко открывая партийные двери, аппарат стирает границы между партией и классом. Партия перестает быть авангардом, партия перестает быть партией» по выражению автора «Бюллетеня»[439].

Окончательно подобный подход к пополнению партийных рядов восторжествовал в конце 1930-х годов. На том самом Пленуме ЦК ВКП(б) в марте 1937 года, на котором было дано обоснование началу «Большого террора», Сталин призвал изменить отношение к вопросам приема в ВКП(б) и исключению из нее:

«Исключают большей частью за так называемую пассивность. Что такое пассивность? Считают, оказывается, что ежели член партии не усвоил программу партии, то он пассивен и подлежит исключению. Но это же неправильно, товарищи. Нельзя же так буквоедски толковать устав нашей партии. Чтобы усвоить программу партии, надо быть настоящим марксистом, проверенным и теоретически подготовленным марксистом. Я не знаю, много ли найдется у нас членов партии, которые уже усвоили нашу программу, стали настоящими марксистами, теоретически подготовленными и проверенными. Если идти дальше по этому пути, то нам пришлось бы оставить в партии только интеллигентов и вообще людей ученых. Кому нужна такая партия? У нас имеется проверенная и выдержавшая все испытания ленинская формула о членстве в партии. По этой формуле членом партии считается тот, кто признает программу партии, платит членские взносы и работает в одной из ее организаций. Обратите внимание: в ленинской формуле говорится не об усвоении программы, а о признании программы. Это две совершенно различные вещи. Нечего и доказывать, что прав здесь Ленин, а не наши партийные товарищи, всуе болтающие об усвоении программы. Оно и понятно. Если бы партия исходила из того, что членами партии могут быть только такие товарищи, которые уже усвоили программу и стали теоретически подготовленными марксистами, то она не создавала бы в партии тысячи партийных кружков, сотни партийных школ, где членов партии обучают марксизму и помогают им усвоить нашу программу. Совершенно ясно, что если партия организует такие школы и кружки среди членов партии, то это потому, что она знает, что члены партии не успели еще усвоить партийную программу, не успели еще стать теоретически подготовленными марксистами.

Стало быть, чтобы выправить нашу политику по вопросу о членстве в партии и об исключении из партии, необходимо покончить с нынешним головотяпским толкованием вопроса о пассивности»[440].

Все это утверждение было основано на совершенно неправомерном соотнесении ВКП(б) образца 1937 года с дореволюционной большевистской партией. В условиях борьбы при царизме признание программы РСДРП значило уже многое: что человек познакомился хотя бы с основными положениями марксизма, тем более что в работе «Шаг вперед, два шага назад» Ленин прямо разъяснял, что под признанием большевики имеют в виду понимание программы[441]. В 1937 же году по понятным причинам открыто не признавать программу партии можно было только в местах лишения свободы, все остальные советские граждане признавали ее по факту гражданства и проживания в СССР.

Фактически Сталин таким маневром нашел оправдание для полной ликвидации критерия теоретической подготовки, превращения приема в партию в форму поощрения, своего рода нематериального стимулирования. Его вышеприводимые слова вошли в резолюцию, принятую спустя два года XVIII съездом ВКП(б), став, таким образом, официальной установкой партии[442]. Это увеличивало лояльность к советской власти со стороны мелкобуржуазных элементов, получивших больше возможностей войти в правящую партию с видами на карьеру, а также позволило быстро наверстать потери, нанесенные террором и рапортовать о «неуклонном росте числа членов партии» как доказательстве успехов строительства социализма (и даже уже полного коммунизма). В дальнейшем превращение коммунистической партии в союз передовиков производства, крепких руководителей и просто хороших людей сыграл роковую роль в ее истории – хорошие хозяйственники и рекордсмены похоронили марксизм, не имея о нем практически никакого представления, кроме заученных лозунгов.

Последние годы Троцкого

Троцкий и его соратники во второй половине 1930-х годов вынуждены были опровергать чудовищные обвинения, выдвинутые против них руководством СССР и поддержанные многочисленными просоветскими организациями, от коммунистических партий до различных немарксистских «друзей СССР». В то же время велась работа по организации троцкистских партий во многих странах мира и объединению их в IV Интернационал, официально созданный в 1938 году. И в этом деле Троцкий в целом потерпел полный крах.

Далеко не везде его сторонниками были исключительно члены микроскопических групп. Порой возникали и относительно крупные организации, что вызывало тревогу у руководителей Коминтерна:

«Так, в информационном материале, подготовленном аппаратом ИККИ и датированном 1-м ноября 1935 года анализируется влияние троцкизма на политику Народного Фронта, проводимую компартиями западноевропейских стран. Там, в частности, указано: “Базой троцкизма в Голландии является профсоюзная организация НАС (12 тыс. членов) и Революционная Социалистическая рабочая партия (РСРП). Соотношение сил между нами и троцкизмом таково: у КП Голландии 6 тыс. членов, у троцкистов 2,5–3 тыс. членов. На последних парламентских выборах мы получили 134 тыс., а РСРП – 51 тыс. голосов. Хотя эта партия является главной опорой Троцкого в деле создания нового интернационала, в ней есть течения, возражавшие против троцкистской линии…»[443]

Огромный авторитет СССР, достигнутый благодаря успехам строительства социализма, обеспечивал коммунистическим партиям лидирующее положение в революционном движении, вел к тому, что большинство коммунистов, которые, в отличие от граждан СССР, имели возможность читать труды Троцкого, совершенно искренне разделяли все выдвигаемые против него обвинения. Но бывали и исключения, когда разнузданные выдумки советской пропаганды, наоборот, толкали людей к поддержке Троцкого. Показательный пример:

«Ф. Целлер – руководитель социалистической молодежи в центральном Сенском департаменте Франции, стал в 1935 году все больше воспринимать политические взгляды Троцкого. Результатом этой эволюции явилась его поездка в Норвегию для личной встречи с Троцким и проведения дискуссий по политическим вопросам. Как позже сообщила газета Норвежской рабочей партии “Арбейдербладет”, для переговоров с Целлером, в попытке повлиять на его взгляды, из Москвы во Францию приезжали представители Комсомола Косарев и Чемоданов, а руководители французской компартии сообщали Целлеру, что Троцкий будто бы живет в Осло как капиталист, имея дворец с большим штатом прислуги. В конечном итоге встречи и беседы с Троцким способствовали переходу Целлера на позиции троцкизма»[444].

Тем не менее все успехи Троцкого в плане организационного строительства были лишь локальными и временными – организации троцкистов постоянно раскалывались, погрязали во внутренних конфликтах, отнимавших значительную часть времени и сил у активистов[445]. Многих сторонников Троцкого постоянно тянуло вправо, к социал-демократии или ультралевым теориям о государственном капитализме СССР, бюрократии как правящем классе и т. д. В частности, за несколько месяцев до смерти Троцкого раскол произошел в одной из относительно крупных троцкистских партий – СРП США, значительная часть членов которой во главе с М. Шахтманом отказалась признавать СССР деформированным рабочим государством после событий Советско-финской войны.

Троцкий последовательно продолжал считать мелкобуржуазными все идеи о «нерабочем» характере Советского государства. «Немудрено, если теоретики оппозиции, отказывающиеся мыслить диалектически, плачевно капитулируют перед противоречивым характером СССР. Между тем, противоречия между социальными основами, заложенными революцией, и характером касты, выдвинутой вырождением революции, есть не только неоспоримый исторический факт, но и движущее начало. На это противоречие мы опираемся в своей борьбе за низвержение бюрократии. Тем временем некоторые ультра-левые уже договариваются до абсурдов вроде того, что для низвержения бонапартистской олигархии следует пожертвовать социальными основами СССР», – писал он в декабре 1939 года по поводу позиции группы Шахтмана[446]. Троцкий выступал за политическую (но не социальную) революцию в СССР, которая должна была, по его мысли, защитить социальные основы государства, отстранив от власти угрожающую им партийную верхушку. Троцкий проводил параллели с буржуазными революциями во Франции 1830 и 1848 годов, которые происходили уже в условиях победы капитализма в экономике страны, низвергая лишь политическую власть, опирающуюся на остатки феодальной аристократии и верхушку буржуазной олигархии[447].

Отдельно оговоримся насчет термина «пролетарский бонапартизм», как Троцкий часто именовал правящий режим в СССР в 1930-е годы. Это неудачное выражение, если иметь в виду «бонапартизм» как конкретный исторический термин. Однако свою терминологию в ответ на звучавшую критику Троцкий объяснял следующим образом:

«Дело осложняется, когда мы применяем термин “бонапартизм” к режиму Сталина и говорим о “советском бонапартизме”. – “Нет, – восклицают наши критики, – у вас оказывается слишком много “бонапартизмов”: термин получает недопустимо растяжимый характер…” и пр. Такого рода абстрактные, формальные, словесные возражения делаются обыкновенно тогда, когда нечего сказать по существу.

Несомненно, ни Маркс, ни Энгельс, ни Ленин не применяли термина бонапартизм к рабочему государству; не мудрено: у них не было для этого случая (что Ленин вообще не боялся переносить, с необходимыми ограничениями, термины буржуазного режима на рабочее государство, свидетельствует, например, его термин “советский госкапитализм”). Но что делать в тех случаях, когда хорошие старые книги не дают необходимых указаний? Надо попытаться жить своим умом.

Что означает “личный режим” Сталина и откуда он взялся? Он есть, в последнем счете, продукт острой классовой борьбы между пролетариатом и буржуазией. При помощи бюрократически-полицейского аппарата власть “спасителя” народа и третейского судьи бюрократии, как правящего слоя, поднялась над советской демократией, превратив ее в собственную тень. Объективная функция “спасителя” – охранять новые формы собственности, узурпируя политическую функцию господствующего класса»[448].

Троцкий просто не знал, как описать систему власти в СССР, которую он продолжал поддерживать в ее основах, но резко выступая против конкретной политики возглавлявших ее людей. «Советским» или «пролетарским» бонапартизмом он назвал вполне реальное противоречивое положение СССР: рабочее государство, строящее социализм, во главе которого стоит неподконтрольная широким массам группа, защищающая основные завоевания революции от ее врагов, однако и сама порой ведущая неверную политику, помогающую контрреволюции. Кроме того, сохраняющееся в СССР разделение труда, классовые различия между рабочими и колхозным крестьянством, материальное неравенство, товарное обращение неизбежно создавали угрозу внутреннего перерождения советского строя. Все это, впрочем, не отменяет главного недостатка этого термина: «бонапартизм» – это про межклассовое равновесие, а форсированная коллективизация даже с равновесием между рабочим классом и крестьянством не вяжется.

С высоты прошедших 80 лет, после трагедии гибели СССР, очень хорошо видно: ошибаясь во многих частностях, Троцкий правильно обращал внимание на угрозу. Поэтому, считая некорректным термин «бонапартизм» применительно к СССР, необходимо понимать, что описанная этим термином ситуация была порождением уникального опыта построения первого в мире социалистического государства. «Вопрос о характере СССР еще не решен историей» – такое название имеет один из подразделов «Преданной революции».

В то же время во второй половине 1930-х годов, когда оснований у троцкистов для ожидания возникновения массовой поддержки их Интернационала, прежде всего в СССР, становилось все меньше (отсутствие выступлений советских рабочих в ответ на «Большой террор» говорило о многом), проявились и основные слабости Троцкого как марксиста.

Прежде всего, во многих его трудах имелись противоречия. Отстаивая убеждение, что СССР остается рабочим государством, в то же время яростно ненавидя руководство страны, он допускал многочисленные перехлесты в выступлениях против Сталина, невольно способствуя тем же самым ультралевым. Яркий пример – написанная в 1935 году Львом Седовым (который был абсолютным единомышленником своего отца) работа «Стахановское движение»[449]. В ней Седов (выступающий под псевдонимом «Н. Маркин»), с одной стороны, правильно указывает на то, что стахановское движение является частью «отката назад», совершенного сталинским руководством от завышенных представлений об устранении пережитков капитализма в СССР в ближайшие годы:

«Если мы указали на слабый охват новой часто могучей техники как на основную причину самой возможности значительного подъема производительности труда, если мы указали, с другой стороны, на необходимость сугубо-критического подхода к рекордным результатам, то остается еще важнейший вопрос: почему в конце 1935 года “вдруг” возникло стахановское движение? Что послужило ему толчком? Почему оно не возникло, скажем, год или два тому назад, когда передовая техника была уже налицо? В своей исключительно плоской речи к стахановцам, Сталин дал этому явлению следующее объяснение. “Жить стало лучше, жить стало веселей. А когда весело живется, работа спорится” (“Правда”, 22 ноября 1935 г.). Дело оказывается очень просто: советский рабочий подымает производительность труда от “веселости”, которой осчастливил его, конечно, тот же Сталин. Молотов, который почти каждого оратора допытывал о том, почему он работает стахановскими методами, почему именно теперь, а не раньше, – дал более реалистическую оценку: “Во многих местах непосредственным толчком к высокой производительности труда стахановцев является простой интерес к увеличению своего заработка” (“Правда”, 19 ноября 1935 г.). Америку, которую не суждено было открыть Сталину, стыдливо открыл Молотов.

По всем газетным сообщениям, во всех речах стахановцев красной нитью проходит: личная материальная заинтересованность. Это есть основной стимул стахановского движения, и именно это, и только это обеспечивает ему несомненный рост в ближайшем будущем. Эти условия личной заинтересованности были созданы лишь в самое последнее время, в связи с курсом на стабилизацию рубля, ликвидацией карточной системы и вообще нормировочного снабжения. Еще несколько месяцев тому назад денежный заработок не играл сравнительно большой роли в бюджете рабочего, который в значительной степени был построен на закрытых распределителях, на заводской столовой и пр. Больший или меньший заработок в рублях не имел большого значения в этих условиях. В новых же условиях, когда рубль становится снова “всеобщим эквивалентом” товаров, конечно, крайне несовершенным и еще непрочным, но все же “эквивалентом”, у советских рабочих в борьбе за высшую зарплату создался стимул к поднятию производительности труда, ибо сдельная, поштучная плата, повсеместно введенная в СССР, автоматически выражает в рублях рост производительности труда каждого отдельного рабочего».

В то же время Седов видит в стахановском движении лишь создание бюрократией лояльной ей рабочей аристократии, исходя из неадекватного представления о массовой ненависти рабочего класса к партийной верхушке. Фактически игнорируется задача подъема производительности труда, которую прежде всего преследовало советское руководство, организовывая и поощряя стахановское движение, стремясь заложить мощный фундамент под рабочее государство в целом, а не только свое личное положение. Более того, многие выводы Седова прямо смыкаются с ультралевой пропагандой:

«Рабочий класс в Советском Союзе не имеет своих профессиональных союзов, не имеет партии. Та совершенно выродившаяся бюрократическая организация, которая именуется профсоюзами, самими бюрократами (из других ведомств) признается совершенно обанкротившимся привеском к хозяйственным организациям. Это признание теперь делается открыто в советской печати.

Вопросы защиты профессиональных интересов рабочего класса приобретают в СССР в самом близком будущем огромное значение».

То есть Седов утверждает, что профсоюзы в СССР таковыми не являются и рабочих не защищают и в этом плане положение рабочего в СССР хуже, чем при «демократическом» капитализме. Тут основа для совершившегося впоследствии, после смерти Троцкого, перехода многих троцкистов на сторону капитализма в холодной войне, прикрываемого утверждениями о том, что рабочие в СССР и других социалистических странах якобы лишены даже тех прав, которыми пользуются рабочие при капитализме. Это ренегатство как раз и основывалось на том, что такие троцкисты не желали учитывать ни отсутствия безработицы в СССР, ни доступного образования и здравоохранения, ни гораздо большей, чем при капитализме, возможности влиять на местное начальство. Как видим, основы подобного левого антикоммунизма имелись и в пропаганде, осуществлявшейся троцкистами при жизни их вождя.

Сам Троцкий в СССР конца 1930-х годов был склонен видеть только негатив, все более отрывая «непопулярные» меры сталинского руководства от реальной ситуации, связанной с надвигавшейся войной, которая имела шансы уничтожить не только СССР, но и любые прогрессивные тенденции в развитии человечества. Со всей полемической страстностью Троцкий перечислял изъяны советской политики:

«Рабочие прикреплены к заводам. Крестьяне прикреплены к колхозам. Введены паспорта. Свобода передвижения отменена. Опоздания на работу приравнены к уголовным преступлениям. Не только критика Сталина, но простое уклонение от натуральной повинности: становиться перед “вождем” на четвереньки, карается, как измена. Границы государства окружены непрерывной цепью пограничных войск и полицейских собак, как нигде и никогда в мире. Практически никого не выпускают и никого не впускают. Иностранцы, попавшие раньше в страну, систематически истребляются. Сущность советской конституции, “самой демократической в мире”, состоит в том, что каждый гражданин обязан в определенные часы голосовать за единственного кандидата, указанного Сталиным или его агентами. Печать, радио, пропаганда, агитация, народное просвещение находятся целиком в руках правящей клики»[450].

Естественно, можно понять Троцкого, на глазах которого сталинцы истребляли его друзей по обвинению в выдуманных злодеяниях, в чем он видел прелюдию реставрации капитализма, полного краха СССР. Однако реальность была совсем другой – именно СССР во главе со Сталиным, со всеми его недостатками, преградил дорогу фашизму и распространил социализм на треть мира. Нападки Троцкого на «бонапартизм» Сталина, на его политику вооружали аргументами в том числе и антикоммунистов. Вынужденный характер многих спорных мер Сталина вроде ограничений на смену места работы Троцким во внимание не принимался. Хотя, например, данное решение, скорее всего, основывалось на опыте Гражданской войны, когда рабочие массово уходили с заводов, уезжая в деревню. Возникни такая ситуация в начале Великой Отечественной войны, это очень сильно помогло бы гитлеровцам.

Противоречия были у Троцкого и в определении сущности бюрократии. Он не считал ее классом, называя обычно «кастой», «наростом» на рабочем государстве и т. д. В то же время некоторые его рассуждения фактически вели к мысли, что бюрократия – это эксплуататорский класс. Например, в создаваемой им в последние годы жизни книге «Сталин» Троцкий писал о политике советской бюрократии:

«Дело идет прежде всего, чтобы сбросить с себя спартанские ограничения первого периода революции и дело идет о том, чтобы оправдать подрастающие привилегии бюрократии. Не могло быть, однако, и речи о введении либерального экономического режима. Уступки в этом направлении имели временный характер и длились гораздо меньшее время, чем предполагали инициаторы и прежде всего Сталин. Либеральный режим на основе частной собственности означает сосредоточение богатств в руках буржуазии, ее верхних слоев. Привилегии бюрократии вовсе не вытекают из автоматической работы сработанных экономических отношений. Бюрократия присваивает себе ту часть национального дохода, которую может обеспечить своей силой, или своим авторитетом, или своим прямым вторжением в экономические отношения. По отношению к прибавочному продукту нации бюрократия и мелкая буржуазия являются прямыми конкурентами. Однако обладание прибавочным продуктом открывает дорогу к власти, поэтому бюрократия вдвойне должна была глядеть ревнивым оком за процессом обогащения верхних слоев деревни и городской мелкой буржуазии. Борьба между бюрократией и мелкой буржуазией за прибавочный продукт народного труда и составляла основу политической борьбы между сталинцами и так называемыми правыми»[451].

Троцкий, таким образом, пытался решить противоречие между своими воззрениями 1920-х годов, когда он считал Сталина выразителем интересов нэпманов и кулаков, и реальной политикой Сталина по уничтожению советской буржуазии. Сразу видно, что здесь советская бюрократия изображена Троцким в качестве некоего класса, борющегося с буржуазией за право эксплуатации трудящихся. И теоретическая слабость, и личные пристрастия мешали Троцкому признать, что бюрократия в СССР – это орудие рабочего класса, проводящее в главном рабочую политику, пусть и с многочисленными ошибками и провалами. Рабочая власть вполне может ошибаться, совершать категорически неверные шаги, наносящие ущерб ей же самой, коммунизму в целом. Однако от этого диктатура рабочего класса не перестает быть таковой. Троцкий же оставлял лазейку для антимарксистских идей о «бюрократии как классе», являющихся орудием левой демагогии, направленной против социалистических государств.

То же самое можно сказать и о таком пассаже из той же книги: «Сталин выступил на защиту неравенства, на защиту права верхов бюрократии – жизни крупных буржуа, а средний слой бюрократии – жизни средних буржуа и т. д.»[452]. Чудовищное преувеличение реальной ситуации налицо – в самые худшие годы СССР номенклатуре было далеко по уровню жизни до капиталистов.

Вообще, двухтомник «Сталин» является одной из самых слабых работ Троцкого. Он служит хорошей иллюстрацией того, что литератор-журналист в Троцком часто побеждал марксиста. Острые обличения, стремление к «сенсациям» подменяли в его работах марксистский анализ. В книге «Сталин» Троцкий рисует своего главного врага коварным злодеем чуть ли не с самого детства, вменяя ему в вину не только действия, но и выдуманные самим Троцким намерения. Приведем характерный отрывок:

«О первой встрече своей с Лениным Сталин сам рассказал, правда, 28 января 1924 г., через неделю после смерти Ленина, на траурном вечере красных юнкеров Кремля. Насквозь условный и ходульный рассказ его мало дает для освещения самой встречи. Но он настолько характерен для рассказчика, что должен быть приведен целиком. “Впервые я встретился с тов. Лениным в декабре 1905 г. на конференции большевиков в Таммерфорсе (в Финляндии), – так начал Сталин. – Я надеялся увидеть горного орла нашей партии, великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически, ибо тов. Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и представительного. Каково же было мое разочарование, когда я увидел самого обыкновенного, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных…” Прервем на минуту. За мнимой наивностью этих образов, которые “горного орла” рисуют в виде “великана”, скрывалась хитрость на службе личного расчета. Сталин говорил будущим офицерам Красной армии: “Пусть вас не обманывает моя серая фигура; Ленин тоже не отличался ни ростом, ни статностью, ни красотой”. Доверенные агенты среди курсантов расшифровывали затем с необходимой откровенностью эти намеки»[453].

В том же труде Троцкий говорит и о возможности отравления Ленина агентами Сталина. Троцкий, правда, не утверждал этого, не имея, естественно, никаких доказательств, однако всерьез считал это возможным. Все это вместе дает основания говорить о «Сталине» как о симптоме деградации Троцкого, зашедшего в тупик в своей политической деятельности и мстившего Сталину путем литературных изысканий. Правда, справедливости ради надо заметить, что даже книге «Сталин» было далеко до того, во что превратила Троцкого советская пропаганда тех же лет, – во всяком случае, Троцкий никогда не отрицал полностью ни положительных качеств Сталина, ни его заслуг перед революцией.

О многих аспектах ситуации в СССР и в мире капитализма у Троцкого были абсолютно неверные представления. Он склонен был видеть революционные ситуации там, где их не было: например, его заметка о массовых стачках во Франции летом 1936 года носила заголовок «Французская революция началась»[454]. А программный документ вновь созданного Интернационала и вовсе утверждал, что «экономическая предпосылка пролетарской революции давно уже достигла наивысшей точки, какая вообще может быть достигнута при капитализме. Производительные силы человечества перестали расти. Новые изобретения и усовершенствования не ведут уже к повышению материального богатства. Конъюнктурные кризисы, в условиях социального кризиса всей капиталистической системы, обрушивают на массы все более тяжкие лишения и страдания. Рост безработицы углубляет, в свою очередь, финансовый кризис государства и подкапывает расшатанные денежные системы. Демократические правительства, как и фашистские, шествуют от одного банкротства к другому»[455].

Принимать желаемое за действительное – одна из самых страшных опасностей для любого революционера, тем более марксиста. Между тем деятельность позднего Троцкого во многом и была основана на заблуждениях подобного рода.

В еще большей степени это заметно в его оценке развития ситуации в СССР.

Троцкий до последних дней был убежден в наличии большого количества сторонников IV Интернационала в СССР, в скором крахе Сталина в результате либо восстания рабочих, либо буржуазной контрреволюции. Так, в начале 1936 года, основываясь на данных о массовом исключении членов ВКП(б) из партии в ходе проводимой чистки, редакционная статья «Бюллетеня оппозиции» уверенно утверждала: «Бонапартисты жадно хватаются за террористические акты для оправдания своих кровавых расправ над оппозицией; этот метод так же стар, как стара подлость привилегированных насильников. Но главная часть революционной молодежи не уходит от своего класса на путь индивидуальных авантюр. Программа IV Интернационала хоть и не обещает мгновенных чудес, но указывает единственный правильный и безусловно верный путь выхода. Рост IV Интернационала на мировой арене укрепляет и вдохновляет наших друзей и сторонников в СССР. Можно сказать с уверенностью, что, несмотря на 13 лет травли, клеветы, погромов, не превзойденных по гнусности и жестокости, несмотря на капитуляции и измены, более опасные, чем преследования, IV Интернационал имеет уже и сегодня в СССР свою самую сильную, самую многочисленную и наиболее закаленную секцию»[456].

Больший отрыв от реальности и представить сложно. Однако, как это ни парадоксально, Сталин и Троцкий сходились друг с другом в убеждении о большой силе троцкистов в СССР. Возможно, Сталин, внимательно читая «Бюллетень оппозиции» (что есть подтвержденный факт), верил в наличие в СССР «закаленной секции IV Интернационала» и усиливал чистки, в то же время для Троцкого это было подтверждением его правоты. «Советские народные массы ненавидят жадную и жестокую правящую касту» – подобными утверждениями были переполнены практически все тексты Троцкого[457].

Будучи убежденным в скором крахе Сталина, Троцкий выступал в эти годы с очень сомнительными идеями, которые наносили ущерб ему самому, давая оружие сталинской пропаганде. Например, в 1939 году Троцкий опубликовал в «Бюллетене оппозиции» статью «Об украинском вопросе», где выступил в защиту независимости Советской Украины от СССР. Исходил он при этом из того, что трудящиеся массы Украины, как и во всем СССР, ненавидят власть Сталина, стремятся к независимости от Москвы. Поэтому IV Интернационал обязан овладеть этими настроениями, направив их в русло борьбы за настоящую рабочую власть, в противном случае украинские трудящиеся поддержат буржуазных националистов.

«“Но ведь это означает военное ослабление СССР?” – завопят в ужасе “друзья” Кремля. Ослабление СССР, отвечаем мы, вызывается теми, все возрастающими центробежными тенденциями, которые порождает бонапартистская диктатура. В случае войны ненависть масс к правящей клике может привести к крушению всех социальных завоеваний Октября. Очаг пораженческих настроений в Кремле. Независимая Советская Украина, наоборот, стала бы уже в силу собственных интересов могущественным юго-западным оплотом СССР. Отделение Украины означало бы не ослабление связей с трудящимися массами Великороссии, а лишь ослабление тоталитарного режима, который душит Великороссию, как и все другие народы Союза», – вещал Троцкий как будто бы из альтернативной реальности[458].

Скорее всего, не веря газетам, дружественным СССР, он черпал информацию исключительно из буржуазной прессы, называвшей СССР «колоссом на глиняных ногах» и т. д. В другой статье на тему Украины Троцкий обосновывал свое убеждение в скором восстании украинцев против Сталина следующим образом:

«Хотят ли украинские народные массы отделиться от СССР… Нет недостатка в доказательствах того, что одним из важнейших источников враждебности является подавление украинской самостоятельности. Национальные тенденции на Украине бурно прорвались в 1917–1919 гг. Выражением этих тенденций на левом фланге была партия “Боротьба”. Важным симптомом успешной ленинской политики на Украине явилось слияние украинской большевистской партии с организацией боротьбистов. Однако в течение следующего десятилетия произошел фактический разрыв с группой “Боротьба”, вожди которых подвергались преследованиям. Старый большевик Скрыпник, чистокровный сталинец, был доведен в 1933 г. до самоубийства за его будто бы чрезмерное покровительство национальным тенденциям. Фактическим “организатором” этого самоубийства явился сталинский посланец Постышев, который остался после этого на Украйне, как представитель центральной политики. Вскоре, однако, и сам Постышев подвергся опале. Такие факты глубоко симптоматичны, ибо обнаруживают силу давления национальной оппозиции на бюрократию. Нигде чистки и репрессии не имели такого массового и свирепого характера, как на Украйне.

Огромное политическое значение имеет резкий поворот вне-советских украинских демократических элементов в сторону от Советского Союза. Во время обострения украинской проблемы в начале этого года коммунистических голосов вовсе не было слышно, зато довольно громко звучали голоса украинских клерикалов и национал-социалистов. Это значит, что пролетарский авангард, выпустил украинское национальное движение из своих рук, и что оно далеко ушло по пути сепаратизма. Наконец, показательное значение имеют и настроения украинской эмиграции на американском континенте. Так, например, в Канаде, где украинцы составляли главную массу компартии, с 1933 г. начинается, как пишет мне видный участник движения, резкий отлив украинцев, рабочих и фермеров, от коммунизма к пассивности или к национализму разных оттенков. Совокупностью своею все эти факты и симптомы говорят с несомненностью о возрастающей силе сепаратистских тенденций в украинских массах»[459].

Удивляет убеждение Троцкого в том, что репрессии на Украине порождены именно массовыми сепаратистскими стремлениями, а настроения эмиграции есть отражение настроения украинцев в СССР, однако факт остается фактом. В итоге «украинская» инициатива Троцкого привела только к тому, что и современные сталинисты всегда рады указать на нее как на доказательство того, что Троцкий «по заданию буржуазных разведок выступал за развал СССР».

Такой же удар по самому себе и своей организации Троцкий нанес в конце 1939 года своим согласием выступить перед комиссией по расследованию антиамериканской деятельности, существовавшей при палате представителей конгресса США и занимавшейся в том числе борьбой с коммунизмом («комиссией Дайеса»)[460]. Правда, комиссия быстро отказалась от идеи пригласить Троцкого для дачи показаний о деятельности просоветской компартии и аннулировала свое приглашение. Сам Троцкий собирался использовать и эту трибуну для разоблачения политики Сталина, однако в данном случае проявил явную политическую неразборчивость, нанеся ущерб своей деятельности. Кроме того, не исключено, что Троцкий стремился таким образом получить визу в США, переехать туда из Мексики.

«Использование любого общественного форума для пропаганды своего дела, а также для разоблачения врага было отличительной чертой политической тактики Ленина, Троцкого и Сталина. Троцкий, правительство США, члены АКЗЛТ (Американского комитета защиты Льва Троцкого. – В.С.) и Комитет Дайеса могли иметь общего врага – Сталина, но непоколебимая приверженность Троцкого своим революционным убеждениям и методам делала тщетными все попытки обратить это ему на пользу. Правительство США опасалось его революционной философии. Друзья Троцкого из числа американских либералов и радикалов, для которых средства были столь же важны, как и цели, разочарованные его сектантской тактикой, оставили свои попытки помочь ему. Тактика, столь эффективная в революционной России и СССР, не сработала в Америке.

Второй момент. Старания Троцкого получить разрешение на въезд в США должны рассматриваться в свете стоявшей перед ним необычной дилеммы. Троцкий был загнанным человеком, объектом непрерывного политического преследования со стороны Москвы и коммунистов, мишенью для политических убийц. Он обоснованно боялся за свою жизнь. Но вместе с тем он был символом идеологического движения – троцкизма, который давно ненавидели и в Вашингтоне, и в Москве. Если судить по обычным меркам, его готовность выступить с показаниями перед Комитетом Дайеса и передать информацию “империалистическому” правительству в надежде получить за это визу может быть расценена как лицемерие. Для самого же Троцкого личные интересы и политические помыслы совпадали. Как провести грань между этими интересами Троцкого и его политическими амбициями? – это еще один вопрос из головоломки для историка. Как интерпретировать поведение людей, когда оно неотделимо от их идеологических убеждений?»

– пишет по этому поводу современный американский историк У. Чейз[461].

Наконец, необходимо отметить и определенную догматическую узость взглядов Троцкого. Зачастую он не мог предвидеть ситуации, когда что-то шло «не по Марксу», продолжая настаивать на своих взглядах. В частности, в своей работе 1930 года «Сталин и китайская революция» Троцкий, комментируя разгоравшуюся крестьянскую повстанческую войну в Китае, писал: «Нет ничего удивительного, говорит Сталин, если китайские крестьяне, без участия промышленных центров и без руководства компартии, создали советское правительство. Мы же говорим, что возникновение советского правительства в таких условиях совершенно невозможно. Не только большевистское, но и церетелевское правительство или полуправительство советов могло возникнуть только на городской основе. Думать, что крестьянство способно самостоятельно создать свое советское правительство, значит верить в чудеса. Таким же чудом было бы создание крестьянской Красной армии»[462].

Как видим, и здесь реальность посрамила прогноз Троцкого. Победа социалистической революции в Китае, решающую роль в которой сыграло крестьянство, организованное в Красную армию, стала одним из величайших триумфов коммунистического движения, достигнутым под руководством Сталина после Второй мировой войны. Неплохой штрих в тему пагубности догматизма.

Тем не менее, несмотря на все это, Сталин продолжал видеть в Троцком реальную угрозу. Как уже было сказано, он, видимо, разделял его мнение о возможности перехода в оппозицию к руководству ВКП(б) значительных масс как советских людей, так и коммунистов в остальном мире.

Существует мнение, что гибель Троцкого могли ускорить якобы имевшиеся в конце 1939 – начале 1940 года планы некоторых буржуазных правительств по сотрудничеству с ним в борьбе против руководства СССР. Однако доказанным фактом является, видимо, лишь то, что в декабре 1939 года, при обсуждении в правящих кругах Финляндии проекта формирования «русского правительства» (которое могло стать ответом на создание просоветского «правительства Финляндской демократической республики») поднимался вопрос о привлечении Троцкого к этой работе[463]. Также имеются обнародованные историком О. Вишлевым два документа немецкой разведки, датированные январем 1940 года, в которых говорится о плане английского правительства по установлению контактов с Троцким и использованию его в борьбе против СССР[464].

В обоих случаях нет доказательств того, что эти проекты (второй, впрочем, мог быть лишь слухами или дезинформацией) вышли за пределы разговоров и какие-то контакты Финляндии или Англии с Троцким имели место на самом деле. В работах Троцкого последнего периода нет никаких симпатий к каким-либо буржуазным государствам, намеков на то, что они могут быть союзниками троцкистов в борьбе против Сталина. Троцкий в этих вопросах неизменно был однозначен: «Его (Советского Союза. – В.С.) поражение в мировой войне означало бы низвержение не только тоталитарной бюрократии, но и планового государственного хозяйства: оно превратило бы страну в колониальную добычу империалистских государств. Ненавистную бюрократию народы СССР должны низвергнуть сами: этой задачи они не могут доверить ни Гитлеру, ни Чемберлену… Из сказанного раньше для вас ясно, на чьей стороне я стою в этой группировке сил: на стороне СССР, полностью и безусловно, прежде всего – против империализма всех наименований, затем – против кремлевской олигархии, которая своей внешней политикой облегчает подготовку похода против СССР, а своей внутренней политикой обессиливает Красную армию», – говорил он в одном из последних интервью[465].

Поэтому не чьи-либо закулисные планы, а известная всем деятельность Троцкого по борьбе против сталинской политики стала причиной убийства Льва Давидовича 20 августа 1940 года, причем убивший его Рамон Меркадер выдавал себя за «разочаровавшегося троцкиста»[466]. Саму смерть своего противника Сталин решил использовать для его дискредитации, что еще раз доказывает: лидер СССР не считал Троцкого безвредным «политическим банкротом». Раскол в советской коммунистической партии и рабочем классе пришел к своему трагическому финалу.

Так завершилась жизнь одного из лидеров Великой Октябрьской социалистической революции. Приведем отзыв о нем, содержащийся в брошюре М. Рютина «Сталин и кризис пролетарской диктатуры»:

«Не гений, а только крупный талант, универсально и европейски образованный; блестящий, острый, но не глубокий ум; не глубокий теоретик, а лишь несравненный по стилю, первый во всей мировой марксистской литературе публицист, склонный к красивой схеме, к яркой революционной фразе, заменяющий порой конкретный трезвый анализ; железная воля, переходящая, однако, порой в упрямство; яркая крупная индивидуальность; замечательный организатор, мировой трибун, искренне и глубоко преданный делу коммунизма, – таков Троцкий, как вождь.

Троцкий не цельная монолитная фигура гения, как Ленин. Он страдает рядом крупных недостатков и противоречий»[467].

По нашему мнению, это очень верная характеристика, удачно отобразившая главные черты Троцкого как коммуниста.

Выводы

1. Советский народ под руководством И.В. Сталина совершил в 1930-х годах всемирно-исторический прорыв, впервые в истории осуществив построение основ социалистического общественного строя в масштабах СССР. Этот строй соответствовал ленинскому определению социализма, данному в 1917 году, однако вплоть до 1950-х годов он не исключал наличия крайней нищеты и голода в СССР. Тем не менее, по сравнению с предыдущими историческими периодами, прогресс был огромным. Отрицание Троцким социалистического характера СССР было основано на игнорировании им ленинского определения, на понимании термина «социализм» как бесклассового общества, по всем показателям превосходящего самые развитые капиталистические страны.

2. Условия отсталой крестьянской страны, не вышедшей полностью до революции даже из феодализма, к тому же оказавшейся в изоляции, предопределили негативные черты социализма в СССР: «монархическое» отношение к первым лицам, преследование любого несогласия с политикой правительства, милитаризацию как коммунистической партии, так и системы управления в СССР в целом. В итоге советский социализм был эффективен для решения задач выживания рабочего государства в экстремальных условиях, но гораздо менее приспособлен для осуществления перехода к общественному самоуправлению, любых шагов к постепенному отмиранию государства в ходе строительства полного коммунизма. В то же время Сталин не имел четкого представления о внутренних угрозах социализму, сводя их к проискам империалистов и их прямых агентов, не имеющих массовой поддержки в СССР.

3. Борясь с оппозицией, сталинцы уничтожили всякую возможность открытой критики партийной линии, затолкав внутрипартийные разногласия «под ковер», на уровень аппаратных игр, что также не способствовало росту коммунистической сознательности масс и в дальнейшем стало орудием ревизионистского перерождения партии. Однако это не отменяет того, что политика Сталина пользовалась поддержкой большинства советских людей, в целом соответствуя задачам, стоявшим перед СССР. Это в первую очередь и определило бесперспективность деятельности коммунистической оппозиции.

4. Лев Троцкий, будучи лидером коммунистов, выступавших против Сталина, не предложил обоснованной альтернативы сталинской политике в главных ее вопросах. В воззрениях Троцкого было достаточно путаницы и противоречий, игравших объективно на руку антимарксистским силам. Победи троцкисты во внутрипартийной борьбе, им пришлось бы решать те же задачи, что выпали на долю Сталина. Можно сколько угодно рассуждать на тему того, что они справились бы лучше, эти фантазии беспредметны. Далеко не факт, что Троцкий и его соратники, будучи у власти, смогли бы уберечь СССР от поражения в столкновении с империализмом. Это не отменяет того, что по ряду вопросов критика Троцким и поддерживающими его оппозиционными группами сталинской политики была верной.

5. Ряд аспектов идеологии и политики ВКП(б) стали основой для будущей победы ревизионистов: блок коммунистов с империалистическими правительствами и буржуазными партиями в рамках Народного фронта, идеологический компромисс, выразившийся в уступках патриотизму и буржуазному демократизму, прямая ревизия марксизма в вопросе возможности сохранения государства при полном коммунизме (пусть эта ревизия и носила чисто пропагандистский характер). Все это вместе представляло собой своеобразный «идеологический НЭП», во многом необходимый, но на практике исказивший коммунистические основы советской идеологии, не будучи вовремя определенным в качестве компромисса и отброшенным.

6. «Большой террор» был сложным явлением, соединившим в себе стремление советского руководства, во-первых, быстро избавиться от остававшихся в СССР остатков эксплуататорских классов и уголовных элементов, во-вторых, и физически и морально (путем «доказанного» обвинения в сговоре с фашизмом) уничтожить всякую коммунистическую оппозицию, в-третьих, снизить накал недовольства среди советских граждан несоответствием ожиданий и лозунгов реалиям жизни в СССР путем назначения «козлов отпущения» (часто и впрямь виновных, если говорить о партийных начальниках с барскими замашками). Определенному «морально-политическому единству» советского общества террор, конечно, способствовал, но единство, основанное на грандиозной фальсификации, не могло не быть гнилым изнутри, обернувшись впоследствии дискредитацией и Сталина, и коммунизма в целом. Негативные последствия уничтожения в СССР значительной части коммунистов, не склонных «брать под козырек» по любому поводу, пропагандистской кампании по раздуванию лживых обвинений, масштабной фальсификации реальной истории большевистской партии мы, коммунисты XXI столетия, ощущаем до сих пор.

Основным итогом описываемого в этой части нашего материала исторического периода стало то, что социализм в СССР под руководством Сталина выдержал экзамен войны против фашизма, в то же время неся в себе элементы будущей деградации, которая, впрочем, не была неизбежной. Троцкий же оставил после себя лишь разношерстную организацию, которой предстоял долгий путь, по большому счету, бесплодной для коммунизма деятельности.

Часть 3. От убийства Троцкого до смерти Сталина

Война и идеологические проблемы ВКП(б)

Великая Отечественная война стала одним из рубежных событий советской эпохи, во многом повлиявшим на все сферы жизни в СССР, причем влияние это сказывалось вплоть до Перестройки и распространялось далеко за пределы первого социалистического государства. Победа, достигнутая в 1945 году, стала одним из наиболее выдающихся успехов коммунизма в XX веке, подняв на небывалую высоту влияние коммунистических идей как в СССР, так и во всем мире.

Никогда ни до, ни после коммунистическое движение не было настолько мощным, как с 1945 годов по середину 1950-х годов – на путь строительства социализма встала треть мира, причем, за исключением Югославии, социалистический блок был един, а в капиталистических странах действовали коммунистические партии, за многими из которых шла значительная часть трудящихся. По данным, приводимым У. Фостером, численность членов крупнейших партий (кроме ВКП(б)) на 1947 год составляла:

• Франция – 1 млн;

• Италия – 2,1 млн;

• Чехословакия – 1,7 млн;

• Польша – 700 тыс.;

• Болгария – 450 тыс.;

• Югославия – 400 тыс.;

• Румыния – 500 тыс.;

• Венгрия – 600 тыс.;

• Бельгия – 100 тыс.;

• Испания – 60 тыс.;

• Дания – 60 тыс.;

• Финляндия – 40 тыс.;

• Швеция – 50 тыс.;

• Норвегия – 40 тыс.;

• Германия – 400 тыс. на Западе и 1,7 млн (объединение коммунистов и социалистов) на Востоке.

Все они увеличили свою членскую базу по сравнению с довоенным временем, причем некоторые в десять или даже пятьдесят раз[468].

Тем не менее в связи с войной и ее последствиями обострились и многие негативные тенденции в развитии социализма. В советской идеологии в эти годы продолжились и даже углубились деформации, связанные с начавшимся еще до войны «патриотическим поворотом»[469]. Из арсенала пропаганды практически исчез сам термин «мировая революция», Великая Отечественная война сравнивалась в первую очередь с войнами, которые вела царская Россия и предшествовавшие ей государственные образования. Историк Д. Бранденбергер пишет по этому поводу:

«Например, Молотов в своем радиовыступлении в первый день военных действий заявил следующее: “Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим, зазнавшимся врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной, и Наполеон потерпел поражение, пришел к своему краху. То же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу”… Уже в первые дни после начала войны к созданию подробного рассказа о славной многовековой военной истории советских народов были привлечены известные историки, особый упор предполагалось сделать на разгроме наполеоновской армии Кутузовым в 1812 году и победе Александра Невского над тевтонскими рыцарями в 1242 году…»[470].

Данный компромисс был связан с сохранившимися среди советских граждан мелкобуржуазными настроениями, носителями которых были в первую очередь представители бывших эксплуататорских классов, в том числе наиболее массового – деревенского кулачества. Хотя и не только: сохранению мелкобуржуазной идеологии способствовала сама специфика социализма – общества с многочисленными капиталистическими пережитками, включая имущественное неравенство, товарно-денежные отношения. Кроме того, такие события 1930-х годов, как коллективизация с ее перегибами и эксцессами, «Большой террор», когда пострадали многие ни в чем не виновные люди, вызывали протестные настроения среди советских граждан, разочарование в советской власти у какой-то их части. Оба этих фактора, взятые вместе, могли сыграть на пользу фашистским оккупантам, пытавшимся «оседлать» антикоммунистические настроения. О том, что такие настроения имели место, у советских руководителей была, в частности, следующая информация:

«…партийному руководству было известно о брожении в среде промышленных рабочих, даже в Москве. С крестьянами дела обстояли еще хуже: сообщалось, что в провинции крестьяне в высшей степени оптимистично восприняли наступление немцев: “Нам что – плохо будет только евреям и коммунистам. Еще, может, больше порядка будет”. По слухам, нерусские этнические группы были тоже готовы приветствовать солдат вермахта с распростертыми объятиями»[471].

Именно эта ситуация и вызвала идеологический компромисс, на который пошло руководство ВКП(б). Расчет был верным – наиболее сознательную, коммунистически идейную часть советских граждан новая идеология не отталкивала от партии и советской власти, в то же время привлекая на их сторону отсталые и даже враждебно настроенные круги. Фашисты планируют уничтожить не только коммунистов и советскую власть, а весь народ, Россию как таковую – эта мысль в целом, конечно, верная – стала главной в советской пропаганде, заслонив собой собственно научное марксистское содержание идеологии. Антикоммунистические настроения разворачивались в сторону поддержки советской власти с помощью «надклассового» патриотизма:

«Подобные настроения заставили органы пропагандистского контроля обратиться к более широко сформулированным темам, способным вызвать отклик у всех категорий граждан. Традиционные воззвания, прославляющие “советские” темы (социализм, культ личности и т. д.) были быстро выведены на задний план, уступив место новому репертуару лозунгов, игравших на различных чувствах: от чувства гордости и желания мести до стремления встать на защиту друзей, семьи и родины. Патриотизм и национальное самосознание стали основными вопросами обсуждения как у русских, так и у нерусских народов. Неслучайно, Сталин довольно большую часть своей первой с начала войны речи 3 июля 1941 года посвятил именно этим темам, превознося в особенности дружбу советских народов и предупреждая различные этнические группы, населяющие СССР, о намерении Гитлера поработить их.

И хотя в первые месяцы войны о “дружбе народов” говорилось довольно много, обращения к “советскому патриотизму” почти всегда сводились к “русским” темам. Русскими были восхваляемые в прессе герои и битвы царской эпохи. Всего через месяц после начала войны “Правда” называла русских “первыми среди равных”…»[472]

Последний момент тоже показателен – сохранить лояльность наиболее многочисленного народа было особенно важно, и потому «русский патриотизм» стал наиболее важной частью компромисса. Патриотизм других народов, поставленный на «советскую» почву, также поощрялся, однако здесь было больше ограничений, связанных с пресечением наиболее явных отходов от марксизма.

В ходе войны ЦК ВКП(б) не раз принимала решения, связанные с борьбой против националистических тенденций среди народов СССР. Например, 9 августа 1944 года Центральный комитет принял «Постановление о состоянии и мерах улучшения массово-политической и идеологической работы в Татарской партийной организации». В постановлении, в частности, указывалось:

«Предложить Татарскому обкому ВКП(б) организовать научную разработку истории Татарии, устранить допущенные отдельными историками и литераторами серьезные недостатки и ошибки националистического характера в освещении истории Татарии (приукрашивание Золотой Орды, популяризация ханско-феодального эпоса об Идегее)»[473].

В январе следующего, 1945 года аналогичное постановление подвергло критике Башкирскую партийную организацию:

«Отдельными историками и литераторами, работающими в Башкирской АССР, были допущены в освещении исторического прошлого башкирского народа серьезные идеологические ошибки. В подготовленных к печати “Очерках по истории Башкирии”, в литературных произведениях “Идукай и Мурадым”, “Эпос о богатырях” не проводятся разграничения между подлинными национально-освободительными движениями башкирского народа и разбойничьими набегами башкирских феодалов на соседние народы, недостаточно показывается угнетение трудящихся башкир татарскими и башкирскими феодалами, идеализируется патриархально-феодальное прошлое башкир»[474].

Все это свидетельствует о том, что патриотическому «пересмотру истории» были положены пределы. Однако подобных решений не было в связи с «перегибами» в области русского патриотизма – самый многочисленный народ, включая его не самую лучшую часть, партийное руководство боялось оттолкнуть больше всего. Поэтому разбойничьи, как и у всяких феодалов, действия, например, феодала Александра Невского всячески приукрашивались. Известный фильм С. Эйзенштейна, снятый в 1938 году, отличный в художественном плане, но не имеющий практически никакого отношения к реальной истории Руси XIII века, на долгие годы застолбил в массовом сознании советских людей мифические образы[475]. Это касалось и других сюжетов: например, исключительную прогрессивность всех действий Ивана Грозного, включая опричный террор, Сталин доказывал лично[476]. Отечественная война 1812 года получила однобоко-патриотическое освещение[477], хотя и раннесоветская историография этой войны порой отличалась необъективностью, только в обратную сторону – вина за начало войны возлагалась исключительно на царскую Россию[478]. Пересмотру подвергся взгляд на колониальную политику царизма, ей приписывался мирный и прогрессивный характер. Например, в 1944 году начальник Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Георгий Александров «забраковал» книгу «История Казахской СССР» со следующей формулировкой:

«…книга анти-русская, так как симпатии авторов на стороне восставших против царизма; никаких оправданий для России она не показывает; 2) книга написана без учета того, что Казахстан стоял вне истории, и что Россия поставила его в ряд исторических народов»[479].

Показательно, что лишь в самом конце войны, в апреле 1945 года, критике подверглись по сути антикоммунистические, подрывавшие пролетарский интернационализм, высказывания Ильи Эренбурга, бывшего противника социалистической революции, в годы войны ставшего одним из самых известных пропагандистов, специализировавшихся на «патриотизме для широких народных масс». В статье «Товарищ Эренбург упрощает» тот же Александров писал:

«Тов. Эренбург уверяет читателей, что все немцы одинаковы и что все они в одинаковой мере будут отвечать за преступления гитлеровцев. В статье “Хватит!” говорится, будто бы “Германии нет: есть колоссальная шайка, которая разбегается, когда речь заходит об ответственности”. В статье говорится также, что в Германии “все бегут, все мечутся, все топчут друг друга, пытаясь пробраться к швейцарской границе”.

Не составляет труда показать, что это уверение т. Эренбурга не отвечает фактам. Ныне каждый убедился, и это особенно ясно видно на опыте последних месяцев, что разные немцы по-разному воюют и по-разному ведут себя. Одни из них с тупым упорством всеми средствами отстаивают фашизм, фашистскую партию, фашистское государство, гитлеровскую клику. Другие предпочитают воздержаться от активной борьбы за гитлеризм, выждать или же сдаться в плен…

Незачем говорить, что т. Эренбург не отражает в данном случае советского общественного мнения. Красная Армия, выполняя свою великую освободительную миссию, ведет бои за ликвидацию гитлеровской армии, гитлеровского государства, гитлеровского правительства, но никогда не ставила и не ставит своей целью истребить немецкий народ. Это было бы глупо и бессмысленно»[480].

Очень симптоматично, что даже явно шовинистические высказывания стали объектом официальной критики лишь в самом конце войны, в связи с необходимостью налаживать отношения с населением побежденной Германии. При этом во многом питаемая, возможно, и не лучшими сторонами военной пропаганды СССР преступность среди советских военнослужащих в отношении немецкого населения явилась острой проблемой сразу после вступления советских войск на территорию Германии и оставалась таковой в течение целого ряда лет после войны, ведь именно статьи Эренбурга были одним из главных пропагандистских орудий, ориентированных на личный состав Красной Армии. Например, автор книги «Сталин и органы НКВД-МГБ в советизации стран Центральной и Восточной Европы. 1945–1953 гг.» приводит такой почерпнутый из документов факт:

«…в донесении политотдела 16-го пограничного полка войск НКВД от 13 февраля 1945 г. говорилось о том, что “перед вступлением на территорию Германии с личным составом полка были проведены во всех подразделениях беседы, в основу беседы была взята статья Ильи Эренбурга в “Правде” от 24 января 1945”, и сообщалось о результатах: “среди личного состава существует вполне здоровое мнение к немцам: “они враги и никакого благодушия, ни капли беспечности””»[481].

Показательно и то, что в апреле 1945 года одновременно с критикой Эренбурга были приняты меры по ликвидации негативных последствий выступлений его и других советских пропагандистов. Приказ Ставки Верховного Главнокомандования от 20 апреля 1945 года предписывал:

«Потребовать от войск изменить отношение к немцам, как к военнопленным, так и к гражданскому населению, и обращаться с ними лучше.

Жестокое обращение с немцами вызывает у них боязнь и заставляет их упорно сопротивляться, не сдаваясь в плен. Гражданское население, опасаясь мести, организуется в банды. Такое положение нам не выгодно. Более гуманное отношение к немцам облегчит нам ведение боевых действий на их территории и, несомненно, снизит упорство немцев в обороне»[482].

Однако улучшения ситуации не произошло, о чем свидетельствует целая серия последовавших приказов командования Группы советских оккупационных войск в Германии, направленных на пресечение насилия в отношении гражданского населения. Наконец, через несколько месяцев, в сентябре 1945 года, известный своей склонностью к крутым мерам Маршал Советского Союза Г.К. Жуков пошел на вовсе беспрецедентный шаг, видя бесплодность всего, что предпринималось ранее:

«9 сентября 1945 г. он выпустил приказ № 138/оп, в котором говорилось: “Случаи мародерства, хулиганства, грабежей и насилия над немецким населением до сих пор не прекращены, и, наоборот, преступность военнослужащих за последнее время значительно усилилась. Недопустимое поведение военнослужащих, репатриантов и демонтажников, позорящих своим поведением Красную Армию и наш Советский народ, должно быть любой ценой немедля прекращено”.

Этим приказом был установлен порядок, согласно которому с 10 сентября весь офицерский состав армии и военных комендатур до командира роты включительно переводился на казарменное положение и должен был располагаться вместе с подчиненными людьми. Любое увольнение из расположения части всех рядовых, сержантов и офицеров запрещалось. В немецких населенных пунктах разрешалось находиться только суточному наряду, а весь остальной личный состав “должен находиться на занятиях и в казарме”. Впредь, “до особых указаний” вводились круглосуточные офицерские патрули. Предписывалось взять на учет всех “пьяниц, хулиганов, мародеров и лиц, проявляющих бесчинство”, составить на них именной список для доклада Главноначальствующему с целью “изъятия их из военных комендатур и направления в особые районы Советского Союза, чтобы они за границей больше не позорили наш Советский народ и Красную армию, в глазах наших Союзников и Германского населения»[483].

Впрочем, данный приказ, являвшийся явным «перегибом», был почти сразу же отменен по указанию И.В. Сталина как Верховного Главнокомандующего. Сталин обосновывал это так:

«Я считаю этот приказ неправильным и вредным. Он неправилен ввиду его огульного характера и несправедливости, так как из-за мародерских действий отдельных военнослужащих огульно и несправедливо наказывается весь командный состав до командиров рот включительно. Он вреден, так как он не укрепляет дисциплину, а, наоборот, ломает ее, дискредитируя командный состав в глазах рядовых.

Я уже не говорю о том, что, если этот приказ попадет в руки руководителей иностранных армий, они не преминут объявить Красную Армию армией мародеров»[484].

Вопросам неблаговидного поведения советских военнослужащих и борьбе с подобными явлениями посвящены и некоторые другие документы. К примеру, «в директиве Управления комендантской службы СВАГ (Советской военной администрации в Германии. – В.С.) от 30 августа 1947 г. отмечалось, что “до сих пор в ряде комендатур имеет место пассивное регистрирование фактов убийств, грабежей, насилий, творимых по отношению к немецкому населению…”, и указывалось: “Быстрое и энергичное реагирование военных комендатур на всякое происшествие и принятие должных мер к пресечению всякого рода безобразий и бесчинств является решающим залогом к завоеванию симпатии немецкого населения и к дальнейшему демократическому преобразованию Германии”»[485].

Говоря об этом аспекте истории Великой Отечественной войны и послевоенных лет, марксистам нужно как бороться с измышлениями антикоммунистов (включая левых) об «оккупации Восточной Европы», так и избавляться от пуританского рвения, свойственного «красным патриотам». Их пафосная риторика про «святость войны и ветеранов», агрессивно-глупое реагирование на любую попытку разобраться в вопросах, которые любят поднимать антикоммунисты как повод для своей пропаганды, тоже препятствуют марксистскому анализу советского общества.

Нередкие случаи насилия над мирным немецким населением нисколько не умаляют подвиг советских солдат по разгрому фашизма, что привело к великому рывку в развитии мирового революционного процесса. Но надо помнить и о том, что коммунистическое мировоззрение весь советский период находилось в советском обществе в жестком противоборстве с мировоззрением мелкобуржуазным, в самых разных его видах, включая «советско-патриотический». Ненависть к немцам как таковым была плодом реакции мелкобуржуазного мышления на зверства фашистов на территории СССР, чему способствовала и компромиссная патриотическая пропаганда ВКП(б). В этом было противоречие ситуации, одна из форм, которую приняла борьба мировоззрений и идеологий в СССР, – некоммунистические взгляды продолжали существовать, несмотря на смену поколений, уход к тому времени из активной деятельности людей, получивших воспитание еще до революции, в условиях эксплуататорского строя. Мелкособственничество сохранялось и развивалось уже на собственной почве советского общества, в условиях состоявшихся основ социалистического строя. Руководство партии при Сталине боролось с ним, но в чем-то шло на компромиссы, в чем-то способствовало ему ошибочными шагами, в том числе в идеологической работе. А позднее ревизионистский курс создал все условия для постепенного умирания коммунистического мировоззрения в массах, полной победы мелкобуржуазности.

Еще один известный аспект идейной борьбы в послевоенном советском обществе – впечатления массы советских людей от наблюдений за жизнью в капиталистических странах. Документы свидетельствуют, что у многих высокопоставленных партийцев сразу же после войны появились опасения относительно зараженности советских людей, побывавших в плену и в оккупации, буржуазными идеями. В книге Е. Зубковой «Послевоенное советское общество: политика и повседневность» приводятся следующие сведения:

«Достаточно распространенную точку зрения на этот счет выразил на пленуме Воронежского обкома ВКП(б) в июне 1945 г. секретарь обкома по пропаганде Соболев. Он сказал: “Некоторые товарищи в агитационной и пропагандистской работе допускают такую ошибку: чрезмерное преувеличение западной культуры и соответственно недооценку нашей советской культуры. <…> На эту сторону дела необходимо обратить тем большее внимание, что буржуазное влияние сейчас будет проникать к нам во все возрастающих размерах (репатриированные, возвращающиеся с фронта бойцы, побывавшие в западных странах, и т. д.)”. “Следует иметь в виду, – как бы продолжал эту мысль участник другого пленума, Брянского обкома, тоже секретарь по пропаганде, Черняховский, – что многие из демобилизованных были на территории буржуазных государств, видели капиталистическое хозяйство, буржуазную культуру и демократию и что отдельные из них, особенно политически слабо подготовленные, за время пребывания на территории буржуазных государств поддались буржуазному и мелкобуржуазному влиянию и будут проводить враждебную нам агитацию, восхвалять капиталистическую систему хозяйства, культуру и демократию”»[486].

Подобные выступления свидетельствуют о том, что партийные начальники прекрасно понимали, что все заверения советской пропаганды о гораздо более зажиточной жизни в СССР по сравнению с любой капиталистической страной являются пропагандистским преувеличением и существует вероятность появления массовых прокапиталистических симпатий среди тех, кто увидел капиталистический мир своими глазами. И это, несомненно, было одной из причин послевоенных пропагандистских кампаний по «борьбе с космополитизмом».

Тревога руководителей была связана еще и с тем, что одной из значительных издержек советской цензуры в ее жестком варианте, сложившемся к началу 1930-х, после разгрома всех направлений в ВКП(б), оппозиционных сталинскому руководству, стало то, что советские идеологи и пропагандисты в своей работе внутри СССР отвыкли от борьбы со сколько-нибудь серьезными противниками. Основная масса советских людей не имела никакой возможности знакомиться с буржуазными идеями (как и со взглядами коммунистической оппозиции) «в оригинале». Теперь же, в связи с войной, ситуация изменилась. Неудивительно, что часть советского общества начала проявлять скептическое отношение к тому, что говорилось свыше. И в борьбе с этими настроениями руководство использовало все тот же дополняющий коммунистическую идеологию патриотизм. Например, провозглашалось, что «как в период борьбы за победу пролетарской диктатуры, так и в борьбе за построение коммунизма в нашей стране большевики всегда выступали и выступают пламенными патриотами своей Родины»[487]. Хотя до установления пролетарской диктатуры, в условиях капиталистического государства, коммунисты, естественно, патриотами не являются. О борьбе против патриотизма Ленин писал, например, применительно к ситуации вокруг Брестского мира: «…наша революция боролась с патриотизмом. Нам пришлось в эпоху Брестского мира идти против патриотизма. Мы говорили: если ты социалист, так ты должен все свои патриотические чувства принести в жертву во имя международной революции, которая придет, которой еще нет, но в которую ты должен верить, если ты интернационалист»[488].

Ось идейной борьбы в послевоенные годы еще более сдвинулась в сторону борьбы «СССР как наследника традиций всей истории России» с «загнивающим Западом», причем пример подавал сам вождь, обличая «низкопоклонство перед иностранщиной» и «космополитизм, присущий политическим отбросам общества»[489]. Это вело к нарастанию влияния в массах другого вида мелкобуржуазной идеологии, альтернативного прозападному либерализму, – «ура-патриотическим настроениям» под вывеской советского патриотизма.

Невозможно не подчеркнуть, что «патриотический» компромисс, своего рода «идеологический НЭП», очень хорошо ложился на вышеупомянутую сталинскую новацию о «построении полного коммунизма в отдельно взятой стране при сохранении государства». Коммунизм, таким образом, фактически мог и не быть делом всего всемирного рабочего класса, его могла построить и отдельно взятая «великая Советская держава». Естественно, это могло способствовать распространению национального чванства в советской оболочке, закреплению, по сути, мелкобуржуазных стереотипов среди советских людей.

Социалистическое расслоение

Недовольство советских граждан существующим положением подпитывали и неприглядные стороны советской системы, связанные с существовавшим социальным неравенством. В экстремальной ситуации военных и послевоенных лет наиболее вопиюще выглядела возможность должностных лиц использовать свои портфели и связи для обогащения, присвоения себе материальных благ за счет остальных граждан. Характерное для социализма не классовое, а более мягкое расслоение, связанное с разными возможностями в зависимости от должностного положения, принимало, например, такие формы:

«Проблему обеспечения населения одеждой частично удавалось решать и за счет гуманитарной помощи, поступающей главным образом из США и Великобритании. В этом деле тоже не обходилось без злоупотреблений со стороны местной администрации. В июле 1946 г. Комиссия партийного контроля расследовала факты неправильного распределения вещей, полученных в порядке гуманитарной помощи из США, среди работников Урало-Сибирского округа железных дорог и Свердловской железной дороги. По распоряжению Министерства путей сообщения эти вещи предназначались для работников основных железнодорожных профессий и прежде всего для тех, кто работал на открытом воздухе. Но руководство округа и дороги решило дело по-своему.

По распоряжению начальника Урало-Сибирского округа железных дорог Егорова лучшие вещи были отобраны для распределения среди сотрудников аппарата управления, были даже определены специальные “нормы” выдачи вещей в зависимости от ранга конкретного чиновника. Сам начальник округа получил 33 вещи, его заместитель – 27, другим руководящим работникам досталось не менее 20 вещей, среди которых были новые платья, пальто, обувь. До рабочих дошло уже только то, что осталось от начальства»[490].

Естественно, в условиях полуголодного существования значительной части населения подобные факты воспринимались особенно болезненно. Не надо забывать о том, что в 1946–1947 годах в СССР свирепствовал последний в истории нашей страны массовый голод, охвативший около 100 млн человек[491]. Этот голод стоил Советскому Союзу меньших жертв, чем голод 1933 года, только благодаря централизованной помощи правительства голодающим, а также поставкам продовольствия из-за границы[492]. Таким образом, провозглашенное еще в 1934 году освобождение советских людей от нищеты и голода на деле затянулось практически на два десятилетия.

Одним из самых значительных мероприятий советского правительства в эти годы стала экономическая реформа 1947 года. В ходе ее реализации произошло изъятие у населения крупных сбережений путем обмена старых денег на новые. Тем самым был нанесен удар по мелкобуржуазным слоям, занимавшимся спекуляцией. В то же время насыщение магазинов товарами шло очень неравномерно, и отмена карточек, формально состоявшаяся в декабре 1947 года, на деле в ряде регионов значительно затянулась:

«Однако низкий уровень сельского хозяйства и промышленного производства товаров широкого потребления, а также неповоротливость государственной торговли не позволяли удовлетворить платежеспособный спрос – даже урезанный реформой. Специальные меры, как обычно, были приняты только в отношении крупных городских центров – прежде всего Москвы и Ленинграда, куда заранее завезли значительные запасы продовольствия и промышленных товаров. Но даже там устанавливались предельные нормы отпуска товаров в одни руки: хлеба – 2 кг, мяса и мясопродуктов – 1 кг, колбас – 0,5 кг, молока – 1 литр, обуви – 1 пара, носков – 2 пары, мыла – 1 кусок, спичек – 2 коробки и т. д. Вне столиц и некоторых крупных городов отмена карточек привела к перебоям в снабжении. Уже через несколько недель в Москву посыпались жалобы об отсутствии товаров в магазинах, о фактическом сохранении нормированного распределения и организации закрытых торговых точек для местных чиновников. Из Белгорода поступил такой сигнал: “Сегодня шестой день подряд моя жена стояла в очереди за хлебом с 2 часов ночи и до 10 часов утра, но, увы, все шесть дней она приходила без хлеба”. В огромных очередях с тоской вспоминали о карточках»[493].

Реализация реформы хорошо выявила и появившийся еще до войны дисбаланс в снабжении товарами разных населенных пунктов. Приоритет столиц просуществовал затем вплоть до самой гибели СССР, вызывая законное раздражение жителей провинции и породив знаменитые «поездки в Москву за колбасой» (и прочими дефицитными товарами). В послевоенные годы эта проблема была еще более острой.

Е. Зубкова приводит такой факт: «Чтобы обеспечить успех реформы на показательных площадках Москвы и Ленинграда, Совет Министров СССР 29 ноября 1947 г. принял постановление о создании в этих городах неснижаемых запасов товаров. Согласно этому постановлению, только в Москву планировалось завести из других районов и хранить до начала реформы: 500 тонн мыла, 2000 тонн сахара, 10 000 тонн мяса, 300 тонн колбасы, 65 тонн муки и других продовольственных товаров»[494].

О подобной ситуации надо помнить и не испытывать иллюзий, которые любят пестовать среди читателей левых ресурсов многие «патриотические» и «сталинистские» публицисты, нередко утверждающие, что «до Хрущева никакого дефицита не было». На самом деле все зависело и от временного периода, и от региона. В условиях борьбы СССР против капиталистического окружения, в том числе и на ниве пропаганды, логичным было превращение столиц в образцово-показательные места в плане снабжения населения. Поэтому ситуация там могла значительно отличаться от провинциальной. По данным Е. Осокиной, уже в начале 30-х годов «население Москвы составляло около 2 % населения страны, а фонды промтоваров, направляемых в столицу, 15–20 % всех городских фондов Советского Союза. Вслед за Москвой по привилегиям в снабжении следовал Ленинград. Ленинград получал более 10 % всех союзных городских товарных фондов. Только два города, Москва и Ленинград, “оттягивали” до трети промышленных товаров, предназначенных для снабжения городов СССР»[495].

Особенно тяжелая ситуация складывалась в эти годы в плане положения сельского населения СССР. По нему в основном ударил послевоенный голод, а затем жители сельской местности более других пострадали от издержек экономической реформы. Кроме того, колхозники никогда и не были на карточном снабжении. Как пишет известный исследователь сталинской эпохи Олег Хлевнюк, «лишившись сбережений, люди остались с высокими ценами и пустыми магазинами. Однако этот удар в разной степени затронул разные категории населения. В меньшей степени от реформы пострадали жители крупных городов, особенно высокооплачиваемые и состоятельные. До реформы им было гораздо проще превратить старые деньги в товары. После реформы они смогли воспользоваться относительной доступностью товаров и заметным падением цен на городских рынках. Это падение отражало резкое ухудшение положения крестьян, привозивших на рынки продукцию своих подсобных хозяйств. <…> Некоторое снижение цен в государственной торговле тянуло вниз цены на рынках, что еще больше ограничивало доходы крестьян»[496].

Экономическое положение советских людей в этот период, как уже было сказано, немало зависело и от их социального статуса. Расслоение ярко проявилось и в ходе реализации экономической реформы. Наиболее состоятельные слои, несмотря на угрозу уголовного преследования, активно пытались нагреть руки:

«Несмотря на заявления правительства, зажиточные категории советского населения сохранили свои преимущества. Дельцы теневой экономики, служащие торговли и коррумпированные чиновники заранее переводили свои денежные накопления в товары и предметы роскоши с тем, чтобы с выгодой перепродать их после завершения реформы. В московском районе Тушино два директора магазинов (оба коммунисты) образовали своеобразную торговую компанию. На собственные средства они скупили многие сотни пар обуви, костюмов, тканей и т. д., складировали эти товары в магазинах, которыми управляли, а после реформы начали постепенно сбывать их на рынке через посредников, а также через свои магазины. Некоторое представление о масштабах подобных операций дают следующие цифры. Около 3 тыс. работников торговли были арестованы в последние две недели декабря 1947 г., из них 1100 директоров магазинов и около 900 членов партии. Примерно такие же показатели фиксировались затем каждые две недели на протяжении января и февраля. И это была только вершина огромного айсберга»[497].

Причем все эти позорные явления захватывали и управленцев довольно высокого ранга, что помогало им уходить от ответственности:

«В ряде регионов в незаконных операциях были уличены высшие руководители – секретари обкомов, начальники управлений МГБ и МВД и т. д. Региональные чиновники зачастую занимались саботажем. В документах аппарата ЦК партии неоднократно отмечалось, что “некоторые партийные органы на местах затягивают рассмотрение дел, связанных с нарушением закона о денежной реформе, а в отдельных случаях даже берут под свою защиту “больших” партийных и советских работников, перекладывая всю тяжесть вины на второстепенных лиц”; “значительная часть руководящих работников партийных и советских органов остается, по существу, безнаказанной”»[498].

Вообще факты того, что и в плане возможности уйти от уголовного преследования советские люди на деле были не всегда равны, довольны многочисленны:

«…в городе Кременчуге с разрешения первого секретаря горкома партии у сотрудников аппарата горкома 15 декабря были собраны 30 тыс. рублей и обменены через текущий счет промартели в госбанке как выручка от продажи товаров. Практиковался прием вкладов через подставных лиц, разукрупнение вкладов и оформление их на родственников. Всего было сделано незаконных вкладов по Краснодарскому краю на сумму 6,3 тыс. рублей, по Чкаловской области – 3,2 тыс. рублей, по Сталинградской области – 2,6 тыс. рублей. Всего по 40 республикам, краям и областям, по неполным данным, в нарушении закона о проведении денежной реформы были уличены 145 секретарей райкомов и горкомов партии. Однако, в ходе проверки обнаружилось что проштрафившиеся партийные работники значительно реже привлекаются к ответственности, нежели замеченные в тех же злоупотреблениях работники советских учреждений и финансовых органов. Если последние часто попадали на скамью подсудимых, то санкции в отношении руководящих партийных работников, как правило, ограничивались выговорами. В Калуге, например, в феврале 1948 г. проходил судебный процесс, на котором в качестве обвиняемых выступали заведующий областным финансовым отделом, заведующие областной и городской сберкассой и бухгалтер сберкассы. Все они были приговорены к большим (от 20 до 10 лет) срокам лишения свободы. Вместе с тем никто из высокопоставленных лиц области, под прикрытием которых совершались злоупотребления, к уголовной ответственности привлечен не был»[499].

Таким образом, в поздний период сталинской эпохи налицо было не уменьшение, а скорее увеличение социального неравенства нового типа, сложившегося внутри общественно-политической системы общества, достигшего построения основ социализма. Хуже всего то, что на подобные тенденции партийное руководство обращало не слишком много внимания, во всяком случае не видя в них угрозы перерождения советского общества и полного краха социалистического строя. Хотя на самом деле, как мы знаем, неравенство в советском обществе, несмотря на попытки борьбы с его проявлениями, в дальнейшем только нарастало, коммунистические элементы все более сдавали свои позиции. Однако все это в официальной пропаганде камуфлировалось постоянно приводимыми цифрами о «неуклонном росте доходов советских граждан». При этом данные по расслоению, по разрыву между наиболее и наименее состоятельными категориями практически не приводились в достаточной подробности, замалчивалось, что рост доходов был порой очень неравномерным. Да, это расслоение и близко не достигало тех масштабов, какие приобретает неравенство в доходах в условиях капитализма (даже самого «социального»). Однако нередкое расхождение между пропагандой и реальностью жизни в СССР, к сожалению, стало одной из неприглядных особенностей советского социализма.

В перспективе это вело к возможности разочарования широкого круга трудящихся в существующей системе, актам социального протеста. Тем не менее в описываемый период сколько-нибудь массовыми оппозиционные настроения (как антикоммунистического, так и «левоантисталинского» толка) не стали и стать не могли. Это, на наш взгляд, объясняется двумя главными причинами:

Во-первых, их сдерживала сама экстремальная ситуация – стране было важно выжить и восстановиться после разрушительной войны. Сам факт одержанной победы значительно повышал авторитет социалистического общественного строя вообще и руководства государства и партии в частности. Как правило, советские граждане связывали дефекты и уродства системы с отдельными местными руководителями, а не с верхушкой.

Во-вторых, плановая экономика продолжала демонстрировать значительные успехи, обеспечив относительно быстрое восстановление страны после окончания военных действий. Знаковым событием конца 1940-х – начала 1950-х годов стали ежегодные снижения цен на товары первой необходимости. Это беспрецедентное в тогдашнем мире мероприятие значительно повышало поддержку политики правительства в широких массах и действительно являлось достижением советской экономики. Хотя стоит помнить, что снижения 1948–1953 годов происходили после резкого повышения цен, связанного с реформой 1947 года. В целом изменение цен в государственной торговле СССР за период 1937–1953 годов выглядело следующим образом[500].

При этом рост денежных доходов населения за тот же период был следующим.

Послевоенные репрессии

Послевоенный период – это годы периодически происходивших столкновений в высшем руководстве ВКП(б). Относительная монолитность, характерная для Политбюро ЦК партии в первые годы после «Большого террора» и в период войны, постепенно уходила в прошлое. Борьба между соратниками Сталина за влияние, а также за наследство стареющего вождя периодически выливалась в перестановки внутри верхушки, опалу или возвышение тех или иных лиц в ее составе. Это противоборство не было чисто беспринципной борьбой за посты – так или иначе, каждый высший руководитель субъективно был привержен коммунистическим идеям и имел свои взгляды на дальнейшее развитие СССР, что и выразилось в открытой борьбе разных руководящих групп после смерти Сталина.

Помимо борьбы внутри Политбюро, любой член высшего руководства рисковал всем, если какие-то его действия сталкивались с отрицательной оценкой лично Сталина. Например, в конце 1945 года недовольство Сталина вызвала публикация в западных газетах информации, резко противоречившей советскому официозу. Она касалась раскладов в высшем руководстве СССР, разногласий в его рядах, а также возможности перехода реальной власти от Сталина к другим лицам:

«На сегодняшний день политическое руководство Советским Союзом находится в руках Молотова, при наличии, конечно, общих директив со стороны Политбюро», – говорилось в сообщении московского корреспондента газеты «Дейли геральд» от 1 декабря 1945 года. В тот же день московский корреспондент «Нью-Йорк Таймс» писал о разногласиях в Политбюро по поводу итогов работы Лондонского совещания министров иностранных дел[501].

Виновником публикаций стал «недоглядевший» нарком иностранных дел В.М. Молотов. После резких нападок Сталина Молотов вынужден был униженно извиняться:

«Сознаю, что мною допущены серьезные политические ошибки в работе. К числу таких ошибок относится проявление в последнее время фальшивого либеральничанья в отношении московских инкоров. Сводки телеграмм инкоров, а также ТАСС, я читаю и, конечно, обязан был понять недопустимость телеграмм, вроде телеграммы корреспондента “Дейли геральд” и др., но до твоего звонка об этом не принял мер, так как поддался настроению, что это не опасно для государства. Вижу, что это моя грубая, оппортунистическая ошибка, нанесшая вред государству. Признаю также недопустимость того, что я смазал свою вину за пропуск враждебных инкоровских телеграмм, переложив эту вину на второстепенных работников.

Твоя шифровка проникнута глубоким недоверием ко мне, как большевику и человеку, что принимаю как самое серьезное партийное предостережение для всей моей дальнейшей работы, где бы я ни работал. Постараюсь делом заслужить твое доверие, в котором каждый честный большевик видит не просто личное доверие, а доверие партии, которое дороже моей жизни»[502].

Очень характерный документ, показывающий, насколько атмосфера в руководстве ВКП(б) уже тогда была далека от ситуации здорового коммунистического коллектива. Молотов прямо ассоциирует «доверие партии» с «доверием лично Сталина», говоря в первую очередь о последнем. Критика со стороны Сталина вызывает в нем прямо-таки трепет, вынуждая каяться и лепетать про «оппортунизм». Поневоле задумываешься о том, что вся система в СССР была выстроена фактически под одного человека, ставшего вождем (пусть и по заслугам), и не могла не столкнуться с жестоким кризисом в результате его ухода из жизни. Да и сам повод в данном случае говорит о многом – об укоренившейся привычке «не выносить сор из избы» по поводу реальной ситуации в руководстве партии, пресекать все, идущее вразрез с официозной картиной «монолитной команды большевиков во главе с единственным вождем». Эта возведенная в принцип «информационная политика», оставлявшая возможность для сторонних людей лишь «читать между строк» решения советского руководства, сохранится нетронутой и в послесталинское время.

По поводу следующего эпизода трений внутри Политбюро, когда главным объектом критики стал уже Г.М. Маленков, О. Хлевнюк пишет следующее:

«Скандал вокруг Молотова Сталин погасил с тем большей готовностью, что истинная его цель заключалась в реорганизации узкого руководства, сложившегося в годы войны. Сталин начал ее сразу же после возвращения в Москву. 29 декабря 1945 г. он включил в руководящую группу своего старого соратника А.А. Жданова. “Пятерка” превратилась в “шестерку”. В октябре 1946 г. в руководящую группу был включен Н.А. Вознесенский. Руководящая группа стала “семеркой”.

Возвращение “ленинградцев” Жданова и Вознесенского в ближайшее окружение Сталина означало усиление конкуренции в Политбюро. Маленков и Берия, потеснившие “ленинградцев” во время войны, теперь вынуждены были уступить им многие позиции. В мае 1946 г. Сталин снял Маленкова с должности секретаря ЦК партии. Его обвинили в сокрытии злоупотреблений в авиационной промышленности, которую Маленков курировал еще со времени войны»[503].

Именно тогда произошло возвышение «ленинградской группы», выдвиженцев А. Жданова, которых после смерти последнего ожидала печальная судьба. Однако тогда, в 1946 году, Жданов становится руководителем аппарата ЦК ВКП(б) вместо Маленкова. В то же время произошла замена министра Государственной безопасности – вместо близкого к Берии В.Е. Меркулова эту должность занял В.С. Абакумов, известный, в частности, плохими отношениями с Берией. По мнению Хлевнюка, «по правилам сталинских перетрясок новый министр мог и даже был обязан выявить злоупотребления, а лучше преступления своего предшественника. Абакумов вполне подходил на роль такого разоблачителя. Над Меркуловым и его шефом Берией нависла серьезная угроза. Как свидетельствовал после смерти Сталина Меркулов, “…история с моим уходом из МГБ доставила Берии ряд неприятных моментов. Берия сам говорил мне, что из-за меня он имел от товарища Сталина много неприятностей”»[504].

Однако же Берия тогда благополучно избежал плохих последствий для себя. «Легким испугом» отделался и Маленков, несмотря на весьма серьезные обвинения в его адрес. Эти обвинения, выдвинутые со стороны Политбюро, звучали следующим образом:

«1. Установить, что т. Маленков, как шеф над авиационной промышленностью и по приемке самолетов – над военно-воздушными силами, морально отвечает за те безобразия, которые вскрыты в работе этих ведомств (выпуск и приемка недоброкачественных самолетов), что он, зная об этих безобразиях, не сигнализировал о них ЦК ВКП(б).

2. Признать необходимым вывести т. Маленкова из состава Секретариата ЦК ВКП(б)»[505].

В другой ситуации подобный вердикт привел бы к гибели и самого Маленкова, и многих людей из его окружения. По сути, в атмосфере тех лет речь вполне могла пойти о сознательном «вредительстве в контрреволюционных целях», а также о «шпионаже». Однако, по всей видимости, Сталин не видел в Маленкове политической угрозы, и поэтому Георгий Максимилианович отделался сравнительно легко. Его всего лишь удалили из секретариата ЦК и некоторое время продержали под домашним арестом. Затем он был направлен на хлебозаготовки в Сибирь. При этом Маленков оставался в должности заместителя председателя Совета Министров СССР. А уже в 1948 году Маленков был возвращен на прежние позиции: в июле 1948 года он вновь назначен секретарем ЦК, возглавив Оргбюро[506].

Что касается сущности «авиационного дела», то вне зависимости от того, каковы были реальные недостатки в работе руководителей этой отрасли, над ними после ареста неплохо «поработали» сотрудники МГБ во главе с Абакумовым (о методах этой «обработки» скажем ниже). Свидетельство этому – письмо бывшего главнокомандующего ВВС маршала Новикова, написанное в апреле 1946 года. В нем Новиков стандартно для сталинской эпохи «кается» в самых разных грехах:

«Помимо того, что я являюсь непосредственным виновником приема на вооружение авиационных частей недоброкачественных самолетов и моторов, выпускавшихся авиационной промышленностью, я как командующий Военно-Воздушных Сил, должен был обо всем этом доложить Вам, но этого я не делал, скрывая от Вас антигосударственную практику в работе ВВС и НКАП…

Мне стыдно говорить, но я также чересчур много занимался приобретением различного имущества с фронта и устройством своего личного благополучия.

У меня вскружилась голова, я возомнил себя большим человеком, считал, что я известен не только в СССР, но и за его пределами, и договорился до того, что в разговоре со своей женой ВЕЛЕДЕЕВОЙ, желая себя показать крупной личностью, заявлял, что меня знают ЧЕРЧИЛЛЬ, ЦИЕН и другие…

Вместо того, чтобы с благодарностью отнестись к Верховному Главнокомандующему, который для меня за время войны сделал все, чтобы я хорошо и достойно работал, который буквально тянул меня за уши, – я вместо этого поступил как подлец, всячески ворчал, проявлял недовольство, а своим близким даже высказывал вражеские выпады против Министра Вооруженных Сил»[507].

В общем, признания были такими, какими требовались в ситуации тех лет, – помимо дел авиационной промышленности, также и «низкопоклонство перед Западом», и «неблагодарность по отношению к вождю». «Авиационное дело» было признано руководством СССР «липой» уже в мае 1953 года, сразу после смерти Сталина, причем инициатором реабилитации осужденных был Л.П. Берия[508]. Это тоже говорит о многом – все члены советского руководства, включая будущую «антипартийную группу» и Берию, прекрасно понимали фальсифицированный характер обвинений в адрес репрессированных по «громким» делам. Причем это касалось, видимо, репрессий не только последних сталинских лет – так, известно, что по запросу Молотова в 1956 году была подготовлена справка КГБ, где доказывалась невиновность подсудимых процесса Бухарина, Рыкова и др.[509].

Самым грандиозным репрессивным актом в отношении партийных деятелей в послевоенный период было так называемое «Ленинградское дело». Его жертвами стали партийные руководители – выдвиженцы А. Жданова, сделавшие карьеру в Ленинграде. Биограф Сталина Н. Капченко так определяет причины «Ленинградского дела»:

«…смерть Жданова (в августе 1948 года. – В.С.) привела к нарушению зыбкого баланса сил в Политбюро, где начался новый, еще более жесткий этап соперничества за близость к вождю. К 1948 году расстановка сил на вершине политической власти выглядела так. С одной стороны, действовала мощная “ленинградская группа”, в которую входили член Политбюро, заместитель председателя Совета Министров и председатель Госплана Вознесенский, секретарь ЦК, начальник управления кадров ЦК ВКП(б) Кузнецов, член Политбюро, зампред Совета Министров СССР Косыгин, осуществлявший наблюдение за работой легкой промышленности и финансами, первый секретарь Ленинградского обкома партии Попков, а также Родионов, возглавлявший Совет Министров РСФСР.

“Ленинградцам” (так назовем их условно) противостоял альянс секретаря ЦК Маленкова и бывшего наркома внутренних дел Берии»[510].

Под «Ленинградским делом» вместе с тем была и подоплека, связанная с реальными проступками председателя Госплана Вознесенского и ленинградских руководителей. Эти проступки заключались в следующем.

1. Несанкционированное проведение Всероссийской оптовой ярмарки в Ленинграде в январе 1949 года.

Уже 15 февраля 1949 года в связи с этим последовало постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «Об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б) т. Кузнецова А.А. и кандидатов в члены ЦК ВКП(б) тт. Родионова М.И. и Попкова В.С.». В нем говорилось:

«…председатель Совета Министров РСФСР вместе с ленинградскими руководящими товарищами при содействии члена ЦК ВКП(б) т. Кузнецова А.А. самовольно и незаконно организовали Всесоюзную оптовую ярмарку с приглашением к участию в ней торговых организаций краев и областей РСФСР, включая и самые отдаленные вплоть до Сахалинской области, а также представителей торговых организаций всех союзных республик. На ярмарке были предъявлены к продаже товары на сумму около 9 млрд рублей, включая товары, которые распределяются союзным правительством по общегосударственному плану, что привело к разбазариванию государственных товарных фондов и к ущемлению интересов ряда краев, областей и республик. Кроме того, проведение ярмарки нанесло ущерб государству в связи с большими и неоправданными затратами государственных фондов на организацию ярмарки и на переезд участников из отдаленных местностей в Ленинград и обратно…»[511]

Однако вместе с этим проступком в адрес ленинградских руководителей были выдвинутые и другие, куда более серьезные обвинения:

«Политбюро ЦК ВКП(б) считает, что отмеченные выше противогосударственные действия явились следствием того, что у тт. Кузнецова, Родионова, Попкова имеется нездоровый, небольшевистский уклон, выражающийся в демагогическом заигрывании с Ленинградской организацией, в охаивании ЦК ВКП(б), который якобы не помогает Ленинградской организации, в попытках представить себя в качестве особых защитников интересов Ленинграда, в попытках создать средостение между ВКП(б) и Ленинградской организацией и отдалить таким образом Ленинградскую организацию от ЦК ВКП(б)»[512].

В подтверждение всего этого постановление не приводило никаких конкретных фактов, за исключением предложения ленинградских руководителей Вознесенскому о «шефстве» над Ленинградом (то, что Вознесенский не сообщил об этом сразу в Политбюро, было поставлено ему в вину). Спрашивается, если это «заигрывание» и «попытки создать средостение» были видны давно, почему Политбюро не принимало никаких мер раньше? Налицо совершенно искусственные обвинения, основанные на «раздувании из мухи слона». Впрочем, после событий 1937–1938 годов это было уже обычной практикой, хотя репрессии последних сталинских лет и не идут ни в какое сравнение по масштабам с «Большим террором».

Тем не менее как раз в связи с «Ленинградским делом» Политбюро вспомнило о временах борьбы с антисталинскими оппозициями:

«ЦК ВКП(б) напоминает, что Зиновьев, когда он пытался превратить Ленинградскую организацию в опору своей антиленинской фракции, прибегал к таким же антипартийным методам заигрывания с Ленинградской организацией, охаивания Центрального Комитета ЦК ВКП(б), якобы не заботящегося о нуждах Ленинграда, отрыва Ленинградской организации от ЦК ВКП(б) и противопоставления Ленинградской организации партии и ее Центральному Комитету»[513].

Последний пассаж, по сути, означал приговор для «ленинградцев» – прямая параллель с 1920-ми годами и Зиновьевым не могла не иметь самых серьезных последствий.

Следующие два обвинения касались уже непосредственно Вознесенского.

2. Махинации руководителя Госплана с государственными производственными планами.

5 марта 1949 г. Политбюро ЦК ВКП(б) в связи с подобными фактами приняло решение, в котором говорилось:

«…вскрыты факты обмана Госпланом СССР Правительства, установлено, что Госплан СССР допускает необъективный и нечестный подход к вопросам планирования и оценки выполнения планов, что выражается прежде всего в подгонке цифр с целью замазать действительное положение вещей, вскрыто также, что имеет место смыкание Госплана СССР с отдельными министерствами и ведомствами и занижение производственных мощностей и хозяйственных планов министерств…»[514];

«…в ходе проверки Председатель Госплана СССР т. Вознесенский, первый заместитель Председателя т. Панов, начальник сводного отдела народнохозяйственного плана т. Сухаревский вместо признания антигосударственных действий, допущенных Госпланом, упорно пытались путем подгонки цифр скрыть действительное положение вещей, показав тем самым, что в Госплане СССР имеет место круговая порука, что работники Госплана СССР, нарушая государственную дисциплину, подчиняются неправильным порядкам, установленным в Госплане СССР…»[515]

3. Пропажа секретных документов, находившихся на хранении в Госплане СССР. Здесь сам Вознесенский сразу же признал свою вину. «Я, конечно, вижу и признаю, что в Госплане был серьезный беспорядок в хранении секретных документов, порядка, которого требует закон, там не было и виновные в потере документов не привлекались к суду», – писал он 1 сентября 1949 года в записке, направленной в адрес Сталина[516].

Существуют самые разные оценки того, насколько сильный ущерб все вышеизложенное принесло интересам Советского Союза. «Сталинистские» авторы пишут об огромном вреде, например, вот мнение Е. Прудниковой по поводу утерянных документов: «Подбор пропаж тоже впечатлял. Во всем списке только один документ – об издании учебников для школ Украины – не был “находкой для шпиона” (должно быть, его на самом деле потеряли)»[517].

В то же время точка зрения О. Хлевнюка по всем обвинениям в адрес «ленинградцев», основанным на реальных фактах, такова: «По сути, речь шла о сравнительно незначительных нарушениях административных правил. Без должного согласования было принято решение о проведении в Ленинграде крупной ярмарки. В Госплане, которым руководил Вознесенский, допускались ошибки при согласовании планов, а также обнаружилась утрата каких-то документов – явления вполне обычные в крайне бюрократизированной советской системе. Ряд региональных руководителей, прежде всего ленинградских, пытались найти в Вознесенском и Кузнецове своих покровителей, что также было лишь частным случаем распространенной практики патрон-клиентских отношений в аппарате. В общем, на подобные вполне типичные “нарушения” можно было либо закрыть глаза, либо использовать их как повод для политической кампании. Сталин, что уже не раз случалось в прошлом и повторится в будущем, выбрал второй вариант действий»[518].

В любом случае вина Вознесенского была явно сопоставима, например, с виной Маленкова за просчеты в делах авиации. Тем не менее реакция Сталина была совершенно разной. Вознесенский и «ленинградцы» стали жертвой обычной в те годы репрессивной процедуры – на реальные проступки начали «накручиваться» выдумки про «шпионаж» и «контрреволюционную деятельность». Причиной тому является то, что, в отличие от ситуации с Маленковым, Сталин, не без помощи соперников «ленинградцев» из Политбюро, увидел в ленинградской группе серьезную политическую опасность.

Что касается «шпионажа», то в том, что подобное обвинение в адрес «ленинградцев» может иметь какую-то перспективу, сомневались даже сотрудники МГБ во главе с самим Абакумовым. Позднее, когда сам Абакумов и ряд его коллег стали жертвами репрессий, подобные колебания были поставлены им в вину, от них требовали признаний в том числе и по этому поводу. Например, бывший заместитель начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР В.И. Комаров на допросе в 1952 году показывал:

«…я сообщил АБАКУМОВУ, что допрошенные по его указанию арестованные КУЗНЕЦОВ, ПОПКОВ и бывший министр просвещения РСФСР ВОЗНЕСЕНСКИЙ (родственник председателя Госплана. – В.С.) по поводу их встреч и общения с Тито во время приезда последнего в Советский Союз заслуживающих внимания показаний не дали.

Как сейчас помню, прохаживаясь, по своему обыкновению, около стола и рассуждая вслух, АБАКУМОВ заявил, что поскольку прямых улик у следствия не имеется, то предполагать о наличии у КУЗНЕЦОВА, ПОПКОВА и других арестованных по ленинградскому делу связи с иностранцами нет никаких оснований.

Продолжая свою мысль, он заявил: “Какой тут может быть шпионаж, если все арестованные являлись руководящими партийными работниками и никто из них, кроме КАПУСТИНА, с иностранцами не встречался”. Как можно, например, говорил далее АБАКУМОВ, – интересоваться шпионской деятельностью у ВОЗНЕСЕНСКОГО, если в ЦК хорошо известно, что он был очень осторожен в связях и даже препятствовал намечавшемуся назначению его брата на одну ответственную работу по линии внешних сношений»[519].

Но делу «ленинградцев» был придан политический характер с обычными для того времени последствиями, прежде всего по поводу якобы националистических настроений ленинградских руководителей, их планов создать отдельную коммунистическую партию России, а также стремления противопоставить Ленинград «как новую столицу России» Москве, бороться против руководства партии, опираясь на ленинградскую организацию (как в свое время группа Зиновьева). Все эти обвинения не имеют никаких документальных подтверждений, основаны лишь на признаниях, данных подсудимыми в ходе следствия. Ситуация очень напоминает события «Большого террора» – сплоченная группа руководителей, авторитетных в Ленинграде, вызвала подозрение Сталина как возможная оппозиция. Затем с помощью членов Политбюро, заинтересованных в устранении ленинградцев, было «сшито» политическое дело, при этом использовались реальные проступки, «дополненные» вымышленными обвинениями.

Свидетельства о националистических, а также «прорыночных» взглядах Вознесенского действительно есть. Правда, идут они в основном из мемуаров (например, А. Микояна) и серьезных документальных доказательств под ними не имеется[520].

Нет никаких доказательств и тому, что Вознесенский вообще имел какую-либо свою политическую линию, оппозиционную сталинской. Скорее всего, его «отклонения», если они были, являлись лишь оттенком партийного курса. Не известны никакие тексты с критикой взглядов Вознесенского, которые исходили бы от Сталина и были бы написаны до «Ленинградского дела». В любом случае неверные взгляды не могут быть поводом для репрессий. Сталин вполне мог бы разгромить их в печатных материалах, как это было в конце его жизни, когда он, создавая труд «Экономические проблемы социализма в СССР», критиковал неверные взгляды некоторых советских экономистов.

Есть достаточно интересное мнение, что «Ленинградское дело», точнее, его составляющая, направленная на борьбу с «национализмом», излишней «русофилией», была нужна Сталину для постановки предела «патриотическому повороту». Таким образом, под вывеской ложных обвинений решалась вполне реальная и весьма насущная идеологическая задача. Д. Бранденбергер пишет по этому поводу:

«…объяснять “Ленинградское дело” лишь продолжающейся борьбой различных кремлевских группировок, которая велась ожесточенно и непрерывно в течение многих лет, значит не учитывать идеологической подоплеки этой чистки, и в особенности выдвигавшихся против ленинградцев яростных обвинений в “русском национализме” и групповщине в связи с предполагаемым образованием РКП(б)…

Если допустить, что все дело было лишь в уликах, сфабрикованных Маленковым и Берией с целью одержать верх над соперниками, то почему оно не свелось к обвинению их в коррупции во время войны, семейственности, вредительстве, контактах с иностранной разведкой – как это было при скандалах, сотрясавших после войны авиационную промышленность и командование вооруженных сил? Зачем надо было выдвигать против ленинградской парторганизации столь необычное обвинение, в то время как руссоцентризм был нормативной составляющей сталинской культурной политики? Не подвергая сомнению утверждение, что Маленков и Берия спровоцировали в своих интересах процесс в Северной столице, и учитывая, что “русский национализм” был далеко не единственным грехом, в котором обвинялись ленинградские коммунисты, все же следует признать, что особенности этого дела требуют более пристального его изучения. …Идеологическая линия, проводившаяся партией, хотя и была в высшей степени руссоцентристской, не была националистической, как утверждают многие. Несомненно, партийное руководство в этот период оперировало определенными избранными элементами русского национального прошлого – героями, мифами, образами, – но делало это с целью повысить авторитет и легитимность советской власти, а также усилить мобилизационный потенциал своей пропаганды. Оно не вело политику в интересах одной лишь русской нации, не стремилось усилить ее культурную автономию и самоуправление – то есть, не преследовало целей, соответствующих классическим критериям национализма. Вряд ли можно найти какие-либо иные факты, которые так наглядно демонстрировали бы пределы, установленные Сталиным и его приближенными для руссоцентризма, как идеологическая схватка в связи с “Ленинградским делом”»[521].

Осужденные по «Ленинградскому делу», которым в итоге было предъявлено обвинение в существовании с 1938 года созданной ими контрреволюционной группы, были ликвидированы также «в лучших» печальных традициях «Большого террора»:

«1 октября 1950 г. в 0 часов 59 минут был оглашен приговор, по которому Н.А. Вознесенский, А.А. Кузнецов, М.И. Родионов, П.С. Попков, Я.Ф. Капустин, П.Г. Лазутин осуждались к расстрелу. Приговор был окончательный и обжалованию не подлежал. Осужденные к расстрелу были лишены возможности даже ходатайствовать о помиловании, так как тотчас по вынесении приговора председательствующий по делу отдал распоряжение о немедленном приведении приговора в исполнение. В 2:00 часа 1 октября 1950 г., то есть через час после оглашения приговора, Н.А. Вознесенский, А.А. Кузнецов, М.И. Родионов, П.С. Попков, Я.Ф. Капустин, П.Г. Лазутин были расстреляны…

Всего по “Ленинградскому делу” репрессиям было подвергнуто свыше 200 человек, часть как соучастники, а большинство – близкие и дальние родственники осужденных. Для этого широко использовалось Особое совещание при МГБ СССР»[522].

Еще одним неоднозначным актом сталинской политики описываемого периода стали массовые депортации ряда народов СССР из мест компактного проживания в отдаленные районы страны. Естественно, фактом является достаточно массовая поддержка фашистских оккупантов среди чеченцев, крымских татар и ряда других народов. Тем не менее во многом форма, в которой была проведена данная репрессивная акция, без сомнения, противоречила пролетарскому интернационализму. Помимо всех тягот, которые выпали на долю этих народов в связи с коллективным наказанием (производившимся, не надо забывать, в условиях военной и послевоенной разрухи), депортированные народы как бы вычеркивались из истории и даже географии СССР. Упоминания о них исчезли даже из энциклопедий. В то же время, когда надо было вспомнить о негативных фактах, связанных с прошлым Кавказа, о депортированных народах упоминали как о былом «источнике всех проблем».

Интересный пример тому – выступление А.А. Жданова на совещании деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б) в январе 1948 года. Излагая свою известную критику оперы В. Мурадели «Великая дружба», идеолог партии, в частности, заявил:

«Опера посвящена борьбе за установление дружбы народов на Северном Кавказе в период 1918–1920 годов. Горские народы, из которых опера имеет в виду изобразить осетин, лезгин и грузин, с помощью комиссара – посланца из Москвы – от борьбы с русским народом, и, в частности, с казачеством, приходят к миру и дружбе с ним.

Историческая фальшь заключается здесь в том, что эти народы не были во вражде с русским народом. Наоборот, в тот исторический период, которому посвящена опера, русский народ и Красная Армия именно в дружбе с осетинами, лезгинами и грузинами громили контрреволюцию, закладывали основы советской власти на Северном Кавказе, устанавливали мир и дружбу народов.

Помехой же дружбе народов на Северном Кавказе являлись в то время чеченцы и ингуши.

Таким образом, носителями межнациональной вражды в то время были чеченцы и ингуши, а вместо них зрителю представляются осетины и грузины. Это является грубой исторической ошибкой, фальсификацией действительной истории, нарушением исторической правды»[523].

Воистину, не Жданову тут говорить о «фальсификации истории». Это явно один из примеров ждановских пропагандистских перегибов в национальном вопросе, которые, кстати говоря, иногда встречали негативную реакцию самого Сталина[524]. Здесь мы видим попытку приукрасить период установления советской власти на Кавказе, свалив всю вину за «шероховатости» на репрессированные народы. Само утверждение, что народ как целое может быть «носителем межнациональной вражды», конечно, не имеет никакого отношения к марксизму, может играть только на руку буржуазным националистам этого народа. Не говоря уж о том, что Жданову были прекрасно известны факты того, что далеко не только представители чеченского и ингушского народов сопротивлялись установлению советской власти. Можно вспомнить хотя бы существовавшую более трех лет независимую меньшевистскую Грузию, а также антисоветскую борьбу в этой стране уже после установления советской власти (в частности, крупное антикоммунистическое восстание 1924 года).

Подобные отходы от марксизма в национальном вопросе, как и в целом очень неоднозначная политика депортаций, заложили основы для национальной вражды в СССР в будущем. Что дало о себе знать, например, в массовых беспорядках в той же Чечне в связи с возвращением депортированных в родные места во второй половине 1950-х годов, а позже, в Перестройку, в быстром росте влияния националистов, естественно спекулировавших на огульных репрессиях против целых народов в сталинском СССР.

Самая известная кампания последних сталинских лет, связанная с патриотизмом и национальным вопросом, – так называемая борьба с космополитизмом. Главной целью ее стали представители советского еврейства, подозревавшиеся (и порой не без оснований) в симпатиях к США, Израилю, буржуазному Западу в целом.

Созданный в 1942 году для привлечения на сторону СССР евреев из буржуазных государств Еврейский антифашистский комитет (ЕАК) к концу войны откровенно начал лоббировать интересы советского еврейства (среди которого, как и у других народов СССР, наблюдался подъем буржуазно-патриотических настроений). Выразилось это, в частности, в известной инициативе ЕАК, изложенной в 1944 году в письме В.М. Молотову:

«С целью нормализации экономического положения всех слоев еврейского населения и дальнейшего роста и развития еврейской советской культуры, с целью максимальной мобилизации всех сил еврейского населения на благо советской родины, с целью полного уравнения положения еврейских масс среди братских народов мы считаем своевременной и целесообразной в порядке решения послевоенных проблем постановку вопроса о создании Еврейской Советской Социалистической Республики.

В свое время была создана Еврейская автономная область в Биробиджане с перспективой превращения ее в Еврейскую Советскую Республику, чтобы таким образом разрешить государственно-правовую проблему и для еврейского народа. Необходимо признать, что опыт Биробиджана вследствие ряда причин, в первую очередь вследствие недостаточной мобилизованности всех возможностей, а также ввиду крайней его отдаленности от места нахождения основных еврейских трудовых масс, не дал должного эффекта. Но, невзирая на все трудности, Еврейская автономная область стала одной из самых передовых областей в Дальневосточном крае, что доказывает способность еврейских масс строить свою советскую государственность. Еще более эта способность проявлена в развитии созданных еврейских национальных районов в Крыму»[525].

Основываясь на фактах фашистского геноцида евреев, а также действительно имевших место проявлениях антисемитизма в СССР, лидеры советского еврейства решили требовать повышения статуса в рамках СССР для евреев. Уже в мае того же года член Советского информбюро Н. Кондаков сигнализировал в ЦК ВКП(б) «о националистических проявлениях в работе ЕАК», имея в виду пропаганду ЕАК, принимавшую порой узконациональный, мелкобуржуазный характер[526].

Действительно, в годы войны среди советских евреев, так же как и среди других народов СССР, нарастали патриотические настроения. Формально это был советский патриотизм, но апеллировавший ко всей истории еврейского народа, традиционным национальным образам. Например, в записке «О националистических религиозно-мистических тенденциях в еврейской литературе», подготовленной Управлением кадров ЦК ВКП(б) в 1946 году, указывалось:

«Религиозной мистикой увлекаются многие еврейские литераторы. В делах еврея-воина, с винтовкой отстаивающего свою родину, поэт-коммунист Маркиш видит продолжение… библейского начала. Чтобы выразить, с каким чувством майор Маргулис ведет в воздухе бой с немцами, П. Маркиш восклицает: “Такого святого чувства не испытывали его деды, когда они дали миру библию, когда объявили миру святые заповеди, в их числе самую высокую из всех заповедей “Не убий!”…” И поэт призывает советского воина-еврея не разлучаться со своей винтовкой, “как с библией твои не разлучались предки…”»[527]

Естественно, такого рода факты беспокоили советское руководство, ведь многие советские евреи имели родственные и прочие связи в капиталистических странах и эти связи могли служить дополнительным и немаловажным проводником влияния буржуазной идеологии на евреев в СССР.

В послевоенные годы ситуация вокруг ЕАК обострилась в связи с созданием государства Израиль. Поначалу, как известно, создание Израиля поддерживалось и СССР, советские руководители надеялись на победу там левых сил, которые могли бы направить новое государство на путь строительства социализма. Не надо забывать, что на тот момент, в конце 1940-х годов, волна буржуазно-демократических революций под левыми лозунгами в арабских странах Ближнего Востока была еще впереди. В период создания Израиля во всех окружающих государствах правили прозападные монархии, естественно являвшиеся однозначными противниками СССР. Но и надежды на Израиль как просоветский противовес в ближневосточном регионе не оправдались – вскоре политика его правительства привела еврейское государство в стан наиболее ярых пособников американского империализма.

Еврейский антифашистский комитет тем временем развернул масштабную кампанию в поддержку Израиля. Например, в июне 1948 года, сразу после начала первой арабо-израильской войны, ЕАК предложил ЦК ВКП(б) провести радиомитинг солидарности с Израилем. Руководство ЕАК обосновывало это следующим образом:

«Во всех странах, где живут еврейские трудящиеся, также проходят и готовятся митинги и демонстрации протеста против развязывания войны англо-американскими империалистами на Ближнем Востоке, против незаконных, возмущающих общественное мнение действий арабских агентов английского империализма…

Радиомитинг, проведенный нашей общественностью в Москве, должен призвать еврейские массы и прогрессивные организации всего мира к более активным выступлениям против реакции, навязывающей войну народам то одной, то другой части земного шара.

Радиомитинг, безусловно, поможет делу разоблачения поджигателей войны, делу популяризации дружбы народов, политики мира и безопасности. Такой митинг поможет нам также в дальнейшем найти общий язык с теми слоями населения государства Израиль, на которые необходимо влиять в большей степени, чем до сих пор.

Мы полагаем, что радиомитинг, посвященный событиям в Палестине, должен рассеять некоторые неверные представления среди отдельных элементов еврейского населения СССР»[528].

Проведение подобного митинга было запрещено, и впоследствии сама инициатива стала одним из обвинений в адрес репрессированного руководства ЕАК. Дело началось в 1949 году и закончилось в 1952 году расстрелом ряда его руководителей. К реальным фактам националистического уклона были «прибавлены» безосновательные обвинения в шпионаже в пользу США и других западных стран[529].

О том, каким образом добывались фантастические признания в этом, да и в других делах свидетельствует, в частности, протокол допроса бывшего начальника внутренней тюрьмы МГБ СССР А.Н. Миронова, касающийся арестованных по «Делу врачей»:

«…Во Внутренней тюрьме МВД СССР бить арестованных начали в декабре 1952 г., а до этого от нас работники направлялись в Лефортовскую тюрьму с 6 ноября 1952 г. по указанию заместителя министра государственной безопасности РЮМИНА и его заместителей. Также с этого времени применялись и наручники в период производства предварительного следствия в отношении арестованных. В отношении каждого человека было указание того или иного заместителя министра. Учета применения физического воздействия к арестованным мы не вели в тюрьме. Но в отношении каждого арестованного на каждый конкретный случай имелось разрешение от заместителя министра соответствующего, т. е. который наблюдал за определенными управлениями. Применяли непосредственно физическое воздействие работники тюрьмы: были вовлечены два человека – БЕЛОВ И КУНИШНИКОВ – лейтенанты. Они из органов были уволены вместе со мной.

Били арестованных резиновыми палками. Что касается применения наручников к арестованным, то я вел список с указанием, кто назначил наручники и на сколько суток»[530].

Итак, как видим, позорная (особенно – для социалистического государства!) практика пыток подследственных, узаконенная еще в конце 1930-х, продолжала активно использоваться до последних сталинских лет. Не приходится удивляться, что «громкие разоблачения» сыпались как из рога изобилия, принося «победителям» в подковерной борьбе усиление политического влияния, посты, звания. Особенно ярким примером подобного явилось «Дело врачей».

Это дело стало последним крупным политическим делом сталинской эпохи. Причины его «раскрутки» – борьба за посты внутри МГБ. В итоге пострадал не только ряд известных советских врачей, но и глава МГБ Абакумов и еще некоторые высокопоставленные чины этого ведомства.

Поводом к делу стал конфликт между медицинскими работниками вокруг кончины А.А. Жданова в августе 1948 года. Заведующая кабинетом кардиологии кремлевской больницы Лидия Тимашук сочла, что ее коллеги-врачи поставили Жданову неправильный диагноз, не предписав больному полный покой, что и стало причиной смерти. До сих пор не установлено, насколько мнение Тимашук было справедливым. По мнению биографа Жданова А. Волынца, «электрокардиограмма была тогда новым методом диагностики, плохо знакомым профессорам старой школы. Поэтому вариант добросовестной врачебной ошибки представляется наиболее вероятным… Вероятно, мы уже никогда не узнаем всей правды, и нам остается лишь согласиться – эта смерть навечно оставила вопросы без ответов… В защиту профессоров из Лечсанупра Кремля отметим, что не все современные медики, изучавшие последние кардиограммы Жданова, согласны с диагнозом Тимашук. Вопрос остается открытым. Видимо, навечно»[531].

Записка Тимашук о неправильном лечении, переданная в МГБ, лежала под сукном около трех лет. Хотя она была передана Абакумовым Сталину, последний не придал ей значения и написал резолюцию «В архив»[532]. А в июле 1951 года старший следователь МГБ М.Д. Рюмин написал заявление на имя Сталина, по сути – донос на своего начальника Абакумова, и записка Тимашук пришлась Рюмину как раз кстати. Незадолго до этого, 2 марта 1951 года, в Лефортовской тюрьме скончался известный врач Яков Гиляриевич Этингер, арестованный как якобы еврейский националист. В ходе следствия одним из обвинений стала «вредительская деятельность» в области медицины. По словам Рюмина, «рассказав подробно о проводимой вражеской деятельности, Этингер признался также и в том, что он, воспользовавшись тем, что в 1945 году ему было поручено лечить тов. Щербакова (Первого секретаря московской организации ВКП(б) в 1938–1945 годах. – В.С.), делал все для того, чтобы сократить последнему жизнь.

Показания Этингера по этому вопросу я доложил заместителю начальника следственной части тов. Лихачеву, и вскоре после этого меня и тов. Лихачева вместе с арестованным Этингером вызвал к себе тов. Абакумов.

Во время “допроса”, вернее беседы с Этингером, тов. Абакумов несколько раз намекал ему о том, чтобы он отказался от своих показаний о злодейском убийстве тов. Щербакова. Затем, когда Этингера увели из кабинета, тов. Абакумов запретил мне допрашивать Этингера в направлении вскрытия его практической деятельности и замыслов по террору, мотивируя тем, что он – Этингер – “заведет нас в дебри”»[533].

Между Рюминым и Абакумовым, таким образом, произошел конфликт – первый желал «раскручивать» Этингера по поводу «вредительской деятельности в медицине», второй не хотел разрабатывать эту тему. «…Этингер как на первом, так и на втором допросе ничего конкретного не сказал, никаких доводов и фактов не привел, а то, что он рассказывал на допросе у следователя Рюмина в отношении лечения Щербакова А.С., Этингер объяснил тем, что от него требовали показаний по этому поводу. Из поведения Этингера у меня на допросе я понял, что путаные и неясные показания, которые он давал тов. Рюмину, появились в результате того, что на первом допросе я сам поставил Этингеру вопрос об этом, следователь, очевидно, напрямик его спрашивал. Из всего этого я внутренне пришел к выводу, что мои предположения о каких-либо злонамеренных действиях Этингера в отношении Щербакова А.С. не оправдались», – так объяснял Абакумов свою позицию высшему руководству[534].

Но Сталин поверил Рюмину, который, кроме случая с Этингером, постарался собрать и прочий, говоря современным языком, «компромат» на Абакумова: от неправильного составления протоколов до сокрытия от руководства дела бежавшего на Запад из Восточной Германии служащего Салиманова. Уже 11 июля, через девять дней после заявления Рюмина, Политбюро приняло постановление «О неблагополучном положении в Министерстве государственной безопасности СССР»[535]. Абакумов был снят с должности по обвинению в «обмане партии» и «вредительской деятельности» и арестован. Чистка в МГБ затронула и ряд других высокопоставленных чекистов: следом за Абакумовым 13 июля 1951 года были арестованы начальник следственной части МГБ А.Г. Леонов и его заместители М.Т. Лихачев и Л.Л. Шварцман. Затем, 25 июля 1951 года был арестован управляющий делами МГБ М.К. Кочегаров, а 26 июля 1951 года арестовали еще одного заместителя начальника следственной части МГБ, В.И. Комарова. Аресты продолжались и позднее[536]. Абакумов и его люди в МГБ застанут в тюрьмах смерть Сталина и будут расстреляны уже сталинскими преемниками, за фабрикацию «Ленинградского дела».

На основании показаний Этингера о «вредительском лечении Щербакова» и записки Л. Тимашук и было создано «Дело врачей-вредителей». Ряд кремлевских врачей (Виноградов, Егоров, Майоров, Карпай и т. д.) были арестованы осенью 1952 года. «Признания» от них добились быстро и без проблем. Приведем отрывок еще из одного яркого документа, иллюстрирующего методы следствия. Пятнадцатого ноября 1952 года новый министр МГБ Игнатьев докладывал Сталину:

«…Во исполнение Ваших указаний от 5 и 13 ноября с.г. сделано следующее…

К Егорову, Виноградову и Василенко применены меры физического воздействия, усилены допросы их, особенно о связях с иностранными разведками.

Протоколы допросов Виноградова и Василенко представим 17 и 18 ноября.

3. Абакумов переведен из Лефортовской в Бутырскую тюрьму и содержится в ручных кандалах. Расположение камеры, в которой находится Абакумов, исключает возможность его связи с кем-либо из лиц, не имеющих отношения к его охране и допросам.

Абакумов охраняется людьми, не знающими его, неизвестными ему. Содержится Абакумов не под фамилией, а под присвоенным ему номером.

4. Подобраны и уже использованы в деле два работника, могущие выполнять специальные задания (применять физические наказания) в отношении особо важных и особо опасных преступников»[537].

Естественно, что через три дня, 18 ноября 1952 года, протокол допроса Виноградова зафиксировал:

«ВОПРОС. И вместе с этим ЭТИНГЕРОМ вы сократили жизнь товарища Щербакова A.C., а затем также сообща заметали следы умерщвления товарища Жданова A.A. Как видите, злой умысел в ваших действиях сам выплывает наружу, хотя вы и пытаетесь его тщательно скрыть.

ОТВЕТ. Я не отрицаю, что мои антисоветские убеждения, связь с ЭТИНГЕРОМ и другими враждебными советской власти лицами, которых я уже назвал, сказывались на моем отношении к лечению руководителей партии и советского правительства. Я не проявлял заботы об их здоровье, и меня этот вопрос не волновал. Я жил своим миром и своими интересами: коллекционировал ценные картины, скупал бриллианты, имел страсть к деньгам»[538].

Обычная картина – сначала человека заставили признать неумышленные ошибки, а затем «работники, могущие применять физические наказания» помогли ему выявить и свой злой антисоветский умысел, и полную моральную деградацию.

В отличие от «Ленинградского дела» «Делу врачей» партийное руководство придало широкую огласку. 13 января 1953 года в газете «Правда» была напечатана статья «Подлые шпионы и убийцы под маской ученых-врачей». Дикость этой публикации не может не поражать. Обвиняемых еще даже не судили, а они уже были названы «человекообразными зверями», «извергами» и т. д.

«Установлено, что все участники террористической группы врачей состояли на службе у иностранных разведок, продали им душу и тело, являлись их наемными платными агентами.

Большинство участников террористической группы – Вовси, Б. Коган, Фельдман, Гринштейн, Этингер и другие – были куплены американской разведкой. Они были завербованы филиалом американской разведки – международной еврейской буржуазно-националистической организацией “Джойнт”. Грязное лицо этой шпионской сионистской организации, прикрывающей свою подлую деятельность под маской благотворительности, полностью разоблачено.

Опираясь на группу растленных еврейских буржуазных националистов, профессиональные шпионы и террористы из “Джойнт”, по заданию и под руководством американской разведки, развернули свою подрывную деятельность и на территории Советского Союза. Как показал на следствии арестованный Вовси, он получил директиву “об истреблении руководящих кадров СССР” из США. Эту директиву ему передали от имени шпионско-террористической организации “Джойнт” врач Шимелиович и известный еврейский буржуазный националист Михоэлс», – расписывала статья на основании показаний, вырванных у несчастных врачей путем избиений[539].

Впрочем, именно это дело было прекращено после смерти Сталина в первую очередь. 1 апреля 1953 года Л.П. Берия направил в адрес Президиума ЦК КПСС записку, где указывал: «Не брезгуя никакими средствами, грубо попирая советские законы и элементарные права советских граждан, руководство МГБ стремилось во что бы то ни стало представить шпионами и убийцами ни в чем не повинных людей – крупнейших деятелей советской медицины. Только в результате применения подобных недопустимых мер удалось следствию принудить арестованных подписать продиктованные следователями измышления о якобы применяемых ими преступных методах лечения видных советских государственных деятелей и о несуществующих шпионских связях с заграницей»[540].

А уже 3 апреля постановление о признании «Дела врачей-вредителей» фальсифицированным было принято Президиумом ЦК КПСС[541].

Послевоенные репрессии и «дела» были отражением весьма сложной и противоречивой ситуации, в которой существовал и развивался СССР и, в частности, правящая коммунистическая партия. «Монолитность» даже самого высшего руководства была относительной и преходящей. Внутрипартийная борьба была спрятана от масс «под ковром», однако периодически прорывалась конфликтами, опалами и репрессиями. Самое плохое заключалось в том, что партия совершенно отвыкла от открытых дискуссий, в которых можно было бы публично выражать несогласие с высшим руководством. Малейшие подозрения в «нелояльности», усиленные сложившейся политической конъюнктурой, приводили к кровавой развязке. Так погибли Вознесенский и «ленинградцы», также совершенно неадекватно содеянному пострадали руководители Еврейского антифашистского комитета. В обоих случаях в здоровой коммунистической партии дело ограничилось бы идейным осуждением уклона и соответствующей пропагандой, научно раскрывающей те или иные заблуждения. А если уж Вознесенский был достоин приговора за манипуляции в вопросах планирования и пропажу документов, то его бы и судили за это, а не за фантастические контрреволюционную организацию и шпионаж.

Апофеозом этих позорных явлений стало «Дело врачей» – порождение амбиций чинов госбезопасности, умело сыгравших на подозрительности уже весьма пожилого Сталина и полной подчиненности ему других членов Политбюро. Все это происходило на фоне «ура-патриотической пропаганды» и всплеска бытового антисемитизма на почве «борьбы с космополитизмом». «Государственной антисемитской политики» в СССР никогда не было – обвинялись только конкретные евреи за конкретные (пусть в значительной мере и придуманные) преступления. Однако немалое количество советских граждан на почве не вполне научной пропаганды (обличения «космополитов» и «антипатриотов»[542]) в связи с делом ЕАК и «Делом врачей» получили, по своему разумению, индульгенцию на антисемитизм, к чему прибавлялись самые дикие слухи, например о планировавшейся Сталиным депортации всех советских евреев в Сибирь (эта легенда долго бродила на бытовом уровне в СССР и была разоблачена только в 1990-х, когда не подтвердилась рассекреченными документами[543]).

Экономическое неравенство на фоне голода, произвол госбезопасности с «благословления» высшей власти, пропаганда, которая многими воспринималась как отход от интернационализма, – все это не могло не порождать протест среди части советских граждан, в том числе и искренних коммунистов. Троцкий умер физически, но продолжал и в описываемый период жить в тех, кто не считал Сталина «верным ленинцем».

Реальная оппозиция

Что же известно о настоящих политических противниках Сталина и его команды в данный период, в том числе тех, кого можно назвать последователями Троцкого? Троцкизм в официальных документах продолжал неизменно упоминаться в качестве одного из главных «врагов Советской власти». И надо сказать, что коммунистические оппоненты Сталина действительно имелись в СССР.

В конце 1940-х годов репрессиям вновь подверглись бывшие участники левой оппозиции 1920-х годов. В основном это были те, кто был арестован вскоре после убийства Кирова, до начала собственно «Большого террора», и потому получил относительно небольшие сроки, выйдя на свободу перед самой Великой Отечественной войной или уже в ходе нее. Тут надо отметить, что вопреки всей сталинской пропаганде относительно «троцкистско-фашистских заговоров» не известно никаких фактов массового перехода уцелевших сторонников Троцкого на сторону фашистов. Бывшие оппозиционеры честно приближали победу СССР в рядах Красной Армии или в тылу. К примеру, на фронте воевал Иван Яковлевич Врачев, видный деятель оппозиции, один из подписавших «Письмо 46-ти» в 1923 году[544]. Можно вспомнить и оставивших мемуары участников левой оппозиции И. Абрамовича и М. Байтальского, также фронтовиков[545]. Имевшие же место попытки гитлеровцев использовать в пропаганде на СССР «левую риторику» не имели никакого отношения к антисталинским оппозиционерам в большевистской партии[546].

И тем не менее в конце 1940-х годов в условиях холодной войны и возможности ее перетекания в горячую фазу оппозиционеры стали одной из групп, подвергшейся репрессиям. 17 июня 1949 года Абакумов подал Сталину «Докладную записку об арестах троцкистов, правых, меньшевиков, эсеров и анархистов в гор. Москве и Московской области». В ней указывалось, что «в результате проведенных агентурно-оперативных мероприятий выявлено и арестовано 387 троцкистов, 24 правых, 20 меньшевиков, 27 эсеров и 10 анархистов»[547].

Помимо былого участия в оппозиции, репрессированным вменялось в вину сохранение оппозиционных взглядов и к настоящему моменту (концу 1940-х годов). В характеристиках арестованных типичны следующие моменты:

«На следствии ЛЕЙКИН показал, что после освобождения из лагерей в 1940 году и до дня ареста он среди своего окружения вел антисоветскую пропаганду, истолковывал в антисоветском духе трудности, вызванные войной, клеветнически отзывался о стахановском движении, охаивал условия и порядки организации научной работы в СССР, всячески пытался доказать, что будто бы Советское правительство не создало благоприятных условий для дальнейшего развития науки…

Переписка САЛАНТ со Смирновым В.Н. носила антисоветский характер и свидетельствовала о ее намерениях продолжать борьбу с ВКП(б) и Советской властью.

После освобождения из ссылки САЛАНТ продолжала вести враждебную работу, высказывала антисоветские троцкистские взгляды, распространяла клевету на советский строй, политику ВКП(б) и Советского правительства.

Характерно следующее заявление САЛАНТ:

“Сейчас не стоит заниматься открыто троцкистской деятельностью, ибо это поведет к лишним жертвам, но также не нужно кричать “ура”, становиться энтузиастом, так как это тоже подозрительно, нужно вести себя так, чтобы не вызвать никаких подозрений, а когда время придет, то найдутся люди, которые еще себя покажут как революционеры”»[548].

То есть если верить этим данным, оппозиционеры продолжали иметь критический настрой к политике Сталина и надеялись на будущее возобновление активной борьбы против нее. Этих людей не сломили репрессии, лагеря, расстрел многих единомышленников. К тому же они не могли не понимать, что уродливые черты советской действительности, противоречащие коммунистической программе, не могут не являться в перспективе «резервуаром» для появления новых коммунистических оппозиционеров среди молодых поколений.

В характеристиках нередко встречаются указания на буржуазные, прозападные взгляды некоторых оппозиционеров. Например:

«В последующие годы ГУРВИЧ злобно критиковала политику партии и Советского правительства, распространяла клеветнические измышления о деградации сельского хозяйства в СССР, об обострении противоположности между городом и деревней, восторгалась условиями жизни и работы в Соединенных Штатах Америки и выражала надежды на изменение нашей экономики под влиянием англо-американского капитала»[549].

Сложно судить, идет ли речь о троцкистке, действительно скатившейся к буржуазно-либеральным взглядам (что, конечно, вполне возможно), либо же реальные высказывания «приукрашены» сотрудниками МГБ. Надо понимать, что во всех подобных документах советских спецслужб, как и вообще в советской пропаганде тех лет, любые критические высказывания в адрес политики партии, в адрес Сталина автоматически назывались «антисоветскими», а любое положительное суждение о жизни на Западе могло быть названо восхвалениями.

Также в документе есть и пример троцкиста, ставшего фашистом:

«После исключения из партии КНОРОЗОВСКИЙ не разоружился и в течение ряда лет проводил антисоветскую агитацию, восхвалял Троцкого, высказывал сожаление по поводу его смерти, а также поддерживал связь с троцкистами.

Будучи мобилизованным в ряды Советской Армии, осенью 1941 года КНОРОЗОВСКИЙ изменил Родине и сдался в плен к немцам.

Вскоре он добровольно поступил на службу в немецкую противотанковую часть в качестве переводчика, затем был переведен на службу в немецкую сельскохозяйственную комендатуру.

Находясь на службе у немцев, КНОРОЗОВСКИЙ занимался грабежом продуктов у населения для гитлеровской армии»[550].

Опять же нет никакой возможности без доступа к документам проверить, правда ли здесь изложена либо же Кнорозовский наговорил на себя после общения с «работниками», вооруженными резиновыми дубинками. Что ж, власовцем, конечно, мог стать и бывший троцкист, другое дело, сам этот список показывает, что это было исключение, даже если факты достоверны.

Все вновь арестованные оппозиционеры (как их называли, «повторники») получили длительные сроки заключения. Те, кто выжил, были освобождены из лагерей вскоре после XX съезда КПСС. Однако идеи коммунистической оппозиции жили не только среди ветеранов.

Знаковым, хотя и малоизвестным, явлением позднесталинского общества стали молодежные коммунистические антисталинские организации. Целый ряд таких групп в разных городах СССР образовался в послевоенные годы. В частности, 28 октября 1946 года Абакумов сообщал Сталину о раскрытой на Ставрополье организации «Союз борьбы за свободу»:

«Допросом установлено: антисоветская группа была создана в апреле 1945 года по инициативе ЗАПОРОШЕНКО и КУЗНЕЦОВА под названием “Общество разбитых оков” и к июлю 1946 года в ее составе насчитывалось 20 членов ВЛКСМ.

На неоднократных сборищах группы обсуждался вопрос о том, что в настоящее время политика ВКП(б) якобы находится в противоречии с учением МАРКСА – ЛЕНИНА о коммунизме, возводилась клевета против главы советского правительства и высказывались практические намерения активизации антисоветской деятельности.

В июле с.г. был избран руководящий штаб антисоветской группы, в который, помимо ЗАПОРОШЕНКО и КУЗНЕЦОВА вошел ученик 9 класса средней школы МАЛАХОВ (устанавливается), а сама группа переименована в “Союз борьбы за свободу”…

Практическая вражеская деятельность “Союза” выражалась в систематическом изготовлении и распространении листовок антисоветского клеветнического содержания.

Так, в мае 1945 года участники группы расклеили и разбросали в селе Александровском 30 изготовленных от руки антисоветских листовок, призывавших население к вооруженному восстанию.

В июле с.г. участники группы изготовили 24 антисоветские листовки и ночью расклеили их в том же селе. Одновременно произвели антисоветские надписи на стенах здания школы, магазинов и правлении колхоза. На сборище, происходившем в сентябре с.г., участники “Союза борьбы за свободу” вновь приняли решение о выпуске антисоветских листовок и издании своей газеты “Искра свободы”, однако в связи с арестами эти намерения осуществлены не были»[551].

На этом примере мы видим большое сходство данных групп с подпольными организациями левой оппозиции рубежа 1920–1930-х годов. Точно так же подполье состояло в основном из идеалистически настроенной молодежи, не желавшей мириться с недостатками советского общества и избравшей путь борьбы с существующей партийно-государственной властью. Правда, некоторые новые подпольщики, подобно вышеупомянутой группе, сразу же предполагали в том числе и насильственные методы, так как никаких надежд на скорую демократизацию ситуации в партии (которая дала бы возможность легальной деятельности), в отличие от троцкистов первых лет после XV съезда ВКП(б), у них быть не могло. При этом оппозиционерам послевоенного времени было еще сложнее – в их рядах, в отличие от предшественников, не было опытных революционеров, им неоткуда было черпать теорию, альтернативную сталинской. О взглядах Троцкого, будучи в какой-то мере его наследниками, они могли иметь только самое смутное представление, естественно, без всякой возможности изучить труды Льва Давидовича. И тем показательнее, что даже в такой ситуации коммунистическая оппозиция в СССР возрождалась и действовала. Для этого была реальная почва в расхождении коммунистического идеала с советской реальностью.

Самой крупной организацией коммунистического подполья конца 1940-х – начала 1950-х годов стала действовавшая в Воронеже Коммунистическая партия молодежи (КПМ), в которую входило несколько десятков молодых людей. Были такие организации и в обеих столицах: в Москве – «Союз борьбы за дело революции», в Ленинграде – Марксистская рабочая партия (коммунистов).

КПМ получила более широкую, чем аналогичные группы, известность благодаря участию в ней Анатолия Жигулина, впоследствии – известного советского поэта. В своей книге воспоминаний «Черные камни», опубликованной в конце 1980-х годов, он писал об организации:

«КПМ ставила своей задачей изучение и распространение в массах подлинного марксистско-ленинского учения.

Программа КПМ имела антисталинскую направленность. Мы выступали против “обожествления” Сталина. (Слово “культ” в отношении Сталина стало употребляться значительно позднее.)

Последний, итоговый пункт гласил: “Конечная цель КПМ – построение коммунистического общества во всем мире”…

Да, мы были мальчишки 17–18 лет. И были страшные годы – 1946–1947. Люди пухли от голода и умирали не только в селах и деревнях, но и в городах, разбитых войною, таких как Воронеж. Они ходили толпами – опухшие матери с опухшими от голода малыми детьми…

Да, мы пережили тот страшный голод. И отвратительно было в это время читать газетные статьи о счастливой жизни советских людей – рабочих и колхозников. Тогда почему-то особенно часто печатали плакаты с изображением румяных девушек с золотыми хлебными караваями в руках. И часто показывали веселые фильмы о деревне и почему-то именно пиршества, колхозные столы, ломящиеся от яств.

Вот отчего дрогнули наши сердца. Вот почему захотелось нам, чтобы все были сыты, одеты, чтобы не было лжи, чтобы радостные очерки в газетах совпадали с действительностью…

Нам было известно “Письмо Ленина к съезду”, в котором он дал характеристику Сталину. Эта информация, во всяком случае, часть ее шла к нам из семьи Бориса Батуева. Со слов Бориса знали мы и о дутом “ленинградском деле”. “Не все спокойно в Датском королевстве” – это было очевидно. Так что не беспричинно, не из пустоты возникла идея создания КПМ»[552].

Мотивация молодых подпольщиков была пусть и наивной, но вполне коммунистической. И тогда в СССР, и позднее в других социалистических государствах, если изъяны не признаются властью и приукрашиваются, их критика запрещена, вполне допустимым выходом для искреннего коммуниста становится подпольная работа при отсутствии иных возможностей. Это даже неизбежно в подобных условиях. Кстати говоря, Воронежская область была одним из регионов СССР, наиболее пострадавших от голода 1946–1947 годов, – по данным, которые приводит историк В.Ф. Зима, 250 тыс. человек там болели дистрофией[553].

КПМ смогла наладить даже собственные рукописные периодические издания. Вполне понимая, что свергнуть власть сталинской команды они не могут, молодые люди ставили своей целью вырастать в грамотных коммунистов, чтобы исправить ситуацию в партии изнутри. Документы МГБ излагали это следующим образом:

«…антисоветская организация, именовавшая себя “Коммунистической партией молодежи”, возникла в сентябре 1948 г. из числа учащихся 10-х классов средних школ и студентов высших учебных заведений на основе несогласия ее участников с политикой ВКП(б) и Советского правительства. В рукописном журнале организации “В помощь вооргу (вожаку-организатору; так в КПМ называли руководителей ячеек. – В.С.)” в статье “Что толкнуло нас к созданию КПМ”, написанной обв. Батуевым Борисом под псевдонимом “Б. Анчарский”, были изложены троцкистские установки о необходимости существования КПМ как отдельной фракции ВКП(б). “Мы не противоречим, мы дополняем” – такой тезис выдвигал обвиняемый Батуев… Следствием установлено, что, прикрываясь левыми фразами, облегчавшими вовлечение новых участников, скатившись на позиции троцкизма, организация ставила своей задачей пересмотр внешней и внутренней политики ВКП(б) и Советского правительства, а своей конечной целью – захват политической власти в СССР путем двурушнического проникновения ее участников на руководящие должности в комсомол и ВКП(б) и вытеснения оттуда старых руководящих, по их мнению, обюрократившихся кадров»[554].

Стремления молодых коммунистов, не имевших никаких легальных способов критики, сделать ситуацию в СССР лучше с точки зрения сложившейся тогда политической ситуации были злостным «двурушничеством», достойным долгих сроков в лагере. Впрочем, членам КПМ еще повезло, что от них не добились признаний в терроризме с подводом под расстрельную статью.

Более печальной в этом отношении была судьба членов другой аналогичной организации – московского «Союза борьбы за дело революции» (СДР). В СДР входили молодые евреи, эта организация была создана во многом как ответ на «борьбу с космополитизмом», в том числе на бытовой антисемитизм в СССР, прикрывавшийся «антикосмополитизмом». В документе МГБ, протоколе осмотра дела «Союза борьбы за дело революции», говорилось:

«Руководитель этой антисоветской организации СЛУЦКИЙ Б.В. на допросе 23 января 1951 года показал: “К концу августа 1950 года мне удалось сгруппировать несколько антисоветски настроенных лиц из числа учащейся молодежи. К их числу относятся студенты 1–2-х курсов вузов Владилен ФУРМАН, Евгений ГУРЕВИЧ, Владимир МЕЛЬНИКОВ и учащаяся 10 класса ПЕЧУРО Сусанна. Позднее к этой группе антисоветски настроенной молодежи стали также относиться Григорий МАЗУР и Ирэн АРГИНСКАЯ”.

Далее СЛУЦКИЙ показал: “Постоянно общаясь друг с другом, мы при встречах клеветали на Советское государство и окружающую нас советскую действительность, с антисоветских позиций истолковывали мероприятия ВКП(б) и Советского правительства, в повседневно высказываемой нами антисоветской клевете мы старались перещеголять друг друга, что в конечном счете привело к мысли о создании антисоветской молодежной организации с крикливым названием “Союз борьбы за дело революции”, сокращенно “СДР”»[555].

Создана организация была на базе кружка любителей поэзии. Участница кружка, а затем член СДР Сусанна Печуро вспоминала о создании СДР следующим образом:

«…Россия была объявлена “родиной слонов”. Из школьных учебников исчезали имена великих зарубежных ученых. Изобретателями и открывателями всего на свете были объявлены люди с русскими фамилиями… В наших бесконечных разговорах обо всем, в попытках разобраться в противоречиях реальности и псевдосоциалистической догматики, вбиваемой в наши головы школой, пионерской организацией, комсомолом, ежедневной фанфарной пропагандой на страницах газет и по радио, наши старшие товарищи были для нас первыми советчиками. Особенной любовью и авторитетом пользовался Борис (Слуцкий. – В.С.)…

Борис написал “Программу” “Союза борьбы за дело революции”. Вся констатирующая часть была написана четко и точно. Характеристика строя как бонапартистского, экономики как госкапиталистической, империалистической внешней политики, отсутствия декларируемых в Конституции гражданских свобод, фарс так называемых выборов, катастрофическое состояние сельского хозяйства – все это было изложено в “Программе” четко, грамотно и доказательно. С позитивной частью “Программы” дело обстояло несколько хуже. Здесь излагалась некая смесь из идей, почерпнутых из нашей настольной книги – “Государство и революция” Ленина»[556].

По сути перед нами группа молодых людей, недовольных ситуацией в стране, еще более скромная, чем КПМ и политически еще более наивная. Стремясь бороться с мелкобуржуазными проявлениями в советской политике и идеологии, СДР сам страдал явным мелкобуржуазным идейным влиянием, на что указывают «государственный капитализм» и «бонапартизм». Как следует из документа МГБ, участники СДР «признались» в намерении перейти к террористической борьбе против советской власти, правда, оговаривалось, что по этому поводу в СДР были дискуссии и дело дошло почти до раскола. Дело СДР стало одним из поводов для обвинения в адрес Абакумова при его аресте[557]. Абакумов не верил в террористические замыслы молодых людей, считая их безобидными болтунами[558].

После снятия Абакумова Рюмин довел дело о «еврейских террористах» до нужного ему завершения. В итоге три участника СДР были расстреляны, остальные получили лагерные сроки. Все их «признания» были результатом тех же методов следствия, о которых мы уже упоминали. В решении Верховного суда о пересмотре дела, принятом в 1956 году, указывалось:

«После осуждения ПЕЧУРО, ВОИН, МЕЛЬНИКОВ, РАБИНОВИЧ, УФЛЯНД и другие в своих жалобах и заявлениях стали утверждать о том, что они никакой изменнической и террористической деятельности не вели, что объем их вины на предварительном следствии и в суде значительно преувеличен в результате применения к ним незаконных методов следствия…

На допросах во время дополнительной проверки МЕЛЬНИКОВ, ПЕЧУРО, МАЗУР, АРГИНСКАЯ, ЭЛЬГИССЕР, ПАНФИЛОВА, УЛАНОВСКАЯ, РЕЙФ, СМИРНОВА, УФЛЯНД, ВИННИКОВА, ВОИН и РАБИНОВИЧ отказались от показаний, данных ими на предварительном следствии и в суде, о том, что организация “СДР” и отдельные ее участники имели изменнические или террористические намерения, заявив, что такие показания от них получены под принуждением или иным незаконным влиянием следователей. Заявления осужденных о необъективном ведении предварительного следствия по данному делу находят свое подтверждение. Проверкой установлено, что в процессе предварительного следствия действительно имели место нарушения законности и что в отношении осужденных по настоящему делу применялись меры принуждения, выразившиеся в систематических и длительных ночных допросах арестованных, чем они лишались нормального сна и отдыха, в лишении передач, в лишении права пользоваться ларьком и т. п. Показания арестованных записывались необъективно, многие вызовы на допросы протоколами не оформлялись, практиковалось составление протоколов допроса в отсутствие арестованных, составлялись так называемые “обобщенные протоколы допросов”»[559].

Естественно, в такой ситуации у следователей была полная «свобода творчества». Они старались как можно надежнее дискредитировать арестованных, представляя их не только «антисоветчиками», но и «моральными вырожденцами». В протоколе допроса Льва Берлина, одного из организаторов ленинградской Марксистской рабочей партии (коммунистов) имеется, например, такое «признание»:

«В 1942 году родители мои умерли и я остался на иждивении старшей сестры Берты, 1913 года рождения, работавшей на административных должностях в столовых. За спиной сестры я припеваючи прожил в Ленинграде весь период блокады, спекулируя продуктами, которые она без зазрения совести воровала из столовых.

В 1945 году мое благополучие рухнуло, так как сестру арестовали за растрату и осудили на 5 лет лишения свободы»[560].

Сложно себе даже представить человека, который бы искренне употреблял выражение «жить припеваючи» в отношении своей жизни в блокадном Ленинграде. Поневоле вспоминаются перестроечные россказни про «Жданова, объедавшегося пирожными в блокадном Ленинграде». Что ж, неудивительно, в том и в другом случае задачей было не установление истины, а забрасывание грязью неугодных.

Оппозиция политике сталинской группы в советском обществе была не только слева, но и справа. Документы послевоенных лет фиксируют рост антиколхозных настроений на селе. В условиях послевоенной разрухи, весьма тяжелой жизни колхозников некоторые из них связывали улучшение ситуации с мечтой о возвращении единоличного хозяйства:

«“Слухи о ликвидации колхозов… сейчас широко распространяются среди колхозников”, – докладывал в июле 1945 г. один из инспекторов ЦК ВКП(б), выезжавший с проверкой в Курскую область. Аналогичные сигналы поступали в различные партийные и государственные инстанции из других регионов и областей страны. Члены колхоза “Искра” Псковского района спрашивали прибывшего в колхоз районного ответственного работника: “Скоро ли распустят колхозы? Если бы не было колхозов, мы жили бы лучше и государству приносили бы больше пользы”. “Все ждут, что распустят армию по домам, – колхозы отменят” – такие разговоры встречались в Пензенский области. Колхозники ряда колхозов Псковской области отказались подписать традиционное письмо Сталину, мотивируя свой отказ следующим образом: “Это письмо имеет скрытый смысл, так как товарищ Сталин просил народ оставить колхозы еще на семь лет, а местные руководители обязались не распускать колхозы и теперь собирают подписи колхозников. Если письмо будет подписано, то колхозы не распустят”»[561].

Интересно, что среди колхозников в связи с этим наблюдались также надежды на правительства стран – союзников СССР по антигитлеровской коалиции. Этот своеобразный деревенский либерализм (или, как говорилось в то время, космополитизм) основывался на самых нелепых слухах:

«Мысли на этот счет, высказанные в Псковской и Курской, Воронежской и Ростовской областях, на западных хуторах или в далеких сибирских деревнях были удивительно схожими. Слухи распространялись быстро – один фантастичнее другого. “В Америке, говорят, уже решили распустить все колхозы в СССР, Молотов поэтому и покинул конференцию в Сан-Франциско”, – рассуждали колхозники Воронежской области. “Колхозы будут распущены в соответствии с требованиями Черчилля и Трумена”, – как будто бы в тон им говорили крестьяне Ставрополья. “На конференции в Сан-Франциско товарищу Молотову предложили отказаться от большевиков и от колхозов. От колхозов товарищ Молотов отказался, а от большевиков не захотел отказаться, поэтому Америка объявила России войну”, – эти слухи были отмечены уже в Псковской области. Информатор из Курской области докладывал наверх, что среди колхозников ходят разговоры следующего содержания: “Англия и Америка предъявили нашему правительству ультиматум – или распустите колхозы, или пойдем на Россию войной; что в Сан-Франциско Молотов сначала было отказался ликвидировать колхозы, а потом вернулся и согласился; что американцы будут проверять с самолета (?!), верно ли, что колхозы распущены”…»[562].

Кроме разговоров, случались и политические акции антикоммунистического характера. Причем они наблюдались не только в Западной Украине и Прибалтике, где в описываемый период продолжало действовать вооруженное антикоммунистическое подполье, но и, например, в Москве. В документах зафиксирован, в частности, такой факт:

«В конце зимы 1947 г. обострились продовольственные трудности в столице СССР г. Москве. Утром 28 марта того года работниками московской милиции были обнаружены и сорваны 35 листовок, расклеенных в людных общественных местах Куйбышевского, Железнодорожного и Щербаковского районов г. Москвы. Текст листовок, написанный карандашом под копирку, призывал к демонстрации: “Всем! Всем! Всем! Гражданин России! Выполни свой долг и впредь в первое воскресенье каждого месяца! В 12 часов 6 апреля с.г. в центре г. Москвы состоится безмолвная демонстрация. Наша задача: заполнить центр, остановить уличное движение. Возьмите авоськи-сумки. Ваша безопасность гарантирована. Мы требуем хлеба. Долой колхозы, рабство и произвол. Мы за частную собственность, свободную торговлю, за открытие границ, свободу и счастье народа. Запомните дату 6 апреля. Все на демонстрацию! Содержание воззвания передавайте всюду всем и всеми способами»[563].

Понятно, что данный призыв похож на провокацию – никаких условий для подобных уличных акций в СССР в те годы не было. Однако примечателен сам факт – антикоммунисты в СССР, в том числе и пытавшиеся проводить активную работу, никогда не переводились.

В документах имеются и загадочные эпизоды, связанные с антисталинской оппозицией описываемого периода. Загадка в том, идет ли речь о «выбитой» клевете или о реальных оппозиционных настроениях. К примеру, в начале 1949 года арестованный якобы за связь с английской разведкой знаменитый советский хирург С. Юдин дал показания на главного маршала артиллерии Н. Воронова. По словам Юдина, Воронов в разговорах с ним называл себя противником политики партии:

«Встречаясь с ВОРОНОВЫМ, я ему, как другу, высказывал свои обиды и недовольство якобы несправедливым отношением ко мне правительства, в силу чего мне не дают свободно хозяйничать в институте Склифосовского.

Я далее утверждал, что ученых в Советском Союзе зажимают, что в стране отсутствуют политические свободы, и высказывал некоторые другие клеветнические измышления о положении в СССР.

ВОРОНОВ относился сочувственно к моим враждебным высказываниям, но до поры до времени своими политическими убеждениями со мной не делился.

Откровенная беседа у меня с ВОРОНОВЫМ состоялась в конце 1942 года на его даче…

При встрече с ВОРОНОВЫМ я, как обычно, начал с высказывания обид на свое якобы незавидное положение как ученого и несправедливое отношение ко мне правительства, после чего стал ругать существующие в стране порядки.

ВОРОНОВ на этот раз не только согласился со мной, но и выразил свое отношение к политическому положению в стране.

ВОРОНОВ заявил, что военные недовольны политической обстановкой в стране и, пользуясь тем, что во время войны они обрели определенную силу, имеют намерение оказать давление с целью изменения существующих порядков.

“Сейчас, когда идет война, этим заниматься не время, – продолжал ВОРОНОВ, – но вот закончится война, и дела пойдут по-иному”.

В заключение разговора ВОРОНОВ заявил: “Подождите, с окончанием войны наши люди войдут в правительство и изменят политический курс в стране”»[564].

По данным документов МГБ, Воронов решительно отрицал сам факт общения с Юдиным. Однако, как следует из спецсообщения В.С. Абакумова членам Политбюро от 16 января 1949 года, наличие встреч и общения между Юдиным и Вороновым было достоверно установлено:

«ЮДИН в своих показаниях излагает обстоятельства посещений им Воронова по месту службы последнего, а также приводит подробности поездки на дачу Воронова и внутреннего описания самой дачи.

Через нашу агентуру выяснено, что с лета 1942 года, как только Воронову была предоставлена эта дача, там поселилась и проживала осенью и зимой 1942 года семья Воронова. Сам Воронов в свои приезды с фронта также останавливался на даче. Это же обстоятельство подтвердилось и при проверке через комендатуру дачного поселка в селе Успенское.

Воронов в своем объяснении, отрицая встречи с ЮДИНЫМ осенью 1942 года, утверждает, что в этот период он постоянно находился на фронтах.

Установлено, что Воронов и в этом случае дает лживые объяснения…

Старший адъютант Воронова полковник Митерин А.И. сообщил, что по приказанию Воронова в 1943–1944 годах он неоднократно заказывал пропуск ЮДИНУ для прохода в здание штаба Командующего артиллерией и лично видел, как ЮДИН заходил в кабинет к Воронову. Тот же Митерин, по его сообщению, выполнял приказания Воронова о предоставлении в распоряжение ЮДИНА самолетов»[565].

По каким-то причинам Сталин не дал ход этому делу, и Воронов не был арестован. Кто знает, имеем ли мы тут дело с выдумкой или же реальными антисталинскими взглядами и планами главного маршала артиллерии. Даже несмотря на возросший авторитет руководства в результате победы СССР в Великой Отечественной войне, советское общество не было монолитным. Существовала почва для оппозиции самого разного спектра, от прокапиталистической до коммунистической. Никакие репрессии эту почву уничтожить не могли – противоречий и больных сторон в советской жизни было предостаточно, не говоря уж о сущности социализма как борьбы коммунистических и капиталистических тенденций. Правая оппозиция имела корни в мелкобуржуазной психологии, в то время как оппозиционные коммунистические группы были реакцией на некоммунистические черты в самой политике партии.

Как мы уже писали, одним из основных изъянов сложившейся в советском рабочем социалистическом государстве политической системы было отсутствие механизма открытой дискуссии, открытой критики политики правящей группы. Любых недовольных правящая группа загоняла в подполье, затем нередко репрессируя их с применением пыток и клеветы. Это касалось и оппозиционеров коммунистических взглядов. Одним из последствий было дальнейшее разочарование многих из них в коммунизме вообще. Скажем, тот же Анатолий Жигулин к Перестройке был уже обычным либералом. Вместо честной дискуссии, признания недостатков, привлечения оппозиционной молодежи к коммунистическому строительству (с разъяснением ей ее ошибок, которые, естественно, тоже имели место) молодых людей бросали в заключение, где они в окружении уголовников и антикоммунистов пропитывались совсем другой идеологией. Такова же была судьба и любых левых оппозиционеров в постсталинское время – через несколько лет из мордовских лагерей вместо недовольного коммуниста возвращался убежденный антикоммунист, таких историй было довольно много[566]. Может быть, поэтому диссидентская среда в СССР впоследствии гнила идейно вместе со своим противником – КПСС и в качестве альтернативы ревизионистам из КПСС остались только правые реакционеры (все левые противники КПСС не имели ни малейшего влияния)? Во всяком случае, здесь одна из причин. Репрессии коммунистов против коммунистов всегда на руку их врагам.

Мировое коммунистическое движение после войны

Вопреки нынешним антикоммунистическим стереотипам, установление «народно-демократических» режимов в Восточной Европе, начало строительства социализма там было результатом не только и не столько советского влияния, сколько возросшего авторитета коммунистических партий в массах. Эта тенденция была характерна и для стран, где никаких советских войск не было, – в частности, только путем гражданской войны при поддержке британского империализма греческим правым удалось задавить попытку социалистической революции в этой стране, а во Франции, Италии и еще ряде стран Западной Европы коммунистические партии на некоторое время вошли в состав коалиционных правительств.

Представители буржуазных сил в ряде случаев не ожидали столь массовой поддержки коммунистов среди народных масс. Например, когда на выборах в Учредительное Национальное собрание Чехословакии, состоявшихся 26 мая 1946 года, первое место заняла набравшая 38 % голосов КПЧ, это стало шоком для некоторых буржуазных политиков:

«“Результаты выборов в Учредительное Национальное собрание были хуже, чем все наши пессимистические ожидания… большинство народа было настроено революционно-марксистски и ориентировалось на Советский Союз, на Восток”, – писал в своих мемуарах бывший член эмигрантского правительства Ладислав Фейерабенд. По его же свидетельству, президент Бенеш “ничего подобного не ожидал и верил, что национальные социалисты будут первой партией”. <…> В Центральном же руководстве национально-социалистической партии главную причину поражения на выборах связывали прежде всего с нарастанием послевоенной левой радикализации в мире. П. Дртина на заседании Исполнительного комитета партии 6 июня 1946 г. отмечал: “Мир идет влево и очень сильно влево. Мы никакой большей левизной не могли бы догнать коммунистов”»[567].

Обратной стороной этого влияния была компромиссная линия компартий, в первые послевоенные годы делавших упор на общедемократические и патриотические стороны своей программы, чтобы не оттолкнуть своих мелкобуржуазных союзников по антифашистскому сопротивлению. Вообще, важным аспектом в идеологии военной и послевоенной ВКП(б), а вслед за ней и мирового коммунистического движения стал компромисс в плане отношения к буржуазной демократии. Тесный союз СССР с США и Великобританией не мог не вести за собой необходимое смягчение отношения к демократической части капиталистического мира. В советской пропаганде противостояние «социализм – капитализм» было во многом заменено на «демократия – фашизм».

Например, в одном из интервью, данных в 1946 году английской газете, Сталин даже признал «путем к социализму» те реформы, которые производило в эти годы в Великобритании правительство лейбористской партии. Л.Я. Гибианский пишет по этому поводу:

«В доказательство версии о серьезной ориентации Кремля в пользу “национальных путей” некоторые авторы ссылаются и на изложенный Сталиным в беседе с делегацией британской лейбористской партии 7 августа 1946 г. тезис о двух путях к социализму: русском – более коротком, но требующем больше крови, и английском – парламентском, но более длинном. Т.В. Волокитина неоднократно резюмировала даже, что тем самым советский лидер констатировал “возможность отказа при продвижении к социализму от основных, наиболее одиозных постулатов коммунистической доктрины”. Подобный вывод выглядит более чем странно, если принять во внимание тот вполне очевидный факт, что в этой беседе Сталин, как часто бывало при его встречах с такого рода посетителями, просто разыграл очередной спектакль. Сначала выслушав гостей, которые рассказывали ему о мерах и планах лейбористского правительства, ориентированных, как подчеркивали члены делегации, на социалистическую перспективу, кремлевский хозяин в тон собеседникам заявил о значимости того, что два столь больших государства, как СССР и Великобритания, идут к одной цели – социализму»[568].

Автор вышеприведенной цитаты, безусловно, прав в том плане, что со стороны Сталина подобные заявления были чисто «дипломатическим» ходом, однако не надо забывать, что в тех условиях любое слово Сталина «ловили» коммунисты во всем мире, и компромиссные высказывания могли их немало дезориентировать.

Наиболее же известным шагом, сделанным советским руководством в ходе компромисса с буржуазной демократией, стал роспуск Коммунистического Интернационала в мае 1943 года. Это обставлялось как необходимое мероприятие, имеющее цель, в частности, «разоблачения лжи фашистов о том, что СССР намерен вмешиваться в дела других стран». Опять же налицо уступка буржуазным союзникам, стремление нейтрализовать наиболее антисоветские круги в США и Великобритании, способные повлиять на правительства в плане запугивания их «угрозой коммунизма». В предыдущей части мы приводили директивы Коминтерна, предписывающие компартиям после 22 июня 1941 года не говорить в пропаганде о классовом характере войны. Роспуск Коминтерна был логичным продолжением этой линии.

Вместо мировой революции пропагандисты коммунистического движения всячески подчеркивали патриотические, «общенародные» цели коммунистов, противопоставляя их буржуазным силам как «лучших патриотов своих стран». Позволим себе процитировать свою старую публикацию, посвященную подобной пропаганде:

«Программной статьей компромисса в политике всего мирового коммунистического движения после Второй мировой войны стал текст лидера финских коммунистов Отто Куусинена “О патриотизме”, написанный в 1945 г. На нем стоит остановиться подробно.

Куусинен попросту выкидывает разницу между буржуазным и социалистическим патриотизмом, утверждая, что есть “патриотизм вообще” и настоящие патриоты – это только коммунисты и друзья СССР. Позиция “удобная”, но крайне искусственная и уязвимая. Скажем, среди “доблестных патриотов”, воевавших с немецкими оккупантами, имелись, кроме левых сил, и антикоммунисты (голлисты во Франции, “Армия Крайова” в Польше), то есть схема “коммунисты-патриоты против правых – коллаборантов”, мягко говоря, натянута. Или такой момент – “Когда же в начале нынешней войны реакционные правители этих стран Антонеску, Рюти, Хорти, Филов и их компаньоны открыли ворота немецким войскам и ввергли свои страны в пучину захватнической войны Гитлера, то в чем состоял тогда патриотический долг тех румын, финнов, венгров, болгар, которые дорожили судьбой своего отечества? Конечно, не в поддержке фашистской войны, а в борьбе против нее. Ведь война на стороне гитлеровской Германии не могла не повредить жизненным интересам этих стран, а в случае победы повредила бы им еще больше, чем в случае поражения, так как победа Германии означала бы потерю ими всякой самостоятельности” – к концу войны это стало справедливо, но в 41-м было неочевидно. В случае разгрома СССР та же Финляндия отобрала бы свой кусок и уже тогда построила бы процветающую буржуазную “Великую Суоми” на чужом хребте, и ничем бы это не противоречило “патриотическим чувствам” и прочей “заботе об Отечестве” (буржуазном).

Сторонник капитализма – вовсе не обязательно “космополит”, как после войны называли тех, кто стремился подчинить свои страны влиянию США, были и есть антиамериканские олигархи и, соответственно, политики, которых их интересы толкают к конфликтам с американским империализмом (тот же де Голль в 1960-е гг., например).

Сам Отто Вильгельмович много лет стоял во главе партии, которая не только ратовала за дружбу и сотрудничество с СССР, но и пыталась способствовать разгрому Финляндии Советским Союзом и ее вхождению в состав советского государства, и правильно делала (в 39-м в СССР уже было создано “Правительство Финляндской демократической республики”). С точки зрения буржуазного патриотизма – сплошное “национальное предательство”. Такого рода пропаганда, как в статье, была оправдана только особенностями текущего момента, в годы войны во многих странах зачастую действительно на базе борьбы против фашизма у масс произошло переплетение негативного отношения к капитализму с патриотическими чувствами, вот коммунисты и пытались, говоря современным языком, “отобрать патриотическую повестку у правых”»[569].

В те же годы многие коммунистические лидеры прямо провозглашали, что строительство социализма в их странах пойдет иным путем, нежели в СССР, в частности, не потребуется установления диктатуры пролетариата.

«… Болгария не будет советской республикой, но она будет Народной республикой, в которой руководящую роль будет играть огромное большинство народа – рабочие, крестьяне, ремесленники и народная интеллигенция. В ней не будет никакой диктатуры, но в Народной республике основным, решающим фактором будет большинство трудящегося народа… во-вторых, Болгария будет Народной республикой, в которой частная собственность, добытая трудом, получит действительную защиту со стороны государственной власти против грабителей и спекулянтов, но в которой крупнокапиталистической спекулятивной частной собственности не будет позволено обрекать трудящийся народ… голоду и нищете»[570], – заявлял, например, цитируя Г. Димитрова, один из лидеров БКП Вылко Червенков на Информационном совещании коммунистических партий в Польше в сентябре 1947 года.

Конечно, это была чистая пропаганда, противоречившая, по сути, азбучным истинам марксизма, – кроме диктатуры пролетариата и диктатуры буржуазии никакая другая система невозможна в условиях классового противостояния. «Народно-демократический» уклон восточноевропейских коммунистов привлекал на их сторону мелкобуржуазные массы, однако вызывал недовольство более левых элементов коммунистических партий и части шедших за ними рабочих. Однако правые в полемике с критиками могли ссылаться на самого Сталина, как это было, например, в ходе конфликтов лидера польских коммунистов Гомулки с его оппонентами:

«Следующим очагом конфликта был отказ Гомулки от проекта коллективизации сельского хозяйства как первоочередной задачи. Здесь политик ссылался на самого Сталина, который якобы во время личных бесед рекомендовал осторожно подходить к этому вопросу, подчеркивая, что Советский Союз приступил к этому проекту лишь через десять лет после победы революции. Намного позже Якуб Берман уверял: “Мы начали ссориться с Гомулкой, так как не хотели верить, что тоже не желаем коллективизации, конфликта с церковью, осуждения Югославии и участия в Коминформе в его тогдашнем формате. Нам тоже Сталин советовал в 1946 году: “У меня не было выбора в вопросе проведения коллективизации, но у вас выбор есть””»[571].

Похожая ситуация была в Венгрии, где уже в конце 1945 года далеко не все коммунисты поддерживали сохранение коалиции их партии с буржуазными силами (в частности, крупнейшей буржуазной партией – Партией мелких сельских хозяев) в рамках «Венгерского национального фронта независимости»:

«Часть рабочих требовала, чтобы партии, выступавшие от их имени, и в первую очередь ВКП, перешли в оппозицию. Политика сотрудничества различных политических сил в рамках ВНФН отвергалась и частью партийного актива ВКП. Среди кадровых коммунистов, прошедших “школу” Венгерской Советской республики и Коминтерна, весьма распространенным было стремление к немедленному установлению диктатуры пролетариата по образцу 1919 г.»[572].

Левая оппозиция в ВКП причинила немало «головной боли» руководству партии, о чем свидетельствуют, в частности, слова одного из руководителей ВКП И. Реваи на уже упоминавшемся Информационном совещании:

«В сознании широких масс наша партия жила как партия 1919 года, как партия диктатуры пролетариата. Было много так называемых старых коммунистов, которые думали, что Красная Армия освободила Венгрию с целью создать советскую власть… Эти люди не понимали политики сотрудничества с другими демократическими партиями… и причинили партии много вреда»[573].

Сдвиг влево, к собственно коммунистической линии, произошел в компартиях в 1947–1948 годах, с началом холодной войны, когда в некоммунистических партиях, включая левые, выделилось антикоммунистическое крыло, подлежавшее разгрому, и противостояние империалистическому блоку вызвало необходимость консолидации рабочего класса в борьбе против буржуазии. Своего рода рубежным событием стало во многом как раз Информационное совещание. На нем был создан новый руководящий центр, объединивший восточноевропейские коммунистические партии (а также ВКП(б) и компартии Франции и Италии), – Коммунистическое информационное бюро. Коммунисты приступили к строительству основ социализма в своих странах, выйдя за пределы осуществлявшихся до того мероприятий по денацификации, восстановлению буржуазной демократии и реформ в ее рамках.

В результате вся Восточная Европа перешла к социализму и СССР перестал быть «отдельно взятой страной». Для этого великого продвижения в мировом революционном процессе СССР приложил большие усилия, в частности, в тяжелые послевоенные годы осуществляя поставки хлеба в страны «народной демократии», создавая таким образом альтернативу «Плану Маршалла», привязывающему пострадавшие от войны страны к политике США путем экономической помощи[574]. Однако компромиссные моменты в «народных демократиях» (на деле, конечно, государствах диктатуры пролетариата) сохранялись в разной степени. Например, если промышленность развивалась по единому плану, то коллективизацией, в частности, в Польше, было охвачено лишь меньшинство сельских производителей[575].

Кроме того, новые социалистические государства сразу же были подвержены изъянам, заимствованным из СССР, каким он был к рубежу 1940–1950-х годов. Во-первых, правящие партии, как и ВКП(б) той эпохи, осуществляли массовый прием в свои ряды, несмотря на качество вступавших в плане марксистской подготовки. В Восточной Европе ситуация усугублялась тем, что в партию массово принимались члены распущенных социал-демократических партий (особенно там, где не была создана система «социалистической многопартийности»). В Венгрии, где в результате слияния коммунистов и социал-демократов была создана Венгерская партия трудящихся, подобная ситуация привела к появлению весьма своеобразного проекта с целью повышения качества кадров:

«В политотчете посольства СССР в Венгрии за 1948 г. отмечалось, что, хотя создание ВПТ и положило конец “нездоровому росту” обеих рабочих партий, в особенности ВКП, членская масса новой партии оказалась зараженной мелкобуржуазной идеологией, распространявшейся бывшими членами СДПВ. В этой массе “растворились” немногочисленные коммунисты, имевшие марксистско-ленинское воспитание, поскольку ВКП до объединительного съезда не стала “подлинно большевистской партией”, а лишь “медленно развивалась в этом направлении”. Критическое отношение советской стороны вызвало и намерение венгерского руководства организационно оформить внутри ВПТ группу “активистов” в 300–350 тыс. (!) человек, выдав им специальные удостоверения, проводя особые закрытые собрания и т. п. Эта «партийная гвардия» должна была стать своего рода кастой, а, по советским оценкам, “привилегированной, полулегальной группой”…

Реализация подобного плана означала бы, помимо прочего, и введение в практику принципа “сортности” партийцев. И это не ускользнуло от внимания советских наблюдателей, подметивших, что “искусственное разделение членов партии на более преданных и менее преданных” было заложено уже в Уставе ВПТ, официально закрепившем наличие в партии особой категории “партийных работников”. К этой категории были отнесены “наиболее преданные члены партии, работающие на любом участке партийной работы, которых на основании проводимой ими партийной работы, по предложению руководства местной партийной организации, совещание партийных работников квалифицирует как партийных работников”.

К сожалению, мы не располагаем данными о том, какова была численность “партийных работников” и оказалась ли, в действительности, реализованной и в какой мере, идея создания особой касты партийцев»[576].

Данная идея не была осуществлена, однако она имела свой резон. Действительно, по идее, доступ к полноправному членству в партии должны иметь наиболее образованные кадры, имеющие марксистскую подготовку, а не только «огонь большевистский в груди». Для остальных же можно создать более широкое объединение, нечто вроде движения вокруг партии научного мировоззрения.

Однако линия ВКП(б) в то время была абсолютно противоположной – как мы знаем, в 1939 году лично Сталин подвел «идейную базу» под прием в партию исходя лишь из признания программы, уплаты членских взносов и работы в одной из первичных организаций. Потому попытка венгерских коммунистов вести более правильную кадровую политику была, по всей видимости, пресечена.

Другой болезнью новых социалистических государства стала борьба внутри коммунистических партий, вылившаяся в репрессии, в том числе против представителей партийного руководства. Это сопровождалось повторением в миниатюре событий в СССР 1936–1938 годов – из партийцев, признанных «подозрительными», выбивались нужные показания, а затем организовывались процессы-спектакли. Наиболее известен опять же пример Венгрии, где была репрессирована группа видных деятелей коммунистической партии во главе с Ласло Райком. Сохранились документы, посланные в Москву сотрудниками МГБ СССР, работавшими в Венгрии, раскрывающие механизм подготовки «Дела Райка». Руководство ВПТ во главе с Матиасом Ракоши формулировало свои стремления крайне откровенно:

«…Ракоши довольно прозрачно намекнул советским советникам, что в этом деле важен политический результат: “тов. Ракоши рассчитывает и хочет, – писали Белкин и Макаров, – чтобы венгерские органы государственной безопасности в деле Райка и других арестованных позволили себе определенную натяжку”. Свои мысли о политическом направлении в расследовании дела Ракоши изложил на встрече с Белкиным и Макаровым 4 июля (1949 года. – В.С.). Он попросту заявил, что Райк должен дать показания по следующим пунктам: Райк и его люди хотели убить Ракоши, а также имели своих приверженцев в армии – генерала Палфи и генерала Шойом. Тут же Ракоши пояснил, что у него нет конкретных обвинений против этих генералов, “но он чувствует, что это националисты, приверженцы Райка, враги Венгрии и Советского Союза, ориентирующиеся на англо-американцев, и их надо убрать”. Кроме того, по мысли Ракоши, Райк должен был дать показания о том, что Тито “по заданию американцев” после решения Информбюро собирался созвать тайную конференцию своих сторонников, что сам Райк имел шифровальную связь с англо-американцами и с Тито и Ранковичем и, наконец, что Тито и Ранкович хотели использовать в Болгарии Трайчо Костова, так же как использовали Райка в Венгрии»[577].

Таким образом, если сценарии судебных спектаклей, проходивших в СССР в годы «Большого террора», на бумаге, видимо, не сохранились, то венгерские товарищи оказались менее осторожны. Причины же событий были те же – борьба за власть, стремление найти «козлов отпущения» за ошибки в политике, а также атмосфера подозрительности, свойственная противостоянию двух систем в тех условиях. В частности, Райк пострадал как энтузиаст близких отношений между Венгрией и Югославией в период до разрыва последней с СССР, что затем подорвало доверие к нему советского руководства. Свою роль сыграли и «темные» моменты в его биографии, в частности, «еще в 1931 г., во время первого своего ареста в хортистской Венгрии, 22-летний Л. Райк для того, чтобы оказаться на свободе, давал подписку, что не будет заниматься политикой, хотя вскоре нарушил свое обязательство»[578].

Как и в СССР, репрессии в Венгрии по мере «раскрутки дел» все разрастались, и пострадали от них, в частности, и некоторые из организаторов «Дела Райка». Ракоши, к сожалению, оказался, хорошим учеником Сталина и в деле организации незаконных методов следствия, проще говоря, пыток. Документы сохранили, например, следующий омерзительный факт:

«…“процесс Райка” стал пожирать своих создателей. Один из тех, кто стоял у истоков дела и активно помогал его фальсифицировать, – заместитель начальника УГБ Эрне Сюч сам не избежал ареста, а его дальнейшая участь и вовсе печальна. Согласно сообщению Абакумова от 23 ноября 1950 г. (№ 7296/А), направленному на имя Сталина, Молотова, Берии, Маленкова и Булганина, арестованные в Венгрии 10 октября 1950 г. по указанию Ракоши Эрне Сюч и его брат Миклош Сюч умерли 21 ноября от жестоких побоев в тюрьме. Заместитель советника МГБ в Венгрии Евдокименко смог выяснить некоторые важные детали этого происшествия через Габора Петера. Днем 21 ноября Ракоши, выслушав сообщение Петера о ходе следствия по делу Сюч, высказал свое неудовлетворение и “в раздраженном тоне дал указание бить в течение двух суток арестованных” и только после этого приступить к их дальнейшему допросу. Смерть арестованных наступила “в результате тяжких увечий”»[579].

После всего этого во многом понятными становятся события, произошедшие в Венгрии осенью 1956 года. Как известно, контрреволюционный мятеж был поддержан немалой частью рабочих под лозунгами как «демократического социализма», так и откровенно крайне правыми. Судя по всему, дезорганизация Венгерской партии трудящихся путем массового приема в ее ряды всех подряд и репрессии, сопровождавшиеся лживыми обвинениями и злоупотреблениями властью, сыграли в этом немалую роль наряду с низким уровнем жизни[580].

Наиболее крупный конфликт, связанный с периодом становления новых социалистических государств, – это, конечно, разрыв Югославии с СССР и другими социалистическими странами. Главные причины этого события – в нежелании Тито и его сторонников в руководстве КПЮ во всем подчиняться ВКП(б), стремление к самостоятельной политике и даже определенной «гегемонии» над соседними социалистическими странами и коммунистическими партиями. Прежде всего это касалось Албании. Причем первоначально албанские руководители, в том числе Энвер Ходжа, поддерживали Тито, с этим было даже связано первое столкновение в руководстве коммунистов Албании:

«Эта страна получала от Югославии большую экономическую помощь, югославские специалисты помогали восстановить ее разрушенную экономику и наладить плановое хозяйство. При этом руководство Югославии пыталось усилить зависимость Албании, а в перспективе присоединить ее к югославской федерации. Такая перспектива не всем руководителям Албании была по душе. Против югославской экспансии активно выступала группировка во главе с Нако Спиру. Его оппонентом была группировка Кочи Дзодзе, а между ними лавировал Энвер Ходжа, занимавший компромиссную позицию. В конце 1947 г. Ходжа поддержал Дзодзе и вместе они довели Н. Спиру до самоубийства. В предсмертной записке последний среди прочего обвинил в смерти югославское руководство. Неприятный инцидент пришлось разбирать в Москве. Специально для этого туда была вызвана представительная югославская делегация. Однако на встрече с ней советские руководители, несмотря на критику, проявили полное понимание югославской позиции. Сталин и министр иностранных дел Молотов заявили, что СССР не против присоединения Албании к Югославии, а Сталин посоветовал преследовать эту цель более мягко и умеренно»[581].

Однако вскоре позиция руководителей СССР переменилась: слишком многое стали себе позволять югославы, слишком откровенными стали их претензии на независимую политику. В частности, под предлогом того, что в граничившей с Югославией и Албанией Греции шла война, Тито предложил Ходже для лучшей защиты Албании ввести на ее территорию югославскую дивизию. Причем «столь серьезный в условиях “холодной войны” и греческого конфликта шаг Тито не согласовал с Москвой. Советское правительство узнало об этом совершенно случайно из жалобы Э. Ходжи советскому дипломатическому представителю. Это вызвало сильное возмущение Сталина, который располагал информацией об американской угрозе превращения греческой войны в общебалканский конфликт»[582].

Претензии титовцев на руководство коммунистами других стран касались не только «народных демократий». Как пишет А. Волынец, «слишком поверившие в свои силы лидеры КПЮ активно поучали всех соседей, в частности, австрийским коммунистам предлагали отделять “советскую” часть страны и побыстрее делать там социализм, одновременно намекая, что границу с Австрией неплохо бы изменить в пользу Югославии. Такие моменты в поведении Тито порождали все большее раздражение Кремля»[583].

Ситуацию усугубляли и не слишком «деликатные» действия советской стороны. В частности, нормой была вербовка советскими спецслужбами агентов среди должностных лиц «народных демократий». Курьезный случай в связи с этим произошел в Венгрии в 1949 году:

«Основываясь на сообщении Белкина и Макарова из Будапешта, Абакумов 21 июля 1949 г. проинформировал Сталина (№ 5689/А) об обстоятельствах ареста венгерской безопасностью Палфи. При аресте была обнаружена шпионская амуниция, а именно средства тайной связи – радиопередатчик и шифры. Довольно быстро венгры установили, что Палфи был связан с советской военной разведкой через советского военного атташе в Будапеште полковника М.А. Малевского. Обо всем этом с “обидой” Ракоши рассказал Белкину и Макарову, которые, в свою очередь, о конфузе немедленно доложили Абакумову, а тот, естественно, Сталину.

В своих мемуарах Ракоши пишет, как он сначала не мог поверить в то, что Палфи советский агент: “Я даже рассердился за наивность на наши органы, которые полагали, что в то время, когда советские советники находились повсюду в нашей армии, Советский Союз мог использовать такие методы”. Но, уточнив информацию, Ракоши “не без досады узнал, что речь действительно идет о советской радиоаппаратуре”»[584].

Можно представить, какую реакцию подобного рода факты вызывали у югославских лидеров, которые сами пытались влиять на политику соседних стран. В итоге все вылилось во взаимный обмен обвинениями между ВКП(б) и КПЮ весной 1948 года. Конфликт стал достоянием гласности 29 июня 1948 года, когда конференция представителей Коминформа приняла резолюцию «О положении в Коммунистической партии Югославии» 29 июня 1948 года. Интересно, что КПЮ обвинялась в отходе от марксизма-ленинизма в том числе за то, что «в партии нет внутрипартийной демократии, нет выборности, нет критики и самокритики. ЦК КПЮ вопреки голословному заверению тт. Тито и Карделя в своем большинстве состоит не из выборных, а из кооптированных членов», а также за «торопливость» в деле проведения коллективизации[585].

В целом документ, конечно, верно характеризовал политику КПЮ, другое дело, что большинство обвинений легко можно было адресовать и всем остальным восточноевропейским компартиям, а то и самой ВКП(б). Последнее особенно касается отсутствия демократии: в Югославии просто была скопирована советская модель с «непогрешимым вождем» и «монолитным ЦК». Вообще условия, в которых в этой стране произошла социалистическая революция, очень напоминали условия России 1917 года – аграрная страна, в которой коммунистическая партия пользовалась огромной поддержкой масс при неизбежно сильном крестьянском влиянии, не нуждаясь, в отличие от некоторых других восточноевропейских стран, в союзниках. На все это наложился живой пример ВКП(б) позднесталинских времен, и в итоге получился своего рода «сталинизм против Сталина».

И надо сказать, что осуществлять «единство партии» путем репрессий в КПЮ тоже умели очень хорошо. Так как часть партийцев выступила в поддержку резолюции Коминформа, в партии были развязаны преследования противников политики Тито:

«…в ходе подготовки V съезда КПЮ, открывшегося 21 июля 1948 г., была проведена тщательная фильтрация делегатов съезда, куда фактически не были допущены представители сторонников Информбюро.

О том, какими методами это делалось, сообщал в Москву советский консул в Загребе. По его словам, в Загребском университете, как и в других парторганизациях республики, прошли аресты.

В соответствии со специальной директивой ЦК КПЮ были взяты на учет все сторонники резолюции Информбюро и колеблющиеся.

Консул информировал МИД СССР, что широкое распространение в партийных организациях получила практика индивидуального подписания резолюций о доверии ЦК КПЮ.

30 июня 1948 г. органы госбезопасности Югославии получили инструкцию о том, что все, кто выступает за Информбюро, должны быть арестованы… Перед V съездом ЦК КПЮ дал директиву исключать из партии тех из самых видных и авторитетных коммунистов, которые высказались за резолюцию Информбюро»[586].

Путь от сравнительно мягких репрессий за критику «генеральной линии» до 1937 года, который советская коммунистическая партия прошла за десятилетие, в КПЮ был пройден за считаные месяцы и даже недели. По иронии судьбы сторонники Сталина в Югославии оказались в положении сторонников Троцкого в СССР, зачастую с теми же последствиями для себя. В отношении, как их называли, «информбюровцев», как правило, не применялась смертная казнь, однако фактически были разрешены внесудебные убийства пытавшихся бежать из Югославии:

«В июле 1948 г. на заседании уполномоченных УДБ из областей, граничивших с Венгрией, Румынией и Болгарией, министр внутренних дел Сербии С. Пенезич дал следующую директиву: “Бдительность и контроль после выхода резолюции Информбюро надо усилить. Любое лицо, задержанное на границе, необходимо проверить и, если задержанный окажется членом партии, убивать его на месте, невзирая на личность – будь то член ЦК, министр или кто-либо другой, – но без шума. О выполнении докладывать. Нет надобности держать таких людей в тюрьме»[587].

«Сталинистская» оппозиция в КПЮ использовала примерно те же методы, что и левая оппозиция в СССР: подпольную пропаганду, создание нелегальных фракционных ячеек. При этом за «информбюровцами», в отличие от троцкистов, стояла поддержка социалистического лагеря, в том числе пропагандистский аппарат Коминтерна. Вскоре дело дошло и до попыток вооруженного сопротивления:

«Образовывались нелегальные срезные партийные комитеты, местами возникали подпольные первички. В Черногории была даже попытка образовать альтернативный ЦК. А срезный партийный комитет Белого Поля в полном составе поддержал первую резолюцию Коминформбюро и 6 января 1949 г., взяв оружие, ушел в леса, надеясь поднять восстание. Однако репрессии не позволили движению приобрести сколько-нибудь организованные формы.

Пропагандистскую деятельность информбюровцев характеризует анонимный отчет, составленный в конце 1950 г. в Краевом партийном комитете Воеводины. В городах Новый Сад и Кула они вели агитацию, используя недовольство горожан дефицитом потребительских товаров. Сбои в системе гарантированного снабжения и дефицит достигли в 1950 г. своего пика, поэтому массовое недовольство горожан объективно имело место, а информбюровцы пытались стать тем сознательным фактором, который придаст недовольству политическую форму. Кроме того, информбюровцы агитировали перед выборами 1950 г. против КПЮ, призывали крестьян к выходу из КТК (крестьянских трудовых кооперативов – югославского аналога колхозов. – В.С.) и отказу от подписки Народного займа. Наиболее поразителен здесь призыв к выходу из КТК. Он исходил от людей, вошедших в историю, как образцовые носители сталинистского догматизма. Информбюровцы, по крайней мере те, которые пытались работать с массами, становились на сторону угнетенных. Поэтому не удивительно, что известны факты доброжелательного отношения крестьян, пострадавших из-за невыполнения откупных обязательств, к заключенным информбюровцам»[588].

Как видим, аналогий с советскими троцкистами действительно очень много. Как и часть советских оппозиционеров, логика борьбы привела югославских сталинистов к тотальному противостоянию политике партии, всем ее мероприятиям, включая и социалистические. Троцкисты в СССР выступали против коллективизации «по-сталински», и «информбюровцы» в этом как бы последовали их примеру, оказавшись по данному пункту «справа» от титовцев.

Судьба у антититовской оппозиции также была схожей с антисталинской. Потенциал ее вначале был значителен: за резолюцию Коминформа летом 1948 года высказались 12 % членов партии, 2616 человек из них были сотрудниками партийного аппарата, в том числе: 2 члена Политбюро ЦК КПЮ, 8 членов ЦК КПЮ, 16 членов ЦК компартий союзных республик, 50 членов обкомов, 733 члена райкомов, 953 секретаря первичных организаций. Однако вскоре большинство из них оказалось в местах заключения[589].

Масштаб репрессий был значительным: «7 ноября 1952 г. “Нью-Йорк Геральд Трибюн” дала свои комментарии к выступлению А. Ранковича на VI съезде КПЮ и, в частности, ссылаясь на это выступление, привела следующие данные: с 1948 г. в Югославии было арестовано 11 130 человек “за прокоминформовские симпатии”, из которых 4089 человек в конце 1952 г. все еще отбывали наказание. В современной югославской литературе приводятся и иные статистические данные: называются 16 тыс. человек, репрессированных и заключенных в концлагеря»[590].

Таким образом, в политическом плане «югославская модель» ничем принципиально не отличалась от советской – то же господство в партии и стране победившей группы с запретом на ее критику и репрессиями за подобные попытки. В сфере же экономики Югославия после разрыва с социалистическим лагерем пошла по пути «рыночного социализма», демагогически прикрываемого идеями Маркса и Ленина (строй СССР и его союзников при этом именовался «государственным капитализмом»):

«…В соответствии с новой теорией самоуправление должно было развиться как на уровне управления предприятиями, так и на уровне управления всем обществом, свободные объединения граждан снизу, и в первую очередь пролетариата, должны были взять на себя решение совместных дел и вытеснить из сферы их решения государство. В итоге это приведет к отмиранию государства. Отмирающее государство самоуправляющихся рабочих как раз и будет диктатурой пролетариата»[591].

Конечно, на деле все это было бы возможно только в случае планомерного отмирания элементов капитализма, перевода всей экономической жизни на научные, плановые начала, постепенной ликвидации рыночного обмена во всех сферах. Однако на деле, столкнувшись с экономическими трудностями после прекращения советской помощи, лидеры КПЮ (в 1952 г. переименованной в Союз коммунистов Югославии) разработали по сути полукапиталистическую программу:

«…нарастающие экономические трудности и наступление кризиса вынудили руководство КПЮ искать новые формы организации экономики. Одной из причин тяжелого положения были попытки игнорировать ее товарный характер в условиях Югославии. Осознание данной политики стало толчком к разработке концепции “социалистического рынка”.

Ее авторство принадлежит Б. Кидричу. На практике столкнувшись с тем, что товарное производство при экономической политике, которую в КПЮ принимали за попытку построить социализм, не думает сворачиваться и уступать продуктообмену, он попытался осмыслить этот факт теоретически и пришел к выводу, что производство при социализме не просто товарное, а рыночное. Жесткое распределительное планирование должно смениться “дирижированием товарами”, где план должен принимать во внимание существование таких экономических категорий, как “товар и деньги”, “спрос и предложение”, действие рынка. Плановая социалистическая экономика “должна овладеть спросом и предложением и сознательно пользоваться ими как одним из инструментов планового распределения”. Исходя из этого, сущность планирования – достижение баланса покупательных и товарных фондов путем применения экономических рычагов. Если сохраняется полноценное товарное производство, то продолжает действовать закон стоимости, деньги играют роль всеобщего эквивалента, а значит, и распределение по труду осуществляется с их помощью. Предприятия, хозяйствующие в таких условиях, должны основывать свою деятельность на принципах самоокупаемости и самофинансирования, а торговля должна быть свободной.

Вместе с самоуправлением все эти принципы были провозглашены в начале 1950-х гг. основой хозяйственной деятельности в Югославии»[592].

На вышеописанных экономических и политических основах СФРЮ просуществовала вплоть до своего распада. По сути, это государство нельзя назвать социалистическим, скорее к нему в наибольшей степени подходит классический троцкистский термин «деформированное рабочее государство», переходное между капитализмом и социализмом и при этом не продвигающееся в социалистическом направлении. Это был своего рода «вечный НЭП» – Тито и его соратники сделали немало для социального прогресса Югославии, однако в экономической сфере в силу большого капиталистического сектора и «рыночных» отношений между государственными предприятиями СФРЮ социализма не достигла.

Впрочем, критика Югославии со стороны советской пропаганды также вскоре после разрыва перестала быть сколько-нибудь научной. На титовцев посыпались не имевшие отношения к реальности обвинения в «фашизме» и «работе на западные разведки», причем, как когда-то утверждалось про Троцкого, Бухарина и т. д., на протяжении многих лет. В ноябре 1949 года очередное совещание Коминформа приняло резолюцию под названием «Югославская компартия во власти убийц и шпионов», в которой заявлялось, что «клика Тито» проводит «фашистскую внутреннюю политику», руководствуясь «фашистской идеологией»[593]. На том же совещании в своем докладе лидер социалистической Румынии Г. Георгиу-Деж утверждал на основе «фактов», «установленных» на процессе Райка в Венгрии, что курс Тито является «сознательно контрреволюционной, антисоветской, антикоммунистической политикой, проводимой бандой шпионов, профессиональных доносчиков и агентов-провокаторов с долголетним стажем в полиции и аппарате буржуазной разведки». Якобы «большую часть нынешних югославских руководителей гестапо направило в Югославию из находящихся во Франции концентрационных лагерей еще в 1941 году»[594].

Подобные пассажи в адрес организаторов масштабной партизанской антифашистской борьбы в оккупированной Югославии могли скорее способствовать сплочению югославских трудящихся вокруг руководства КПЮ. Живший в Югославии венгерский писатель Эрвин Шинко, сторонник Тито и, кстати сказать, ветеран венгерской революции 1919 года, в своей статье издевался над наиболее дикими выдумками антититовской пропаганды в Венгрии:

«Появляются разные новости, например, 26 августа 1949 г. в газете “Мадьяр Неп” (“Венгерский народ”) на главной странице огромными буквами, занимающими четверть листа, набран заголовок:

“По нацистскому рецепту[595]:

Тито приказал поджечь сухогруз “Партизанка””

И под заголовком текст, похожий на лихорадочный предсмертный бред, – нагромождение ужасов, без намека на логику, только чтобы повизжать, и в конце утверждение, будто Тито, кроме “Партизанки”, распорядился поджечь почему-то именно 17 августа: “Огромные зернохранилища, находящиеся в Триесте, на территории, находящейся под контролем Югославии, где… – а этот фрагмент уже набран шрифтом помельче, зато курсивом, – …было уничтожено огромное количество пшеницы”. В финале указано, что все эти, безусловно, интересные новости сообщают из Вашингтона, а источник информации – “одна албанская газета”…

18 сентября другая венгерская газета – “Мадьяр Неп” (“Венгерский народ”) соревнуется с коллегой Болдижаром в пропаганде дьявола: “Райк выдает текст чуть ли не с удовольствием: говорит о том, как ему удалось привести в полицию двести строительных рабочих. Кичится, объясняет, что не только сотрудничал с Палфи, но и давал тому распоряжения. Гордится тем, что именно он был главным предателем из всех, первым среди палачей… Это политические азы в духе Тито и Райка, уничтожение рабочих и трудящихся крестьян, восстановление власти капитала, яростная гримаса антисоветчины, животный национализм”.

После чего пропаганда дьявола перескакивает с непосредственных обвиняемых на тех, против кого выдвинуты косвенные обвинения. В этом всех превзошел центральный орган Венгерской партии трудящихся “Сабад Неп” (“Свободный народ”), где во время процесса вместо передовиц публиковались “яркие зарисовки”, так, к примеру, 21 сентября первую страницу издания украсило набранное курсивом лирическое размышление: “С точки зрения безнравственности члены банды Райка все на одно лицо: самым мерзким и отвратительным кажется тот, кто дает показания в данную конкретную минуту, свидетельствуя о том, какие вампиры (снова Средние века! – Прим. автора) жиреют на вонючем болоте империализма. ТИТО – ТАКОЙ ЖЕ ВАМПИР”»[596].

Пожалуй, это где-то даже превосходило самые бесстыдные образцы антитроцкистской пропаганды 1930-х годов Неудивительно, что о подобных публикациях в СССР и социалистическом лагере постарались забыть сразу после нормализации отношений с Югославией после смерти Сталина.

Негативные тенденции в описываемый период наблюдались и в политике коммунистических партий капиталистических стран. Те из них, кто, как влиятельная сила антифашистского Сопротивления, попал в правительство, во многом начали играть по «буржуазным правилам». Например, Французская коммунистическая партия, видимо, уже считала себя практически правящей силой в «народно-демократической» стране, потому что чуть ли не главной своей задачей послевоенного периода видела «восстановление экономики». Один из лидеров партии Жак Дюкло на совещании компартий в Польше рапортовал: «Наша партия, которая во время оккупации была одной из главных сил движения Сопротивления и которая завоевала поэтому громадный авторитет среди народных масс Франции, развернула в начале 1945 г. широкую кампанию за увеличение промышленного производства…Морис Торез обратился с призывом к шахтерам, и результаты этого призыва не замедлили сказаться. В общем промышленное производство Франции сделало по сравнению с 1945 годом большие успехи»[597].

Вместо социалистической революции французские коммунисты занимались и подъемом сельского хозяйства: «Правительство должно было вести борьбу за хлеб, чтобы были засеяны 5 млн гектаров, но оно не вело этой борьбы как следует. В действительности только мы ведем эту борьбу. Она явится одним из основных моментов в нашей предвыборной кампании…продовольственная политика отвечала интересам стран – крупных производителей хлеба, таких как США и Канада. Но эта политика никоим образом не отвечала интересам Франции»[598].

Как видно, французские товарищи очень увлеклись «общенациональными» задачами, ведя себя так, как будто задача ликвидации буржуазного режима уже решена. Хороший пример правого оппортунизма как результата «увековеченного» компромисса периода антифашистской борьбы. Как мы знаем, далее эта тенденция в ФКП только усиливалась, приведя партию к позорной позиции в мае 1968 года и полному реформистскому разложению.

Похожая ситуация была в другой крупнейшей коммунистической партии капиталистического мира – итальянской. Она, как известно, к концу войны располагала своими собственными вооруженными силами, захватившими власть в некоторых местностях. Однако и ИКП понадеялась на «парламентский путь». По словам Луиджи Лонго, ее представителя на Информационном совещании, сказанным в докладе «О деятельности ЦК Коммунистической партии Италии», «…во время оккупации Италии союзниками стоял вопрос о выборе между двумя путями. Первый путь состоял в решительной борьбе за ликвидацию всякого сопротивления со стороны консервативных элементов, что могло повлечь вооруженное столкновение с силами союзников; второй путь заключался в использовании условий относительной свободы, которую удалось достигнуть, для дальнейшего расширения и укрепления блока демократических сил перед предстоящими выборами… Мы выбрали второй путь, который представлялся логическим и естественным развитием всей политики нашей партии в период войны за национальное освобождение»[599].

Как известно, «демократический блок», основанный на союзе коммунистической и социалистической партии, не смог победить на выборах буржуазные силы, а скатывающиеся вправо коммунисты продолжали надеяться на такую победу еще десятки лет. Кстати сказать, социалисты вскоре отошли от союза с ИКП, тогда как в докладе Лонго уверенно заявлял: «…реформисты, оставшиеся в социалистической партии, все более изолируются и теряют всякое влияние на широкие массы членов партии»[600].

Показательно, что современные итальянские коммунисты начало бесславной гибели ИКП как коммунистической организации связывают именно с увлечением «антифашистским демократическим блоком» 1940-х годов при нивелировании коммунистической политики. По их словам, «в позиции того времени уже были заложены все зачатки еврокоммунизма…»[601].

Известно, что руководители ВКП(б) подвергали критике курс ФКП и ИКП, в том числе в критическом духе некоторые шаги этих партий оценивал Жданов на Информационном совещании (кстати, критика «слева» прозвучала и со стороны представителей Югославской компартии). Отметил Жданов, в частности, «беззубость» ИКП, ее боязнь решительных действий под предлогом неприятия «авантюр»[602].

Однако и в его речи на совещании ничего не говорилось о мировой революции, о необходимости перевооружаться в связи с новой ситуацией, когда антифашистский блок себя исчерпал. Коммунисты должны «взять в свои руки знамя защиты национальной независимости и суверенитета своих стран», «стоять на страже прочного мира и народной демократии» – вот и все, к чему призывал Жданов[603].

Этот курс в международном коммунистическом движении сохранялся и после. Так, в 1951 году маловлиятельная в своей стране Коммунистическая партия Великобритании приняла программный документ под названием «Путь Британии к социализму». Даже здесь, в логове одного из самых сильных империалистических хищников (в то время жива была еще и британская колониальная империя в классическом ее варианте), коммунисты пытались обогнать своих врагов на ниве патриотической борьбы за «сильное независимое государство»:

«Коммунистическая партия заявляет, что лидеры консервативной, либеральной и лейбористской партий и их представители в печати и в Британской радиовещательной корпорации предают интересы Британии долларовому империализму. Мы призываем всех истинных патриотов объединиться для защиты британских национальных интересов и независимости.

Мы выступаем за свободную, сильную и независимую Британию. Мы не хотим, чтобы Британия находилась в подчинении какой-либо иностранной державы и раболепствовала перед ней. Мы стоим за то, чтобы наша страна находилась в дружеских отношениях и равноправном союзе со всеми державами, признающими и уважающими национальные интересы Британии.

Коммунистическая партия покончит с политикой капитуляции перед Америкой, она возвратит британскому парламенту только ему принадлежащее суверенное право осуществлять руководство над финансовой, экономической и военной политикой страны, прекратит проникновение в страну иностранных капиталистов и полностью возвратит британскому командованию руководство британскими вооруженными силами»[604].

Итак, вместо ясного марксистского курса – попытка завоевать обывателя патриотическими лозунгами, а также обещаниями укрепить «драгоценный» парламент. Попытка, оставшаяся полностью бесплодной, не приведшая к серьезным результатам по завоеванию КПВ массового влияния. И все это писалось, естественно, не без благословления руководства ВКП(б). Во всяком случае, никакая критика с его стороны курса британских коммунистов не известна.

В то же время судьба одного из новых социалистических государств была под вопросом, являясь предметом дипломатических игр. Речь о Германской Демократической Республике, официально провозглашенной в октябре 1949 года. Сохранился архивный документ, датированный апрелем 1952 года, согласно которому советские руководители готовы были пойти на ликвидацию ГДР. В проекте ноты правительства СССР правительству США по вопросу о мирном договоре с Германией предлагалось «безотлагательно обсудить вопрос о проведении свободных общегерманских выборов» с последующим созданием «общегерманского правительства», а после – и единой Германии «как миролюбивого и демократического государства»[605]. Советские руководители не могли не понимать, что такая Германия почти наверняка будет буржуазной – в ФРГ, где проживало три четверти немцев, позиции коммунистов были слабы, да и понятно, что победы революции на всей территории Германии в результате выборов империалисты в любом случае не позволили бы. Бывшие союзники СССР не пошли на реализацию такого проекта, видимо, потому, что ФРГ нужна была им в НАТО в качестве форпоста военного блока капиталистических государств. Однако показательна готовность Сталина и его соратников ликвидировать целое рабочее государство ради, если можно так выразиться, «геополитической выгоды». Компромиссы и прочие дипломатические ухищрения завели их очень далеко.

В связи с вышеизложенными фактами уместно привести одно из «пророческих» высказываний Троцкого. Особенно остро реагируя на «патриотические» уклоны любого рода в коммунистическом движении, он неоднократно писал об угрозе националистического перерождения компартий. Например, в 1938 году в одной из статей, опубликованных в «Бюллетене оппозиции», Троцкий говорил:

«Десять лет тому назад мы предсказывали, что теория социализма в отдельной стране должна неизбежно привести к развитию националистических тенденций в секциях Коминтерна. Это предвиденье давно стало фактом. Но до последнего времени французский, британский, бельгийский, чехословацкий, американский и пр. комшовинизм казался и, до некоторой степени, являлся преломлением интересов советской дипломатии (“защита СССР”). Теперь можно с уверенностью предсказать наступление нового этапа. Рост империалистических антагонизмов, явное приближение военной опасности и столь же явная изоляция СССР должны неминуемо усилить национальные центробежные тенденции внутри экс-Коминтерна. Каждая из его секций начнет развивать патриотическую политику за собственный счет»[606].

Троцкий явно забежал вперед, но тенденция была увидена им правильно. «Социализм в отдельно взятой стране», в отрыве от мировой революции (не по факту, но на уровне идеологии и пропаганды) не мог не привести к всплеску патриотических настроений, вытеснявших марксизм из голов коммунистов во многих странах. Ведь если цель – «сделать нашу страну социалистической и великой», то конечно, можно и не считаться при этом с мировым пролетарским движением. В дальнейшем ревизионистское перерождение КПСС усилило эту тенденцию, приведя коммунистическое движение к полному разладу, вплоть до позорных фактов войн между рабочими государствами: советско-китайское столкновение 1969 года, китайско-вьетнамская война 1979 года. Но начало этому – именно в сталинской политике, ее издержках, ее ошибках и иллюзиях. Помня огромный вклад сталинской ВКП(б) в дело мировой революции, нужно помнить и о «теневых» последствиях ее деятельности.

Сталин. Итоги

Все послевоенные годы многих советских людей не мог не занимать вопрос – кто встанет во главе партии и государства после кончины Сталина? Понятно, что публично это обсуждаться не могло (а зря!), но «неформально» эта тема поднималась. Сохранился, например, такой яркий документ:

«…в связи с тем, что с конца 1945 года Сталин на несколько месяцев уехал отдыхать на Юг, в район Сочи, его публичное отсутствие стало вызывать тревогу и порождать всякого рода слухи. Отражением таких беспокойных настроений может служить письмо лично Сталину одного жителя Ленинграда в декабре 1946 года. В своем письме он, в частности, затронул, видимо, чрезвычайно острую и актуальную для вождя проблему обеспечения преемственности власти. Что такая проблема являлась назревшей и злободневной, едва ли нужно доказывать.

В своем письме автор – что он поддерживает политику Сталина, явствует из содержания его письма – задает вождю ряд важных вопросов: “Сейчас, когда Вы ушли на несколько дней, видимо, отдыхать, весь народ спрашивает друг у друга: “Где Сталин?”; “Почему Сталин не был на торжественном заседании, посвященном 29-й годовщине Великого Октября?”; “Почему не Сталин подписал приказ 7 ноября с.г.?”; “Почему Булганин подписывает второй приказ, а где же Сталин?”. И кто как вздумает, так и отвечает. Одни говорят, что уехал в Америку, другие – отдыхает, а третьи, что, наверное, болен и т. д.

А ЧТО ЖЕ БУДЕТ, ЕСЛИ ВЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НЕОЖИДАННО ОСТАВИТЕ НАС СОВСЕМ?! Тогда, видимо, снова найдутся такие подлецы вроде Троцкого, Бухарина, Рыкова и им подобные, трижды проклятые и презренные народом сволочи. Найдутся, видимо, такие “обиженные” и среди военных. Снова может быть борьба и ненужные жертвы.

Как было бы желательно знать уже теперь:

1. Кто является Вашим ближайшим соратником?

2. Кто явится Вашим преемником?

3. Кто станет во главе ЦК нашей партии?

4. Кто станет во главе нашей великой непобедимой Советской Армии? Если Вы находите, что сейчас об этом открыто говорить нельзя, то крайне желательно уже сейчас вести соответствующую подготовку в закрытом партийном порядке, а наша советская печать должна (максимально) популяризировать жизнь и деятельность руководителей нашей партии, правительства и армии, особенно будущих Ваших преемников…”»[607]

Данное письмо показывает, что далеко не все советские люди верили официозу насчет монолитности партийного руководства. Автор этого письма, при всем своем пиетете в отношении Сталина, например, прекрасно понимал, что после смерти вождя возможна острая борьба между его преемниками и к этому партия должна быть готова. К сожалению, последнего Сталин, судя по всему, не разделял. Во всяком случае, не известно ничего о его «подготовке в закрытом партийном порядке» к ситуации своего ухода из жизни (или даже тяжелой болезни, подобной тому, которая вывела из строя Ленина за год до его смерти). В чем причина такого поведения? Мы склонны согласиться в этом вопросе с Николаем Капченко, который выдвигает следующие аргументы:

«Проблема передачи власти тому, кто способен продолжить намеченный тобой курс, – актуальная для всех режимов… Была она весьма актуальна и для Сталина в первые и последующие послевоенные годы. Однако на сколько-нибудь серьезный уровень он ее не поднимал, видимо исходя из разных соображений. Во-первых, такое назначение неизбежно спровоцировало бы борьбу за влияние на Сталина его ближайших соратников, которая и так проходила без всяких перерывов и пауз. Во-вторых, такое назначение могло каким-то образом создать реальную или потенциальную угрозу безграничной власти самого вождя. В-третьих, он, очевидно, хорошо усвоил бессмысленную затею Ленина заранее определить расстановку сил в высшем руководстве до своей кончины… история с ленинским завещанием лишь стала мощным стимулом для активизации борьбы между его вероятными наследниками… надо прямо сказать, что Сталин не только недооценил важности этой проблемы, но и не сумел сколько-нибудь глубоко разобраться в своих соратниках. Будущее показало отсутствие у него по-настоящему глубокого знания и понимания тех лиц, которые составляли так называемое руководящее ядро»[608].

Последняя мысль очень важна. Действительно, если вспомнить начавшуюся после смерти Сталина борьбу в руководстве партии, действия вождя, предпринятые в плане расстановки своих ближайших соратников, видятся совершенно недальновидными. Чего стоит хотя бы тот факт, что Вячеслав Молотов, после 1953 года проявивший себя как наиболее твердый защитник марксистского содержания политики КПСС от ревизионизма, в последний период жизни Сталина был объектом его нападок. На Пленуме ЦК КПСС, состоявшемся в октябре 1952 года, сразу после XIX съезда КПСС, Сталин выступил с резкой критикой Молотова (наряду с Микояном), припомнив ему абсолютно все «ошибки» послевоенного времени:

«Молотов – преданный нашему делу человек. Позови, и, не сомневаюсь, он, не колеблясь, отдаст жизнь за партию. Но нельзя пройти мимо его недостойных поступков. Товарищ Молотов, наш министр иностранных дел, находясь под “шартрезом” на дипломатическом приеме, дал согласие английскому послу издавать в нашей стране буржуазные газеты и журналы. Почему? На каком основании потребовалось давать такое согласие? Разве не ясно, что буржуазия – наш классовый враг и распространять буржуазную печать среди советских людей – это, кроме вреда, ничего не принесет. Такой неверный шаг, если его допустить, будет оказывать вредное, отрицательное влияние на умы и мировоззрение советских людей, приведет к ослаблению нашей, коммунистической идеологии и усилению идеологии буржуазной. Это первая политическая ошибка товарища Молотова.

А чего стоит предложение товарища Молотова передать Крым евреям? Это – грубая ошибка товарища Молотова. Для чего это ему потребовалось? Как это можно допустить? На каком основании товарищ Молотов высказал такое предложение? У нас есть Еврейская автономия – Биробиджан. Разве этого недостаточно? Пусть развивается эта республика. А товарищу Молотову не следует быть адвокатом незаконных еврейских претензий на наш Советский Крым. Это – вторая политическая ошибка товарища Молотова. Товарищ Молотов неправильно ведет себя как член Политбюро. И мы категорически отклонили его надуманные предложения.

Товарищ Молотов так сильно уважает свою супругу, что не успеем мы принять решение Политбюро по тому или иному важному политическому вопросу, как это быстро становится известным товарищу Жемчужиной. Получается, будто какая-то невидимая нить соединяет Политбюро с супругой Молотова, Жемчужиной, и ее друзьями. А ее окружают друзья, которым нельзя доверять. Ясно, что такое поведение члена Политбюро недопустимо»[609].

Естественно, все это значительно дискредитировало Молотова в глазах членов ЦК партии, впоследствии затруднив ему и борьбу за первенство в КПСС. По всей видимости, Сталин уже мало обращал внимания на марксистскую подготовку членов партийного руководства, «сортируя» их по совершенно другим критериям. Вообще последние месяцы жизни и политической деятельности Сталина характерны тем, что старые соратники вождя отодвигались в пользу новых кадров, выражением этого стало, например, преобразование на XIX съезде партии Политбюро ЦК КПСС в более широкий Президиум ЦК КПСС. Однако среди этих новых руководителей были будущие могильщики марксизма в СССР, а во многом – и страны в целом: Л. Брежнев, М. Суслов, А. Косыгин, О. Куусинен и т. д.[610].

Тем не менее сам Сталин в последний период жизни уделял большое внимание вопросам марксистского осмысления социалистического строительства в СССР и его продвижения к полному коммунизму. Последней крупной работой вождя, как известно, явилась книга «Экономические проблемы социализма в СССР». Она показывает прежде всего то, что Сталин оставался марксистом до конца жизни, не склоняясь в ревизионизм по наиболее фундаментальным вопросам. Сталин четко понимал противоречивый характер социалистической экономики СССР и необходимость изживания товарности в ней:

«В настоящее время у нас существуют две основные формы социалистического производства: государственная – общенародная – и колхозная, которую нельзя назвать общенародной. В государственных предприятиях средства производства и продукция производства составляют всенародную собственность. В колхозных же предприятиях, хотя средства производства (земля, машины) и принадлежат государству, однако продукция производства составляет собственность отдельных колхозов, так как труд в колхозах, как и семена, – свой собственный, а землей, которая передана колхозам в вечное пользование, колхозы распоряжаются фактически как своей собственностью, несмотря на то, что они не могут ее продать, купить, сдать в аренду или заложить.

Это обстоятельство ведет к тому, что государство может распоряжаться лишь продукцией государственных предприятий, тогда как колхозной продукцией, как своей собственностью, распоряжаются лишь колхозы…

Конечно, когда вместо двух основных производственных секторов, государственного и колхозного, появится один всеобъемлющий производственный сектор с правом распоряжаться всей потребительской продукцией страны, товарное обращение с его “денежным хозяйством” исчезнет, как ненужный элемент народного хозяйства»[611].

При этом Сталин решительно отвергал предложения некоторых советских экономистов о расширении товарного обращения в советской экономике. Более того, он прямо ставил цель перехода от товарного обращения к прямому продуктообмену, указывая на уже существующие в советской экономике элементы новой системы:

«Чтобы поднять колхозную собственность до уровня общенародной собственности, нужно выключить излишки колхозного производства из системы товарного обращения и включить их в систему продуктообмена между государственной промышленностью и колхозами. В этом суть.

У нас нет еще развитой системы продуктообмена, но есть зачатки продуктообмена в виде “отоваривания” сельскохозяйственных продуктов… Задача состоит в том, чтобы эти зачатки продуктообмена организовать во всех отраслях сельского хозяйства и развить их в широкую систему продуктообмена с тем, чтобы колхозы получали за свою продукцию не только деньги, а главным образом необходимые изделия. Такая система потребует громадного увеличения продукции, отпускаемой городом деревне, поэтому ее придется вводить без особой торопливости, по мере накопления городских изделий. Но вводить ее нужно неуклонно, без колебаний, шаг за шагом сокращая сферу действия товарного обращения и расширяя сферу действия продуктообмена.

Такая система, сокращая сферу действия товарного обращения, облегчит переход от социализма к коммунизму. Кроме того, она даст возможность включить основную собственность колхозов, продукцию колхозного производства в общую систему общенародного планирования»[612].

Однако и эта последняя крупная работа Сталина отличается рядом серьезных недостатков, во многом еще не изученных по существу. В частности, для нее характерна переоценка успехов социалистического строительства в СССР. Победа первой фазы коммунизма в СССР, исходя из написанного Сталиным, представлялась ему окончательной. Ни слова он не пишет об угрозе реставрации капитализма в Советской стране или даже победы антимарксистских сил в коммунистической партии. Кроме того, в работе содержится явно неверный прогноз относительно развития капиталистического мира в ближайшие годы. Сталин считал, что ведущие капиталистические страны все так же будут постоянно конфликтовать друг с другом, вплоть до полномасштабных войн. Противоположную точку зрения он отвергал, ссылаясь на события, произошедшие после Первой мировой войны:

«После первой мировой войны тоже считали, что Германия окончательно выведена из строя, так же как некоторые товарищи думают теперь, что Япония и Германия выведены из строя. То же говорили и шумели в прессе о том, что Соединенные Штаты Америки посадили Европу на паек, что Германия не может больше встать на ноги, что отныне войны между капиталистическими странами не должно быть. Однако, несмотря на это, Германия встала на ноги как великая держава через каких-либо 15–20 лет после своего поражения, вырвавшись из неволи и став на путь самостоятельного развития. При этом характерно, что не кто иной, как Англия и Соединенные Штаты Америки помогли Германии подняться экономически и поднять ее военно-экономический потенциал…

Следовательно, борьба капиталистических стран за рынки и желание утопить своих конкурентов оказались практически сильнее, чем противоречия между лагерем капитализма и лагерем социализма.

Спрашивается, какая имеется гарантия, что Германия и Япония не поднимутся вновь на ноги, что они не попытаются вырваться из американской неволи и зажить своей самостоятельной жизнью? Я думаю, что таких гарантий нет. Но из этого следует, что неизбежность войн между капиталистическими странами остается в силе»[613].

Как мы теперь знаем, история во второй половине XX века пошла совсем по-другому. У капиталистического мира появился явный лидер – окрепшие за годы Второй мировой войны США, «выстроившие» под своим руководством практически все остальные капиталистические страны, благодаря как масштабной экономической помощи, так и военному потенциалу. И Западная Германия, и Япония в числе других вполне смирились с ролью хорошо накормленного долларами американского сателлита, реваншистские настроения не получили поддержки основной части тамошней буржуазии. Интересно, что эта ошибка Сталина является своего рода зеркальным отражениям известной ошибки Троцкого, сделанной им в 1930-е гг. Троцкий считал, что все дипломатические усилия СССР не приведут к значимым результатам и капиталистические страны договорятся о совместной борьбе с ним, переоценивая монолитность капиталистического мира. Сталин же, как видим, в новых условиях переоценил степень раскола и конкуренции в нем.

Говоря о международной политике СССР в последние сталинские годы, нельзя не отметить, что в заявлениях Сталина постоянно звучала тема «мирного сосуществования» между капитализмом и социализмом, обычно ассоциируемая с политикой Хрущева. Однако и Сталин постоянно заверял общественность в стремлении СССР к данному «сосуществованию». Например, в 1952 году в ответах на вопросы редакторов американских газет Сталин прямо говорил:

«Вопрос. На какой основе возможно сосуществование капитализма и коммунизма?

Ответ. Мирное сосуществование капитализма и коммунизма вполне возможно при наличии обоюдного желания сотрудничать, при готовности исполнять взятые на себя обязательства, при соблюдении принципа равенства и невмешательства во внутренние дела других государств»[614].

Несколько месяцев спустя похожая мысль прозвучала в интервью Сталина корреспонденту «Нью-Йорк Таймс»:

«Вопрос. В момент наступления Нового года и прихода новой администрации в Соединенных Штатах придерживаетесь ли Вы еще своего убеждения о том, что Союз Советских Социалистических Республик и Соединенные Штаты могут в предстоящих годах жить мирно?

Ответ. Я продолжаю верить, что войну между Соединенными Штатами Америки и Советским Союзом нельзя считать неизбежной, что наши страны могут и впредь жить в мире»[615].

Конечно, можно говорить о том, что, в отличие от хрущевцев, для Сталина «мирное сосуществование» было лишь дипломатической уловкой в стремлении избежать новой мировой войны. Однако таким образом легко оправдать и самих ревизионистов – угроза атомной войны была и после Сталина. С точки зрения марксизма пропаганду нужно было строить в разрезе того, что «мирное существование невозможно, классовая борьба между коммунизмом и капитализмом неизбежна, хотя она не обязательно должна принять форму вооруженного столкновения между СССР и США». Имевшие же место на деле формулировки, подобные вышеизложенным, в какой-то мере «разоружали» мировое коммунистическое движение, сталкивая его в пацифизм, с классовых позиций на «общенародные», подготовляя почву для будущего ревизионизма.

Вместе с тем подобные «примиренческие» заявления основывались еще и на идее построения полного коммунизма в отдельно взятой стране. Мы уже писали, что это была абсолютно немарксистская доктрина, также немало поспособствовавшая ревизионистской деградации КПСС. Более того, есть данные, что в послевоенные годы эта идея получила свое продолжение в разработке (оставшейся незаконченной) новой программы советской коммунистической партии. Проект программы был подготовлен в 1947 году группой идеологических работников партии во главе с А.А. Ждановым[616].

В этом документе назначались конкретные сроки достижения коммунизма в СССР, вне зависимости от развития мирового революционного процесса: «Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков) ставит своей целью в течение ближайших 20–30 лет построить в СССР коммунистическое общество»[617].

А вот что новое, по сравнению с предыдущими установками, проект программы должен был внести в оценку сущности Советского государства: «Советское государство является выразителем силы, воли и разума народа. С ликвидацией эксплуататорских классов, победой социализма и установлением полного морально-политического единства всего народа диктатура пролетариата выполнила свою великую историческую миссию. Советское государство превратилось в подлинно всенародное государство»[618].

В области внешней политики акцент, как обычно в эти годы, делался на «борьбу за мир»: «…неуклонно бороться за прочный демократический мир и безопасность народов против всех видов империалистической экспансии и агрессии; поддерживать добрососедские отношения с другими государствами на основе уважения независимости и суверенитета больших и малых стран; расширять хозяйственные и деловые связи со всеми миролюбивыми странами». Тут же специально подчеркивалась задача «беречь как зеницу ока дружбу и братское сотрудничество славянских народов»[619].

По сути, здесь мы имеем уже почти весь набор будущего хрущевского ревизионизма: и «коммунизм к 1980 году» без мировой революции, и «обшенародное государство», да и «мирное сосуществование», а также патриотические перегибы предполагалось закрепить уже программно. Вместе с тем в проекте программы говорилось и о назревших изменениях в жизни СССР, без которых было невозможно продвижение к коммунизму, прежде всего в плане демократизации, вовлечения широких масс в управление: «Последовательно развивать советский демократизм как высшую форму народовластия. На основе вовлечения широких масс народа в дело непосредственного управления государством еще выше поднять роль Советов депутатов трудящихся как органов народной власти, ответственных перед народом, как проводников и носителей общегосударственных интересов, как средоточия общественно-политической активности советских граждан»[620]. Но показательно, что и сталинец Жданов мыслил эти изменения фактически в близких к хрущевским формулировках. Так или иначе, затем этот проект был заброшен, чтобы возродиться уже после смерти Сталина в еще более немарксистском виде.

По большому счету, до коммунизма ли было Советскому Союзу в последние сталинские годы, если даже самые базовые потребности жизни у многих его граждан не были еще удовлетворены. Война и послевоенная разруха принесли с собой в и без того только-только достигшую основ социализма страну необходимость каждодневного элементарного выживания для большинства советских людей, что не могло не вести к всплеску мелкобуржуазных индивидуалистических настроений, а значит – к росту элементов капитализма. Например, послевоенную деревню характеризует следующий факт:

«В послевоенные годы недостаток продуктов питания и денег в семье колхозника компенсировался за счет ЛПХ… на приусадебном участке площадь под зерновыми в 1946–1947 гг. достигала самых крупных размеров за все 40-е, в том числе и военные годы. В Грузинской и Туркменской ССР посевы зерновых занимали до 80 % всей площади ЛПХ колхозника, в России – до 15 %, так как размер участка не позволял больше. В среднем по СССР до 40 кг зерновых на душу наличного населения поступало от ЛПХ, т. е. в 2,8 раза больше, чем до войны»[621].

Кроме того, «деревня приходила в город». В 1940-е гг. происходит вынужденное распространение среди городского населения такой классической формы советской мелкобуржуазности, как огородничество. Если в 1942 году в СССР число огородников составляло 5 млн человек, то уже к концу войны – 18,6 млн. В то же время посевные площади, выделяемые под земельные участки, увеличились с 500 тыс. до 1626 тыс. га. Доля продукции подсобных хозяйств в снабжении рабочих и служащих промышленных предприятий и учреждений составляла до 60 % по овощам и 38 % по картофелю[622].

В некоторых районах СССР буржуазные силы в экономике были еще более значительными. Хороший пример этого содержится в письме инженера К.А. Петерса, направленном в адрес Сталина летом 1952 года. Петерс писал о ситуации, сложившейся в Ташкенте (где он проживал) и в Узбекской СССР в целом:

«Начиная с конца 1949 г. государственная розничная торговля основными продуктами питания: маслом (растительным и животным), жирами, мясом, мясными консервами и колбасными изделиями, сыром, рыбой, крупами и сахаром – постепенно, но весьма энергично чахла и сворачивалась (она и раньше здесь не отличалась стабильностью, испытывая периодически длительное отсутствие основных элементов ассортимента), уступая свое место частной, спекулятивной торговле по повышенным ценам.

К концу 1950 г. государственная и кооперативная розничная торговля продуктами питания по доле их участия в снабжении населения почти не существовала, а в начале 1951 г. (к 4-му правительственному снижению государственных розничных цен) государственная торговля маслом, жирами, мясом и мясными изделиями, сахаром, овощами, крупой, макаронными и молочными изделиями совершенно прекратилась, уступив свои функции частной торговле по спекулятивным ценам. Поэтому 5-е снижение розничных цен на продукты, объявленное к 1 апреля 1952 г., для трудового населения промышленных центров Узбекистана явилось фикцией, горькой насмешкой над его материальным положением. Так оно и было воспринято основной массой трудящихся…

Используя отсутствие государственной и кооперативной розничной торговли продуктами питания, монопольно захватив рынок, частник – спекулянты, перекупщики, пригородное кулачество и торговая буржуазия – взвинтил цены на продукты первой необходимости в 2,5–3 раза против государственных розничных цен…

Многочисленная армия спекулянтов, объединенных в компании, артели и банды, организованно завладевает очередями и создает обстановку (при очевидном покровительстве чинов милиции), при которой рядовому трудящемуся, производственному рабочему до необходимой ему вещи не добраться. Трудящийся вынужден приобретать и промтовары у спекулянта на рынке или тут же в магазине с наценкой в 30–40 % к их номинальной государственной цене. Особенно широко развита спекулятивная торговля в магазинах не самими промтоварами, а чеками-талонами на оплату их в кассе, которые известными путями поступают к спекулянтам»[623].

Тут мы видим прямо-таки орудование никуда не девшегося класса буржуазии, пусть и существовавшего «неформально». Узбекистан – это относительно отсталая окраина СССР, однако показательно, что в этом регионе, судя по описанному, даже о вполне достигнутой первой фазе коммунизма можно говорить только с натяжкой. Разговоры же о «полном коммунизме» были тем более явно преждевременны. Кстати говоря, когда хрущевцы громили «антипартийную группу», в вину ей было поставлено, в частности, высказывание Молотова о том, что в СССР еще социализм предстоит достроить, прежде чем говорить о коммунизме через два десятилетия[624]. Такое мнение Молотова, как видим, было весьма основательно, по крайней мере относительно Узбекистана последних сталинских лет.

Вообще сигналов с мест, подобных письму Петерса, в архивах сохранилось много. Еще один пример, показательный в том числе унаследованной от дореволюционных времен наивной верой советских людей в «доброго царя»:

«…колхозница М.В. Ивина из Комсомольского района Ивановской области в октябре 1952 г. адресовала свою просьбу популярным артистам комедийного жанра Московской государственной эстрады Мирову, Новицкому и Мироновой, чтобы они по радио высмеяли колхозное и районное начальство за безделие, пьянство и воровство: “…Мы уверены, что наш вождь и учитель тов. Сталин И.В. об этом не знает, а то бы он не допустил так мучить народ, а заставил бы отвечать руководителей… На праздник (35-й годовщины Великого Октября. – В.З.) собираются дать муку, очередь пишется с 26 октября, ну не безобразие ли это? За промтоварами – давка, развелся какой-то “блат”, без него ничего не достанешь…”»[625]

Помимо прочего, вплоть до середины 1950-х годов одной из социальных проблем СССР продолжало оставаться нищенство. Рост этого явления, о ликвидации которого в СССР, напомним, заявлялось еще в 1934 году, наблюдался в связи с послевоенным голодом. Например, в Москве во втором полугодии 1946 года только детей было задержано за нищенство 2319 человек, в Рязани за то же время – 956 человек[626].

И даже в последующие годы, когда страна активно залечивала раны войны и голода, побирающиеся люди в советских городах продолжали оставаться печальной частью действительности. Причем одной из причин были и крайне низкие заработки отдельных категорий трудящихся:

«По спискам Московского городского отдела социального обеспечения на 15 февраля 1950 г., из лиц, проживавших в Москве, занимались нищенством 528 человек, на 31 октября 1951 г. – 513. К 1 декабря 1952 г. численность нищих удвоилась и составляла 1027 человек, в том числе мужчин – 436 человек и женщин – 590. Из них пенсию получали 536 человек, в том числе инвалидов войны – 56 человек, членов семей погибших воинов – 60, инвалидов труда – 420. Остальные являлись престарелыми гражданами, не получавшими пенсии вследствие отсутствия у них требовавшегося по закону трудового стажа. Из общего количества учтенных занимавшихся нищенством 156 человек оказались работавшими и получавшими мизерную зарплату. Из числа таких людей нищенствовала Л.Н. Баранова, мать четверых детей… работала уборщицей на стадионе с заработком 260 руб. в месяц, кроме того получала пособие на троих детей в сумме 100 руб. От устройства детей в приют отказывалась»[627].

Надо понимать, что победа ревизионистов стала возможна в том числе и потому, что в 1950–1960-е годы советским правительством были решены наиболее острые социальные проблемы. Во всяком случае голодающие, нищие, живущие в землянках люди полностью ушли в прошлое. Конечно, это заслуга не Хрущева, Косыгина или Брежнева, а созданной до них социалистической экономики, однако в этих условиях «благодарить партию за счастливую жизнь» можно было с еще большим основанием, чем при Сталине.

А что партию теперь возглавляли не марксисты, а люди, направившие СССР к пропасти, советские люди не понимали. Их же десятилетиями уверяли в том, что «вожди не ошибаются». Как раз в последние сталинские годы эта пропаганда приняла наиболее абсурдные формы. Трагикомичный пример приводит советский философ А.Д. Косичев в своей книге воспоминаний «Философия, время и люди». Случай этот произошел с его коллегой А.П. Гагариным:

«Последний удар настиг Алексея Петровича в 1952 г. Он любил выступать с лекциями перед широкой аудиторией. Однажды в лектории общества “Знание” в Политехническом музее после лекции ему задали провокационный вопрос: “Могли ли ошибаться Ленин и Сталин в теории и на практике?” А.П. Гагарин по своей простоте и даже, я бы сказал, наивности ответил: “Конечно, могли, как и все люди, они не святые и потому могут ошибаться”. Одного этого было достаточно, чтобы карьера Алексея Петровича закончилась. На второй день после лекции в ЦК КПСС и Министерство высшего образования СССР посыпались заявления о случившемся криминале. Началось разбирательство. Гагарина вызвали в ЦК и просили добровольно уйти в отставку. И буквально через несколько дней появился приказ по Министерству высшего образования об освобождении Гагарина от обязанностей декана философского факультета МГУ “согласно личному заявлению”. Всей этой операцией руководили заведующий отделом ЦК КПСС Д.И. Чесноков и заместитель министра высшего образования М.А. Прокофьев»[628].

В этом плане постсталинские вожди полностью повторяли сталинскую линию. Ошибаться любой вождь мог, только став бывшим вождем. Кстати сказать, послесталинская борьба в Политбюро началась с расправы над Лаврентием Берией, выдержанной в «лучших» (на самом деле самых худших) традициях сталинских лет. Одномоментно Берия стал вредителем, иностранным шпионом и «бандитом». Кампания по его шельмованию сопровождалась эпизодом, достойным пера Джорджа Оруэлла: по адресам людей и учреждений, получивших перед этим очередной том Большой советской энциклопедии, рассылалось указание вырезать из книги статью о Берии[629]. Впрочем, это было всего лишь продолжением практики предыдущих лет, когда таким образом «исправлялись» и книги, и фотографии.

Интересно, что на июньском Пленуме ЦК КПСС 1953 года, посвященном «разоблачению» Берии, в его адрес выдвигалось обвинение и в попытках поставить вопрос о «культе личности Сталина». Из стенограммы Пленума:

«Андреев. <…> После смерти товарища Сталина видно, что он (Л. П. Берия. – В.С.) начал форсировать свой приход к власти, и, должно быть, его торопили, как правильно сказал товарищ Ворошилов, и он еще больше обнаглел. То, что он не решался сделать при жизни товарища Сталина, он начал проводить после его смерти, начал дискредитировать имя товарища Сталина, наводить тень на величайшего человека после Ленина. На самом деле появление материалов за подписью Берия в протоколах Президиума по делу врачей, по Грузии и др., где на имя товарища Сталина бросается тень, – ведь это же его дело.

Голоса из зала. Правильно.

Андреев. Он делал это сознательно, чтобы имя товарища Сталина похоронить и чтобы легче придти к власти.

Голоса из зала. Правильно.

Андреев. Я не сомневаюсь, что под его давлением вскоре после смерти товарища Сталина вдруг исчезает в печати упоминание о товарище Сталине.

Голоса из зала. Правильно.

Андреев. Это же позор для работников печати. Раньше чересчур усердствовали, и там, где нужно и не нужно, вставляли имя т. Сталина, а потом вдруг исчезло имя т. Сталина. Что это такое? Я считаю, что это его рука, его влияние, он смог запутать и запугать некоторых работников печати.

Появился откуда-то вопрос о культе личности. Почему стал этот вопрос? Ведь он решен давным-давно в марксистской литературе, он решен в жизни, миллионы людей знают, какое значение имеет гениальная личность, стоящая во главе движения, знают, какое значение имели и имеют Ленин и Сталин, а тут откуда-то появился вопрос о культе личности. Это проделки Берия»[630].

Хороший штрих, иллюстрирующий тот факт, что необходимость перемен, в частности отхода от совершенно абсурдных славословий в адрес вождей, более критичного подхода к Сталину, осознавали все его ближайшие преемники. Берия разве что забежал слишком вперед. Однако уже на том же пленуме будущий оппонент Хрущева Г.М. Маленков заявил:

«Прежде всего надо открыто признать, и мы предлагаем записать это в решении Пленума ЦК, что в нашей пропаганде за последние годы имело место отступление от марксистско-ленинского понимания вопроса о роли личности в истории. Не секрет, что партийная пропаганда вместо правильного разъяснения роли Коммунистической партии как руководящей силы в строительстве коммунизма в нашей стране сбивалась на культ личности. Такое извращение марксизма, несомненно, способствует принижению роли партии и ее руководящего центра, ведет к снижению творческой активности партийных масс и широких масс советского народа»[631].

Здесь же Маленков подверг критике и самого Сталина, в частности одну из основных идей работы «Экономические проблемы социализма в СССР»:

«Или взять известное предложение т. Сталина о продуктообмене (между промышленными предприятиями городов и сельхозпроизводителями. – В.С.), выдвинутое в работе “Экономические проблемы социализма в СССР”. Уже теперь видно, что это положение выдвинуто без достаточного анализа и экономического обоснования. Оно, это положение о продуктообмене, если его не поправить, может стать препятствием на пути решения важнейшей еще на многие годы задачи всемерного развития товарооборота. Вопрос о продуктообмене, о сроках и формах перехода к продуктообмену – это большой и сложный вопрос, затрагивающий интересы миллионов людей, интересы всего нашего экономического развития, и его надо было тщательно взвесить, всесторонне изучить, прежде чем выдвигать перед партией как программное предложение»[632].

Такова цена всей «монолитности сталинского Политбюро», о котором любят фантазировать «сталинисты» различных оттенков. Не много стоит монолитность, основанная на силе, невозможности критики, необходимости молчать и скрывать свои реальные взгляды. Ситуация изменилась – и все вырвалось на поверхность, и защитников у одной из известнейших работ Сталина не нашлось точно так же, как до этого не находилось критиков. Точно так же солидарны были преемники Сталина и в необходимости признания факта необоснованных репрессий, реабилитации пострадавших. Даже такой «твердый сталинец», как Лазарь Каганович, накануне XX съезда КПСС говорил в кругу соратников следующее. «“Историю обманывать нельзя. Факты не выкинешь, – сказал он. – Правильное предложение товарища Хрущева доклад заслушать, “Завещание”, “Письмо по национальному вопросу” раздать… Мы несем ответственность, но обстановка была такой, что мы не могли возражать”. Далее Каганович рассказал о трагической судьбе своего брата. “Но мы были бы нечестны, – продолжил он, – если бы сказали, что эта вся борьба с троцкистами была неоправданна. Наряду с борьбой идейной шло истребление кадров. Я согласен с товарищем Молотовым, чтобы провести с холодным умом, как сказал товарищ Хрущев”»[633].

Одна из наиболее отрицательных, прямо противоречащих коммунизму черт советской «политической культуры» – «колебание вместе с линией партии», постоянное пропагандистское вешание «лапши на уши» широкой массе советских граждан, причем «лапша» могла резко изменяться, однако и новую надо было принимать за истину. Хороший пример того, как это выглядело в 1953 году в глазах рядового гражданина СССР, приводит в одной из своих статей Раиса Лерт, ветеран советской журналистики, в брежневское время – участница диссидентского движения (при этом до самой кончины сохранявшая социалистические взгляды). В феврале 1953 года в Москве должна была состояться лекция для работников печати на тему «Деятельность вражеских разведок в СССР». Это был период нагнетаемой истерии на тему «Дела врачей», организации «Джойнт» и вообще сионизма. Однако мероприятие было перенесено, и результат «смены линии» был очень неожиданным для рядового советского человека:

«…лекция состоялась уже не только после смерти Сталина, но и после реабилитации врачей. Однако подготовленные умы все же ждали сенсаций, и в зал набилось столько народу, что, по моему впечатлению, на эти часы остановилась работа всех редакций и всех цехов типографии. И вот – лекция началась. Лектор говорил два часа. Он перечислил все иностранные разведки и назвал множество никому не известных шпионских дел и фамилий. Но он не произнес слова “Джойнт”, не употребил термина “сионизм” и даже не упомянул о евреях. Это непроизнесение и неупоминание произвело шоковое впечатление. Аудитория недоуменно молчала. Наконец один из корректоров “Московской правды” не выдержал и задал мучивший многих вопрос: “Почему вы ничего не сказали нам о шпионской, диверсионной деятельности сионистов и, в частности, о “Джойнт”?” На что лектор сухо ответил: “В СССР в разное время пытались работать подпольно разные националистические организации, но никакой специфически сионистской работы за последние годы в нашей стране не обнаружено”. Эффект был поразительный. Аудитория, однако, привычно молчала: значит, теперь почему-то надо так»[634].

Неудивительно, что жертвой этой системы в конце концов стал и сам Сталин, и те, кто пытался защищать и его лично, и его политику. «Сталинисты» (те из них, кто не ограничивался намеками и ворчанием на кухне) пополнили список подпольных течений в советском обществе, исключаемых из коммунистической партии и преследуемых спецслужбами, а иногда – и физически уничтожаемых, как это было с участниками просталинских демонстраций в Тбилиси в марте 1956 года. И вновь вспоминается Троцкий как «пророк», вечно забегавший вперед. В 1937 году в одной из статей он писал:

«Советская аристократия, успешно воспользовавшаяся сталинской кликой для расправы с революционерами, не питает к нынешним вождям ни симпатии, ни уважения. Она хочет полной свободы от всех ограничений большевизма, даже в той его изуродованной форме, которая все еще необходима Сталину для дисциплинирования своей клики. Завтра Сталин станет для правящего слоя обузой…

Сталин близок к завершению своей трагической миссии. Чем более ему кажется, что ему никто более не нужен, тем ближе час, когда он сам окажется никому не нужен. Если бюрократии удастся, переделав формы собственности, выделить из себя новый имущий класс, этот последний найдет себе других вождей, не связанных революционным прошлым и – более грамотных. Сталин вряд ли услышит при этом слово благодарности за совершенную работу. Открытая контр-революция расправится с ним, вернее всего, по обвинению в… троцкизме. Сталин станет в этом случае жертвой амальгамы им же установленного образца»[635].

События, произошедшие в СССР после 1953 года, кое в чем подтвердили это предсказание. Конечно, хрущевско-брежневские ревизионисты не реставрировали капитализм – это сделали советские руководители следующего поколения. Также нельзя говорить о том, что «советские бюрократы превратились в капиталистов», – бюрократия была лишь одним из источников формирования буржуазного класса, и далеко не все ее представители «вписались в рынок». Однако фактом остается то, что победившая часть членов сталинской команды действительно избавилась от марксистского содержания его политики и сделала Сталина и «антипартийную группу» «козлами отпущения» за издержки сталинского времени, во многом используя укоренившийся при Сталине режим в партии.

Роль Сталина в Российской социалистической революции 1917 года примерно соответствует роли Оливера Кромвеля в Английской и Максимилиана Робеспьера во Французской буржуазных революциях. Судьба Октября оказалась очень похожа на путь, которые проходили буржуазные революции, – победа революционеров в гражданской войне, затем столкновение внутри победившего класса в силу разных представлений о дальнейших путях развития революции. Те, кто побеждал в этой борьбе, подавляли как сторонников старого строя, так и бывших соратников. Причем последнее наносило ущерб новому строю, способствуя в дальнейшем реставрации свергнутой системы.

Победив своих противников в ожесточенной внутрипартийной борьбе, Сталин возглавил строительство нового общества в тяжелейших условиях, достигнув при этом выдающихся успехов, но пойдя на множество компромиссов с пережитками старого строя, а также, наряду с борьбой против контрреволюции, физически истребив многих выдающихся революционеров в стремлении уберечь партию от раскола, а новорожденное социалистическое государство от гибели.

Интересно, что в своей ранней работе «Наши политические задачи» Троцкий обвинял Ленина как раз в «якобинстве», стремлении к диктатуре над партией узкой группы, в том, что такая диктатура неизбежно проистечет из большевистского понимания партстроительства[636]. После смерти Ленина большевики во многом и вправду разделили трагическую судьбу якобинцев, однако же сыгравшего роль Робеспьера Сталина Троцкий необоснованно обвинял уже в «бонапартизме» и «термидорианстве».

Сталина роднит с Робеспьером и Кромвелем еще и то, что, как и им, в конечном счете обеспечить стабильное развитие общества в прогрессивном направлении при новом строе ему не удалось – разложение началось сразу после смерти вождя в силу имевшихся ранее предпосылок.

Выводы

1. Социалистическое строительство в СССР является уникальным опытом созидания нового общественно-экономического строя, свободного от эксплуатации человека человеком. Этот опыт необходимо изучать во всех его аспектах, в первую очередь экономический базис советского общества, но также и его политическое устройство, культуру, быт. Его и будут изучать еще десятки лет, по крайней мере до тех времен, когда возродившееся революционное коммунистическое движение сможет произвести новый рывок в мировом революционного процессе, сравнимый с тем, что был начат в 1917 году партией большевиков. Те «марксисты», которые пытаются отрицать этот опыт, сводить его к «государственному капитализму», «бюрократическому коллективизму» и подобным выдумкам, объективно играют на руку классовому врагу, так как победы коммунизма в прошлом веке и сегодня являются примером для нас, основным доказательством того, что «иной мир возможен», что все правые заверения про «утопию» не стоят и ломаного гроша, как бы прочно пока убеждение в утопичности коммунизма ни господствовало в общественном сознании.

2. Социализм в отдельно взятой стране возможен, если его понимать в соответствии с определением, данным Лениным в 1917 году, – «государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа и потому переставшая быть капиталистической». Более того, любая коммунистическая партия, вставшая во главе пролетарской революции, обязана осуществлять переход своей страны к социализму – национализировать промышленность, коллективизировать сельское хозяйство, создавать механизм развития экономики по единому научно обоснованному плану. В СССР социализм был построен в основном – коммунистические элементы преобладали над капиталистическими (при этом ситуация в различных частях страны могла различаться), однако же последние были достаточно сильны для того, чтобы при немарксистской политике партии стать основой для попятного движения СССР в сторону регресса.

3. Целью победивших в отдельно взятой стране революционеров является как созидание нового общества в своей стране, так и помощь коммунистам других стран в борьбе против капитализма. Эти две цели неразделимы. Переход к полному коммунизму, высшей фазе коммунистической формации, возможен только в мировом масштабе, когда капитализм уже не представляет собой значительной силы и социалистическое государство постепенно уходит в прошлое, заменяясь общественным самоуправлением.

4. Судьба партии большевиков, взявшей власть в отсталой стране с большими пережитками феодализма и вынужденной довершать, наряду со строительством социализма, те преобразования, которые в развитых странах были уделом буржуазных правительств, была следствием данной тяжелой ситуации. О возможности подобного развития событий прозорливо предупреждал еще Энгельс в 1853 году в своем письме к Иосифу Вейдемейеру:

«Мне думается, что в одно прекрасное утро наша партия вследствие беспомощности и вялости всех остальных партий вынуждена будет стать у власти, чтобы в конце концов проводить все же такие вещи, которые отвечают непосредственно не нашим интересам, а интересам общереволюционным и специфически мелкобуржуазным; в таком случае под давлением пролетарских масс, связанные своими собственными, в известной мере ложно истолкованными и выдвинутыми в порыве партийной борьбы печатными заявлениями и планами, мы будем вынуждены производить коммунистические опыты и делать скачки, о которых мы сами отлично знаем, насколько они несвоевременны. При этом мы потеряем головы – надо надеться, только в физическом смысле, – наступит реакция и, прежде чем мир будет в состоянии дать историческую оценку подобным событиям, нас станут считать не только чудовищами, на что нам было бы наплевать, но и дураками, что уже гораздо хуже»[637].

Во многом именно так все и случилось в России. Слабая подготовленность производительных сил и общества в целом к преобразованиям в сторону коммунизма наряду с огромными успехами породила и массу деформаций – основанный на квазимонархических иллюзиях масс «культ личности», расширение необходимого для подавления классового врага насилия пролетарского государства на коммунистов, оппонировавших победившей группе в рамках диктатуры пролетариата, вообще подавление возможностей открытой критики генеральной линии.

Раскол большевистской партии на сторонников Сталина и Троцкого был предопределен ситуацией победы революции лишь в России при ее поражении в остальном мире, прежде всего в наиболее развитых капиталистических странах. Это вызвало необходимость компромиссной линии во многих вопросах политики коммунистической партии, в том числе и перенос «центра тяжести» на строительство социализма внутри СССР, причем под социализмом в различных контекстах могли пониматься разные вещи.

Этот раскол был борьбой внутри победившего рабочего класса – именно в этом уникальность ситуации. Исходя из всех менявшихся со временем программных положений и действий как сталинцев, так и троцкистов, ни одной из этих сторон невозможно приписать мелкобуржуазную сущность. И Сталин, и Троцкий оставались коммунистами, при том что ошибок у обоих немало. В том числе и таких ошибок, которые объективно способствовали распространению мелкобуржуазных иллюзий среди их последователей. Что способствовало затем деградации как КПСС, так и троцкистского движения после ухода вождей из жизни.

В целом же в ситуации той эпохи Сталин более своего главного оппонента был адекватен условиям, более ясно понял то, что оказалось необходимо, – строительство социалистического строя в отдельно взятой стране при компромиссах во многих вопросах как внешней политики, так и курса внутри СССР.

Компромиссы и отступления часто являются необходимостью в политике коммунистов как авангарда рабочего класса. Ленин, борясь с «левыми коммнистами» по вопросу о Брестском мире, очень точно подметил:

«Если европейская революция опоздала родиться, нас ждут самые тяжелые поражения, потому что у нас нет армии, потому что у нас нет организации, потому что этих двух задач решить сейчас нельзя. Если ты не сумеешь приспособиться, не расположен идти ползком на брюхе, в грязи, тогда ты не революционер, а болтун, и не потому я предлагаю так идти, что это мне нравится, а потому, что другой дороги нет, потому что история сложилась не так приятно, что революция всюду созревает одновременно»[638].

Именно такой «социализм в грязи» и был построен ВКП(б) во главе со Сталиным. Все обвинения в контрреволюционности в его адрес беспочвенны – до своих последних дней это был марксист, стремившийся к победе коммунизма в мировом масштабе. Вместе с тем Сталин – это не только победы, это и многие ошибки, это и уродства, чуждые коммунизму, но унаследованные советским социализмом от эксплуататорского строя в силу конкретных обстоятельств. В конечном счете Сталин – творец успехов, но он же и создатель условий для победы ревизионизма в КПСС.

5. Лев Троцкий, помимо того что это один из руководителей Октябрьской революции и советского государства в первые годы его существования, явился основателем идейного течения, разошедшегося во взглядах с правящей партией, но оставшегося на марксистских позициях (при жизни самого Троцкого, далее последовала деградация, как и в других течениях). Как мы уже сказали, противостояние сталинистов и троцкистов было внутриклассовым конфликтом, обе группы в главных вопросах стояли на позициях марксизма, и обе допускали ошибки и колебания, шедшие на руку буржуазным противникам. Возможность таких конфликтов, необходимость умения решать их с наименьшими потерями для коммунизма – важнейший урок социалистических революций XX века. Результатом неверных действий коммунистов стала победа ревизионистов в коммунистическом движении, одинаково враждебных и Сталину, и Троцкому.

Наследие Троцкого ценно для нас как пример борьбы коммуниста, оказавшегося в ситуации противоборства с верхушкой коммунистической партии, но вместе с тем осуществлявшего эту борьбу в рамках коммунизма, одновременно противостоя и правым и левым антимарксистам. В его критике сталинской политики немало ценного, особенно это касается тех моментов, когда сталинская пропаганда выдавала «компромиссную нужду» за добродетель, а также прямо обманывала народные массы, фальсифицируя историю и воздвигая громаду необоснованных обвинений против своих противников. Вместе с тем надо понимать, что и у Троцкого было много ошибок, начиная от догматического понимания социализма (откуда и взялось «деформированное рабочее государство») и заканчивая неверными представлениями о ситуации в СССР, особенно в последние годы жизни Льва Давидовича.

6. Истина, освобожденная от мифов, состоит в том, что Сталин обманывал и уничтожал людей на основании выдуманных обвинений, вместе с тем строя социалистическое общество, а Троцкий и справедливо боролся против ошибочных сторон политики ВКП(б), и заблуждался во многих важнейших вопросах, построив лишь организацию, известную в основном непрерывными расколами. Такая многогранная картина не укладывается в голове у многих людей коммунистических взглядов даже сегодня, спустя 70–80 лет после событий. Что ж, именно для решения таких вопросов нам и нужна диалектика, о которой говорят почти все левые, среди которых, увы, мало тех, кто умеет ее применять при анализе как истории, так и современности. Не носиться с цитатами Сталина и Троцкого по всякому поводу, глупо повторяя любые их суждения, в том числе ошибочные, как это делают как «сталинистские», так и «троцкистские» группы и секты, а диалектически подходить к деятельности и трудам Сталина и Троцкого (как и всех остальных коммунистов прошлого), отделяя верное от того, что себя не оправдало, – вот что нам нужно для того, чтобы наследство обоих выдающихся революционеров служило новым революциям.

7. Особо важным уроком борьбы за коммунизм в XX веке является необходимость сохранения в партии и государстве свободы марксистской мысли, подавления буржуазной контрреволюции при лояльном отношении к разногласиям среди коммунистов, умения отделить врага от соратника, пусть и заблуждающегося по некоторым вопросам. По другим вопросам одновременно могут заблуждаться его оппоненты, а он будет прав. Мы ранее уже упоминали, что очень верные суждения по этому вопросу имеются в известной работе Троцкого «Новый курс». Приведем еще один из удачных моментов:

«Пассивное послушание, механическое равнение по начальству, безличность, прислужничество, карьеризм – из партии вон! Большевик есть не только человек дисциплины, нет, это человек, который, глубоко сверля, вырабатывает себе в каждом данном случае твердое мнение и мужественно и независимо отстаивает его не только в бою против врагов, но и внутри собственной организации. Он сегодня окажется в своей организации в меньшинстве. Он подчиняется, потому что это его партия. Но это, разумеется, не всегда значит, что он не прав. Он, может быть, только ранее других увидел или понял новую задачу или необходимость поворота. Он настойчиво поднимает вопрос и второй раз, и третий, и десятый. Этим он оказывает услугу партии, помогая ей встретить во всеоружии новую задачу или совершить необходимый поворот без организационных потрясений и фракционных конвульсий.

Да, наша партия не могла бы выполнить своей исторической миссии, если бы она распалась на фракционные группировки. Этого не должно быть и этого не будет. Этому воспрепятствует партия в целом, как самодеятельный коллектив. Но партия с успехом может справиться с опасностями фракционности, только развив, укрепив и упрочив курс на рабочую демократию. Именно аппаратный бюрократизм является одним из важнейших источников фракционности. Он подавляет критику и загоняет недовольство вглубь. Он склонен накладывать ярлык фракции на каждый индивидуальный или коллективный голос критики или предостережения. Механический централизм дополняется неизбежно фракционностью, которая есть в одно и то же время злая карикатура на партийную демократию и грозная политическая опасность»[639].

Точнее выразиться трудно. В коммунистической партии в нормальной ситуации не должно быть фракционности, то есть каких-либо обособленных групп, однако в случае насильственного подавления критики они будут неизбежно, пусть и в виде подковерной борьбы. Поэтому борьба с оппортунизмом должна вестись методом прежде всего убеждения, коммунисты обязаны добиваться того, чтоб оппортунистические взгляды в партии не поддерживались в силу искреннего понимания партийцами их ошибочности. Удаление из коммунистической партии персоналий и групп, ушедших с марксистских позиций, должно происходить после полного ознакомления партии со взглядами оппортунистического меньшинства, в первоисточнике, а не в пересказе партийных пропагандистов. Без этого бессмысленно говорить о научном централизме.

А бывает и так, что долгом коммуниста является сплочение товарищей во внутрипартийную группу для борьбы против оппортунистического руководства, с целью (если речь идет о правящей партии) той самой политической революции, к которой призывал Троцкий советских рабочих начиная с 1933 года. Лазарь Каганович в конце жизни, говоря о причинах поражения «антипартийной группы» в борьбе с хрущевцами, сделал очень красноречивое признание: «Мы не организованы были… Мы не были фракцией. Если б мы были фракцией, если б мы организовались, мы бы могли взять власть»[640].

Даже та самая «фракционность», как видим, – это не всегда что-то плохое.

8. И Сталин, и Троцкий вошли в мировую историю как великие пролетарские революционеры, противостоявшие друг другу в течение многих лет и в то же время в конечном итоге делавшие одно дело – дело созидания коммунистического строя. Пусть «сталинистские» и «троцкистские» сектанты повторяют штампы, связанные с периодом их противоборства, как «священный завет» – воспрянувший от сна периода реакции рабочий класс в свое время сметет всех застрявших в прошлом «ролевиков» как ненужный хлам.

В завершение приведем высказывание известного историка Исаака Дойчера, человека, который одним из первых поставил вопрос об объективной оценке обоих наиболее выдающихся марксистов послеленинского периода:

«В Троцком я вижу характерного представителя досталинского коммунизма и предтечу постсталинского коммунизма. Тем не менее я вовсе не считаю, что будущее коммунизма лежит в троцкизме. Я склонен думать, что историческое развитие выйдет за рамки и сталинизма, и троцкизма, стремясь к чему-то более широкому, чем какое-либо из этих учений. Но каждое из них, вероятно, будет “преодолеваться” по-своему. У сталинизма Советский Союз и коммунизм позаимствовали главным образом практические достижения; в других отношениях, когда речь идет о методах управления и политических акциях, идеях и моральном климате, наследие сталинской эры оказывается более чем негодным, и чем скорее от него избавятся, тем лучше. Однако именно в этих отношениях у Троцкого есть чему поучиться, и политическое развитие едва ли может перешагнуть через него иначе, чем вобрав в себя и приложив к реальности куда более развитой, многообразной и сложной, чем та, которая была ему известна, все, что сохраняет актуальность в его мыслях»[641].

Слова, во многом актуальные и сегодня. Опыт коммунизма прошлого века во всем его многообразии должен быть осмыслен и применен в будущих социалистических революциях, вплоть до построения коммунистической формации в мировом масштабе.

Примечания

1

Ленин В. О лозунге Соединенных Штатов Европы // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 26. – С. 354.

2

Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl035.htm.

3

Ленин В. Доклад об объединительном съезде РСДРП // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 13. – С. 60–61.

4

См., например: Ленин В. К единству // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 19. – С. 192–201.

5

Шляпникова И. Александр Шляпников и его время. – М., 2016. – С. 166–167.

6

Шестой съезд РСДРП(б). – М., 1934. – С. 51.

7

Письма Л.Д. Троцкого к М.Н. Покровскому по издательским делам. 1913–1921 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://pokrovsky.newgod.su/archive/pisma-trockogo-k-pokrovskomu-po-izdatelskim-delam/.

8

Капченко Н. Политическая биография Сталина: В 3 т. – Тверь, 2004. Т.1. 1879–1924. – С. 250.

9

Там же. – С. 251.

10

Капченко Н. Политическая биография Сталина: В 3 т. – Тверь, 2004. Т.1. 1879–1924. – С. 250.

11

Сталин И. Письмо В.С. Бобровскому, 24 января 1911 г. // И. Сталин. Сочинения. – Тверь, 2004. Т. 17. – С. 18.

12

Троцкий Л. К истории русской революции. – М., 1990. – С. 76.

13

По трудам Ленина видно, что, резко критикуя Троцкого, он, тем не менее, начиная с 1905 года не относит его к меньшевикам. См., например: Ленин В. Отношение к буржуазным партиям // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 15. – С. 368: «Против включения таких вопросов в порядок дня Лондонского съезда РСДРП велась ожесточенная борьба меньшевиками и бундовцами, поддержанными здесь, к сожалению, внефракционным Троцким»; Письмо В. Ленина А.М. Горькому // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 47. – С. 137: «…У меня, например, лично с Троцким большая баталия, драка была отчаянная в 1903–5 годах, когда он был меньшевиком…».

14

Взгляды Троцкого, а также критику им в этот период как меньшевиков, так и большевиков см., например: Троцкий Л. Наши разногласия [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/Trotsky/Permanent/chapter27.shtml.

15

См., например: «Далекие от мысли произвести переворот во всем обществе в интересах революционных пролетариев, демократические мелкие буржуа стремятся к такому изменению общественных порядков, которое сделало бы для них по возможности более сносным и удобным существующее общество… Чем дальше идут отдельные лица или фракции мелкобуржуазной демократии, тем большее количество этих требований они делают своими, а те немногие, которые в вышеизложенном видят свою собственную программу, пожалуй, могут вообразить, что это максимум того, чего вообще можно ожидать от революции. Но эти требования ни в коем случае не могут удовлетворить партию пролетариата. В то время как демократические мелкие буржуа хотят возможно быстрее закончить революцию, в лучшем случае с проведением вышеуказанных требований, наши интересы и наши задачи заключаются в том, чтобы сделать революцию непрерывной до тех пор, пока все более или менее имущие классы не будут устранены от господства, пока пролетариат не завоюет государственной власти, пока ассоциация пролетариев не только в одной стране, но и во всех господствующих странах мира не разовьется настолько, что конкуренция между пролетариями в этих странах прекратится и что, по крайней мере, решающие производительные силы будут сконцентрированы в руках пролетариев. Для нас дело идет не об изменении частной собственности, а об ее уничтожении, не о затушевывании классовых противоречий, а об уничтожении классов, не об улучшении существующего общества, а об основании нового общества». Маркс К., Энгельс Ф. Обращение Центрального комитета к Союзу коммунистов. Март 1850 г. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. – М., 1956. Т.7. – С. 260–261.

16

Между взглядами Троцкого и Парвуса была, однако, и существенная разница. Троцкий впоследствии писал: «Парвус не считал, что рабочее правительство в России имеет выход в сторону социалистической революции, т. е. что оно может перерасти в социалистическую диктатуру в процессе выполнения им задач демократии… Парвус ограничивал задачи рабочего правительства задачами демократии… Парвус и в 1905 г. видел в завоевании власти пролетариатом путь к демократии, а не к социализму, т. е. он отводил пролетариату только ту роль, какую он у нас действительно выполнял в первые 8–10 месяцев Октябрьской революции. В качестве дальнейшей перспективы Парвус и тогда уже указывал австралийскую демократию того времени, т. е. такой режим, когда рабочая партия управляет, но не господствует, проводя свои реформистские требования лишь как дополнения к программе буржуазии». Троцкий Л. Перманентная революция [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl004.htm.

17

Троцкий Л. Итоги и перспективы [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/Trotsky/Permanent/chapter24.shtml.

18

Троцкий Л. Итоги и перспективы [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/Trotsky/Permanent/chapter24.shtml.

19

Ленин В. Две тактики социал-демократии в демократической революции // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 11. – С. 75–76.

20

Там же. С. 127.

21

Троцкий Л. Перманентная революция [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl004.htm.

22

Ленин В. О нарушении единства, прикрываемом криками о единстве // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 25. – С. 205.

23

Там же.

24

Троцкий Л. Наши разногласия // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 1 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz1.txt.

25

Ленин В. О краске стыда у Иудушки Троцкого //В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 20. – С. 96.

26

Троцкий Л. К истории русской революции. – М., 1990. – С. 116–118.

27

См., например: Троцкий Л. Год войны [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl891.htm.

28

Троцкий Л. Военная катастрофа и политические перспективы [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl869.htm.

29

Ленин В. Открытое письмо Борису Суварину // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 30. – С. 271.

30

Троцкий Л. Война или мир? (Внутренние силы русской революции) [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl230.htm.

31

Троцкий Л. От кого и как защищать революцию [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl231.htm.

32

Ленин В. Письма о тактике // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 31. – С. 133–134.

33

Шестой съезд РСДРП(б). – М., 1934. – С. 235.

34

Цит. по: Логинов. В. Неизвестный Ленин [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://leninism.su/books/3686-neizvestnyj-lenin.html?showall=1.

35

Троцкий Л. Письмо Временному правительству [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl266.htm.

36

И. Сталин. Октябрьский переворот // Правда, 1918. – № 241 – 6 ноября. – С. 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://istmat.info/files/uploads/43350/1918_g.pdf.

37

Вторая награда Льва Троцкого [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://muzejsveta.livejournal.com/417193.html; Краснов В., Дайнес В. Неизвестный Троцкий: Красный Бонапарт. – М., 2000. – С. 275.

38

См., например: Луначарский А. Моисей Соломонович Урицкий [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/politica/lunachar/lunaa015.htm.

39

Как писал Троцкий, «если верить нынешним историкам и теоретикам партии, можно подумать, что шесть первых лет революции были целиком заполнены разногласиями по поводу Брест-Литовска и профсоюзов. Все остальное исчезло: исчезла подготовка Октябрьского переворота, исчез самый переворот, исчезло строительство государства, строительство Красной Армии, гражданская война, исчезли четыре Конгресса Коминтерна, вся вообще литературная работа по пропаганде коммунизма, работа по руководству иностранными коммунистическими партиями и нашей собственной. От всей этой работы, где во всем основном я был связан с Лениным полной солидарностью, осталось у нынешних историков только два момента: Брест-Литовск и профсоюзы»: Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl035.htm.

40

Троцкизм – враг ленинизма. – М., 1968.

41

Речь идет о следующих документах: телеграмма в ЦК РКП от 17 июня 1919 года // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 50. – С. 640; телеграмма Л.Д. Троцкому, Л.П. Серебрякову, М.М. Лашевичу // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 51. – С. 75; Ответ на замечания, касающиеся работы замов (заместителей председателя СНК) // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 45. – С. 180–182.

42

См. выступление Троцкого на VII съезде РКП(б) // Седьмой экстренный съезд РКП(б). Март 1918 года: Стенографический отчет. – М., 1962. – С. 65–72.

43

Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl035.htm.

44

Седьмой экстренный съезд РКП(б). Март 1918 года: Стенографический отчет. – М., 1962. – С. 246.

45

Там же. – С. 249.

46

Современные исследователи Ю. Фельштинский и Г. Чернявский пишут (мы не разделяем их обвинения в адрес Ленина в клевете, речь может идти об ошибке Ленина либо неправильной интерпретации его заявления. – В.С.): «Общепринято мнение, что, возвратившись в Брест для возобновления переговоров в конце января по н. ст., Троцкий имел директиву советского правительства подписать мирный договор. Эта легенда основывается на заявлении Ленина, сделанном на VII партийном съезде: “Было условлено, что мы держимся до ультиматума немцев, после ультиматума мы сдаем”. Поскольку никаких официальных партийных документов о договоренности с Троцким не существовало, оставалось предполагать, что Ленин и Троцкий сговорились о чем-то за спиной ЦК в личном порядке и Троцкий, не подписав германский ультиматум, нарушил данное Ленину слово.

Есть, однако, все основания полагать, что Ленин оклеветал Троцкого, пытаясь свалить на него вину за срыв мира и начало германского наступления. За это говорит и отсутствие документов, подтверждающих слова Ленина, и наличие материалов, их опровергающих. Так, в воспоминаниях Троцкого о Ленине, опубликованных в 1924 году сначала в “Правде”, а затем отдельной книгой, имеется отрывок, который трудно трактовать иначе, как описание того самого разговора-сговора, на который намекал Ленин с трибуны съезда. Вот как пересказывал состоявшийся диалог Троцкий:

“Ленин:

– Допустим, что принят ваш план. Мы отказались подписать мир, а немцы после этого переходят в наступление. Что вы тогда делаете?

Троцкий:

– Подписываем мир под штыками. Тогда картина ясна рабочему классу всего мира.

– А вы не поддержите тогда лозунг революционной войны?

– Ни в коем случае.

– При такой постановке опыт может оказаться не столь уж опасным. Мы рискуем потерять Эстонию или Латвию… Очень будет жаль пожертвовать социалистической Эстонией, – шутил Ленин, – но уж придется, пожалуй, для доброго мира пойти на этот компромисс [364].

– А в случае немедленного подписания мира разве исключена возможность немецкой военной интервенции в Эстонии или Латвии?

– Положим, что так, но там только возможность, а здесь почти наверняка” [365].

Таким образом, Троцкий и Ленин действительно договорились о том, что мир будет заключен, но не после предъявления ультиматума, а после начала наступления германских войск.

Сам Троцкий лишь однажды коснулся этого вопроса, причем в статье, оставшейся неопубликованной. В ноябре 1924 года, отвечая на критику по поводу издания им “Уроков Октября”, Троцкий написал статью “Наши разногласия”, где касательно Брест-Литовских переговоров указал: “Не могу, однако, здесь не отметить совершенно безобразных извращений Брест-Литовской истории, допущенных Куусиненом. У него выходит так: уехав в Брест-Литовск с партийной инструкцией в случае ультиматума – подписать договор, я самовольно нарушил эту инструкцию и отказался дать свою подпись. Эта ложь переходит уже всякие пределы. Я уехал в Брест-Литовск с единственной инструкцией: затягивать переговоры как можно дольше, а в случае ультиматума выторговать отсрочку и приехать в Москву для участия в решении ЦК. Один лишь тов. Зиновьев предлагал дать мне инструкцию о немедленном подписании договора. Но это было отвергнуто всеми остальными голосами, в том числе и голосом Ленина. Все соглашались, разумеется, что дальнейшая затяжка переговоров будет ухудшать условия договора, но считали, что этот минус перевешивается агитационным плюсом. Как я поступил в Брест-Литовске? Когда дело дошло до ультиматума, я сторговался насчет перерыва, вернулся в Москву и вопрос решался в ЦК. Не я самолично, а большинство ЦК по моему предложению решило мира не подписывать. Таково же было решение большинства всероссийского партийного совещания. В Брест-Литовск я уехал в последний раз с совершенно определенным решением партии: договора не подписывать. Все это можно без труда проверить по протоколам ЦК”.

То же самое следует из текста директив, переданных в Брест по поручению ЦК Лениным и предусматривающих разрыв переговоров в случае, если немцы к уже известным пунктам соглашения прибавят еще один – признание независимости Украины под управлением “буржуазной” Рады».

Фельштинский Ю., Чернявский Г. Лев Троцкий. – М., 2012. Книга вторая. Большевик. 1917–1923 гг. Глава 2 «Брестский мир» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://royallib.com/book/felshtinskiy_yuriy/lev_trotskiy_bolshevik_19171923.html.

47

Седьмой экстренный съезд РКП(б). Март 1918 года: Стенографический отчет. – М., 1962. – С. 265.

48

Цит. по: Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl035.htm.

49

Сталин И. О войне // И. Сталин. Сочинения. – М., 1946. Т.3. – С.8.

50

Сталин И. Или-или // И. Сталин. Сочинения. – М., 1946. Т.3. – С. 21–22.

51

Ленин В. Письма из далека // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 31. – С. 11–59.

52

Цит. по: Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl035.htm.

53

Об отношении Ленина в этот момент к «центристскому» течению в вопросе о мире см., например: Ленин В. Луиблановщина // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 31. – С. 127–130.

54

Шестой съезд РСДРП (б). – М.,1934. – С. 108.

55

Косичев А. К вопросу о роли вождей партии в Октябрьской революции [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.socialcompas.com/2017/01/19/stalin-v-1917-godu/.

56

Шестой съезд РСДРП(б). – М., 1934. – С. 233–234.

57

Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918. – М. – Л., 1929. – С. 137.

58

Капченко Н. Указ. соч. – С. 421.

59

Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918. – М.; Л., 1929. – С. 128.

60

«Но 22 октября действительно стал “Днем Петросовета”, а не днем погромов. На митинги большевики бросили лучших своих ораторов – Троцкого, Володарского, Коллонтай, Крыленко, Лашевича, Раскольникова… Несмотря на запрет ЦК, выступал со своей “особой позицией” и Каменев». Логинов В. Неизвестный Ленин [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://leninism.su/books/3686-neizvestnyj-lenin.html?showall=1.

61

Капченко Н. Указ. соч. – С. 424.

62

Об этом конфликте см., например: Войтиков С. «Разногласие есть и вынесено в печать»: дискуссия по военному вопросу в Советской России во второй половине 1918 – начале 1919 г. // Новейшая история России, 2014. – № 2. – С. 8–22; Войтиков С. «Ворошилов командовать армией совершенно не может»: пиррова победа Троцкого над Сталиным, или Как Троцкий выжил Ворошилова из Царицына на Украину (1918–1919 гг.) // Новый исторический вестник, 2014. – № 39. – С. 120–148.

63

Капченко Н. Указ. соч. – С. 544.

64

Ленин В. О профессиональных союзах, о текущем моменте и об ошибках т. Троцкого // В. Ленин. – М., 1967. Т. 42. – С. 207–208.

65

Тезисы «левых коммунистов» о текущем моменте // Левые коммунисты в России, 1918–1930-е гг. – М., 2008 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://aleksandr-kommari.narod.ru/left_communists_20_30.htm.

66

О Мясникове см: Аликина Н. Дон Кихот пролетарской революции. – Пермь, 2006 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://rabkrin.org/alikina-n-don-kihot-proletarskoy-revolyutsii-kniga/.

67

Манифест Рабочей группы Российской Коммунистической Партии (б) // Левые коммунисты в России, 1918–1930-е гг. – М., 2008 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://aleksandr-kommari.narod.ru/left_communists_20_30.htm.

68

Ленин В. Письмо Г. Мясникову // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 44. – С. 78–83.

69

Пирани С. Русская революция в отступлении. – М., 2013. – С. 172.

70

Там же. – С. 173.

71

Пирани С. Русская революция в отступлении. – М., 2013. – С. 172.

72

«…Съезд заявляет в то же время, что по вопросам, привлекавшим особое внимание, например, группы так называемой “рабочей оппозиции”, об очистке партии от непролетарских и ненадежных элементов, о борьбе с бюрократизмом, о развитии демократизма и самодеятельности рабочих и т. п., какие бы то ни было деловые предложения должны быть рассматриваемы с величайшим вниманием и испытываемы на практической работе. Партия должна знать, что по этим вопросам мы не осуществляем всех необходимых мер, встречая целый ряд разнообразных препятствий, и что, отвергая беспощадно неделовую и фракционную якобы критику, партия неустанно будет продолжать, испытывая новые приемы, бороться всякими средствами против бюрократизма, за расширение демократизма, самодеятельности, за раскрытие, разоблачение и изгнание примазавшихся к партии и т. д.». Первоначальный проект резолюции X съезда РКП о единстве партии / В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 43. – С. 91–92.

73

Цит. по: Назаров О. Сталин и борьба за лидерство в большевистской партии в условиях НЭПа. – М., 2002. Глава II «Решающий этап в борьбе за власть» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://scepsis.net/library/id_3546.html.

74

Постановление Пленума ЦК КПСС «Об антипартийной группе Маленкова Г.М., Кагановича Л.М., Молотова В.М.» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М.,1986. Т.9. – С. 184–189.

75

Капченко Н. Указ. соч. – С. 585.

76

Назаров О. Указ. соч. Глава II «Решающий этап в борьбе за власть» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://scepsis.net/library/id_3546.html.

77

Скоркин К. Обречены проиграть. Власть и оппозиция 1922–1934. – М., 2011. – С. 73–76.

78

Резник. А. Троцкизм и левая оппозиция в РКП(б) в 1923–1924 гг. – М., 2010. – С. 36–37.

79

Скоркин К. Указ. соч. – С. 76–78.

80

Капченко Н. Указ. соч. – С. 675.

81

Там же. – С. 670–671.

82

Ленин В. К вопросу о национальностях или автономизации // В. Ленин. – М., 1967. Т. 45. – С. 358–360.

83

Этому аспекту истории СССР сталинского времени посвящен наш материал «Буржуазный патриотизм и сталинская ВКП(б) [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lenincrew.com/bourgeois-patriotism/.

84

Ленин В.П. Г. Мдивани, Ф.Е. Махарадзе и др. // В. Ленин. – М., 1967. Т. 54. – С. 520.

85

Троцкий Л. Моя жизнь [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl026.htm.

86

Ленин В. О придании законодательных функций Госплану // В. Ленин. – М., 1967. Т. 45. – С. 349–353; Ленин В. Как нам реорганизовать Рабкрин. Там же. – С. 383–388.

87

Ленин В. Письмо к съезду // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 45. – С. 344–345.

88

Там же. С. 346.

89

Двенадцатый съезд РКП(б). 15–17 апреля 1923 г. – М., 1968. – С. 52–53.

90

«Репрессии против группы в целом начались в связи с волной забастовок в августе и сентябре 1923 года. Первый удар был нанесен, когда стало известно, что РГ ведет активную агитацию на заводах и готовит однодневную всеобщую забастовку и массовую демонстрацию в память о Кровавом воскресенье 9 января 1905 года (в начале шествия предполагалось нести портреты Ленина). Центральный комитет принял резолюцию, объявляющую РГ антикоммунистической и антисоветской организацией, и приказал ГПУ пресечь ее деятельность. В сентябре было арестовано 28 членов РГ. К тому времени пятерых из них уже исключили из партии. На этот раз исключению подверглись еще девять человек, включая Моисеева, Тиунова, Берзину, Демидова, Котова и Шоханова, а оставшимся четырнадцати объявили выговор». // Левые коммунисты в России. 1918–1930-е гг. – М., 2008 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://aleksandr-kommari.narod.ru/left_communists_20_30.htm.

91

Сталин И. Троцкистская оппозиция прежде и теперь: Речь на заседании объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) 23 октября 1927 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 10. – С. 190.

92

«Какие-либо репрессии против товарищей за то, что они являются инакомыслящими по тем или иным вопросам, решенным партией, недопустимы», – указывала резолюция «Об очередных задачах партийного строительства», принятая Девятой Всероссийской конференцией РКП(б) в 1920 г. // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1984. Т.3. – С. 300.

93

Колоницкий Б. Красные против красных // Нева. 2010. – № 11 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: magazines.russ.ru/neva/2010/11/ko4.html.

94

Письмо 46-ти // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М, 1990. Т. 1 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz1.txt.

95

Троцкий Л. В чем разногласия с Д.Ц. (группа 15) [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/Trotsky/sochineniia/1928/1928–11–11.html/.

96

Резник. А. Троцкий и товарищи: левая оппозиция и политическая культура РКП(б) 1923–1924. – СПб., 2017. – С. 27.

97

Троцкий Л. Новый курс (в редакции 1924 г.) [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl015.htm.

98

Информационное сообщение о Пленуме ЦК КПСС 14 октября 1964 г. // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М.,1986. Т. 10. – С. 418.

99

Троцкий Л. Новый курс (в редакции 1924 г.) [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl015.htm.

100

Резолюция XIII конференции РКП(б) «О партстроительстве» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1984. Т.3. – С. 147.

101

Сталин И. О дискуссии, о Рафаиле, о статьях Преображенского и Сапронова и о письме Троцкого // И. Сталин. Сочинения. – М., 1947. Т.5. – С. 372, 381–382.

102

Сталин И. Заключительное слово на XIII конференции РКП(б) 17 января 1924 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1947. Т.6. – С. 29.

103

Тов. Троцкий и монополия на партийную демократию (Из статьи т. Н. Бухарина «Долой фракционность») // Дискуссия 1923 года. – М., 1927. – С. 79.

104

Цит. по: Кузьминых Я. Участие Е. Преображенского в экономических дискуссиях 1920-х годов // Государственное управление. Электронный вестник. 2012. – Декабрь. – Выпуск № 35. – С. 4–5.

105

Копия поправок Е.А. Преображенского в связи с выступлениями А.И. Рыкова, И.В. Сталина, Н.И. Бухарина по книге «Новая экономика». 1926 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://istmat.info/node/59498.

106

См., например: Государственный бюджет РСФСР на 1928/1929 бюджетный год. – М., 1929 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://istmat.info/files/uploads/47250/62_gosudarstvennyy_byudzhet_rsfsr_na_1928–1929.pdf.

107

Из статьи: Бухарин Н. К критике экономической платформы оппозиции // Дискуссия 1923 года. – М., 1927. – С. 166.

108

Несоответствие в развитии сельского хозяйства и индустрии (из доклада т. А. Рыкова на V конгрессе Коминтерна) // Дискуссия 1923 года. – М., 1927. – С. 170.

109

См.: Троцкий Л. Блок с Зиновьевым // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 1 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz1.txt.

110

Дэй Ричард Б. Лев Троцкий и политика экономической изоляции. – М., 2013. – С. 217–218.

111

Там же. – С. 218.

112

Резолюция XIII конференции РКП(б) «Об итогах дискуссии и о мелкобуржуазном уклоне в партии» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1984. Т.3. – С. 155.

113

Резник А. Троцкий и товарищи: левая оппозиция и политическая культура РКП(б), 1923–1924 годы. – СПб., 2017. – С. 223.

114

Резник А. Указ. соч. – С. 104.

115

Там же. – С. 235.

116

Троцкий Л. Сталин. – Т. 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl031.htm.

117

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927. – М., 1996. – С 296.

118

Резник. А. Указ. соч. – С. 249.

119

Например, Сталин в статье «О дискуссии, о Рафаиле, о статьях Преображенского и Сапронова и о письме Троцкого» не без издевки писал: «Троцкий, как видно из его письма, причисляет себя к старой гвардии большевиков, проявляя тем самым готовность принять на себя те возможные обвинения, которые могут пасть на голову старой гвардии, если она в самом деле станет на путь перерождения. Нужно признать, что эта готовность жертвовать собой, несомненно, является чертой благородства. Но я должен защитить Троцкого от Троцкого, ибо он, по понятным причинам, не может и не должен нести ответственность за возможное перерождение основных кадров старой большевистской гвардии. Жертва, конечно, дело хорошее, но нужна ли она старым большевикам? Я думаю, что она не нужна»: Сталин И. – М., 1947. Т.5. – с. 384–385.

120

Троцкий Л. Уроки Октября [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl225.htm.

121

Ленин В. Письмо в ЦК, МК, ПК и членам Советов Питера и Москвы большевикам // В. Ленин. – М., 1967. Т. 34. – С. 340–341.

122

Троцкий Л. История русской революции [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl009.htm.

123

Ленин В. Марксизм и восстание // В. Ленин. – М., 1967. Т. 34. – С. 242–247.

124

Троцкий Л. Наши разногласия // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 1 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz1.txt.

125

Сталин И. Троцкизм или ленинизм? Речь на пленуме коммунистической фракции ВЦСПС 19 ноября 1924 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1947. Т.6. – С. 324–357.

126

«В самом деле, это факт, что Ленин в своем “завещании” обвиняет Троцкого в “небольшевизме”, а насчет ошибки Каменева и Зиновьева во время Октября говорит, что эта ошибка не является “случайностью”. Что это значит? А это значит, что политически нельзя доверять ни Троцкому, который страдает “небольшевизмом”, ни Каменеву и Зиновьеву, ошибки которых не являются “случайностью” и которые могут и должны повториться»: Сталин И. Троцкистская оппозиция прежде и теперь: Речь на заседании объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) 23 октября 1927 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 10. – С. 177.

127

«ЦК организует Военно-революционный центр в следующем составе: Свердлов, Сталин, Бубнов, Урицкий и Дзержинский. Этот центр входит в состав революционного Советского комитета»: Протоколы Центрального комитета РСДРП. Август 1917 – февраль 1918 года. – М.; Л., 1929. – С. 124.

128

Троцкий Л. Перманентная революция [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl004.htm.

129

Троцкизм и молодежь: Сборник материалов. – Л., 1924. – С. 42.

130

«Однако после того, как статья “Наши разногласия” уже была подготовлена к печати, Троцкий не стал ее издавать. Может быть, он понял бессмысленность новых уступок. Или, наоборот, считал, что в случае публикации она будет использована Сталиным для дальнейшего разжигания страстей. На первой странице текста, сохранившегося в архиве Троцкого в Бостоне, рукою автора было помечено: “Единственный экземпляр. Не было напечатано”»: Фельштинский Ю., Чернявский Г. Лев Троцкий. Книга третья. Оппозиционер. 1923–1929 гг. – М., 2013. Глава 2 «На пути к оппозиции» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://royallib.com/book/felshtinskiy_yuriy/lev_trotskiy_oppozitsioner_19231929.html.

131

Сталин И. К вопросам ленинизма // И. Сталин. Сочинения. – М., 1948. Т.8. – С. 61–62.

132

Тезисы о задачах Коминтерна и РКП(б) в связи с расширенным Пленумом ИККИ, принятые XIV конференцией РКП(б) // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1984. Т.3. – С. 385–394.

133

Зиновьев Г. Ленинизм. – Л., 1925. – С. 302–303.

134

Апальков Д. Внутрипартийная борьба в РКП(б) – ВКП(б) (1920-е – начало 1930-х гг.). – М., 2017. – С. 89.

135

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927. – М., 1996. – С. 324–325.

136

«Уже 23 декабря Пленум губкома осудил Выборгский РК за посылку приветствия съезду. Сторонники Зиновьева принялись пресекать проведение несанкционированных губкомом мероприятий. Так, силой было разогнано собрание на квартире рабочего П.А. Игнатова»: Назаров О. Указ. соч. Глава III «Агония» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: scepsis.net/library/id_3547.html.

137

Цит. по: Скоркин К. Указ. соч. – С. 193.

138

См. заявление Л. Троцкого в Политбюро от 6 июня 1926 года с критикой доклада бухаринца Н. Угланова, ревизовавшего партийные решения по вопросу внутрипартийной демократии: Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 1 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz1.txt.

139

Троцкий Л. Вопросы Коминтерна в делегацию ВКП(б) // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 1 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz1.txt.

140

Капченко Н. Указ. соч. – С. 610.

141

Ленин В. О лозунге Соединенных Штатов Европы // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 26. – С. 354–355.

142

Ленин В. Речь на Пленуме Московского Совета 20 ноября 1922 г. // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 45. – С. 309.

143

Ленин В. О кооперации // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 45. – С. 370.

144

Там же. – С. 376–377.

145

Ленин В. Заметки публициста // В. Ленин. – М., 1967. Т. 44. – С. 417–418.

146

Ленин В. Речь о международном положении на VI Всероссийском чрезвычайном съезде Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов 8 ноября 1918 г. // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 37. – С. 153.

147

Ленин В. Политический отчет Центрального комитета на VII экстренном съезде РКП(б) 7 марта 1918 г. // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 36. – С. 15.

148

Ленин В. Отчет Центрального комитета на VIII съезде РКП(б) 18 марта 1919 г. // В. Ленин. ПСС. – М, 1967. Т. 38. – С. 139.

149

Сталин И. Еще раз о социал-демократическом уклоне в нашей партии: Доклад на VII расширенном пленуме ИККИ 7 декабря 1926 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1948. Т.9. – С. 22.

150

Троцкий Л. Теория социализма в отдельной стране // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz2.txt.

151

Троцкий Л. Вопросы и ответы, написанные мною для пропаганды // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz2.txt.

152

Сталин И. О социал-демократическом уклоне в нашей партии: Доклад на XV Всесоюзной конференции ВКП(б) 1 ноября 1926 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1948. Т.8. – С. 279–281.

153

Надо помнить, что отчаянное положение Советской России в первые годы после революции служило веским аргументом всем антикоммунистическим силам, включая социал-демократов. «Ты хочешь такого социалистического рая, чтобы завтра надо было собирать для тебя по грошам у рабочих других стран?.. Ты хочешь такой же разрухи транспорта? Тогда иди к коммунистам, а если ты этого не хочешь, если ты хочешь быть сытым (рабочие теперь очень ценят сытость после империалистической войны), – если ты не хочешь такой отчаянной разрухи, тогда мы, маги второго Интернационала, мы тебе обещаем выполнить все это мирно, эволюционно, таким путем, что ты и не заметишь, как победил буржуазию, и она не заметит этого» – так описывал Зиновьев аргументацию реформистов. Неудивительно, что, сравнивая эту ситуацию с успехами СССР в годы пятилеток, большинство Коминтерна было уверено в правоте политики Сталина. Цит. по: Ватлин А. Коминтерн: идеи, решения, судьбы. – М., 2009. – С. 91–92.

154

Сталин И. Октябрьская революция и тактика русских коммунистов: предисловие к книге «На путях к Октябрю» // И. Сталин. Сочинения. – М., 1947. Т.6. – С. 398–401.

155

Ленин В. Грозящая катастрофа и как с ней бороться // В. Ленин. ПСС. – М, 1967. Т. 34. – С. 192.

156

Сталин И. Анархизм или социализм? // И. Сталин. Сочинения. – М., 1946. Т.1. – С. 360.

157

Конституция РСФСР 1918 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.hist.msu.ru/ER/Etext/cnst1918.htm.

158

Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиция) к XV съезду ВКП(б), сентябрь 1927 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.1000dokumente.de/?c=dokument_ru&dokument=0003_opo&object=translation&l=ru.

159

Сталин И. Еще раз о социал-демократическом уклоне в нашей партии: Доклад на VII расширенном пленуме ИККИ 7 декабря 1926 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1948. Т.9. – С. 22–23.

160

XIV съезд Всесоюзной коммунистической партии большевиков: Стенографический отчет. – М., 1926. – С. 135.

161

Сталин И. Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) 26 января 1934 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1951. Т. 13. – С. 350.

162

Речь Троцкого на заседании объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) 6 августа 1927 г. // Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 29 июля – 9 августа 1927 г. Документы и материалы. – М., 2020. – С. 133–134.

163

В Центральный комитет ВКП(б), 25 мая 1927 г. («Заявление 83-х») // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 3 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz3.txt.

164

Резолюция XV конференции ВКП(б) «О хозяйственном положении и задачах партии» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1984. Т.4. – С. 76–77.

165

Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиция) к XV съезду ВКП(б), сентябрь 1927 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.1000dokumente.de/?c=dokument_ru&dokument=0003_opo&object=translation&l=ru.

166

Там же.

167

Дойчер И. Троцкий. Безоружный пророк. 1921–1929. – М., 2006. – С. 253–254.

168

Резолюция Пленума ЦК РКП(б) 23–30 апреля 1925 г. «Очередные задачи экономической политики партии в связи с хозяйственными нуждами в деревне» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1984. Т.3. – С. 344–345.

169

«Лишенному точного классового содержания лозунгу “создания беспартийного крестьянского актива через оживление Советов” (Сталин – Молотов), что приводит на деле к усилению руководящей роли верхних слоев деревни, нужно противопоставить лозунг создания беспартийного батрацкого, бедняцкого и близкого к ним середняцкого актива»: Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиция) к XV съезду ВКП(б), сентябрь 1927 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.1000dokumente.de/?c=dokument_ru&dokument=0003_opo&object=translation&l=ru.

170

Например: «Троцкий, видимо, не признает того положения, что индустриализация может развиваться у нас лишь через постепенное улучшение материального положения трудовых масс деревни.

Троцкий, видимо, исходит из того, что индустриализация должна осуществляться у нас через некоторый, так сказать, “нехороший урожай”. Отсюда практические предложения оппозиционного блока насчет поднятия отпускных цен, налогового нажима на крестьянство и т. д., предложения, ведущие не к укреплению экономического сотрудничества между пролетариатом и крестьянством, а к его разложению, не к подготовке условий для гегемонии пролетариата в области хозяйственного строительства, а к подрыву этих условий, не к смычке индустрии с крестьянским хозяйством, а к их размычке»: Сталин И. О социал-демократическом уклоне в нашей партии: Доклад на XV Всесоюзной конференции ВКП(б) 1 ноября 1926 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1948. Т.8. – С. 289–290.

171

Троцкий Л. Выдержка, выдержка, выдержка! // Бюллетень оппозиции, 1929. – № 1–2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-01.shtml.

172

Сталин И. Политический отчет Центрального Комитета XIV съезду ВКП(б) 18 декабря 1925 г. // И. Сталин. Сочинения. – М.,1947. Т.7. – С. 335–337.

173

Сталин И. Заключительное слово по политическому отчету Центрального Комитета XIV съезду ВКП(б) 23 декабря 1925 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1947. Т.7. – С. 382–384.

174

Троцкий Л. Комментарий к статье. 14 января 1927 г. // Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz2.txt.

175

Троцкий Л.,Зиновьев Г. Заявление от 11 июля 1926 г. // Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 1 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz1.txt.

176

Сталин И. Об англо-русском комитете единства: Речь на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 15 июля 1926 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1948. Т.8. – С. 176–177.

177

Троцкий Л. Борьба за мир и Англо-русский комитет // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 3 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz3.txt.

178

Резолюция ИККИ по вопросу об отношении Коммунистической партии Китая к партии Гоминьдан (12 января 1923 г.) // Стратегия и тактика Коминтерна в национально-колониальной революции на примере Китая: Сборник документов. – М., 1934. – С. 112.

179

Эти более умеренные взгляды Зиновьева нашли отражение, в частности, в «Заявлении 83-х».: «Односторонняя “дискуссия”, ведущаяся на страницах “Правды” и “Большевика”, и нарочитое искажение взглядов оппозиции (например, приписываемое ей требование выхода из Гоминдана) свидетельствуют о желании руководящей группы Центрального Комитета прикрыть свои ошибки травлей оппозиции»: В Центральный комитет ВКП(б). 25 мая 1927 г. // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М. 1990. Т. 3 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz3.txt.

180

Троцкий Л.С. Секретно. В Политбюро ЦК ВКП(б). 31 марта 1927 г. // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz2.txt.

181

Сталин И. Революция в Китае и задачи Коминтерна: Речь на X заседании VIII пленума ИККИ 24 мая 1927 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1948. Т.9. – С. 296–307.

182

Сталин И. Международное положение и оборона СССР: Речь на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 1 августа 1927 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 10. – С. 17–18.

183

Сталин И. Политическая физиономия русской оппозиции: Из речи на объединенном заседании Президиума ИККИ и ИКК 27 сентября 1927 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 10. – С. 154–155.

184

«Только слепые могут отрицать за левым Гоминданом роль органа революционной борьбы, роль органа восстания против феодальных пережитков и империализма в Китае.

Но что из этого следует?

А из этого следует то, что левый Гоминдан в Китае играет для нынешней буржуазно-демократической революции в Китае приблизительно такую же роль, какую играли Советы в 1905 году для буржуазно-демократической революции в России»: Сталин И. Революция в Китае и задачи Коминтерна: Речь на X заседании VIII пленума ИККИ 24 мая 1927 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1948. Т.9. – С. 302.

185

Евдокимов, Зиновьев, Радек, Сафаров, Троцкий. Новый этап китайской революции: от Чан Кайши к Ван Тинвею // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 3 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz3.txt.

186

«На первый взгляд кажется, будто сталинский курс совершенно победоносен. Сталинская фракция наносит удары налево (Москва, Ленинград) и направо (Сев. Кавказ). На самом деле вся политика центристской фракции совершается под ударами двух кнутов: справа и слева. Классово-беспочвенная, бюрократически-центристская фракция качается между двумя классовыми линиями, систематически сползая при этом с пролетарской линии на мелкобуржуазную. Это сползание происходит не по прямой линии, а в форме резких зигзагов»: Речь Троцкого по поводу исключения Троцкого и Зиновьева из ЦК ВКП(б) // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М, 1990. Т. 4 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz4.txt.

187

Коэн С. Бухарин. Политическая биография. – М., 1988. – С. 311.

188

Речь Троцкого на заседании объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) 6 августа 1927 г. // Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 29 июля – 9 августа 1927 г. Документы и материалы. – М., 2020. – С. 135–136.

189

Назаров О. Указ. соч. Глава III «Агония» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: scepsis.net/library/id_3547.html.

190

Скоркин К. Указ. соч. – С. 206–209.

191

Резник А. Указ. соч. – С. 226.

192

См.: Троцкий Л. «Тезис о Клемансо» и режим в партии // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 4 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz4.txt.

193

Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиция) к XV съезду ВКП(б), сентябрь 1927 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.1000dokumente.de/?c=dokument_ru&dokument=0003_opo&object=translation&l=ru.

194

Троцкий Л. Резолюция против демократического централизма // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 3 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz3.txt; критику Троцкого со стороны децистов см., например: Смирнов В. Итоги Пленума ЦК ВКП(б) // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz2.txt.

195

По поводу постановления Политбюро // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz2.txt; Заявление лидеров оппозиции от 8 августа 1927 г. // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 4 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz4.txt.

196

Назаров О. Указ. соч. Глава III «Агония» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: scepsis.net/library/id_3547.html.

197

«Ваш ответ мне от 16 июля 1927 г. – через беспартийных почтальонов – был известен Окрпарткому. Вчера вечером ко мне в Дом отдыха пришли мои знакомые (там был член бюро ОПК) и заявили, что ОПК знает, что я получил от Вас письмо, приписывает мне активную оппозиционную работу и под угрозой исключения из комсомола предлагает мне сдать Ваше письмо Окрпарткому», – писал Троцкому летом 1927 года комсомолец А. Каневский: Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 4 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz4.txt.

198

См., например: Троцкий Л. Письмо ко всем членам ЦК ВКП(б). 27 июня 1927 г. // Коммунистическая оппозиция в СССР. Т. 3 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz3.txt;Зиновьев Г., Петерсон А., Муралов Н., Троцкий Л. Заявление в Политбюро ЦК ВКП(б), в Президиум ЦКК, в ИККИ // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 4 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz4.txt.

199

Смилга И., Бакаев Ив., Евдокимов Г., Зиновьев Г., Троцкий Л. В Политбюро ЦК ВКП(б) и членам ЦКК // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 4 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz4.txt; Сталин И. Троцкистская оппозиция прежде и теперь: Речь на заседании объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) 23 октября 1927 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 10. – С. 183–187.

200

Например, поддерживающие версию о провокации Ю. Фельштинский и Г. Чернявский подтверждают ее лишь ссылкой на книгу воспоминаний советского разведчика, затем перебежчика А. Орлова «Тайная история сталинских преступлений»: Фельштинский Ю., Чернявский Г. Лев Троцкий. Книга третья. Оппозиционер. 1923–1929 гг. – М., 2013. – Примечание № 622 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://royallib.com/book/felshtinskiy_yuriy/lev_trotskiy_oppozitsioner_19231929.html.

201

Троцкий Л., Зиновьев Г., Евдокимов Г., Бакаев Ив., Петерсон А., Смилга И. Заявление от 4 октября 1927 г. // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 4 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz4.txt.

202

«Хулиганские методы срыва партийных собраний применялись особенно в Ленинграде. В присутствии секретаря губкома кандидата Политбюро тов. Кирова “кем-то” был потушен свет на общегородском собрании и на собрании Выборгского района в момент, когда представитель оппозиции начал читать резолюцию. На собрании Петроградского района хулиганы набросились на товарища, читавшего резолюцию, и разорвали ее, при этом были крики антисемитского характера»: Зиновьев Г., Петерсон А., Муралов Н., Троцкий Л. Заявление в Политбюро ЦК ВКП(б), в Президиум ЦКК, в ИККИ // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 4 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz4.txt.

203

Троцкий Л. Заявление в секретариат ЦК. 24 октября 1927 г. // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 4 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz4.txt.

204

Шубин А. Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиция) к XV съезду ВКП(б), сентябрь 1927 г. Введение [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.1000dokumente.de/?c=dokument_ru&dokument=0003_opo&object=context&l=ru.

205

Сталин И. Партия и оппозиция: Речь на XVI Московской губернской партконференции. 23 ноября 1927 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 10. – С. 256–258.

206

См. подробнее: Сложная арифметика труда… [Электронный ресурс]. – Режим доступа: little-histories.org/2014/09/16/7hour_photo/.

207

Оппозиция во всей своей троцкистской сущности: Речь С.М. Кирова на XII партконференции Василеостровского района 29 октября 1927 года // И. Сталин. Очищение от «питерских». – М., 2012 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://history.wikireading.ru/185629

208

Троцкий Л. После словесного зигзага влево – глубокий сдвиг вправо (К итогам юбилейного праздника) // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 4 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz4.txt.

209

Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 21–23 октября 1927 г. – М., 2018. – С. 240.

210

Шабалин В. Пейзаж после битвы: из истории левой оппозиции на Урале. – Пермь, 2003. – С. 83–84.

211

Резолюция XV съезда ВКП(б) по отчету Центрального комитета // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М.,1984. Т.4. – С. 264.

212

XV съезд Всесоюзной коммунистической партии (б): Стенографический отчет. – М.; Л., 1928. – С. 1266–1267.

213

Троцкий Л. Архив: В 9 т. – Т. 1 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/TROCKIJ/Arhiv_Trotskogo__t1.txt.

214

Шубин А. Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиция) к XV съезду ВКП(б), сентябрь 1927 г. Введение [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.1000dokumente.de/?c=dokument_ru&dokument=0003_opo&object=context&l=ru.

215

Сталин И. Об индустриализации и правом уклоне в ВКП(б). Речь на пленуме ЦК ВКП(б) 19 ноября 1928 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 11. – С. 277.

216

Скоркин К. Указ. соч. – С. 243–246.

217

«Разве это не факт, что сторонники линии ЦК ВКП(б) представляют громадное большинство и в партии и в стране? Разве это не факт, что оппозиция представляет ничтожную кучку? Можно представить, что большинство нашей партии навязывает свою волю меньшинству, то есть оппозиции. И это вполне законно в партийном смысле этого слова. Но как можно представить, чтобы большинство навязало себе свою же собственную волю, да еще путем насилий? О каком бонапартизме может быть тут речь? Не вернее ли будет сказать, что среди меньшинства, то есть среди оппозиции, могут появиться тенденции навязать свою волю большинству? Если бы такие тенденции появились, в этом не было бы ничего удивительного, ибо у меньшинства, то есть у троцкистской оппозиции, нет теперь других возможностей для овладения руководством, кроме насилия над большинством. Так что, уж если говорить о бонапартизме, пусть Троцкий поищет кандидатов в Бонапарты в своей группе». Сталин И. Политическая физиономия русской оппозиции: Из речи на объединенном заседании Президиума ИККИ и ИКК 27 сентября 1927 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 10. – С. 165.

218

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927. – М. 1996. – С. 310.

219

Апальков Д. Указ. соч. – С. 189.

220

Там же. – С. 105.

221

Резолюция Пленума ЦК РКП(б) 17–20 января 1925 г. «О выступлении т. Троцкого» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1984. Т.3. – С. 327.

222

Сталин И. Троцкистская оппозиция прежде и теперь: Речь на заседании объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) 23 октября 1927 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 10. – С. 173–175.

223

Цит. по: Троцкий Л. Портреты революционеров. – М., 1991 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/TROCKIJ/Trotsky.PortretyRev.txt.

224

Сталин И. О задачах партии: Доклад на расширенном собрании Краснопресненского районного комитета РКП(б) с групповыми организаторами, членами дискуссионного клуба и бюро ячеек 2 декабря 1923 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1947. Т.5. – С. 360–361.

225

Резолюция XV съезда ВКП(б) «О работе в деревне» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М.,1984. Т.4. – С. 295.

226

«Мы имеем, далее, известный рост кулачества в деревне. Это – минус в балансе нашего хозяйства. Все ли делается для того, чтобы ограничить и изолировать экономически кулачество? Я думаю, что не все. Не правы те товарищи, которые думают, что можно и нужно покончить с кулаком в порядке административных мер, через ГПУ: сказал, приложил печать и точка. Это средство – легкое, но далеко не действительное. Кулака надо взять мерами экономического порядка и на основе советской законности. А советская законность не есть пустая фраза. Это не исключает, конечно, применения некоторых необходимых административных мер против кулака. Но административные меры не должны заменять мероприятий экономического порядка»: Сталин И.В. Политический отчет Центрального Комитета XV съезду ВКП(б) 3 декабря 1927 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 10. – С. 311–312.

227

Резолюция XV съезда ВКП(б) «О директивах по составлению пятилетнего плана народного хозяйства» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М.,1984. Т.4. – С. 275.

228

Сталин И. Первые итоги заготовительной кампании и дальнейшие задачи партии: Ко всем организациям ВКП(б) // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 11. – С. 10.

229

Там же. – С. 10–11.

230

Там же. – С. 12.

231

См.: Троцкий Л. Ответы на вопросы Б. Никитина // Коммунистическая оппозиция в СССР. – М., 1990. Т. 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/oppoz2.txt.

232

Сталин И. Первые итоги заготовительной кампании и дальнейшие задачи партии: Ко всем организациям ВКП(б) // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 11. – С. 17–18.

233

Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиция) к XV съезду ВКП(б), сентябрь 1927 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.1000dokumente.de/?c=dokument_ru&dokument=0003_opo&object=translation&l=ru.

234

Скоркин К. Указ. соч. – С. 331.

235

Сталин И. Ленин и вопрос о союзе с середняком: Ответ тов. С. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 11. – С. 109.

236

«…В целях усиления экспорта обеспечить изъятие у зажиточно-кулацких слоев, примерно, у 10 % крестьянских дворов, в порядке займа, не менее 150 миллионов пудов из тех натуральных хлебных запасов, которые достигли уже в 1926–27 году 800–900 миллионов пудов и сосредоточены большей своей частью в руках верхних слоев крестьянства»: Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиция) к XV съезду ВКП(б), сентябрь 1927 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.1000dokumente.de/?c=dokument_ru&dokument=0003_opo&object=translation&l=ru.

237

Как ломали НЭП. Стенограммы Пленумов ЦК ВКП(б) 1928–1929 гг. – Т.2. – С. 517.

238

Сталин И. О смычке рабочих и крестьян и о совхозах: Из речи на пленуме ЦК ВКП(б) 11 июля 1928 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 11. – С. 188–189.

239

Л. Сосновский – письмо Троцкому // Троцкий Л. Архив: В 9 т. – Т. 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/TROCKIJ/Arhiv_Trotskogo__t2.txt.

240

Сталин И. Об индустриализации и хлебной проблеме: Речь на пленуме ЦК ВКП(б) 9 июля 1928 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 11. – С. 170–172.

241

Фрумкин М. Письмо всем членам и кандидатам Политбюро // Л. Троцкий. Архив: В 9 т. – Т. 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/TROCKIJ/Arhiv_Trotskogo__t2.txt.

242

Скоркин К. Указ. соч. – С. 413.

243

Сталин И. Членам Политбюро ЦК. Ответ Фрумкину (По поводу письма Фрумкина от 15 июня 1928 г.) // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 11. – С. 123.

244

Там же.

245

Сталин И. Членам Политбюро ЦК. Ответ Фрумкину (По поводу письма Фрумкина от 15 июня 1928 г.) // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 11. – С. 124–125.

246

Ответ В.М. Молотова на письмо М.И. Фрумкина. 25 июня 1928 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://istmat.info/node/29231.

247

Бухарин Н. Заметки экономиста [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/politica/buharin/buhan014.htm.

248

Резолюция Пленума ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г. «Политика хлебозаготовок в связи с общим хозяйственным положением» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М.,1984. Т.4. – С. 351–353.

249

Сталин И. О правой опасности в ВКП(б): Речь на пленуме МК и МКК ВКП(б) 19 октября 1928 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 11. – С. 225–226.

250

Скоркин К. Указ. соч. – С. 345–346.

251

Там же. – С. 346.

252

Там же.

253

Из заявления Н.И. Бухарина, А.И. Рыкова и М.П. Томского Объединенному заседанию Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ЦКК. 9 февраля 1929 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://istmat.info/node/29645.

254

Сталин И. Группа Бухарина и правый уклон в нашей партии: Из выступлений на объединенном заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б) в конце января и в начале февраля 1929 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 11. – С. 318–319.

255

Скоркин К. Указ. соч. – С. 347.

256

Резолюция Пленума ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г. «О группе т. Бухарина» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1984. Т.5. – С. 48–49.

257

XVI съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б): Стенографический отчет. – М., 1930. – С. 142.

258

Сталин И. Год великого перелома // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 12. – С. 122–123.

259

Резолюция Пленума ЦК ВКП(б) 10–17 ноября 1929 г. «О контрольных цифрах народного хозяйства на 1929/1930 год» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1984. Т.5. – С. 13

260

Приказ ОГПУ о мероприятиях по ликвидации кулачества как класса. 2 февраля 1930 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://istmat.info/node/30918.

261

Капченко Н. Политическая биография Сталина: В 3 т. – Тверь, 2006. Т.2. 1924–1939. – С. 315–316.

262

Капченко Н. Политическая биография Сталина: В 3 т. – Тверь, 2006. Т.2. 1924–1939. – С. 318.

263

Роговин В. Партия расстрелянных. – М., 1997. Глава LI «Фальсификация истории» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://trst.narod.ru/rogovin/t5/lii.htm.

264

Беседа Сталина с Лионом Фейхтвангером // Большая цензура. Писатели и журналисты в Стране Советов. 1917–1956. – М., 2005. – С. 448.

265

Сталин И. Докатились // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 11. – С. 313–317.

266

«Пока существуют классы, неизбежна классовая борьба. В переходное время от капитализма к социализму неизбежно существование классов, и программа РКП говорит с полнейшей определенностью, что мы делаем лишь первые шаги в переходе от капитализма к социализму. Поэтому и компартия и Соввласть, как и профсоюзы, должны открыто признавать существование классовой борьбы и ее неизбежность до тех пор, пока не закончена, хотя бы в основе, электрификация промышленности и земледелия, пока не подрезаны этим все корни мелкого хозяйства и господства рынка. Отсюда вытекает, что в данный момент мы никоим образом не можем отказаться от стачечной борьбы, не можем принципиально допустить закона о замене стачек обязательным государственным посредничеством. С другой стороны, очевидно, что конечной целью стачечной борьбы при капитализме является разрушение государственного аппарата, свержение данной классовой госвласти. А при пролетарском государстве переходного типа, каково наше, конечной целью стачечной борьбы может быть лишь укрепление пролетарского государства и пролетарской классовой госвласти путем борьбы с бюрократическими извращениями этого государства, с его ошибками и слабостями, с вырывающимися из-под его контроля классовыми аппетитами капиталистов и т. п. Поэтому ни компартия, ни Соввласть, ни профсоюзы никоим образом не могут забывать и не должны скрывать от рабочих и трудящихся масс того, что применение стачечной борьбы в государстве с пролетарской госвластью может быть объяснено и оправдано исключительно бюрократическими извращениями пролетарского государства и всяческими остатками капиталистической старины в его учреждениях, с одной стороны, и политической неразвитостью и культурной отсталостью трудящихся масс – с другой. Ибо если суды и все прочие госорганы создаются на классовой основе, самими трудящимися, с исключением буржуазии из числа избирателей, то нормальным способом решения конфликтов между трудом и капиталом, между нанимаемыми и нанимателями должно все чаще становиться непосредственное обращение трудящихся к госорганам»: Ленин В. Проект тезисов о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 44. – С. 343–344.

267

Троцкий Л. Опасность бонапартизма и задачи оппозиции [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/Trotsky/sochineniia/1928/1928–10–21.html.

268

Сталин И. О задачах хозяйственников: Речь на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности 4 февраля 1931 г. // И. Сталин. Сочинения. – М.,1951. Т. 13. – С. 38–39.

269

Капченко Н. Указ. соч. – С. 277.

270

«Будучи малообразованной или вообще не получившей никакого образования, большая часть русскоговорящего населения империи с трудом могла представить себе большее политическое сообщество, чем-то, что определялось их местными экономическими, культурными и родственными связями. Процесс, превративший, согласно Ю. Веберу, крестьян во французов в XIX веке, едва набирал обороты на русскоговорящих территориях Восточной Европы на рубеже XX века. …Не вызывает сомнений, что в XIX – начале XX века среди русских более или менее последовательной была лишь “региональная идентичность”. Один исследователь иллюстрирует превосходство местных идентичностей в обозначенное время следующим наблюдением: “…Язык крестьян изобиловал словами, фразами, пословицами, описывающими уникальность их “места”, где, как говорилось, “птицы поют по-другому и цветы цветут ярче”. Хорошим примером является слово “родина”, которое знаменитый толковый словарь В. Даля определяет в двух значениях: как синоним политического термина “государство” и, в разговорной речи, как способ описания родного края, области или города жителя России. Будучи красноречивым указанием на скромные масштабы “воображаемых сообществ” внутри общества, факты подобного рода подтолкнули другого исследователя к выводу, что средний крестьянин на рубеже веков плохо понимал, что такое “русскость”. Он мыслил себя не как “русский”, а как “вятский” или “тульский”. Представления крестьян не изменялись, даже когда они уходили из деревень, чтобы пополнить ряды зарождающегося городского рабочего класса»: Бранденбергер Д. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). – СПб., 2009. – С. 18–21.

271

Роговин В. Сталинский неонэп. – М., 1995. Глава I «Экономическая либерализация в СССР» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: trst.narod.ru/rogovin/t3/i.htm.

272

Сталин И. Головокружение от успехов: к вопросам колхозного движения // И. Сталин. Сочинения. – М, 1949. Т. 12. – С. 191–199.

273

Постановление ЦК ВКП(б) от 14 марта 1930 г. «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1984. Т.5. – С. 101–104.

274

Верт Н. Террор и беспорядок. Сталинизм как система. – М., 2010. – С. 66–67.

275

Сталин И. Политический отчет Центрального Комитета XVI съезду ВКП(б) 27 июня 1930 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 12. – С. 356.

276

См., например: Сталин И. Против опошления лозунга самокритики // И. Сталин. Сочинения. – М., 1949. Т. 11. – С. 127–138.

277

Директивы по составлению второго пятилетнего плана народного хозяйства СССР (1933–1937 гг.) // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1984. Т.5. – С. 393.

278

«Ясно, что для полного уничтожения классов надо не только свергнуть эксплуататоров, помещиков и капиталистов, не только отменить их собственность, надо отменить еще и всякую частную собственность на средства производства, надо уничтожить как различие между городом и деревней, так и различие между людьми физического и людьми умственного труда»: Ленин В. Великий почин // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 39. – С. 15.

279

Сталин И. Отчетный доклад XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) 26 января 1934 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1951. Т. 13. – С. 342–343.

280

Сталин. – С. 354–355.

281

Новая Конституция // Бюллетень оппозиции, 1936. – № 50 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-50.shtml.

282

О ставках для коммунистов-хозяйственников и инженерно-технического персонала. Приложение № 2 к п. 9 пр. ПБ № 87 от 8 февраля 1932 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://istmat.info/node/54451.

283

См., например: Резолюция Пленума ЦК ВКП(б) 25–28 ноября 1934 г. «Об отмене карточной системы по хлебу и некоторым другим продуктам» // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1984. Т.6. – С. 182–186.

284

Сталин И. О проекте Конституции Союза ССР: Доклад на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов 25 ноября 1936 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1997. Т. 14. – С. 121–122, 127.

285

Сталин И. Ответ товарищу Иванову, Ивану Филипповичу // И. Сталин. Сочинения. – М., 1997. Т. 14. – С. 246–247.

286

Сталин И. О проекте Конституции Союза ССР: Доклад на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов 25 ноября 1936 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1997. Т. 14. – С. 123.

287

Ярославский Я. Вчерашний и завтрашний день троцкистов // Е. Ярославский. За последней чертой: Сборник статей. – М., 1930. – С. 23–24.

288

Чернявский Г., Станчев М., Тортика (Лобанова) М. Жизненный путь Христиана Раковского. Европеизм и большевизм: неоконченная дуэль. – М., 2014. Глава 4 «Деятель объединенной оппозиции и политический ссыльный» (1927–1934) [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://royallib.com/book/tortika_lobanova_mariya/giznenniy_put_hristiana_rakovskogo_evropeizm_i_bolshevizm_neokonchennaya_duel.html.

289

Сталин И. О некоторых вопросах истории большевизма: Письмо в редакцию журнала «Пролетарская революция» // И. Сталин. Сочинения. – М.,1951. Т. 13. – С. 84–102.

290

«Где и когда я называл “революционизм Бебеля и Каутского” оппортунизмом? Где и когда претендовал я на создание какого бы то ни было особого направления в международной социал-демократии, не тождественного с направлением Бебеля и Каутского? Где и когда выступали на свет разногласия между мной, с одной стороны, Бебелем и Каутским – с другой, – разногласия, хоть сколько-нибудь приближающиеся по серьезности к разногласиям между Бебелем и Каутским, например, по аграрному вопросу в Бреславле», – писал, например, Ленин в 1905 г. в своей известной работе «Две тактики социал-демократии в демократической революции»: Ленин В. ПСС. – М., 1967. Т. 11. – С. 54.

291

Краткий курс истории ВКП(б). Текст и его история: В 2 ч. / Сост. М. Зеленов, Д. Бранденбергер. – М., 2014. Часть 1. – С. 97–98.

292

Там же. – С. 101.

293

Троцкий Л. Сталинская школа фальсификаций [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl035.htm.

294

Краткий курс истории ВКП(б). Текст и его история: В 2 ч. / Сост. М. Зеленов, Д. Бранденбергер. – М., 2014. Часть 2. – С. 180–182.

295

«Меньшевики, в том числе Троцкий, скатывались на позиции оборончества, то есть защиты “отечества” царя, помещиков и капиталистов»: История Всесоюзной коммунистической партии большевиков. Краткий курс [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://lib.ru/DIALEKTIKA/kr_vkpb.txt. Реальные взгляды Троцкого на Русско-японскую войну, не имевшие с оборончеством ничего общего, можно узнать из его текстов того периода: «Задача реакции была, таким образом, ясна: превратить войну в национальное предприятие, объединить “общество” и “народ” вокруг самодержавия, как охранителя могущества и чести России, создать вокруг царизма атмосферу преданности и патриотического энтузиазма. И реакция, как могла и как умела, преследовала эту цель. Она стремилась возжечь чувства патриотического негодования и нравственного возмущения, нещадно эксплуатируя так называемое вероломное нападение японцев на наш флот. Она изображала врага коварным, трусливым, жадным, ничтожным, бесчеловечным. Она играла на том, что враг – желтолицый, что он – язычник. Она стремилась, таким образом, вызвать прилив патриотической гордости и брезгливой ненависти к врагу… Реакция стремилась – и с точки зрения ее интересов вполне целесообразно – втянуть и материально и морально весь народ в водоворот военной авантюры»: Троцкий Л. Война и либеральная оппозиция [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl103.htm; «Война застала демократию в состоянии полного бессилия. Она не осмелилась выступить против “патриотической” вакханалии. Устами г. Струве она кричала: “Да здравствует армия!” – и выражала убеждение, что “армия исполнит свой долг”. Она благословляла земцев на поддержку самодержавной авантюры»: Троцкий Л. Демократия [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl105.htm; «Солдатам необходимо разъяснить смысл подготовляемого Партией выступления рабочих масс. Нужно новыми и новыми листками закрепить этот смысл в их сознании. Нужно самым широким образом использовать тот лозунг, который может объединить армию с революционным народом: “Долой войну!”»: Троцкий Л. Пролетариат и революция [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl107.htm.

296

«Партия (ее большинство) шла к этой новой ориентировке ощупью. Она приняла политику давления Советов на Временное правительство в вопросе о мире и не решилась сразу сделать шаг вперед от старого лозунга о диктатуре пролетариата и крестьянства к новому лозунгу о власти Советов. Эта половинчатая политика была рассчитана на то, чтобы дать Советам разглядеть на конкретных вопросах о мире подлинную империалистическую природу Временного правительства и тем оторвать их от последнего. Но это была глубоко ошибочная позиция, ибо она следила пацифистские иллюзии, лила воду на мельницу оборончества и затрудняла революционное воспитание масс. Эту ошибочную позицию я разделял тогда с другими товарищами по партии и отказался от нее полностью лишь в середине апреля, присоединившись к тезисам Ленина»: Сталин И. Троцкизм или ленинизм? Речь на пленуме коммунистической фракции ВЦСПС 19 ноября 1924 г. // И. Сталин. Сочинения. – М., 1947. Т.6. – С. 333. В «Кратком курсе»: «Переход партии на легальное положение выявил разногласия в партии. Каменев и некоторые работники московской организации, например Рыков, Бубнов, Ногин, стояли на полуменьшевистской позиции условной поддержки Временного правительства и политики оборонцев. Сталин, который только что вернулся из ссылки, Молотов и другие, вместе с большинством партии, отстаивали политику недоверия Временному правительству, выступали против оборончества и призывали к активной борьбе за мир, к борьбе против империалистической войны»: История Всесоюзной коммунистической партии большевиков. Краткий курс [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://lib.ru/DIALEKTIKA/kr_vkpb.txt.

297

Краткий курс истории ВКП(б). Текст и его история: В 2 ч. / Сост. М. Зеленов, Д. Бранденбергер. – М., 2014. Часть 1. – С. 640.

298

Скоркин К. Указ. соч. – С. 296.

299

Заявление т. Пятакова // Е. Ярославский. За последней чертой: Сборник статей. – М., 1930. – С. 184–185.

300

Скоркин К. Указ. соч. – С. 310–311.

301

См., например: Ярославский Я. О двурушничестве вообще и двурушниках-троцкистах в частности // Е. Ярославский. За последней чертой: Сборник статей. – М., 1930. – С. 48–65.

302

Наши ближайшие задачи // Документы демократических централистов. Союз коллективистов, 2007. – С. 3 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://leftcom.wordpress.com/2011/10/01/докум-демократических-централистов/.

303

Троцкий Л. Кризис право-центристского блока и перспективы // Архив Троцкого. – Харьков, 2002. Т. III, часть 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/trotsky4.txt_with-big-pictures.html.

304

Ярославский Я. За последней чертой: Сборник статей. Введение. – С. XIII–XIV.

305

Троцкий Л. Беседа начистоту с доброжелательным партийцем [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/Trotsky/sochineniia/1928/1928–09–12.html.

306

Троцкий Л. Кризис право-центристского блока и перспективы // Архив Троцкого. – Харьков, 2002. Т. III, часть 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/trotsky4.txt_with-big-pictures.html.

307

Фельштинский Ю., Чернявский Г. Лев Троцкий. Книга третья. Оппозиционер. 1923–1929 гг. – М., 2013. Глава 7 «Ссылка» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://royallib.com/book/felshtinskiy_yuriy/lev_trotskiy_oppozitsioner_19231929.html.

308

Абрамович И. Воспоминания и взгляды: В 2 кн. – М, 2004. Т.1. Воспоминания. Глава «Арест, тюрьма и ссылка». – С. 110–111 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=12411.

309

Скоркин К. Указ. соч. – С. 298.

310

«Радек и Смилга упорно отстаивали подчинение китайской компартии буржуазному Гоминдану, притом не только до переворота Чай-Кай-Ши, но и после этого переворота. Преображенский бормотал что-то невнятное, как и всегда, в вопросах политики. Замечательное дело: все те в рядах оппозиции, которые отстаивали закабаление компартии Гоминдану, оказались капитулянтами»: Троцкий Л. Жалкий документ // Бюллетень оппозиции, 1929. – № 3–4 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-03.shtml.

311

Троцкий Л. Ультра-левая карикатура Сталина [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/Trotsky/sochineniia/1928/1928–10–22–2.html.

312

Заявление тт. Раковского, Коссиора и Окуджава в ЦК и ЦКК // Бюллетень оппозиции, 1929. – № 6 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-06.shtml.

313

Троцкий Л. Что же дальше? (VI Конгрессу Коминтерна) // Коммунистический Интернационал после Ленина (Великий организатор поражений). – М., 1993. – С. 26–27.

314

Там же. – С. 26–37.

315

Троцкий Л. Что же дальше? (VI Конгрессу Коминтерна) // Коммунистический Интернационал после Ленина (Великий организатор поражений). – М., 1993. – С. 37.

316

Сталин И. К международному положению // И. Сталин. Сочинения. – М., 1947. Т.6. – С. 282–283.

317

Троцкий Л. Немецкая революция и сталинская бюрократия. Глава II «Демократия и фашизм» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl016.htm.

318

Там же.

319

Троцкий Л. Немецкая революция и сталинская бюрократия. Предисловие.

320

См.: Ватлин А. Коминтерн: Идеи, решения, судьбы. – М., 2009. – С. 73–106.

321

Там же.

322

См., например: Датт Р.П. Социал-демократия и фашизм // Р. Палм Датт. Фашизм и социалистическая революция. – М., 1935 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: saint-juste.narod.ru/Palme_Dutt.html.

323

Троцкий Л. Немецкая революция и сталинская бюрократия. Глава 8 «Через единый фронт – к Советам, как высшим органам единого фронта» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl016.htm.

324

Троцкий Л. Немецкая революция и сталинская бюрократия. Выводы.

325

Еще в ноябре 1932 года газета «Правда» в статье «Шесть миллионов под знаменем коммунизма» рассказывала своим читателям в связи с выборами в Рейхстаг о том, что их результаты якобы означают революционный подъем и закат нацистской партии. А фашистская диктатура в Германии, по мнению «Правды», уже к тому моменту существовала: Коминтерн против фашизма. Документы. – М., 1999. – С. 284–288.

326

Троцкий Л. Против национал-коммунизма! Глава «Как все опрокидывается на голову» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotm305.htm.

327

Троцкий Л. Против национал-коммунизма! Глава «Оглянемся на русский опыт».

328

Троцкий Л. Против национал-коммунизма! Глава «“Народная революция” как средство “национального освобождения”».

329

Троцкий Л. Новый хозяйственный курс в СССР (Экономический авантюризм и его опасности) // Бюллетень оппозиции. 1930. – № 9.

330

Троцкий Л. Новый хозяйственный курс в СССР (Экономический авантюризм и его опасности) // Бюллетень оппозиции. 1930. – № 9.

331

Там же.

332

Троцкий Л. Новый хозяйственный курс в СССР (Экономический авантюризм и его опасности) // Бюллетень оппозиции. 1930. – № 9.

333

Троцкий Л. Новый хозяйственный курс в СССР (Экономический авантюризм и его опасности) // Бюллетень оппозиции. 1930. – № 9.

334

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. – М., 2001. – С. 283.

335

Троцкий Л. Успехи социализма и опасности авантюризма // Бюллетень оппозиции. 1930. – № 17–18 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-17.shtml.

336

Троцкий Л. Сигнал тревоги // Бюллетень оппозиции. 1933. – № 33 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-33.shtml.

337

Капченко Н. Указ. соч. – С. 379, 377–378.

338

Троцкий Л. Классовая природа советского государства // Бюллетень оппозиции. 1933. – № 36 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-36.shtml.

339

См., например: Греф Я. Большевики отменяют воскресенье (О непрерывном производственном годе в СССР) // Бюллетень оппозиции. 1929. – № 6 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-06.shtml.

340

Троцкий Л. Ответы на вопросы «Либерти» // Л. Троцкий. Архив: В 9 т. – Т. 6 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://lib.ru/TROCKIJ/Arhiv_Trotskogo__t6.txt.

341

Троцкий Л. Ответы на вопросы «Либерти» // Л. Троцкий. Архив: В 9 т. – Т.6.

342

Троцкий Л. Письмо в Политбюро ВКП(б) [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/Trotsky/sochineniia/1933/19330315.html.

343

Троцкий Л. Классовая природа советского государства // Бюллетень оппозиции. 1933. – № 36 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-36.shtml.

344

Шабалин В. Пейзаж после битвы: из истории левой оппозиции на Урале. – Пермь, 2003. – С. 157.

345

Гусев А. Левокоммунистическая оппозиция в СССР в конце 20-х годов // Отечественная история. 1996. – № 1. – С. 91–92.

346

Гусев А. Левокоммунистическая оппозиция в СССР в конце 20-х годов // Отечественная история. 1996. – № 1. – С. 101.

347

Шабалин В. Непримиримая комсомолка // Ретроспектива. Историко-архивный журнал. 2008. – № 1. – С. 59–65 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://publications.hse.ru/articles/74596375.

348

Раковский Х., Коссиор В., Муралов Н., Каспарова В. Обращение оппозиции большевиков-ленинцев в ЦК, ЦКК ВКП(б) и ко всем членам ВКП(б) // Бюллетень оппозиции. 1930. – № 17–18 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-17.shtml.

349

Скоркин К. Указ. соч. – С. 467.

350

Роговин В. Власть и оппозиции. – М., 1993. Глава XXXV «Союз марксистов-ленинцев» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://trst.narod.ru/rogovin/t2/xxxv.htm.

351

Рютин М. Сталин и кризис пролетарской диктатуры // М. Рютин. На колени не встану. – М., 1992. – С. 169–170.

352

Рютин М. Сталин и кризис пролетарской диктатуры // М. Рютин. На колени не встану. – М., 1992. – С. 236–237.

353

Скоркин К. Указ. соч. – С. 455–456.

354

Роговин В. Власть и оппозиции. – М., 1993. Глава XLII «Образование антисталинского блока» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: trst.narod.ru/rogovin/t2/xlii.htm.

355

Скоркин К. Указ. соч. – С. 457.

356

«Костлявая рука голода еще крепче впивается в его горло». «Ъ» публикует полную расшифровку двух брошюр из тюремного тайника // Коммерсант, 2018. – 13 июня [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.kommersant.ru/doc/3656916.

357

Фокин А. «Кризис революции и задачи пролетариата» и особенности источниковедческого анализа документов большевиков-ленинцев 1930-х годов // Вестник Пермского университета. 2019. – Вып. 1 (44). – С. 174.

358

Троцкий Л. Преданная революция: что такое СССР и куда он идет? Введение «Задача настоящей работы» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl001.htm.

359

Троцкий Л. Преданная революция: что такое СССР и куда он идет? Глава 3 «Социализм и государство».

360

Троцкий Л. По поводу программного письма тов. Цилиги от 14 мая 1936 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/Trotsky/sochineniia/1936/19360603.html.

361

Троцкий Л. Преданная революция: что такое СССР и куда он идет? Глава 9 «Что такое СССР?» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl001.htm.

362

«Бюрократическое самовластье должно уступить место советской демократии. Восстановление права критики и действительной свободы выборов есть необходимое условие дальнейшего развития страны. Это предполагает восстановление свободы советских партий, начиная с партии большевиков, и возрождение профессиональных союзов»: Троцкий Л. Преданная революция: что такое СССР и куда он идет? Глава11 «Куда идет СССР?» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl001.htm.

363

Троцкий Л. Терроризм и коммунизм [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl033.htm.

364

Например, в 1928 году Троцкий писал: «С временем надо обращаться очень экономно: нового пятилетия ошибок, подобных тем, которые совершены за последние годы, не выдержит Коминтерн… А распадется Коминтерн, недолго продержится и СССР»: Троцкий Л. Что же дальше? (VI Конгрессу Коминтерна) // Коммунистический Интернационал после Ленина (Великий организатор поражений). – М., 1993. – С. 31.

365

Троцкий Л. Что означает капитуляция Раковского?// Бюллетень оппозиции, 1934. – № 40 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-40.shtml.

366

«Можно ли, однако, ожидать, что из предстоящей великой войны Советский Союз выйдет без поражения? На прямо поставленный вопрос ответим столь же прямо: если б война осталась только войною, поражение Советского Союза было бы неизбежно. В техническом, экономическом и военном смысле империализм несравненно могущественнее. Если революция на Западе не парализует его, он сметет режим, вышедший из Октябрьской революции.

Можно возразить, что “империализм” есть абстракция, ибо сам он раздирается противоречиями. Совершенно верно: если б их не было, Советский Союз давно сошел бы со сцены. На этих противоречиях основаны, в частности, дипломатические и военные соглашения СССР. Однако, было бы роковой ошибкой не видеть того предела, у которого эти противоречия должны умолкнуть. Как борьба буржуазных и мелкобуржуазных партий, от самых реакционных до социал-демократических, затихает перед непосредственной опасностью пролетарской революции, так империалистские антагонисты всегда найдут компромисс, чтоб помешать военной победе Советского Союза»: Троцкий Л. Преданная революция: что такое СССР и куда он идет? Глава 8 «Внешняя политика и армия» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl001.htm.

367

Троцкий Л. Дневники и письма. – М., 1994 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://lib.ru/TROCKIJ/dnewniki.txt.

368

См., например: Директива-инструкция ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О прекращении массовых выселений крестьян, упорядочении производства арестов и разгрузке мест заключения». 8 мая 1933 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: istmat.info/node/38935.

369

Земсков В. Сталин и народ. Почему не было восстания. – М., 2014 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://stalinism.ru/dokumentyi/stalin-i-narod-pochemu-ne-bylo-vosstaniya.html?showall=1.

370

См. подробнее: Кирилина А. Неизвестный Киров. – СПб., 2002 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://royallib.com/book/kirilina_alla/neizvestniy_kirov.html; Хлевнюк О. Сталин. Жизнь одного вождя. – М., 2015. – С. 183–191.

371

Число репрессированных коммунистов, по данным, приводимым В. Роговиным, в 1937–1938 годах составило 116 885 человек, в то время как всего за этот период только к расстрелу было приговорено около 680 тысяч человек. Хотя немало было людей, исключенных из ВКП(б) буквально накануне ареста, все же партийцы не могли составлять большинства жертв «Большого террора». Роговин В. Партия расстрелянных. – М., 1997. Приложение II «Статистика жертв массовых репрессий» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: trst.narod.ru/rogovin/t5/pii.htm.

372

Троцкий Л. Сталинская бюрократия и убийство Кирова // Бюллетень оппозиции. 1935. – № 41 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-41.shtml.

373

Вышинский А. Дело троцкистско-зиновьевского террористического центра [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://istmat.info/node/31280.

374

Троцкий Л. Открытое письмо Президиуму ЦИКа Союза СССР // Бюллетень оппозиции. 1932. – № 27 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-27.shtml.

375

Например: «…процесс – двуцентрический, он имеет другое громадное значение. Он показал кузницу войны, и он показал, что троцкистская организация стала агентурой тех сил, которые подготовляют новую мировую войну.

Для этого факта какие есть доказательства? Для этого факта есть показания двух людей – мои показания, который получал директивы и письма от Троцкого (которые, к сожалению, сжег)…»: Процесс антисоветского троцкистского центра. Последнее слово подсудимого Радека. – М., 1937 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: royallib.com/book/izdatelstvo_nkyu/protsess_antisovetskogo_trotskistskogo_tsentra.html.

376

Троцкий Л. Преступления Сталина [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/TROCKIJ/stalin2.txt.

377

Троцкий Л. Позор! // Бюллетень оппозиции. 1937. – № 54–55 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-54.shtml.

378

Наиболее яркие примеры – выступления Зиновьева, Каменева, Бухарина и других бывших оппозиционеров на XVII съезде ВКП(б) // XVII съезд Всесоюзной коммунистической партии (б): Стенографический отчет. – М., 1934. – С. 124–129, 492–497 и др.

379

Роговин В. 1937. – М., 1996. Глава XLIV «Троцкисты в лагерях» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: trst.narod.ru/rogovin/t4/xliv.htm; Роговин В. Партия расстрелянных. – М., 1997. Глава XXXIII «Оппозиционеры в лагерях» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: trst.narod.ru/rogovin/t5/xxxiii.htm; Шуяубина С.А. Из истории «Большого террора» на Колыме [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.kolyma.ru/magadan/index.php?newsid=412; Пять штрихов к политической биографии Самуила Кроля [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.iuf.ru/2/21/1757.html.

380

Оперативный приказ НКВД СССР № 00486 «Об операции по репрессированию жен и детей изменников родины». 15.08.1937 // ГУЛАГ (Главное управление лагерей). 1918–1960 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1009101.

381

Кривицкий В. Я был агентом Сталина [Электронный ресурс]. – Режим доступа: royallib.com/book/krivitskiy_valter/ya_bil_agentom_stalina.html.

382

Лейбович О. Кулацкая операция на территории Прикамья в 1937–1938 гг. // «Включен в операцию». Массовый террор в Прикамье в 1937–1938 гг. – М., 2009. – С. 308.

383

«Какие есть доказательства?» (Документальная справка) // Бюллетень оппозиции. 1937. – № 54–55 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-54.shtml.

384

Подробнее см.: Контрпроцесс Троцкого: стенограмма слушаний по обвинениям, выдвинутым на московских процессах 1930-х гг. – М., 2017. – С. 175–189, 219–263; Троцкий Л. Преступления Сталина [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lib.ru/TROCKIJ/stalin2.txt.

385

Контрпроцесс Троцкого: стенограмма слушаний по обвинениям, выдвинутым на московских процессах 1930-х гг. – М., 2017. – С. 132–133, 586.

386

Судебный отчет Бухаринско-троцкистского процесса [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotlsud.htm.

387

Ферр Г. Убийство Кирова: новое расследование. – М., 2013 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: royallib.com/book/ferr_grover/ubiystvo_kirova_novoe_rassledovanie.html.

388

«Современные исследователи нередко упрекают Владимира Ильича в том, что, отвечая прокурору, он не всегда полностью раскрывает карты и не говорит полной правды. Он отрицал, например, что имел с Ганецким “денежные дела”, хотя таковые, как упоминалось выше, имели место еще в Швейцарии. Но совершенно очевидно, что ответы Ленина целиком определялись его отношением к данному судилищу. 30 марта 1896 года, когда жандармский полковник Филатьев и прокурор Кичин допрашивали Владимира Ульянова, он отрицал все, даже самое очевидное. “Чистосердечные признания” были здесь неуместны. И на сей счет существовали правила поведения на допросах и в суде, считавшиеся в демократической среде этической нормой.

Вот и теперь, признавая суд “неправедным”, он не стал сдавать Ганецкого. “Было бы, конечно, величайшей наивностью принимать “судебные дела”… против большевиков за действительные судебные дела. Это была бы совершенно непростительная конституционная иллюзия”, – написал Ленин. И при таком “тенденциозном процессе” обязанность защитника состоит отнюдь не в том, чтобы чистосердечными признаниями помогать прокурору совершать “юридическое убийство из-за угла”»: Логинов В. Неизвестный Ленин [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://leninism.su/books/3686-neizvestnyj-lenin.html?showall=1.

389

Царев О., Костелло Д. Роковые иллюзии. – М., 1995 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.litmir.me/bd/?b=188189.

390

Земсков В. Сталин и народ. Почему не было восстания. – М., 2014 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://stalinism.ru/dokumentyi/stalin-i-narod-pochemu-ne-bylo-vosstaniya.html?showall=1.

391

Чудинова К. Памяти невернувшихся товарищей // Иметь силу помнить: Рассказы тех, кто прошел ад репрессий. – М., 1991. – С. 11.

392

Артамонова Ж. Московский открытый процесс 1936 г.: механизм организации и политико-идеологическое обеспечение. – М., 2011. – С. 171–173.

393

Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936–1938 гг. – М., 2010. – С. 83.

394

Там же. – С. 270.

395

Сталин И. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: Доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года // И. Сталин. Сочинения. – М., 1997. Т. 14. – С. 151–173.

396

Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел СССР Н.И. Ежова № 447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». 30 июля 1937 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: istmat.info/node/32818.

397

Земсков В. О масштабах политических репрессий в СССР [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://istmat.info/node/19968.

398

Земсков В. О масштабах политических репрессий в СССР [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://istmat.info/node/19968.

399

«Ежов и Фриновский и ранее старались не пропускать любые сообщения в центр о нарушениях законности в действиях своих подчиненных. Так, Ежов давал указания проверять все казавшиеся подозрительными письма на имя Сталина, а оперативный секретарь Фриновского Ульмер рассказал позднее, что получал указания задерживать письма с жалобами на деятельность НКВД»: Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936–1938 гг. – М., 2010. – С. 311.

400

Шифротелеграмма И.В. Сталина секретарям обкомов, крайкомов и руководству НКВД – УНКВД о применении мер физического воздействия в отношении «врагов народа». 10.01.1939 // Лубянка. Сталин и НКВД – НКГБ – ГУКР «Смерш». 1939 – март 1946. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. – М., 2006. – С. 14–15 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/58623; Заметка историка А. Дюкова о подлинности данного документа – Шифрограмма Сталина от 10 января 1939 года [Электронный ресурс]. – Режим доступа: a-dyukov.livejournal.com/280975.html.

401

Спецсообщение Н.И. Ежова И.В. Сталину о ликвидации националистической организации. 19 апреля 1937 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: istmat.info/node/30611.

402

Лейбович О. Кулацкая операция на территории Прикамья в 1937–1938 гг. // «Включен в операцию». Массовый террор в Прикамье в 1937–1938 гг. – М., 2009. – С. 302–303.

403

Хаустов В., Самуэльсон Л. Указ. соч. – С. 66.

404

Хаустов В., Самуэльсон Л. Указ. соч. – С. 142–144.

405

Колдушко А., Лейбович О. Троцкистская операция на Урале // «Включен в операцию». Массовый террор в Прикамье в 1937–1938 гг. – М., 2009. – С. 22.

406

Там же. – С. 20.

407

Колдушко А., Лейбович О. Троцкистская операция на Урале // «Включен в операцию». Массовый террор в Прикамье в 1937–1938 гг. – М., 2009. – С. 27–28.

408

Там же. – С. 29.

409

Роговин В. Партия расстрелянных. – М., 1997. Глава XXIII «Партийный аппарат» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: trst.narod.ru/rogovin/t5/xxiii.htm.

410

Лейбович О. Кулацкая операция на территории Прикамья в 1937–1938 гг. // «Включен в операцию». Массовый террор в Прикамье в 1937–1938 гг. – Пермь, 2006. – С. 27.

411

Вот за что в 1937-м расстреливали «старых коммунистов» и «красных партизан» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://oper-1974.livejournal.com/866889.html.

412

Ханин Г. Советское экономическое чудо: миф или реальность? [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://saint-juste.narod.ru/hanin_sov_chudo.htm; опубликовано в журнале «Свободная мысль – XXI», № 7, 8, 9, 11, 2003.

413

Хлевнюк О. Хозяин. Сталин и утверждение сталинской диктатуры. – М., 2010. – С. 351.

414

Роговин В. 1937. – М., 1996. Глава L «Процесс генералов» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: trst.narod.ru/rogovin/t4/l.htm.

415

«Но почему Тухачевский в здравом уме и твердой памяти подмешивает к вполне реалистичной картине подготовки антисталинского переворота фантастическую картину организации “пятой колонны”. На чем основана его надежда, что, оболгав себя таким образом, он сумеет сохранить себе жизнь и известное влияние? Почему после расстрела Зиновьева, Каменева, Пятакова Тухачевский верил, что Сталин оставит его в живых?

Ответить на этот вопрос помогают показания Тухачевского о планах организации поражения СССР в войне, которые так и называются – “План поражения”. По существу, это стратегические соображения Тухачевского об основных угрозах при войне с Германией. Тухачевский демонстрирует глубину своего мышления, полноту знания проблемы, время от времени вставляя: “я предложил Якиру облегчить немцам задачу…” Но можно было и не облегчать, так как в нынешних планах есть недостатки, из-за которых “поражение не исключено даже без наличия какого бы то ни было вредительства”. Не нужно вредительство. Да и не было его. Тухачевский убеждает Сталина: без меня вы не сможете доработать планы будущей войны. Признав свою вину, Тухачевский пытался доказать свою военную квалификацию. Зачем? Вспомним опыт большевиков, к которому Сталин обратился в мае, – коллективное руководство войсками. Это – практика гражданской войны, когда комиссары должны были подстраховать военных специалистов. Военные, которым не доверяют политически, все равно используются на службе. Без их квалификации не обойтись. Но Тухачевский не мог не понимать, что после всего случившегося политики будут настолько сильно бояться своих “генералов”, что могут их расстрелять даже вопреки целесообразности и желанию. Поэтому побежденные должны предоставить победителям гарантии, что больше не будут претендовать на политическую власть. Для этого они должны были пожертвовать своим престижем (по крайней мере до Войны, которая все спишет и оправдает), признаться в позорных преступлениях. Только на этих условиях Сталин мог доверить им хотя бы роль “военспецов”. Это была путевка в жизнь для людей, уверенных в том, что они нужны Сталину. Только Тухачевский и другие “генералы” не знали, что Сталин не считал их незаменимыми»: Шубин А. 1937. Антитеррор Сталина. – М., 2010. Глава «Недопереворот» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://history.wikireading.ru/32552.

416

Белаш Е., Баринов Н. 10 «школьных» заблуждений о предвоенных репрессиях в Красной Армии [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://warhead.su/2020/01/19/10-shkolnyh-zabluzhdeniy-o-predvoennyh-repressiyah-v-krasnoy-armii.

417

Вообще, «Большой террор» удивительно похож на процесс уничтожения робеспьеристами своих бывших соратников по Якобинскому клубу: «Не было никакой реальной угрозы того, что в Париже вот-вот вспыхнет восстание “крайних” против Конвента. Тем не менее правительственные комитеты поспешили начать репрессии, направленные не только против группы кордельеров, но и против довольно широких кругов секционного актива. Эти репрессии они готовили уже давно и выжидали лишь удобного повода к ним.

В ночь с 23 на 24 вантоза были арестованы Эбер и другие руководители кордельеров, а 28 вантоза – Шометт, которого Комитет общественного спасения предварительно сместил с поста национального агента Парижской коммуны. Одновременно последовали аресты многих секционных активистов, которые в той или иной мере были связаны с Эбером и Шометтом по их деятельности в Коммуне, но которые, как и сам Шометт, не имели никакого отношения к “путчу” кордельеров. Однако Каррье, который наиболее решительно призывал кордельеров к “восстанию”, не был потревожен.

1–4 жерминаля (21–24 марта) состоялся процесс эбертистов, а 21–24 жерминаля (10–13 апреля) – процесс Шометта: печально знаменитые процессы-“амальгамы”, когда Фукье-Тенвиль и его помощники посадили на скамью подсудимых одновременно и плебейских революционеров, героев 10 августа и 31 мая, и монархистов-заговорщиков, банкиров-спекулянтов, иностранных шпионов и т. п., стремясь создать впечатление, что такие люди, как Шометт и Эбер, добивались того же, что и эти последние, т. е. гибели республики и Конвента.

По процессу Эбера судили 20 человек. Здесь были: лидеры кордельеров (Эбер, Венсан, Ронсен, Моморо), санкюлоты-активисты (член Генерального совета Коммуны Декомб, комиссар по борьбе со скупкой из секции Марата Дюкроке, командир эскадрона кавалерии “революционной армии” Мазюель и др.), якобинские “ультрареволюционеры” (Дефье, Перейра, Дюбюиссон, Проли), “иностранные агенты” (Клоотс, голландский банкир Кок), а также такие лица, как бывший губернатор Пондишери Ломюр, жена генерала Кетино, который сдался вандейцам, и другие, включенные в этот процесс специально, чтобы доказать связь главных обвиняемых с монархистами и иностранными шпионами.

Все подсудимые были обвинены в том, “что они составили заговор против свободы французского народа… что они стремились низвергнуть республиканское правительство и заменить его монархической властью; что они условились… подвергнуть республику ужасам гражданской войны и рабства посредством клеветы, мятежа, развращения нравов, низвержения социальных принципов и голода, который они хотели обрушить на Париж”.

Никакие возражения не были приняты во внимание. Оправдали лишь одного подсудимого – медика Лабуро, являвшегося фактически полицейским осведомителем. Все остальные подсудимые были признаны виновными и 4 жерминаля гильотинированы. Клоотс был арестован еще в декабре 1793 г. и, следовательно, не мог иметь никакого отношения к “путчу” кордельеров. Тем не менее он фигурировал на процессе эбертистов в качестве одного из главных обвиняемых и погиб вместе с ними. Тщетно Клоотс доказывал, что его нельзя заподозрить в том, “что он является сторонником королей и что было бы весьма странно, если бы человек, подлежащий сожжению в Риме, виселице в Лондоне, колесованию в Вене, был бы гильотинирован в Париже”. Судья Реноден заметил Клоотсу, что его система взглядов “представляла собой тонко задуманное коварство и давала предлог для создания коалиции коронованных глав, направленной против Франции”.

Вместе с Шометтом судили еще 25 человек, в том числе бывшего парижского епископа Гобеля, вдов Эбера и Камиля Демулена, а также генерала Артура Диллона и депутата Конвента Филибера Симона, обвинявшихся в “заговоре в тюрьмах”, якобы с целью освобождения заключенных. Но основную группу подсудимых и здесь составляли активисты секций и народных обществ, муниципальные служащие, солдаты и офицеры “революционной армии”. Обвинительный акт приписывал им всем участие в заговоре, “составленном Эбером, Ронсеном, Клоотсом, называемым Анахарсисом, и другими, чтобы распустить национальное представительство, убить его членов и патриотов, уничтожить республиканское правительство, завладеть народным суверенитетом и дать государству тирана”»: Ревуненков В. История Французской революции. – СПб., 2003. – С. 428–431.

418

Троцкий Л. Где границы падения? Итоги XIII Пленума Исполкома Коминтерна // Бюллетень оппозиции. 1934. – № 38–39 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-38.shtml.

419

Фостер У. История трех Интернационалов. – М., 1959. – С. 423.

420

Сталин И. Беседа с председателем американского газетного объединения «Скриппс-Говард Ньюспейперс» господином Роем Говардом 1 марта 1936 года // И. Сталин. Сочинения. – М., 1997. Т. 14. – С. 103–112.

421

Троцкий Л. Заявления и откровения Сталина // Бюллетень оппозиции, 1936. – № 49 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-49.shtml.

422

Троцкий Л. Заявления и откровения Сталина // Бюллетень оппозиции, 1936. – № 49.

423

Троцкий Л. Заявления и откровения Сталина // Бюллетень оппозиции, 1936. – № 49.

424

«В рамках военного ведомства программа революционного интернационализма принимала нередко утрированный характер. Покойный С. Гусев, одно время начальник Политического управления армии, впоследствии ближайший союзник Сталина, писал в 1921 г. в официальном военном журнале: “Мы готовим классовую армию пролетариата… не только к обороне против буржуазно-помещичьей контрреволюции, но и к революционным войнам (и оборонительным, и наступательным) против империалистских держав”, причем Гусев ставил в прямую вину тогдашнему главе военного ведомства недостаточную подготовку Красной Армии к ее международным задачам. Автор этих строк печатно разъяснял Гусеву, что внешняя военная сила призвана выполнить в революционном процессе не основную, а вспомогательную роль: лишь при наличии благоприятных условий она способна ускорить развязку и облегчить победу. “Военное вмешательство, как щипцы акушера: примененное вовремя, оно способно облегчить родовые муки; пущенное в ход преждевременно, оно может дать лишь выкидыш» (5 декабря 1921 г.)»: Троцкий Л. Преданная революция: что такое СССР и куда он идет? Глава 8 «Внешняя политика и армия» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl001.htm.

425

Троцкий Л. Преданная революция: что такое СССР и куда он идет? Глава 8 «Внешняя политика и армия».

426

Восьмой съезд РКП(б). Март 1919 г. Протоколы. – М., 1959. – С. 393.

427

В целом же ПОУМ подвергалась Троцким жесткой критике, см., например: Троцкий Л. Центризм и IV Интернационал // Бюллетень оппозиции, 1939. – № 75–76 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-75.shtml.

428

См., например: Из статьи «Мир или война?» в газете «Известия». Москва, 9 октября 1939 // Б. Байерляйн. «Предатель – ты, Сталин!» Коминтерн и коммунистические партии в начале Второй мировой войны (1939–1941): утраченная солидарность левых сил. – М., 2011. – С. 171–172.

429

«…В результате подписания пакта Молотова – Риббентропа с нацистской Германией в августе того же года были отданы указания удалить все обличительные высказывания против “фашистов” из учебных программ государственных школ. В сохранившемся вологодском учебнике, упоминаемом выше, слово “фашист” вычеркнуто, а вместо него на полях послушно вписано слово “империалист”»: Бранденбергер Д. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). – СПб., 2009. – С. 88.

430

Из доклада В. Молотова на Пятой сессии Верховного Совета СССР, 31 октября 1939 г. // Б. Байерляйн. Указ. соч. – С. 199–200.

431

Из инструкции Коминтерна для компартии Дании. Москва, 26 июня 1940 г. // Б. Байерляйн. Указ. соч. – С. 318.

432

Шифрованная радиограмма в Лондон для компартии Великобритании. Москва, 27 июня 1941 г. // Б. Байерляйн. Указ. соч. – С. 447.

433

Из шифрованной радиограммы в Лондон для коммунистических партий. Москва, 27 июня 1941 г. // Б. Байерляйн. Указ. соч. – С. 457.

434

Сталин И. Отчетный доклад на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) 10 марта 1939 года // И. Сталин. Сочинения. – М., 1997. Т. 14. – С. 330.

435

Там же. – С. 331.

436

Сталин И. Отчетный доклад на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) 10 марта 1939 года // И. Сталин. Сочинения. – М., 1997. Т. 14. – С. 336.

437

Троцкий Л. Бонапартистская философия государства // Бюллетень оппозиции, 1939. – № 77–78 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-77.shtml.

438

Сталин И. Отчетный доклад на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) 10 марта 1939 года // И. Сталин. Сочинения. – М., 1997. Т. 14. – С. 336.

439

Маркин Н. Растворение партии в классе // Бюллетень оппозиции. 1930. – № 10 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-10.shtml.

440

Сталин И. Заключительное слово на Пленуме ЦК ВКП(б) 5 марта 1937 года // И. Сталин. Сочинения. – М., 1997. Т. 14. – С. 186–187.

441

«Чтобы быть на деле сознательной выразительницей, партия должна уметь выработать такие организационные отношения, которые бы обеспечивали известный уровень сознательности и систематически поднимали этот уровень. “Уж если идти путем Мартова, – сказал тов. Павлович, – то прежде всего нужно выкинуть пункт о признании программы, ибо, чтобы принять программу, ее нужно усвоить и понять… Признание программы обусловливается довольно высоким уровнем политического сознания”. Мы никогда не допустим, чтобы поддержка социал-демократии, чтобы участие в руководимой ею борьбе искусственно ограничивалось какими бы то ни было требованиями (усвоения, понимания и пр.), ибо самое это участие одним уже фактом своего проявления поднимает и сознательность, и организационные инстинкты, но раз мы соединились в партию для планомерной работы, то мы должны позаботиться об обеспечении этой планомерности»: Ленин В. Шаг вперед, два шага назад // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т.8. – С. 260.

442

Изменения в Уставе ВКП(б) // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1985. Т.7. – С. 83.

443

Васильев М. Мировое троцкистское движение 30-х годов по материалам коминтерновских источников [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://trotsky.ru/?p=23.

444

Васильев М. Мировое троцкистское движение 30-х годов по материалам коминтерновских источников.

445

«…Разногласия, в которых было почти невозможно отделить личное от политического, стали хронической болезнью большинства, если не всех, троцкистских групп… Личности были, как правило, столь малого веса, проблемы столь ничтожны, а ссоры так скучны, что даже вмешательство Троцкого не придавало им достаточной значительности, чтобы заслужить место в его биографии. С годами это вмешательство обрело жалкие, а иногда и совершенно гротескные формы. Почти в каждой ссоре, сотрясавшей организацию, все эти пустяки пожирали массу времени и нервов, Троцкий вставал на чью-то сторону и выступал в роли арбитра. Будучи в контакте с группами во всех уголках мира, он был вынужден сталкиваться с невероятным количеством таких перебранок; а так как он призывал различные секции оппозиции проявлять интерес к деятельности других, он писал бесконечные циркуляры и послания, объясняя, скажем, бельгийцам, почему поссорились французы, или грекам – почему возникли разногласия среди германских товарищей, полякам – какие спорные вопросы существуют между бельгийской и американской оппозицией и т. д., и т. д.», – писал впоследствии Исаак Дойчер, сам бывший участником троцкистского движения в 1930-х годах: Дойчер И. Троцкий. Изгнанный пророк. 1929–1940. – М., 2006. – С. 37.

446

Троцкий Л. Мелкобуржуазная оппозиция в Рабочей социалистической партии Соединенных Штатов // Бюллетень оппозиции. 1940. – № 82–83 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-82.shtml.

447

«Революция, которую бюрократия подготовляет против себя, не будет социальной, как Октябрьская революция 1917 г.: дело не идет на этот раз об изменении экономических основ общества, о замене одних форм собственности другими. История знала и в прошлом не только социальные революции, которые заменяли феодальный режим буржуазным, но и политические, которые, не нарушая экономических основ общества, сметали старую правящую верхушку (1830 г. и 1848 г. во Франции, февраль 1917 г. в России и пр.). Низвержение бонапартистской касты будет, разумеется, иметь глубокие социальные последствия; но само по себе оно укладывается в рамки политического переворота»: Троцкий Л. Преданная революция: что такое СССР и куда он идет? Глава 11 «Куда идет СССР?» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl001.htm.

448

Троцкий Л. Еще к вопросу о бонапартизме // Бюллетень оппозиции. 1935. – № 43 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-43.shtml.

449

Маркин Н. Стахановское движение // Бюллетень оппозиции. 1936. – № 47 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-47.shtml.

450

Троцкий Л. Бонапартистская философия государства // Бюллетень оппозиции. 1939. – № 77–78 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-77.shtml.

451

Троцкий Л. Сталин. Т. 2 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl031.htm.

452

Там же.

453

Троцкий Л. Сталин. Том 1 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl030.htm.

454

Троцкий Л. Французская революция началась // Бюллетень оппозиции, 1936. – № 51 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-51.shtml.

455

Агония капитализма и задачи Четвертого Интернационала // Бюллетень оппозиции, 1938. – № 66–67 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-66.shtml.

456

Советская секция IV Интернационала // Бюллетень оппозиции. 1936. – № 48 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-48.shtml.

457

Троцкий Л. Двойная звезда: Гитлер – Сталин // Бюллетень оппозиции. 1940. – № 81 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-81.shtml.

458

Троцкий Л. Об украинском вопросе // Бюллетень оппозиции. 1939. – № 77–78 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-77.shtml.

459

Троцкий Л. Независимость Украины и сектантская путаница // Бюллетень оппозиции. 1939. – № 79–80 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-79.shtml.

460

Троцкий Л. Почему я согласился выступить перед комиссией Дайеса? // Бюллетень оппозиции. 1940. – № 81 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-81.shtml.

461

Чейз У. Троцкий в Мексике. К истории его негласных контактов с правительством США (1937–1940) // Отечественная история, 1995. – № 4. – С. 76–102.

462

Троцкий Л. Сталин и китайская революция // Бюллетень оппозиции. 1930. – № 15–16 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-15.shtml.

463

Барышников В. Проект русского правительства по время Зимней войны [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://rabkrin.org/proekt-russkogo-pravitelstva-vo-vremya-zimney-voynyi-statya/.

464

Вишлев О. Накануне 22 июня 1941 года. – М., 2001. Часть вторая. Тайная война [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://militera.lib.ru/research/vishlev/05.html.

465

Мировое положение и перспективы. Ответы Л.Д. Троцкого на вопросы, поставленные американским журналистом г. Ю. Клейманом // Бюллетень оппозиции. 1940. – № 82–83 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-82.shtml.

466

Статья в «Правде» «Бесславная смерть Троцкого» с правкой Сталина // Большая цензура. Писатели и журналисты в Стране Советов. 1917–1956. – М., 2005. – С. 521–524 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1015995.

467

Рютин М. Сталин и кризис пролетарской диктатуры // М. Рютин. На колени не встану. – М., 1992. – С. 179.

468

Фостер У. Указ. соч. – С. 509.

469

Сарматов В. Буржуазный патриотизм и сталинская ВКП(б) [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lenincrew.com/bourgeois-patriotism/.

470

Бранденбергер Д. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). – СПб., 2009. – С. 140.

471

Там же. – С. 141.

472

Бранденбергер Д. Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956). – СПб., 2009. – С. 141–142.

473

Постановление ЦК ВКП(б) «О состоянии и мерах улучшения массово-политической и идеологической работы в Татарской партийной организации». 9 августа 1944 г. // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1985. Т.7. – С. 518.

474

Постановление ЦК ВКП(б) «О состоянии и мерах улучшения агитационно-пропагандистской работы в Башкирской партийной организации». 27 января 1945 г. // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. – М., 1985. Т.7. – С. 540.

475

См., например, интересный разбор фильма историком Климом Жуковым: Деконструкция. Клим Жуков о советском историческом фильме «Александр Невский» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.youtube.com/watch?v=jeeb5V8U4MM&list=LLBQkZyWmcejYZZKHCsus9Pw&index.

476

Беседа Сталина с С.М. Эйзенштейном и Н.К. Черкасовым по поводу фильма «Иван Грозный» 26 февраля 1947 г. // И. Сталин. Сочинения. – Тверь, 2006. Т. 18. – С. 433–440.

477

Яркий пример – вышедшая в 1941 году книга академика Е. Тарле «Отечественная война 1812 года и разгром империи Наполеона», проводящая прямые параллели между войной 1812 года и Великой Отечественной войной, умалчивая о классовой борьбе между российскими крестьянами и помещиками в 1812 году. О ней см., например: Попов А. Классовая борьба и патриотизм крестьянства в 1812 г. // Известия Самарского научного центра Российской академии наук, 2009. – Т. 11. – № 6. – С. 43–50.

478

Например, М.Н. Покровский писал: «Россия вдруг оказалась без произведений английских фабрик, к которым так привыкло русское дворянство. Последнее было очень недовольно Тильзитским миром, все время глухо ворчало, угрожало исподтишка Александру участью его отца Павла I, убитого дворянами отчасти тоже за разрыв с Англией (в 1801 г., этот пример больше всего и ободрял англичан и подстрекал их к бесцеремонному использованию России). Дворянству и стоявшему за его спиной торговому капиталу, еще больше, конечно, недовольному прекращением английской торговли, в конце концов и удалось-таки добиться своего: в 1812 г. Россия вновь разорвала с Францией, наполеоновская армия после своего последнего успеха – взятия Москвы – замерзла в русских снегах»: Покровский М. Русская история в самом сжатом очерке. – М., 1933. – С. 78.

479

Бранденбергер Д. Указ. соч. – С. 150.

480

Александров Г. Товарищ Эренбург упрощает // Правда, 1945. – 14 апреля. – № 89 (9860) [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/HISTORY/ERENBURG/GFA.HTM.

481

Петров Н. Сталин и органы НКВД-МГБ в советизации стран Центральной и Восточной Европы. 1945–1953 гг. – Амстердам, 2008. – С. 25.

482

Петров Н. Сталин и органы НКВД-МГБ в советизации стран Центральной и Восточной Европы. 1945–1953 гг. – Амстердам, 2008. – С. 27.

483

Там же. – С. 33.

484

Петров Н. Сталин и органы НКВД-МГБ в советизации стран Центральной и Восточной Европы. 1945–1953 гг. – Амстердам, 2008. – С. 34.

485

Там же. – С. 37.

486

Зубкова Е. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945–1953. – М., 1999. – С. 38.

487

Чернов Ф. Пролетарский интернационализм и буржуазный космополитизм: Стенограмма публичной лекции, прочитанной в Москве. – М., 1951. – С 7.

488

Ленин В. Доклад об отношении пролетариата к мелкобуржуазной демократии на собрании партийных работников Москвы 27 ноября 1918 г. // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 37. – С. 213.

489

Сталин И. Выступление на встрече с творческой интеллигенцией (1946 год) // И. Сталин. Сочинения. – М., 1997. Т. 16. – С. 51.

490

Зубкова Е. Указ. соч. – С. 58.

491

Хисамутдинова Р. СССР в годы позднего сталинизма. – Оренбург, 2015. – С. 129.

492

«Комитет помощи ООН и Управление по делам спасения в январе 1947 г. одной только Украине поставили продовольствия на 100 млн долларов (288 тыс. т), помощь в основном оказали американцы»: Р. Хисамутдинова. Указ. соч. – С. 129.

493

Хлевнюк О. Сталин. Жизнь одного вождя. – М., 2015. – С. 379.

494

Зубкова Е. Указ. соч. – С. 85.

495

Осокина Е. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927–1941. – М., 1999. – С. 109.

496

Хлевнюк О. Указ. соч. – С. 379–380.

497

Там же. – С 380.

498

Хлевнюк О. Указ. соч. – С. 380–381.

499

Зубкова Е. Указ. соч. – С. 84.

500

Докладная записка ЦСУ СССР Г.М. Маленкову об изменении государственных розничных цен на продовольственные и промышленные товары по сравнению с довоенным уровнем. 8 декабря 1953 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://istmat.info/node/18465.

501

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953 / Сост. О.В. Хлевнюк, Й. Горлицкий и др. – М., 2002. – С. 196.

502

Там же. – С. 200.

503

Хлевнюк О. Указ. соч. – С. 372.

504

Хлевнюк О. Указ. соч. – С. 373.

505

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953 / Сост. О.В. Хлевнюк, Й. Горлицкий и др. – М., 2002. – С. 205–206.

506

Капченко Н. Политическая биография Сталина: В 3 т. – Тверь, 2009. Т.3. 1939–1953. – С. 693.

507

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953. Документы высших органов партийной и государственной власти / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. – М., 2007. – С. 12.

508

Костырченко Г. История «авиационного дела» 1946 года [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.mapsssr.ru/kost2.html.

509

Справка Председателя КГБ при СМ СССР И.А. Серова о процессе по делу антисоветского «право-троцкистского блока». 7 июля 1956 г. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://istmat.info/node/46740.

510

Капченко Н. Указ. соч. – С. 695.

511

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953 / Сост. О.В. Хлевнюк, Й. Горлицкий и др. – М., 2002. – С. 66.

512

Там же. – С. 66–67.

513

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953 / Сост. О.В. Хлевнюк, Й. Горлицкий и др. – М., 2002. – С. 67.

514

Там же. – С. 281.

515

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953 / Сост. О.В. Хлевнюк, Й. Горлицкий и др. – М., 2002. – С. 282.

516

Записка Н.А. Вознесенского И.В. Сталину о пропаже секретных документов в Госплане СССР. 1 сентября 1949 г. // В. Кузнечевский. «Ленинградское дело». – М., 2017. – С. 248–251 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://doc20vek.ru/node/4187.

517

Прудникова Е. 1953. Роковой год советской истории. – М., 2008. Глава «За что расстреляли ленинградцев?» [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://royallib.com/book/prudnikova_elena/1953_rokovoy_god_sovetskoy_istorii.html.

518

Хлевнюк О. Сталин. Жизнь одного вождя. – М., 2015. – С. 384–385.

519

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953: Документы высших органов партийной и государственной власти / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. – М., 2007. – С. 456.

520

Одна из типичных публикаций на эту тему: Кузнечевский В. «Ленинградское дело» и русский вопрос [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.stoletie.ru/territoriya_istorii/leningradskoje_delo_i_russkij_vopros_883.htm.

521

Бранденбергер Д. Указ. соч. – С. 280.

522

Капченко Н. Указ. соч. – С. 702.

523

«Ориентация на современную западную музыку…» (Вступительная речь и выступление А.А. Жданова на совещании деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б) в январе 1948 г.) // А.А. Жданов, Г.М. Маленков. Сталин и космополиты: Сборник. – М., 2012. – С. 121.

524

«Жданов шел по национальной стезе несколько дальше, чем это было приемлемо для товарища Сталина. В документе по итогам совещания историков в 1944 году Жданов предложил такую формулировку: “Ведущая роль русского народа в борьбе за социализм… не навязана другим народам, а признана ими добровольно в силу той помощи, которую оказывал и оказывает другим народам русский народ в деле развития их государственности и культуры, в деле ликвидации их прежней отсталости, в деле строительство социализма. Это не может не наполнять каждого русского человека чувством законной гордости”. Напротив этой фразы Сталин записал на полях короткое “не то”, и в последнем варианте тезисов данный текст был исключен»: Волынец А. Жданов. – М., 2013. – С. 425.

525

Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации, 1938–1953 / Сост. Г.В. Костырченко. – М., 2005. – С. 47.

526

Там же. – С. 48–49.

527

Там же. – С. 92–93.

528

Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации, 1938–1953 / Сост. Г.В. Костырченко. – М., 2005. – С. 133–134.

529

В сообщении Главной военной прокуратуры от 12 декабря 1955 года о реабилитации осужденных по делу ЕАК, в частности, говорилось: «…ЛОЗОВСКИЙ, ФЕФЕР, ЮЗЕФОВИЧ и другие руководящие работники Еврейского антифашистского комитета обвинялись в том, что они в 1943–1946 гг. установили преступную связь с американскими разведчиками ГОЛЬДБЕРГОМ и НОВИКОМ и передали им секретные сведения об экономике и культуре СССР, в том числе и секретный материал института № 205 о внешней политике Англии. ЛОЗОВСКИЙ это обвинение категорически отрицал и потребовал приобщить к делу копии материалов, которые им были переданы ГОЛЬДБЕРГУ. Однако это законное требование ЛОЗОВСКОГО по указанию РЮМИНА было отклонено, так как уже тогда было бесспорно установлено, что материалы, переданные ГОЛЬДБЕРГУ, никаких секретных сведений не содержат и приобщение их к делу покажет полную несостоятельность предъявленного ЛОЗОВСКОМУ и другим обвинения в шпионских связях с американской разведкой. Допрошенный в судебном заседании бывший директор института № 205 ПУХЛОВ показал, что институтом по просьбе ЛОЗОВСКОГО действительно был подготовлен и передан ЛОЗОВСКОМУ материал о внешней политике Англии. Этот материал, как показал ПУХЛОВ, был составлен на основании опубликованных в английской печати данных и никаких сведений секретного порядка не содержал. Следственным органам было также известно о том, что ГОЛЬДБЕРГ и НОВИК являются прогрессивными деятелями США и за активную деятельность в пользу СССР они разрабатываются американской разведкой. (Материал проверки, [т. I,] л. 74.) Несмотря на это, от арестованных путем избиений, угроз и других незаконных методов следствия были получены заведомо ложные показания о принадлежности НОВИКА и ГОЛЬДБЕРГА к американской разведке и о преступных связях арестованных с ними»: Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации, 1938–1953 / Сост. Г.В. Костырченко. – М., 2005. – С. 207.

530

Там же. – С. 469.

531

Волынец А. Указ. соч. – С. 567–569.

532

Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации, 1938–1953 / Сост. Г.В. Костырченко. – М., 2005. – С. 431–432.

533

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953. Документы высших органов партийной и государственной власти / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. – М., 2007. – С. 336.

534

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953. Документы высших органов партийной и государственной власти / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. – М., 2007. – С. 340.

535

Там же. – С. 343–346.

536

Петров Н. Сталин и органы НКВД-МГБ в советизации стран Центральной и Восточной Европы. 1945–1953 гг. – Амстердам, 2008. – С. 228.

537

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953: Документы высших органов партийной и государственной власти / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. – М., 2007. – С. 522–523.

538

Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации, 1938–1953 / Сост. Г.В. Костырченко. – М., 2005. – С. 460.

539

Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей. «Правда», 13 января 1953 г. // Бдительность – наше оружие. – М., 1953 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://history.wikireading.ru/248972.

540

Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации, 1938–1953 / Сост. Г.В. Костырченко. – М., 2005. – С. 482.

541

Там же. – С. 483–485.

542

Особенное внимание уделялось разгрому «антипатриотов» в творческой среде. См., например: Д.Т. Шепилов – Г.М. Маленкову о партийном собрании в ССП СССР, посвященном борьбе с космополитизмом // Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации, 1938–1953 / Сост. Г.В. Костырченко. – М., 2005. – С. 302–307.

543

Костырченко Г. Депортация-мистификация. Прощание с мифом сталинской эпохи // Лехаим – ежемесячный литературно-публицистический журнал. 2002. – № 9 (125). – Сентябрь [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://lechaim.ru/ARHIV/125/kost.htm.

544

Богров Д. Повесть о настоящем большевизме. История Ивана Яковлевича Врачева – левого оппозиционера, пережившего сталинский террор [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://scepsis.net/library/id_3898.html.

545

Абрамович И. Воспоминания и взгляды: В 2 т. – М., 2004. Т.1. Воспоминания [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=book&num=1266; Байтальский М. Тетради для внуков. Воспоминания бывшего троцкиста [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://document.wikireading.ru/45405.

546

Петров И. «И дух Ленина исчез с очень странным звуком»: учреждение «Винета» и нацистская радиопропаганда против СССР // Неприкосновенный запас. 2016. – № 4 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://magazines.gorky.media/nz/2016/4/i-duh-lenina-ischez-s-ochen-strannym-zvukom-uchrezhdenie-vineta-i-naczistskaya-radiopropaganda-protiv-sssr.html.

547

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953. Документы высших органов партийной и государственной власти / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. – М., 2007. – С. 268.

548

Там же. – С. 269, 274–275.

549

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953. Документы высших органов партийной и государственной власти / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. – М., 2007. – С. 271.

550

Там же. – С. 274.

551

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953. Документы высших органов партийной и государственной власти / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. – М., 2007. – С. 34.

552

Жигулин А. Черные камни. – М., 1989 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://bookscafe.net/book/zhigulin_anatoliy-chernye_kamni-67775.html.

553

Зима В. Голод в СССР 1946–1947 гг.: происхождение и последствия. – М., 1996. – С. 69–70. По поводу данного автора следует оговориться, что ценность его труда снижается вследствие его антикоммунистической тенденциозности, в частности, главной причиной голода он считает действия властей СССР. Есть, однако, другие мнения, согласно которым даже при идеально правильной политике полностью избежать голода, в силу послевоенной разрухи и засухи, было невозможно. См., например: Хисамутдинова Р. СССР в годы позднего сталинизма. – Оренбург, 2015.

554

Подпольные молодежные организации, группы и кружки. 1926–1953 гг. / Сост. И.А. Мазус. – М., 2014, – С. 302–303.

555

Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации, 1938–1953 / Сост. Г.В. Костырченко. – М., 2005. – С. 502.

556

Печуро С. «…Я благодарна судьбе…» // Российский независимый исторический и правозащитный журнал «Карта». 1999. – № 24–25. – С. 99–101 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://hro.org/node/10840.

557

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953. Документы высших органов партийной и государственной власти / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. – М., 2007. – С. 345.

558

Абакумов небезосновательно полагал, что «Слуцкий, Гуревич и остальные члены группы “СДР” являлись учащимися 9–10-х классов или же студентами-первокурсниками, им было по 15–17 лет, они в основном дети репрессированных, способные только на болтовню. Однажды кто-то кому-то сказал, что хорошо бы убить Маленкова, раз он такой ярый антисемит, вот и все. Серьезных террористических намерений у них не было и быть не могло». Цит. по: Степаков В. Генерал Абакумов. Нарком СМЕРШа. – М., 2015. Глава шестая [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://military.wikireading.ru/43928.

559

Государственный антисемитизм в СССР. От начала до кульминации, 1938–1953 / Сост. Г.В. Костырченко. – М., 2005. – С. 514.

560

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953. Документы высших органов партийной и государственной власти / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. – М., 2007. – С. 348.

561

Зубкова Е. Указ. соч. – С. 62–63.

562

Там же. – С. 63.

563

Зима В. Указ. соч. – С. 78–79.

564

Лубянка. Сталин и МГБ СССР. Март 1946 – март 1953. Документы высших органов партийной и государственной власти / Сост. В.Н. Хаустов, В.П. Наумов, Н.С. Плотникова. – М., 2007. – С. 252.

565

Там же. – С. 254–255.

566

См., например, воспоминания проделавшего именно такую «эволюцию» А.И. Романова, одного из организаторов существовавшей в 1967–1969 годы в Саратове «Группы революционного коммунизма»: Романов А. Время собирать камни // Волжский архив: Летопись. Воспоминания. Культура. – Саратов, 1996. – С. 54–137. – (Журнал «Волга»: спец. вып., 1996. – № 5/6) [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=2247.

567

Волокитина Т., Мурашко Г., Носкова А. Народная демократия: миф или реальность? Общественно-политические процессы в Восточной Европе. 1944–1948. – М., 1993. – С. 125.

568

Гибианский Л. Форсирование советской блоковой политики // Холодная война. 1945–1963 гг. Историческая ретроспектива. – М.: Олма-пресс, 2003. – С. 144.

569

Сарматов В. Указ. соч.

570

Информационное совещание представителей некоторых компартий в Польше в конце сентября 1947 г. – М., 1948. – С. 211–212.

571

Биелло П. «Могло ли получиться?» Очерк общественной истории Польской народной республики [Электронный ресурс]. – Режим доступа: lenincrew.com/history-of-the-ppr-1/.

572

Волокитина Т., Мурашко Г., Носкова А. Указ. соч. – С. 190.

573

Информационное совещание представителей некоторых компартий в Польше в конце сентября 1947 г. – М., 1948. – С. 273.

574

Хисамутдинова Р. Указ. соч. – С. 119.

575

См.: Биелло П. Указ. соч.

576

Волокитина Т., Мурашко Г., Носкова А., Покивайлова Т. Москва и Восточная Европа. Становление политических режимов советского типа (1949–1953): Очерки истории. – С. 106–107.

577

Петров Н. Указ. соч. – С. 160–161.

578

Дело Райка 1949 г.: взгляд из Югославии [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://urokiistorii.ru/article/52183.

579

Петров Н. Указ. соч. – С. 182–183.

580

О причинах Венгерского кризиса см.: Кирпиченок А. Венгрия-1956 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://liva.com.ua/vengriya-1956.html.

581

Шахин Ю. Югославия на пути модернизации: 1947–1961. – М., 2008. – С. 77.

582

Шахин Ю. Югославия на пути модернизации: 1947–1961. – М., 2008. – С. 78.

583

Волынец А. Указ. соч. – С. 548.

584

Петров Н. Указ. соч. – С. 165.

585

О положении в Коммунистической партии Югославии // Совещания Коминформа, 1947, 1948, 1949. Документы и материалы. – М., 1998. – С. 457–459.

586

Волокитина Т., Мурашко Г., Носкова А., Покивайлова Т. Указ. соч. – С. 583–584.

587

Волокитина Т., Мурашко Г., Носкова А., Покивайлова Т. Указ. соч. – С. 585.

588

Шахин Ю. Указ. соч. – С. 84–85.

589

Волокитина Т., Мурашко Г., Носкова А., Покивайлова Т. Указ. соч. – С. 584–585.

590

Там же. – С. 586.

591

Шахин Ю. Указ. соч. – С. 100.

592

Шахин Ю. Указ. соч. – С. 100–101.

593

Югославская компартия во власти убийц и шпионов // Совещания Коминформа, 1947, 1948, 1949. Документы и материалы. – М., 1998. – С. 703.

594

Доклад тов. Георгиу-Деж «Югославская компартия во власти убийц и шпионов» // Совещания Коминформа, 1947, 1948, 1949: Документы и материалы. – М., 1998. – С. 633.

595

Выделено мной. – В.С.

596

Цит. по: Дело Райка 1949 г.: взгляд из Югославии [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://urokiistorii.ru/article/52183.

597

Информационное совещание представителей некоторых компартий в Польше в конце сентября 1947 г. – М., 1948. – С. 158.

598

Там же. – С. 162.

599

Информационное совещание представителей некоторых компартий в Польше в конце сентября 1947 г. – М., 1948. – С. 289–290.

600

Там же. – С. 296.

601

Коммунисты Италии и ошибки прошлого [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://www.rotfront.su/коммунисты-италии-и-ошибки-прошлого/.

602

Волынец А. Указ. соч. – С. 470–472.

603

Информационное совещание представителей некоторых компартий в Польше в конце сентября 1947 г. – М., 1948. – С. 48.

604

Путь Британии к социализму. Программа Коммунистической партии Великобритании (январь 1951 года) // И. Сталин. – Тверь, 2006. Т. 18 (приложения). – С. 659.

605

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953 / Сост. О.В. Хлевнюк, Й. Горлицкий и др. – М., 2002. – С. 117–119.

606

Троцкий Л. Свежий урок (к вопросу о характере предстоящей войны) // Бюллетень оппозиции. 1938. – № 71 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: iskra-research.org/FI/BO/BO-71.shtml.

607

Капченко Н. Указ. соч. – С. 501–502.

608

Там же. – С. 502–503.

609

Запись речи И.В. Сталина на Пленуме ЦК КПСС 16 октября 1952 года // И. Сталин. Сочинения. – Тверь, 2006. Т. 18. – С. 585–586.

610

«16 октября 1952 года состоялся Пленум вновь избранного Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза. 1. Пленум избрал Президиум ЦК в следующем составе: тт. Сталин И.В., Андрианов В.М., Аристов А.Б., Берия Л.П., Булганин Н.А., Ворошилов К Е., Игнатьев С.Д., Каганович Л.М., Коротченко Д.С., Кузнецов В.В., Куусинен О.В., Маленков Г.М., Малышев В.А., Мельников Л.Г., Микоян А.И., Михайлов Н.А., Молотов В.М., Первухин М.Г., Пономаренко П.К., Сабуров М.З., Суслов М.А., Хрущев Н.С., Чесноков Д.И., Шверник Н.М., Шкирятов М.Ф. Кандидаты в члены Президиума: тт. Брежнев Л.И., Вышинский А.Я., Зверев А.Г., Игнатов Н.Г., Кабанов И.Г., Косыгин А.Н., Патоличев Н.С., Пегов Н.М., Пузанов А.М., Тевосян И.Ф., Юдин П. Ф»: XIX съезд ВКП(б) – КПСС (5–14 октября 1952 г.). Стенограммы и материалы [Электронный ресурс]. – Режим доступа: militera.lib.ru/docs/da/s19/index.html.

611

Сталин И. Экономические проблемы социализма в СССР // И. Сталин. Сочинения. – М., 1997. Т. 16. – С. 164.

612

Там же. – С. 223.

613

Сталин И. Экономические проблемы социализма в СССР // И. Сталин. Сочинения. – М., 1997. Т. 16. – С. 178–179.

614

Там же. – С. 224.

615

Сталин И. Ответы на вопросы дипломатического корреспондента «Нью-Йорк Таймс» Джеймса Рестона 21 декабря 1952 года // И. Сталин. Сочинения. – М., 1997. Т. 16. – С. 230.

616

Трушков В. О чем рассказали архивные папки [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://msk.kprf.ru/2016/07/03/11580/.

617

Проект программы ВКП(б) 1947 года [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://sovietpatriot.wordpress.com/2016/09/24/проект-программы-вкпб-1947-года/. Публикуется на основе публикаций в газете ЦК КПРФ «Правда», № 79, 82, 85, 88, 91, 94, 97, 100, 103, 106 за 2016 год.

618

Там же.

619

Там же.

620

Там же.

621

Зима В. Указ. соч. – С. 44.

622

Эмирханов И. Роль подсобных хозяйств в решении продовольственной проблемы городского населения в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.) // Международный научный журнал «Инновационная наука». 2015. – № 11. – С. 125–128.

623

Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953 / Сост. О.В. Хлевнюк, Й. Горлицкий и др. – М., 2002. – С. 366–368.

624

В своем выступлении на XXII съезде КПСС в 1961 г. А. Микоян заявил: «…перед XX съездом Молотов в докладе на сессии Верховного Совета СССР открыто поставил под сомнение факт построения социалистического общества в СССР. Он говорил: “Наряду с Советским Союзом, где уже построены основы социалистического общества, имеются и такие народно-демократические страны, которые сделали только первые, но весьма важные шаги в направлении к социализму”. По Молотову выходило, что, во-первых, социализм в СССР еще не построен, что, во-вторых, первые шаги к социализму делают лишь некоторые народно-демократические страны, в-третьих, имеются такие страны народной демократии, где и этих шагов не сделано. Сами понимаете, на основе таких установок нельзя и помышлять о плане построения коммунизма»: XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза: Стенографический отчет. – М., 1962. Т.1. – С. 447.

625

Зима В. Указ. соч. – С. 62–63.

626

Там же. – С. 217.

627

Зима В. Указ. соч. – С. 219.

628

Косичев А. Философия, время и люди. – М., 2007. – С. 26.

629

Как в СССР переписывали прошлое [Электронный ресурс]. – Режим доступа: https://maxim-nm.livejournal.com/387344.html.

630

Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июньского Пленума и другие документы / Под ред. акад. А.Н. Яковлева, сост. В. Наумов, Ю. Сигачев. – М., 1999. – С. 344.

631

Там же. – С. 350.

632

Там же. – С. 352.

633

Наумов В. К истории секретного доклада Н.С. Хрущева на XX съезде КПСС // Новая и новейшая история, 1996. – № 4 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://vivovoco.astronet.ru/VV/PAPERS/HISTORY/ANTIST.HTM.

634

Лерт Р. Вот как это было (Отрывки из воспоминаний) // На том стою. – М., 1991. – С. 269.

635

Троцкий Л. Начало конца // Бюллетень оппозиции. 1937. – № 58–59 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://iskra-research.org/FI/BO/BO-58.shtml.

636

Троцкий Л. Наши политические задачи (Тактические и организационные вопросы). – Женева, 1904. – С. 90–101 [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://uhimik.ru/48867/index.pdf.

637

Энгельс – Иосифу Вейдемейеру в Нью-Йорк // К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. – М., 1962. Т. 28. – С. 490–491.

638

Ленин В. Политический отчет Центрального комитета на VII экстренном съезде РКП(б) 7 марта 1918 г. // В. Ленин. ПСС. – М., 1967. Т. 36. – С. 18.

639

Троцкий Л. Новый курс [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotl015.htm.

640

Чуев Ф. Так говорил Каганович: исповедь сталинского апостола. – М., 1992. – С. 193.

641

Дойчер И. Троцкий. Безоружный пророк. 1921–1929. – М., 2006. – С. 12.

Content

Виталий Сарабеев
Троцкий, Сталин, коммунизм

От автора

Немного о терминах

Часть 1. От истоков до XV съезда ВКП(б)

Троцкий и Сталин в революционном движении до начала взаимного противоборства

Наследие Ленина

Первый этап борьбы

«Литературная дискуссия» – начало пересмотра истории

Пик внутрипартийной борьбы: объединенная оппозиция

Разгром оппозиции

Выводы

Часть 2. От XV съезда ВКП(б) до убийства Троцкого

Сталин и его команда: великий рывок

Троцкий и его соратники в изгнании и подполье

«Большой террор»

Сталинская политика перед Великой Отечественной войной и ее критика Троцким

Последние годы Троцкого

Выводы

Часть 3. От убийства Троцкого до смерти Сталина

Война и идеологические проблемы ВКП(б)

Социалистическое расслоение

Послевоенные репрессии

Реальная оппозиция

Мировое коммунистическое движение после войны

Сталин. Итоги

Выводы

Примечания