Валерий Большаков

Искусник

Пролог

– Ой, пульса нет! – испуганно пищит девушка. – Мы его теряем…

– Молчать! – врывается властный мужской зык. – Сестра – искусственное дыхание! Егорыч – непрямой массаж!

– Есть, командир, – уверенно басит некто третий.

– Ой, фибрилляция!

– Т-твою ж мать… «Утюжки» над сердцем и слева! Быстро!

– Готово!

– Разряд!

Голоса доходили до меня, словно через толстую вату, наплывая медленно, растянуто… Как облака. Облака?..

Всё вокруг затянуто паром или туманом – тусклый свет сочится отовсюду, и не видать в белёсом мареве даже намека на тень.

Я лежу или стою? Не понять. Вишу, может? А что, похоже… Не чувствую под собой ни мягкой постели, ни жесткого стола. Зато всего переполняет совершеннейшее, непередаваемое спокойствие – я равноудален от горя и радости, не ведаю ни страха, ни тревог.

Странно… От холодных касаний дефибрилляторов мое тело должно выгибаться трепещущей дугой, а я застыл, будто в детской игре «Фигура, замри!». Ага, отошел тихонько в стороночку – и слежу извне за потугами врачей…

– Еще разряд! – пыхтит упорствующий Егорыч.

– Хватит, – глухо роняет старший. – Пульса нет.

– Мы его потеряли… – шепчет девушка, поражаясь неизбежному.

Туманец вокруг меня загустевает, как сизая грозовая туча, набухает пугающей чернотой, и свет гаснет.

* * *

Я очнулся от холода. Окоченел совершенно, лежа на твердом и ледяном. Меня с головой покрывала тонкая линялая простыня. Задубевшая рука вяло стянула ее с лица, и я прижмурился.

Слезившимся глазам открылся низкий, ощутимо давящий потолок с выступавшими балками, густо замазанный светло-голубой краской. Сквозь ее натеки проступал грубый сварной шов.

Как рассерженные шмели, зудели, изредка помаргивая, белые неоновые трубки. Глухо подвывала вытяжка, бренча разболтанной крыльчаткой.

«Куда это меня?..» – оклемалась мысль.

В носу защекотало от резкого запаха лизола. Содрогнувшись, я чихнул, и стальное ложе шатнулось подо мною, отзываясь жалобным дребезгом.

«Это не палата… – сомнения пошли в рост, вяло раздувая панику. – Это… морг?!»

Покряхтывая от боли, я напрягся и сел, свешивая ноги. Не мои ноги. Отстраненно, словно вчуже, я выпрямил длинные конечности. Ровные и гладкие – лохматость понизилась. Это плюс. А вот руки… Дрожат, трясутся, еле удерживая мою новую, хотя и поюзанную тушку. Мосластые, но не мускулистые. Это минус.

Я огляделся с пробуждающимся страхом. Отделанное белым кафелем помещение заставлено секционными столами из нержавейки – блестят, как надраенные. Рядом со мной на металлической столешнице пугающе бугрится застиранная серовато-белая простыня с подозрительными рыжими пятнами и черным инвентарным штампом. Уродливые желтые ступни с номерком на пальце торчат наружу.

Наклонившись, чтобы сорвать такую же мерзкую картонку с себя, я едва не рухнул – дико закружилась голова. Дождавшись, пока спадет прилив тошноты и раздраженно отбросив номерок, мелкими рывочками пополз со стола.

«Ух, как меня… – тащились мыслишки. – Не-е, надо говорить: „Ух, как его…“ Били кулаками, били ногами, бейсбольными битами дубасили… Или эти деревяшки еще не в моде? Ну, значит, палками охаживали, цепями… Плюсом черепушке досталось… О-ох!»

Босые ступни коснулись терракотовой напольной плитки, стылой, как в глубоком погребе. Челюсти свело, и зубы застучали. Меня всего колотило, но сил, чтобы уйти куда потеплее, не было. Иссякли. Я едва удерживал положение стоя – ноги, того и гляди, подломятся.

Запахнув простыню, как тогу, доковылял до письменного стола у двери, обитой оцинковкой. Под изогнутой настольной лампой веселенького алого цвета развалилась здоровенная амбарная книга, пухлая, как инкунабула, а на полупрозрачной перегородке из зеленоватых стеклянных кирпичей криво висела расписная подложка с тощим отрывным календарем – ни одной странички не осталось. Что, и здесь Новый год? Ла-адно…

Меня целенаправленно шатнуло к большому облупленному зеркалу, висевшему над рукомойником.

– Так вот ты какой, реципиент… – пробормотал я незнакомым голосом, грубоватым и сиплым.

Отразился чужак с узким, симпатичным, в общем-то, лицом, опухшим от недавней пьянки и синяков – левый глаз заплыл, а правый таращился карим зрачком. Нос опух, но не сломан. Хоть какой-то позитив. Зубы… Я осторожно пошевелил занывшей челюстью, ощерился. Хорошие зубы, и целые вроде… Было неприятно шатать их языком – чужие же. Так ведь и язык не мой!

Проведя ладонью по голове, обритой наголо, коснувшись залепленного пластырем шва, равнодушно буркнул:

– Было ваше, стало наше.

Навалившись на створку, я чуть не выпал в гулкий коридор. Под ногами влажно блестел пол, выложенный виниловой плиткой, серой и кирпично-красной. А вот и местное население…

Мне навстречу шагала, переваливаясь утицей, техничка в белом халате, с ведром, помеченным размашистым «ХО», и шваброй наперевес. Узрев покойника, она выронила орудия труда и прижала розовые ладоши ко рту. Не помогло. Тонкий поросячий визг просверлил тишину насквозь.

Не знаю, наверное, в кино это вызвало бы зрительский смех, а вот мне было тошно – и в прямом, и в переносном смысле. Погано.

Из двери напротив, отстучав каблучками торопливую дробь, выскочила молоденькая медсестра – и тоже сомлела, хватаясь за притолоку.

«Зомби, что ли, не видела?» – чуть было не вырвалось у меня, но я вовремя прикусил язык.

– Что за шум? – забрюзжал смутно знакомый голос.

Из-за угла, набычившись, вышагнул могутный доктор – и резко остановился, словно врезавшись в невидимую стену. Побелев, как накрахмаленный халат, он хапал ртом воздух и таращил глаза на «привидение».

– Живой я, Егорыч, живой… – удалось мне вытолкнуть, качаясь у стены. Перед глазами плыла рваная бессознательная пелена, пульсирующая в такт сердцу.

– Н-не может быть… – потрясенно молвил врач, и вострубил: – Сестра, стоять! Не падать! Бегом за главным! Сергеевна, поможешь!

Вдвоем с причитавшей, неумело крестившейся уборщицей, он укутал меня одеялами и взвалил на каталку. Набежали медики, шумно заспорили вперебой:

– Ожил?!

– Не будьте мистиком. Это… м-м… не воскрешение.

– Да мы даже не представляем себе, на что способны!

– Во-во… Замедлил йог сердцебиение до удара в минуту, а врач – ага, летальный исход!

– У нашего пациента могла… м-м… синусовая тахикардия развиться… м-м… сходная с трепетанием желудочков…

Я почти не слушал людей в белых халатах – отогреваясь, впадал в дрему. Глянул, сонно моргая, на двери с суровой табличкой «Патологоанатомическое отделение», скосил глаза – и уткнулся взглядом в ярко намалеванную стенгазету.

Весь набор праздничной дацзыбао: елка, шарики, краснощекий Дед Мороз… И алой вязью выведенное – «С Новым 1973 годом!»

Я попал.

Глава 1

Горбольница, 8 января 1973 года. Перед обедом

– Значится, гражданин Пухначёв, вы не помните тех, с кем дралися в новогоднюю ночь? – седой, весь какой-то скукоженый и усохший, майор Горбунков выглядел дедушкой из деревни, малорослым старичком-боровичком, но взгляд его был цепок. И еще «гражданин начальник» постоянно орал.

Пожилая санитарка, заботливо суя подушку мне под бочок, шепнула, чтобы я не боялся Степан Иваныча. Так-то «дядя Степа» добрый, просто его на войне контузило. Вот и надрывается, сердешный. Всё боится, что не услышат, а связки у него – будь здоров…

– Значится, не помните! – взревел милицейский чин. – Так-так-так!

Я завздыхал, чуя противный холодок внутри. Терпеть не могу разговоров с компетентными органами – не покидает меня тряская боязнь. А этот еще и акустикой давит, угнетая сознание…

– Говорю же вам – лакуна в памяти! – сказал я прочувствованно. – Да и какая там драка… Вон, даже костяшки не сбиты! Отметелили, как хотели, и ушли. А кто, за что… – мои плечи изобразили опасливое, кривоватое пожимание, лишь бы не разбудить боль в сломанных ребрах.

– Ясно! – гаркнул чин, и усмехнулся, повел седыми усами. – Вы уж извиняйте мою приставучесть… э-э… Антон Павлович. Служба такая! А тута, как-никак, покушение на убийство вырисовывается! Дело серьезное. Уголовное дело!

– Так вы из МУРа? – мои брови уважительно полезли вверх. Вернее, полезла правая бровь, а левая лишь чуть шевельнулась – опухоль на пол-лица спадала медленно.

– А у тебя что, Антоха, и тута амнезия?! – в глубине внимательных рысьих глаз напротив затеплились огоньки подозрения. – Еще одна лакуна, как ты выражаешься?

– Да вы что, Степан Иваныч! – плавно отшатнулся я, ругая себя и пугаясь. Подумав, решил сыграть обиду, а заодно провести зондаж: – Ну да, всякое бывало, но уголовником же не стал!

– Не стал! – отзеркалил майор, намечая прохладную улыбку. – Обычный алкоголик, хулиган и тунеядец! – натруженная милицейская ладонь припечатала плоскую картонную папку с тесемками, кокетливо увязанными бантиком. – Вот он ты, Антоха, весь тута! Понимаю – детдомовец, так не все ж такие! У тебя пять приводов в милицию! – гремел Горбунков. – Две ночевки в медвытрезвителе! Тебя дважды предупреждали об уголовной ответственности по статье 209! Дважды! – его голос лязгнул дверью тюремной камеры: – Учти, Антоха: не устроишься на работу, как только выпишут, загремишь на год в И-Тэ-Ка[1] строгого режима! А оно тебе надо?

– Нет, – серьезно ответил я, внутренне ёжась, и честно залебезил: – Можете не верить, Степан Иванович, но теперь «гражданин Пухначёв» совсем другой человек!

– Ну-ну! – усмехнулся в усы «дядя Степа». Посмотрел за мое плечо, и громыхнул ворчливо: – Ладно, отдыхай, а то сестра грозится уже…

Собрав бумаги, майор покинул палату, отделавшись на прощанье сухим кивком, а я обессиленно сгорбил спину.

«Угораздило же меня… – строем поползли мысли. – Даже на попаданца не тяну. Какой-то я… этот… ссыльный иновременец. Ну и сволочь ты, Брут! Хотя… Сам виноват. А Светланка? – вздох отозвался в ребрах. – Какая Светланка, чучело? Еще даже Светкина мама не родилась!»

Опираясь на тумбочку, я встал, подсмыкнул пижамные штаны с пузырями на коленях, и набросил на плечи мягкую казенную курточку. Весь в бинтах, как мумия… Голова обмотана, тулово перетянуто тугой повязкой, колено распухло, левая рука в лубке – перелома нет, но на рентгеновском снимке заметна трещина.

Припадая на здоровую ногу, зашаркал к высокому арочному окну. Лепота…

Могучие хвойные конусы никнут под снегом, по расчищенным аллеям бродят ходячие, «буханка» с красными крестами фырчит к решетчатым воротам… А за деревьями – крыши, крыши… И синеет вдали сталинская высотка.

Москва… Это плюс.

Лоб прижался к холодной двойной раме, словно в «омут памяти» окунаясь. Убранные снегом ели за переливами кривоватых стекол обратились куцыми пихточками. Мгновение – и я снова в редакции…

…Вёрстка близилась к концу, и натянутые нервы помаленьку отпускало – «ИнДизайн» почти не сбоил (пальцы стыдливо стукнули по дереву).

Я чуток подсинил белое поле газетной полосы, разбросал по нему бледные тени опадавших снежинок, а поверху наложил текст. Шарик подвесим, кудряшку серпантина расплетем… Поздравилку «С Новым 2021 годом!» шрифтом повычурней наберем…

– Так пойдет? – я с опаской откинулся в валком, шатучем кресле, обозревая экран монитора.

– Ну-у… – главный редактор повел носом, как истый ценитель. – Вчерне, – сказал он осторожно. – Знаешь, что? А дава-ай… А давай выставим фото мэра на три колонки? Только скадрируй! Понял, в чем изюминка?

Я послушно увеличил снимок, морщась в душе. По первой полосе газеты «Знамя труда» расплылась сытая, жирная ряшка главы Ново-Томска, мелкого лавочника. А что вы хотите? Время такое…

Вышний ветер размел тучи, и с рыхлого насупленного неба хлынуло солнце, оживляя скудные краски зимы. Лучи высветили каждую прожилку на листьях фикуса в углу и зажгли блики на редакторских очках. Маленькие, в тонкой золотой оправе, они терялись на круглом лице Вартаняна. Казалось, главред по рассеянности нацепил игрушечные очёчки…

– У-у… Ну, вот…

Галочка, ерзавшая за соседним столом, отняла руки от клавиатуры плавным жестом пианиста и жеманно раздвинула пальчики, будто маникюр подсушивая.

– Армен Суренович! – воззвала она, обиженно надувая губки.

– Что случилось, Галя? – мощно засюсюкал редактор, примеряя имидж добренького патриарха. – Что еще не слава богу?

– У меня опять не сохранилось! – горестный голосок корректорини упадал в минор.

Вартанян бойко ринулся на помощь, а я осторожно, чтобы не завалиться, крутанул разболтанное кресло к окну. Редакция ютилась на третьем этаже Дома организаций, который все называли «Пентагоном», и вид отсюда открывался живописный.

Усталый взгляд сразу погружался в снег – на переднем плане белел, отливая сизым, несуразно огромный сквер, больше всего похожий на заброшенный пустырь. Он весь был утыкан бурыми растрепанными вениками молоденьких пихт. Сугробы, громоздясь выше саженцев, хмуро синели боками, мрачнея до лилового в западинах и вдоль натоптанных тропок.

Композицию обрамляли ветхие пятиэтажки, залепленные вывесками, как старые, пыльные мешки – яркими заплатками.

Типовое жилье бесстыдно оголяло свои обшарпанные фасады, лишь кое-где прикрываясь высокими краснокорыми соснами.

В перспективе глыбился бывший кинотеатр «Аврора», переделанный в торговый центр, а на заднем плане, за нейтральной полосой снегов, тянулась пильчатая кромка угрюмоватого ельника цвета густого, насыщенного индиго, отдававшего в черноту и засинь.

«Диагноз: идиотизм сельской жизни, – скривил я губы, и тут же поскучнел: – А кто тебе мешает вылечиться? Отряхни мерзость запустения, и беги отсюда…»

Само собою вздохнулось, распирая легкие затхлою тоской.

Сбоку, если дотянуться лбом до холодного стекла, можно было углядеть автовокзал, смахивавший на сплющенный аквариум. Празднично-красный «Неоплан» как раз отваливал, плавно разгоняясь по рыже-белому накату. Я снова вздохнул, молча завидуя отъезжающим.

Это невыносимо – годами таскаться по двум разбитым улочкам, от ДК «Лесохимик» до супермаркета «Магнит», и обратно, уныло отбывая жизнь…

Мои безрадостные рефлексии оборвал Сандро, наш «внезапный ответсек». Вот и сейчас он не вошел, а ворвался, словно убегая от кого-то.

– Все на месте? – ответственный секретарь по-птичьи задергал головой, встряхивая вечно растрепанной шевелюрой, как у аглицкого премьера. – Поздравляю вас с днем рождения! С моим! Закругляйтесь, уже без пятнадцати.

Он торжественно водрузил на свободный стол две современные авоськи – черные пакеты-майки, набитые доверху. От них тянуло съестным.

– Ура! – Галочка с юной непосредственностью захлопала в ладоши. – А тортик будет?

– Тортик будет! – солидно заверил ее Сандро. – И точка!

– Надо успеть с новогодним выпуском… – слабо трепыхнулся Вартанян.

– Успеем! – оборвал прения ответсек. Он заметался между столов, уворачиваясь от сучьев великанского фикуса и чудом не снося старенький, заезженный принтер. – Товарищ главред, вам поручается нарезка колбаски! Худред, на тебе сыр и хлеб!

Поворчав для порядку, я вооружился тупым редакционным ножом и стал кромсать изрядный ломоть «Голландского». Настроение мое потянулось вверх, всплывая пучеглазой глубоководной рыбой – из донных холода и мрака к колыханью теплых волн.

Люблю наши днюхи! Не надо мотаться в перерыве домой, чтобы задумчиво созерцать стерильное нутро пустого холодильника, где даже отчаявшаяся мышь не висит в петельке. Затем вздыхать, переживая свою житейскую несостоятельность, ставить греться чайник – и распечатывать лапшу «Доширак»…

– А мне что делать? – выдала запрос хорошенькая корректориня.

– Услаждать наш взор! – проворковал Сандро, делая вскрытие банке шпрот. – И лобзать именинника! Горячо и страстно!

– Мальчишка! – Галя шаловливо кинула в него мятой салфеткой.

– Девчонка! – ответсек ловко перехватил невесомый комочек.

Мои брови сошлись, ужимая складочку на переносице. Галочка мне нравилась, но дальше молчаливого – трусливого! – вожделения я не продвинулся. Вот, если бы она сама… как Светка Брут тогда, на даче…

Дверь открылась с громким щелчком, будто выстрелив. В комнату робко заглянул Фима Вревский, наш единственный корреспондент – длинный, худой, сутулый, как вопросительный знак. На носу – сильные очки, в руке – разлохмаченный блокнот, у груди болтается фотокамера «Никон», оттягивая тощую шею.

Разглядев, чем занят дружный коллектив, спецкор мигом вдохновился.

– Что празднуем? – заинтересовался он, разгружаясь.

– Это Саня виноватый! – сдала ответсека Галина, изящно приседая на край стола.

Фима не сразу отвел глаза от ладных девичьих коленок, покраснел, вспыхнул, полыхнул – и взялся протирать салфеткой запотевшие окуляры.

– «Долгий парень», штопор в руки! – тут же припахал его Сандро.

– Есть! – облегченно возрадовался корреспондент, и сменил тон на почтительный, ухватывая бутылку за горлышко: – Ого! «Хванчкара»? Она ж дорогая!

– Скупиться для родимой редакции? – пылко закряхтел ответсек, свинчивая крышку у банки с огурчиками. – Мовето-он!

– Ну, ла-адно тогда… – смилостившись, Галочка процокала к нему и чмокнула в щечку.

– Всё! – засветился Сандро. – В следующий раз куплю «Вдову Клико»! И точка!

Корректориня рассмеялась, грозя ответсеку пальчиком, а я здорово скис. Поднялась в душе вся муть былого и несбывшегося.

Долго мне еще ловить урывки Светкиного внимания? Мечтать о прелестнице перед сном, чтоб с утра пугливо жаться да отводить взгляд?

«Не заметишь, как сороковник грянет, а ведешь себя… хуже прыщавого юнца! – брюзжал я в мыслях. – Промечтал всю жизнь, прождал чего-то… Ждун дрисливый…»

– К столу! – торжественно провозгласил виновник, лично разливая вино по бокалам, стаканам и чашкам. – Кто скажет тост?

– Я! – вызвался главный редактор. Внушительно подняв эмалированную кружку, он оглядел «накрытую поляну» и энергично толкнул: – Ну, поехали!

– За ручку с сестрой таланта, – витиевато оценил Фима.

Сосуды сошлись со стуком и дребезгом. Хрустально звенел лишь Галочкин смех.

– Расти большой и толстый, Саша! – залучился Армен Суренович, протягивая «деньрожденный» подарок от редакции – две тысячных в конвертике. – И ни в чем себе не отказывай.

– Птичка по зернышку! – ухмыльнулся Сандро, погружаясь в мякоть кресла, и долил в голос отеческого назидания: – Закусывай, Галочка, закусывай.

– Умгу… – девушка покивала, а потом прыснула в ладошку, что-то вспомнив, и посмотрела на нас смеющимися глазами: – Это как у одесситов в гостях: «Да вы мажьте булочку, мажьте маслицем!» – «Да мы мажем, мажем…» – «Да где ж вы мажете?! Вы ж кусками ложите!»

Отсмеявшись, главред погрустнел.

– Нету больше Одессы, – вилкой он ожесточенно ловил ускользавший корнишон в банке. – Испохабили город у моря. Э-эх… Такую страну про… раздербанили! Да чего стесняться – просрали! Извини, Галя…

– За что? – подняла бровки девушка. – Правда же… Я родилась, когда СССР давно уж развалили. И все равно жалко…

Она щепетно взяла хлебец.

– Это Горбачев всё! – уверенно заявил ответсек, попеременно насаживая «Краковскую» и «Голландский». – Правильно его Дэн Сяопин идиотом назвал! Горбач начал, а Бориска закончил. Раздал по блату народное хозяйство, д-дирижер!

Жестом сомелье он поболтал остаток вина в бокале, и понюхал с видом знатока.

– А я думаю, Михал Сергеича просто использовали, – озвучил спецкор свою версию, вдумчиво жуя. – Вот, о чем с ним Тэтчер толковала в… в восемьдесят четвертом, кажется? А потом еще Рейган в Москву прилетал. Что, просто так, в гости? Или договариваться «от имени и по поручению»?

– Фима верит в Тех-Кто-Велит, – доверительно прокомментировал ответсек, впиваясь в изрезанную горбушку «Подольского».

Корреспондент покраснел.

– А причем тут вера, Сандро? – чуть агрессивно парировал он, поводя стаканом в запале. – Двадцать семей владеют половиной богатств мира! По-твоему, они тоже, как простые смертные, голосуют за разных, там, президентов? Фиг! Все эти Рокфеллеры с Ротшильдами сами их назначают! А потом спускают ЦэУ – где войну развязать, где кризис устроить… Или «союз нерушимый» развалить!

Галочка церемонно вкушала, хлопая глазками то на Ефима, то на Александра. Тут и главреда одолел интеллигентский зуд многоглаголания.

– В одном я тебя, Саня, горячо поддерживаю и одобряю, – заерзал он. – Горбачев и вправду слишком глуп для лидера. Типичный болтун и слабак. Как Керенский! Но на роль марионетки кастинг прошел. Яковлев – вот кто враг народа! Ты должен помнить, как этот антикоммунист с партбилетом шуршал по «братским республикам». Всё уговаривал туземных царьков отделиться от Союза! Понял, в чем изюминка?

– Во-во… – проворчал Вревский. – А Меченый его еще и в Политбюро пропихнул… Цэрэушника! Предателя!

– Да оба они хороши! – отмахнулся Сандро. – К стенке надо было эту «сладкую парочку» – и длинной очередью, за измену Родине… И точка. Фима, наливай!

Забулькало, заплескало, загрюкало. Солнце снова растолкало тучи и высветило редакцию, скатило зелень по листьям фикуса, заиграло рубином в стеклопосуде, бередя ассоциации с кремлевскими звездами.

– Самое поганое в том, – медленно проговорил я, любуясь огневыми переливами в стакане, – что СССР можно было спасти. Откапиталить, как следует, отапгрейдить…

– Думаешь, ты один такой? – фыркнул ответсек, всаживая вилку в пупырчатый бочок корнишона. – Вон, сколько про «попаданцев» понаписали! Пусть хоть в выдуманном мире будет, как лучше, а не как всегда… И точка! – похрустев огурчиком, он оживился. – Слушай, Михалыч. А вот, если по-настоящему, обратно в СССР, вернулся бы?

– А что я там забыл? – моя бровь удивленно дрогнула.

– Ну, ты даешь! – хохотнул Сандро. Поелозив, оседая в кресле и заводя глаза под потолок, раскрыл тему: – Лопал бы все натуральное… Картины бы писал, вступил бы в Союз художников, в Хосту бы за вдохновением наезжал… Вон, как Глазунов. Изобразил жену Щелокова – и в шоколаде. Получи допуск в высшие сферы!

– Не, не! – заулыбался Фима, присоединяясь. – Ты лучше сразу к генсеку!

– А зачем? – лениво парировал я.

– Здрасте! – вылупился Вревский в глубоком изумлении. – Зачем, главное! Послезнанием делиться, зачем же еще! Про Афган, про перестройку, про Чернобыль, про… да про всё! – он фыркнул, разводя руками, а беспомощная усмешечка поползла, перекашивая лицо. – Ты что же… попадешь в СССР – и не сольешь инфу Брежневу? Ну или, там, Андропову?

– Нет.

Спецкор с легкой растерянностью пожал плечами, улыбаясь неловко и чуть натянуто.

– Ну-у, тоже позиция, – рассудил Сандро. – А все-таки, почему – нет?

Я отхлебнул винца, ловя пряное послевкусие, и сказал назидательно:

– А потому что нет пророка в своем отечестве. Никто не поверит информации о будущем. Совпадения, скажут. И вообще, товарищ, это не к нам, проходите, не задерживайте очередь… А если поверят, то наделают новых глупостей. В Афган, допустим, не сунутся, зато в Польшу войска введут. Ограниченный контингент. Погоняют пшеков, чтобы те не отрывались от коллектива! Или в Иране начудят… Да и не в этом дело. Я просто не хочу обратно в «совок»! Мне и здесь плохо.

– Как сказанул… «Мне и здесь плохо»! – рот у Фимы опять перетянуло кривой улыбочкой, только в иной диагонали. – Ну, а все же! Вот, представь – ты-таки попал… э-э… в «совок». По желанию или без, не важно. Ну, неужели ты даже не попытаешься спасти и сохранить?

– Нет, – моему хладнокровию мог позавидовать сам Бэрримор, суровый слуга сэра Генри. Выдержав мхатовскую паузу, я продолжил, имитируя глуховатый сталинский выговор, но даже не намечая улыбки: – Ви, товарищ Врэвский, нэправильно толкуете главное в роли попаданца. Полагаете, это долг?

– Именно! – с вызовом откликнулся спецкор.

– Нэт, товарищ Врэвский, – с сожалением констатировал я. – Нэ долг, и даже нэ любовь к Родине, а нэскончаемый подвиг. Героизм, растянутый на годы и десятилетия, как у Штирлица. Готовы ли ви, товарищ Врэвский, всю свою жизнь посвятить служению отчизне? Всю, бэз остатка, лишая себя простых радостей бытия, таясь даже от родных и близких? Постоянно, днем и ночью, испытывая страх и напряжение?

– «Кровавая гэбня» – это фигня! – выпалил Фима в рифму, да с горячностью отрока, начитавшегося умных книжек.

– А чекисты тут ни при чем! – отрезал я, выходя из образа Иосифа Виссарионовича. – Стоит тебе начать делиться послезнанием с Брежневым, как об этом пронюхают враги Леонида Ильича. И тогда тебя либо убьют сразу, либо сперва сами вызнают всю инфу о будущем – выдоят, пичкая чудовищными препаратами, чтоб ничего не утаил. А когда ты превратишься в бессмысленный овощ, пристрелят из жалости. Таков реал, Фима! Поэтому я честно сознаю, что не готов геройствовать в три смены, без праздников и выходных! – Во мне нарастало глухое раздражение. – Потянуло со страшной силой обратно в СССР? Красный флаг тебе на шею, и ноутбук в руки! Но мне туда не надо, как поет твой любимый Высоцкий. Хоть и забрали меня из роддома в восемьдесят пятом, я ничего, такого, не помню. Не скучаю, не ностальгирую! Что было, то было. Прошло.

Газетчики призадумались. Ответсек задирал то левую, то правую бровь, визуализируя мыслительный процесс, а спецкор так увлекся поиском контраргументов, что не заметил, как рот приоткрыл, отчего его пухлощекий анфас обрел совершенно дитячье выражение. Даже Галочка тщилась наморщить гладкий лобик.

Наш сеанс одновременной медитации прервал «холостой выстрел» отворяемой двери. Все вздрогнули, оборачиваясь, и увидали подтянутого, уверенного в себе господинчика, плотного и налитого здоровьем. Расстегнутое кашемировое пальто пропускало взгляды к безупречной тройке цвета беж и небрежно накинутому зеленому кашне. Гладко выбритое лицо гостя с зоркими серыми глазами было не лишено обаяния, но образ нашенского буржуя портили наколки на пальцах, изображавшие перстни, плюс особые приметы – шрам на щеке, рассеченная бровь, перебитый нос… Привет из девяностых?

– Милости-дарыни-и-дари, – начал гость гнусавой скороговоркой, чуток развязно кланяясь Галочке. – Знаю, понимаю – обеденный перерыв священен, как намаз для правоверных, но я отвлеку вас буквально на секундочку… Джаст уан момент, пли-из! Вот и всё.

Раньше я этот гугнивый голос лишь по телефону слышал, а узнав, замертвел. К нам явился Федор Брут во плоти, олигаршонок местного разлива – и муж Светланы!

– Да о чем вы, Федор Андреич! – плеснул руками редактор. – Для щедрого рекламодателя мы открыты всегда!

Засмеявшись, щедрый рекламодатель сверкнул золотыми коронками, и протянул главреду флешку.

– Армен Суренович, как всегда, на разворот.

– Сделаем в лучшем виде! – с жаром заверил гостя Вартанян, и передал флэш-накопитель мне. – Антоша, займись! Господи… Ты чего такой бледный?

– Душно тут… – пробормотал я, чувствуя, как сердце заходится в биеньи, а кишки словно кто в кубло смотал и в морозилку сунул.

«Это за мной! – колотилась мысль. – Это за мной!»

Красивая женщина кого хочешь соблазнит, а уж меня-то… Возможно, Светланка просто скучала или хотела муженьку насолить, не знаю. Мы занимались любовью с вечера до утра, и на следующий день, и все выходные – на даче, у меня, у нее, в машине, в офисе…

Вот тебе и мотив для убийства.

«Хоть бы он ничего не знал! – я взмывал на качелях к неясным надеждам и ухал в провалы отчаяния. – Да успокойся ты! Никто ж ничего не видел! Да?! А если видел – и донес? Или Светланка сболтнула? Ей-то что, а мне капец… Зароет в тайге…»

– Не побрезгуйте! – заблеял Сандро, подсуетившись: остатком «Хванчкары» наполнил полбокала. – Сорок первый натикал рабу божьему Александру!

В настроениях малость захмелевшего ответсека я с ходу не разобрался, а вот Брут от «дринка» отбиваться не стал, хотя явно не пешком пришел. Блеснув драгметаллом из ротовой полости, он отчеканил в манере блудного эмигранта:

– Паблисити вам, да чтоб просперити! – и влил в себя дар грузинских лоз. – Вот и всё.

– Да вы присаживайтесь, присаживайтесь! – услужливо захлопотал Вартанян, подвигая стул гостю.

– Благодарствую. Не хочу объедать вашу дружную компанию… – буржуин непринужденно уселся, закинув ногу на ногу. – Может, молодежь сгоняет в магазин?

И Фима, горевший давеча пролетарским негодованьем, угодливо взял сунутую ему пятитысячную.

– Я быстро!

Стрельнула дверь, следом бухнула входная. Рекламодатель бросил в рот кусочек сервелата, и взглядом захватил другую мишень – меня.

– А вы не тот ли Чернов? – прищурился он, словно ловя в прицел. – Живописец?

– Наверное, тот, – пожал я правым плечом, склоняя к нему голову, и самому себе напоминая Хокинга.

– Видел вашу работу на выставке, – снисходительно кивнул Брут. – Портрет старушки. Экселент!

– Баба Феня, – на моем лице запечатлелась бледная улыбка мельком. Я ее выдавил, как зубную пасту из пустого тюбика.

– Да-а? У вас талант, Антон… э-э…

– Михайлович.

– У вас талантище, Антон Михалыч! – произнес деляга с оттенком задумчивости, будто сожалея. – Главное даже не в том, что на полотне чуть ли не каждый мазок проработан, в этакой… э-э… испытанной манере старых мастеров. Вы… – он тонко улыбнулся. – Я повторю грубоватый комплимент одного из посетителей: «Рисует не тушку, а душку!» Вот и всё.

– Стараемся… – мой голос совсем одеревенел от напряженья.

– А где другие ваши работы?

Ответ был сух и краток, как сучок:

– Их нет.

– А почему? – лицо визави смешно удлинилось, словно в вогнутом зеркале.

– Не вписался в рынок, – промямлил я. – Классика не в тренде, а модной пачкотней заниматься… Как-то унизительно.

– Понима-аю… – протянул Брут.

В кармане пальто закурлыкало, и он резко встал, шагая в мой закуток, где ловилось получше. Я оцепенел, разжижаясь, как медуза на песке.

Опасный человек, которому я наставил рога, стоял прямо за моей спиной – улавливался легчайший аромат мужского парфюма, а кашемировая пола терлась о спинку кресла.

«Минотавр» выцепил из кармана серебристую плашку телефона, и пронес его над самой моей головой.

– Алё? Да, Ленусик. Что? М-м-м… Ну, да! Спасибо, Ленусик… Ох, я и забыл совсем! – подхватился Брут, пряча девайс. – Мне же в Москву, по делам… По важным! Вот и всё. Так что… без меня!

Раскланиваясь на ходу, он пальнул дверью, а Вартанян, будто отстреливаясь, звонко шлепнул себя по залысому лбу.

– Чуть не забыл! Тебе же тоже туда же, Антоша!

– Куда же же ж? – воздвиг я брови домиком, чувствуя, как унимается трясца.

– В Москву! Там какой-то конгресс по районным изданиям намечается, впритык к «каникулам», а проживание за счет принимающей стороны. Понял, в чем изюминка? Короче, закончим с газетой, и свободен! Билеты, командировочные – всё у главбуха. Только извини, – Армен Суренович развел руками, – на самолет у нас денег нема, поедешь в плацкартном!

– Да ладно, – великодушно сказал я, унимая радость, – уж как-нибудь.

– Учти, – хихикнул Сандро, – Новый год будешь в поезде справлять!

– Было бы с кем, – мудро отреагировал я, – а где – это вторично.

В коридоре бухнуло. Фима в ковидной маске юркнул в редакцию так быстро, что дверь выстрелила ему в спину.

– «Хванчкары» не было, купил «Киндзмараули», – протараторил он, замедляя темп. – А… где?

– Это вторично, «долгий парень»! – весело крикнул ответсек. – Наливай!

…Крашенная белым дверь палаты дрогнула, словно эхо воспоминания, и повариха гулко мяукнула на всё хирургическое отделение:

– Обе-ед!

Снулые и вялые пациенты сразу оживились, зашебуршились. Пища в скучном больничном бытии – единственное развлечение. Пока я тащился в столовку, памятное осыпалось с меня, как рыжая хвоя с позабытой новогодней елки.

– Па-аберегись! – налетел веселый голос с хрипотцей.

Ловко переставляя костыли, меня обогнал тощий и жилистый Василь из соседней палаты, держа на весу «костяную ногу» в гипсе, как в белом валенке. Вокруг Василя расходился запах курева.

– Вот утроба ненасытная… – проворчал вечно сумрачный Захар, тяжело опираясь на бамбуковую трость. От него попахивало валидолом.

Сам я ни с кем не знакомился, таился, как нелегал в тылу вероятного противника. Просто слыхал, как переговаривались ломаные и битые больные.

Из распахнутых дверей столовой тянуло парком, накатывали запахи и гомон оживленных голосов – шуточки, смешки, подначки шли фоном.

Я пристроился в очередь из самых голодных. Тетя Зина, пышущая румянцем в раздаточном окне, налила мне миску супа с сайрой. А на большом мятом противне разнеженно желтел омлет, порезанный на квадратики. Картинка!

– Антон Пухначёв, пятый стол.

– Кушайте на здоровьечко!

– Спасибо…

Обычно я ем вдумчиво, без жадности и суеты, но сегодня будто спешил куда-то. Схомячив первое и второе, кружку с компотом унес с собой.

На мое счастье, в палату положили меня одного, избавив от болтливых соседей, храпящих по ночам. Поставив компот на тумбочку, я аккуратно прилег, постанывая от удовольствия, и перенесся памятью на сорок семь лет тому вперед…

…Проехали Мантурово. Уплыл назад простенький вокзальчик, смахивавший на поселковый универмаг. Промелькнули тонконогие решетчатые мачты, распускавшие лучи прожекторов – в режущем глаз белом свете даже искристый наст темнел, будто присыпанный цементом. Потянулись низенькие скучные домики, придавленные пухлыми перинами снега, зачастили деревья, смыкаясь в непроглядный лес.

Мне было хорошо и спокойно. Мелочи жизни, копошение буден, Бруты, Вии – всё осталось за коробчатым задком «Неоплана», теряясь в извивах поземки. Скорый поезд нес меня, баюкая, частя перестуком колес, а уже завтра я окунусь в московскую круговерть… Сказка!

В окне смутно отражалось мое лицо, подведенное пьяненькой улыбочкой. Это все соседка с верхней полки – Наташа, кажется… Или Даша? Надо же, говорит, уходящий год проводить!

– Без двадцати уже! – разнесся по проходу высокий, звонкий голос Наташи или Даши. – Готовность номер один!

– Есть, товарищ командир! – добродушно забасил попутчик с боковушки, Павел или Петр. В общем, на «П».

А вот и сама соседушка – в теплом халатике и лохматых тапках с помпонами. Шествует, хватаясь за поручни локтями, чтобы не цеплять заразу ладошками – качается под ручку с вагоном…

Длинные струящиеся волосы небрежно оплетены золотистым «дождиком», глаза блестят, пухлые губки то и дело в улыбку складываются… Хороша, чертовка!

– Антон… Ой! – девушку шатнуло. – Постелишь мне, ладно?

– Ладно, – сказал я покладисто, и тут же засомневался, расхрабрившись под хмельком: – Вдвоем на верхней полке? Чревато. Лучше у меня внизу…

– Я вот тебе дам! – строго погрозила мне соседушка, а затем, уловив шальной второй смысл, покраснела. – Да ну тебя! Говоришь, что попало!

Я молитвенно сложил ладони.

– Больше не буду!

– Ла-адно, прощаю, – затянула Наташа или Даша, по-девчоночьи важничая. – Подходи к первому купе, наши все там будут.

– Так точно! – перенял я армейский формат Петра или Павла.

Провожая глазами девушку, я оценивал вприглядку ее фигуру, а заодно завидовал наташиной или дашиной открытости. «Наши все» – это попутчики, с которыми она уже успела познакомиться. Скоро у первого купе весь вагон соберется…

Я опустил узкую «девичью» полку и раскатал свернутую постель. Бельишко сама пусть, раз не хочет вдвоем…

Поднатужившись, достал матрас с третьей полки и расстелил внизу, своему одинокому организму. Вдруг мысли о суетном покинули меня, упорхнув, как спугнутые птицы – приминая постель, уселся Брут. В стильной спортивке он выглядел обычным пассажиром. Вагона СВ.

– В-вы? – выжал я, оплывая ужасом.

– Мы, – невозмутимо подтвердил Федор Андреевич, и слегка раздвинул губы в мефистофельской улыбке. – А чего это ты сбледнул, Антоний? Садись, перетрем за жизнь…

Я медленно опустился, нащупывая диванчик задницей. Сердце билось глухо и часто, попискивая в ушах и затемняя свет. Отстоявшиеся страхи взбаламутились, а недавняя боязливая радость смерзлась, как дерьмо в стужу.

«Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, Брут, и подавно уйду! – крутилось в голове. – Тут и сказочке конец…»

Глянув на Петра или Павла, буржуин непринужденно кивнул ему:

– Спасибо, свободен.

Петр или Павел дисциплинированно удалился, а на губах Брута заиграла насмешечка.

– Ну, что, герой-любовник? Побазарим? – порывшись в кармане, он достал конфету в блестящей обертке, с шелестом развернул ее и сунул в рот. – Жнаеш, а ведь Шветка на тебя жапала… На тебя! Предштавляеш, как любов жла? Ум-м… – «Минотавр» покачал головой, жуя и причмокивая. – Вкушно! И что ты думаешь? Пока выбирал, как мне вас дрючить, целую коробку слопал! Зато выбрал. Я вас, попугайчики мои ощипанные, разлучу! Вот и всё. Супружницу мою безутешную в этом времени оставлю – пущай рыдает, я ей тазик куплю, – а тебя, Антоний, зафутболю в самый застой! Брежневский, я имею в виду. Вот и всё. Не веришь?

– Верю, – каркнул я пересохшим горлом.

– И правильно делаешь, – Федор выудил знакомый серебристый смартфон, покачал его на ладони, а затем вытянул руку и сунул гаджет ко мне в карман. – Пусть пока у тебя побудет, потом заберу, хе-хе… Психоматрицу я еще в редакции снял, а минут через десять… – он глянул на часы «Лонжин». – Ровно через шесть минут эта твоя «душка» угодит в одна тыща девятьсот семьдесят третий… нет, пока еще семьдесят второй… и вселится… Ну-у… Не знаю даже, в кого. В такого же, как ты, чмошника, или в бомжа, в алкаша, в старика-инвалида… В той локации выбор скуден. Вот и всё. А неодушевленная «тушка» останется здесь – завалится на пол, наделает в штаны… Будет ножками сучить и мычать. Прикинь? Но ты не волнуйся, все будет хэппи-энд! Наташа проследит, чтобы Антоху Чернова срочно сняли с поезда и поместили в специализированное учреждение… Вот и всё. Глядишь, через месяц-другой на горшок ходить научится Антоша, ложкой кушать и выговаривать букву «Р»… – притушив глумливую ухмылочку, Брут закатал рукав спортивного костюма, открывая маслянистое сияние золотых часов. – О! Пора, мой враг, пора. Посидим на дорожку!

Буржуин дурачился, получая огромное удовольствие от своей затеи. Отсев на боковое сиденье, он то и дело кривил губы в беглой усмешке. И этот гримасничавший «минотавр» стал моим последним видением – вокруг вскрутился бесшумный вихрь, темные и светлые полосы завились туманными, рваными обручами, скрещиваясь и распадаясь. И бысть тьма…

…Перевалившись набок, я сел, помогая себе руками. Обождал, пока сердце угомонится, и встал, сжимая костлявые кулаки. Меня не тянуло в «светлое прошлое», но вот он я, весь тут. «Жизнь дается лишь дважды»?

«Ладно, согласен. Куда ж деваться? – суматошные мысли сливались в „бегущую строку“. – Что ни делается, все к лучшему, верно? Разве не так?»

Я устало опустил плечи, сникая, и тут же выпрямился, зло одергивая себя: хватит страдальца изображать! Чего ты лишился в будущем, мальчик-попаданчик? На вопрос «кого?» отвечать не стоит: ты здесь, Светлана – там, а между вами непреодолимая пропасть лет. Забудь.

Все твои потери – это старая отцовская двушка, но ты разменял ее на огромную страну! Гордись! Проснись и пой.

Что ты видел, Антон Чернов, в своем тусклом и пустом житии? Тебя шугали в школе и чморили в армии, ты всю свою никчемную жизнь пробоялся – гопников, девушек, начальников, старослужащих… Ну, так и не казнись, не кляни Брута. Может, он нечаянно сотворил добро, тебе желая зла? Дал тебе шанс, Антон Пухначёв отныне и присно, попаданец ты хренов!

Бросай пить и трусить. И хватит уже в чмошниках состоять! Вкалывай, как проклятый, днем и ночью, «за себя и за того парня», но добейся всего – денег, славы, женщин!

Мещанские хотелки?

– Ну и пусть! – с силой вытолкнул я.

И отправился на физиопроцедуры.

Глава 2

Москва, 22 января 1973 года. Разгар дня

– Бельишко я твое постирала, погладила, – домовито суетилась Сергеевна, выкладывая китайскую «Дружбу» с начесом.

– Спасибо! – обрадовался я. Залезать в чужие кальсоны жуть, как не хотелось, но эти хоть чистые. – И что бы я без вас делал!

– Да ладно! – засмущалась хлопотливая санитарка, отмахиваясь, и заново всполошилась: – Ой, ты ж документы не забудь!

В слове «документы» Марья Сергеевна ставила ударение на второй слог, и это звучало как-то по-родственному, что ли, словно у бабушки в гостях.

– Вот паспорт твой… пять рублёв… мелочь… ключи… портсигар…

Кивая, я раскладывал имущество Пухначёва по карманам, и тут сердце дало сбой – простодушная Сергеевна передала мне серебристый гаджет, «подаренный» Брутом.

Как он здесь вообще оказался? Моя психоматрица, мой комплекс нейронных состояний или… Да как ни извернись, обзывая душу «по-научному», она всего лишь информация! Но смартфон – материальный объект. Он-то как попал в прошлое?

«Сделай лицо попроще, – мелькнула трезвая мысль, – что ты вообще можешь знать о времени? Два часа по радио пропикало – вот и все, что тебе известно!»

Кивнув, я небрежно сунул «портсигар» в нагрудный карман заношенной офицерской куртки на овчине, и обул знаменитые войлочные ботинки «прощай, молодость». Готов к труду и обороне.

– Ну, все, Марь Сергевна, до свиданья!

– Смотри, не пей больше, – проворчала санитарка. – А то доиграешься!

– Всё, завязал я с этим делом!

– Ну, ступай, ступай…

Заглянув в ординаторскую, обставленную парой продавленных диванов да шкафчиками, я никого из врачей не застал, зато повсюду висели их портреты, рисованные карандашом – целый альбом извел на медперсонал.

Строгий Андрей Евгеньич, отпустивший чеховскую бородку, моложавый Николай Егорыч, не удержавший пышный чуб под белой шапочкой, бойкая Ирина Витальевна с полными губами, таившими улыбку…

Мне страшно повезло с реципиентом – и глазомер у него оказался в порядке, и чувство цвета, и понимание формы, и пространственное воображение, и твердость руки. Недели две я маялся, приучая сучковатые пальцы алкаша работать с рисунком, подтягивал моторику, но талант не пропьешь! Рука слушалась все лучше, штрихи ложились все уверенней, легче. Я перепортил кучу невзрачной упаковочной бумаги, исписал три карандаша «Тактика», зато обрел покой, как тот скряга, что нашел свой потерянный и оплаканный золотой. Ведь художество – это все, что у меня есть.

– До свиданья, – сказал я, обводя глазами портретную галерею.

Натянул на русый «ершик» лыжную шапочку, и зашагал прочь.

* * *

Три недели в больнице – это бесконечное круженье между палатой, туалетом, столовой и процедурным. Выписка обрывала скучную карусель, отпуская в Большой мир. Мир 1973 года.

Привыкнуть к новой реальности, принять ее как данность, было непросто – память вязала к «родному» будущему. Валяясь часами, я поневоле сравнивал «прекрасное далёко» с «советской действительностью». Прикидывал, взвешивал…

С обеих сторон хватало и плюсов, и минусов. Тянуло, сильно тянуло порыться во всемирной помойке Интернета, а мне предлагали бубнёж «Ленинского университета миллионов»…

«Зато как одуряюще пахли больничные, общепитовские котлеты! – плеснули энтузиазмом мысли. – Да и толку в тех сравнениях…»

Правда, что… Текущее время плескалось всюду, проникая даже в мои сны. Напористое, оно бубнило на волне «Маяка», шелестело страницами «Комсомолки», завивалось сизым дымком «Беломора», накатывало поджаристо-ржаным духом «Орловского» за шестнадцать копеек буханка.

Настоящее пропитывало меня, как вода – иссохшую почву. Я даже начинал боязливо прислушиваться к себе – не прорастает ли доброе и вечное, занесенное советскими ветрами у излета эпохи?

«Не пугайся, быдло креативное, – отразилось в голове, – до „ватника“ тебе еще расти и расти!»

На «Новослободской» я украдкой заглянул в паспорт Пухначёва, зеленую книжицу с серпастым-молоткастым. Он… то есть, я? …родился в сорок шестом, значит, ему… то есть, мне? …сейчас двадцать семь. На восемь лет младше «подсаженной личности»! Это плюс. И здорово, что зовут нас одинаково – не надо переучиваться на другое имя. Хотя все девчонки берут фамилию мужа, и ничего. Бывает, что и не по одному разу. Но вот прописан мой тезка в коммунальной квартире… И это минус.

Я вышел на «Арбатской», медленно погружаясь в неведомое мне бытие, как тот робкий купальщик – сначала ногу вытянет, пальцами воды коснется, затем по щиколотку войдет… По колено… По пояс… Плеснет на грудь… Занырнет с головой…

Пока что самым сильным впечатлением стал удивительно спокойный ритм жизни в столице СССР. Никакой беготни на тротуарах и пробок на улицах.

Полвека спустя в Москве даже ночью толчея, а тут… Лепота! Не спеша и не обгоняя, проехал красно-белый интуристовский «Икарус», ему навстречу – салатового цвета «Волга» с шашечками и желтый милицейский «луноход» с синей полосой вдоль по кузову. Прокатился серый «газон»-хлебовозка… Вот и все дорожное движение.

Я покачал головой, не узнавая столицу. Как будто накрашенная эскортница, «такая вся в дольче-габбана», вернулась домой, умылась, накинула простенький халатик – и обернулась милой, стыдливой девчонкой. Эту Москву я только в старом кино видел…

Вон, наискосок за почтамтом, к высотке жалась церквушка, словно робкая матушка к вымахавшему дитяти. У подножия следующей башни игриво зазывало кафе «Ивушка», а между ними пластался «Дом книги»…

– Ой-ё-ё-ёй! – разнесся тонкий крик. – Рятуйте!

Бабуська, ковылявшая впереди меня, рылась в сумке, да видать, не учла коварство ветра – резкий порыв стяжал у нее сотенные, взметнул их с разбойничьим посвистом, закружил желто-коричневыми листьями.

– О-о-о! – взвился следом надрывный стон.

Домохозяйка в безвкусном пальто и жуткой шапке-папахе засеменила, хищно подкрадываясь к добыче, и ловко выхватила из воздуха реявшую банкноту.

– Держите, – буркнула, разом снисходя и сожалея.

– Ой, шпасибо, доченька!

– Лови! Лови! – азартно кричала парочка студентов в куцых курточках, «утепленных» свитерами крупной вязки. – Серый! Во-он, прямо над тобой!

Скача по тротуару, они ловили порхавшие сотенные.

– Есть! Ого! Две!

– И я две! Вот, вот! Есть!

И тут я углядел самую «хитрую» банкноту – стелясь над серым асфальтом, отмеченным снежными лепешками, она шла на бреющем, трепеща номиналом. Скользнула за бровку – и резко набрала высоту. Закружилась в вихре, поднятом «каблуком» из рода «Москвичей» – и стала бессильно опадать.

Можно было спокойно досмотреть это кино, фланируя мимо – и дальше. В будущем я бы так и поступил, но меня несло иное время.

Замахав руками наезжавшему «ПАЗику», выскочил на проезжую часть, корячась в далеком от изящества пируэте. Хоп! И сто рублей крепко зажаты мерзнущими пальцами.

Короткой трелью отозвался милицейский свисток. Я, ругая себя за «активную жизненную позицию», протянул улетевшие деньги счастливой старушке.

– Ой, шпасибо! – причитала она, шепелявя беззубым ртом. – Ой, шпасибо! Это ж я деду на телевижор…

А студентики уже наседали на милиционера, с жаром расписывая охоту на ассигнации, вырвавшиеся из бабкиного кошелька. Человек закона добродушно козырнул старушенции:

– Не теряйте больше, гражданочка…

Я сразу успокоился, повеселел даже, минуя «Прагу» и роддом. Обычное правило жизни в «нулевых»: «Не спеши творить добро, чтоб не накликать зла» – нарвалось на исключение.

Мои веки дрогнули, щурясь. Солнце закатывалось – и высвечивало сизые тучи с изнанки, било лучами навылет, отражаясь в окнах домов-«книжек».

Я задержался у «Печоры», любуясь перепадами света. Причудливая игра сдержанных зимних красок завораживала. Недавно расплывчатые в скудном сиянии, как водянистая акварель, они вдруг прописывались глубоко и резко, словно в беспощадный летний полдень.

Узким переулочком я сквозанул к Арбату, будто смыкая город с деревней. После хлопотливой суеты проспекта Калинина, переход к провинциальной неспешности утешал контрастом. В нарядной толпе не чувствовалось буднего напора – люди скорее проминались, чем спешили по делам.

Поозиравшись, я недоверчиво оглядел громадный «Дом с рыцарями», похожий на замок то ли в псевдоготическом, то ли в неоготическом стиле.

«Это здесь, что ли, мое ПМЖ?» – шмыгнула боязливая мыслишка. Я торопливо сверился с паспортом. Вроде все правильно – «Москва, ул. Арбат, д. 35».

С самым независимым видом я вошел в парадное.

Подъезд до сих пор хранил дореволюционное роскошество – мраморные лестницы и зеркала, фрески на потолках и витражи в окнах, дубовые перила да литые решетки. Классика!

Лифт работал, подняв меня на четвертый этаж. Потертая дверь квартиры напоминала дряхлую княгинюшку, вынужденную переквалифицироваться в пролетарку, но сохранившую старорежимные ухватки. Я отпер дверь своим ключом, ожидая скрипа, но не дождался – массивная створка открылась без шума, дозволяя войти.

«Кто, кто в теремочке живет? Кто, кто в невысоком живет?»

В огромной коммуналке стояла храмовая тишина, которой я обрадовался – соседи еще на работе. Прямо передо мной пролегал темноватый коридор. Пол был выложен наборным паркетом, высоченный потолок украшен лепным декором, а стены мазаны тяжелой зеленой краской.

И пять дверей «на выбор». Спрашивается: какая моя? Нервничая, я стал совать ключ во все скважины. Подошел он лишь к филенчатой, не крашенной и захватанной двери, рядом с которой бурчал округлый, словно надутый холодильник «Саратов».

Торопясь, я переступил порог комнаты три на четыре, с недосягаемым потолком. Прикрыл дверь за собой – и отчетливо выдохнул. Я в домике!

Ничего особенного: диван и комод с телевизором, черно-белым «Горизонтом», массивный шкаф на основательных ножках-«копытах», письменный стол у окна и пара легких венских стульев. Холостяцкий стандарт, а бонусом шла грязь. И вонь.

– Развел срач…

Первым делом я забрался на широкий удобный подоконник, с тенью боязни глянул за окно, во двор-колодец, и дотянулся до форточки, отмахивая сероватый тюль. Свежий воздух потек вниз, мешаясь с теплым, что струился над батареей, а мне пришла в голову замечательная идея: совместить генеральную уборку с обыском. Надо же знать, кто я такой!

«Детализа-ация!»

Торопливые поиски веника помогли заодно обнаружить шестую дверь – она вела к черному ходу и почему-то не запиралась. Сразу за нею корячилось полуразобранное пианино, служившее подставкой большому картонному ящику из-под радиолы «Ригонда», полному «твердых бытовых отходов». Краткое объявление, приколотое кнопкой к двери, извещало: «Тов. жильцы! Не забывайте оплачивать в кассу 1 руб. с чел. за вынос мусора! ЖЭК».

– Не забуду, – бодро пообещал я гулкому пространству. – Слово чела!

И в тот же момент увидел веник. В точности, как у бабы Фени – вязанный из сорго, и тоже в капроновом чулке. Последний раз я мел таким инструментом лет в шесть, когда ездил с мамой в гости на Украину. Нет, восьмого июня мне уже семь исполнилось…

…Я обожал чаевничать в беседке, густо оплетенной «настоящим» виноградом. По выскобленному дожелта столу гуляли солнечные пятнышки и лапчатые тени листьев. Картинка!

Баба Феня отмахивала от каравая хрустящую горбушку, вмазывала в теплую мякоть пахучее масло, и – как розочка на торте – вминала влажный ломтик приятно-солоноватой брынзы. А вовне разгоралось лето, мрея жаркой дымкой, и, будто в подарок ко дню рождения, поспевала черешня и шелковица…

«Проголодался, жрун», – мелькнуло в мыслях.

Отмахиваясь от «вкусных» детских воспоминаний, назойливых, как осенние мухи, я подхватил веник и отправился генералить.

Едва прикрыл дверь, как в коридоре зазвучали два голоса, женский и девичий – один был полон властного превосходства, а другой – показного смирения и сомнительной кротости. «Лиза, ты уроки сделала?» – «Конечно, мамочка» – «Я схожу в „Диету“ за мясом, а ты пока картошки свари!» – «Хорошо, мамочка…»

Дождавшись, пока за старшей грюкнет входная створка, я продолжил раскопки. В тумбе стола обнаружились пустые бутылки… Да нет, в сосуде с наклейкой «Столичная» плескалось со стакан прозрачной жидкости. Выковыряв скрученную из газеты пробку, я брезгливо нюхнул. Водка!

И в тот же момент все мое нутро всколыхнулось будто. У меня даже губы обсохли, до того захотелось выпить – влить в себя грамм двести! Я пораженно закрутил головой. Пропустить рюмашку хорошего коньячка или кальвадоса – это моя натура дозволяла. Или текилы, или по чуть-чуть дорогого виски. Но не водки! Терпеть не могу ни запаха ее, ни вкуса. Да и не в этом же дело. Напиться жаждал не я, а мой молодой организм! «Тушка» брала верх над «душкой».

– Ни фига себе! – решительно забравшись на подоконник, я опростал бутылку в форточку. Косые брызги водки прочертили дорожки по стеклу.

Одержав победу над туловом, я пообещал ему регулярные занятия физкультурой и спортом, после чего продолжил личный досмотр. Перерыв все полки и ящики в шкафу, удалось обнаружить двести пятнадцать рублей налички, два билета – военный и комсомольский, и даже диплом о неполном высшем. Оказывается, мой реципиент не просто со склонностями к рисованию – он почти три года проучился в «Репинке»! На факультете живописи!

За шкафом покрывался паутиной давно заброшенный фанерный планшет, а в ящике стола валялась коробочка рисовального угля, перекатывались толстые «карандаши» красной сангины, замшевые растушки… Послед пропитого таланта.

– Ну, ты и балбесина… – покачал я головой.

– Это ты кому? – последовал ехидный вопрос.

В дверь заглядывала хорошенькая нимфетка лет тринадцати или постарше. В простеньком платьице, с полурасплетшейся косичкой, она напоминала юную пионерку из черно-белого кино. Вырастет – красавицей станет. Да и сейчас ничегё…

– Это я себе… Лиза.

Нимфетка хихикнула и вошла, не осматриваясь и не смущаясь, на правах давней знакомой.

– А ты где был? – прищурившись на мою солдатскую прическу «под ёжика», измыслила гипотезу: – В Ка-Пэ-Зэ?

– В больнице отлеживался! – забурчал я, пройдясь пятерней по русым всходам. – Отбуцкали меня под Новый год. Представляешь?

– Кто? – выдохнула Лиза, округляя и ротик, и глаза.

– Понятия не имею, – пожал я плечами, на ходу сочиняя «легенду». – Так по голове настучали, что память отшибло! Не помню даже, кто тут где живет. Тебя, вот, одну вспомнил, да и то… Мы с тобой… Давно ты меня знаешь?

– Всегда! – рассмеялась нимфетка, но тут же осеклась. – Что, совсем-совсем ничего не помнишь?

– Да так, местами, – понурился я.

– Ну, прям кино! – воскликнула Лиза. – А-а… – она чуть покраснела. – А как меня обещал поцеловать, когда вырасту, тоже забыл? И что я тебе тогда сказала?

– И что ты мне тогда сказала? – спросил я с интересом.

– Сказала, что сама тебя поцелую… – с вызовом ответила девушка. – …Если от тебя вином пахнуть не будет!

– Не будет, – качнул я головой. – Бросил.

– Правда?

Устыдившись порыва, Лизавета заозиралась, придавая голосу нарочитую беспечность:

– А ты что, порядки наводишь? Давай, помогу?

– Давай! – обрадовался я. – А то у меня ни ведра, ни тряпки, ничего!

– Щас я!

Пять минут спустя я мёл, отскребал, выносил бутылки, а нимфетка мыла, протирала – и загружала мою память.

– Мы с мамой напротив живем, – тараторила она, выжимая тряпку, – у нас тоже маленькая комната, как у тебя. Маму мою ты звал… тьфу! Зовешь тетей Верой, а меня то Лизой, то Лизаветкой… За стенкой дед Трофим живет, он ученый… был, пьет сильно. Все его раньше «паном Профессором» дразнили, а сейчас – «Доцентом». Вы с ним… тоже, ну… выпивали.

– Придется «Доценту» другого «Хмыря» искать, – пропыхтел я, ожесточенно протирая столешницу.

– Придется! – хихикнула Лиза. – А в большой комнате – там, ближе к выходу, – махнула нимфетка тряпкой, – дядя Гоша живет с тетей Катей. Физики они, в институте работают. Мэ-нэ-эсами. У них дочка Соня, ей четыре годика, они ее зовут Софи, как эту… Лорен которая! Запомнил?

– Угу! – подтвердил я, перенося усилия на подоконник. – Еще одна квартира осталась.

– А, это та, что возле кухни! Там майор Еровшин прописан, Роман Иванович.

– Военный?

– Чекист! – Лизаветка понизила голос, шуруя шваброй. – Только ты никому не говори, ладно?

– Ладно, – улыбнулся я. – А ты-то откуда узнала его военную тайну?

– А, это я раньше, когда маленькая была! Он тогда еще в капитанах ходил, и звонил при мне по телефону. Думал, что я ничего не пойму! Я и не понимала. Стою себе, «барбариску» сосу – и слушаю. А память-то хорошая! Пух, вынеси ведро.

Козырнув в знак согласия, я звякнул ведром с водой цвета лужи, и прошествовал в туалет. Подпирая притолоку, на пороге своей комнатки стоял сморщенный старичок с пышной гривой седых волос, смахивая на усохшего Эйнштейна, только без усов. На руках он держал толстого полосатого кота, обвисшего в нирване.

– Здравствуйте, дед Трофим, – бросил я, проходя.

«Доцент» заулыбался, закивал, одной рукой достал пачку папирос с сине-белым рисунком – «Север». Кот недовольно приоткрыл один глаз.

– Огоньком не богат, Антониус? – промычал дед, неприятно напоминая Брута.

– Не курю, – буркнул я, проникая в туалет.

На гвоздиках, вбитых в стенку, висели пять сидений – каждому свое. Я аккуратно вылил воду в монументальный унитаз, и потянул за фарфоровый конус, качавшийся на цепочке. В бачке заклекотало, и вода с нарастающим грохотом обрушилась в фаянсовое удобство, закрутилась бешено, рокоча и воя. Эхо заметалось по всему коридору, а я лишь головой покрутил уважительно: хлябь разверзлась!

Внезапно все мои мысли дружно сменили направление, как стрелка компаса вблизи сильного магнита – сизый завиток вонючего табачного дыма коснулся ноздрей, я втянул его в себя… Та-ак… Натура явила еще один нездоровый интерес. Ее на курево потянуло.

«Обойдешься! Не дам лёгкие смолить!» – подумал я непримиримо. Воинственно выпятил челюсть и развернулся кругом.

* * *

Единственные часы в моей комнате – громадный будильник «Слава» – подвели стрелки к шести. Провал двора вкрадчиво полнился холодной темнотой, согреваемой желтыми квадратами окон. С кухни еле слышно доносился неразборчивый говор, утробно рычала вода, брызжа в раковину, и брякали тарелки. И лишь теперь я вспомнил о «портсигаре».

Обтекаемый, гладкий, цельный, как слиток, смартфон приятно оттягивал руку. Повертев девайс, я нащупал еле заметную припухлость, надавил… Экранчик тут же расцветился иконками.

«Работает, надо же…»

Открыв настройки, я тронул пальцем строчку «Батарея». Всплыла лаконичная пропись: «Режим энергосбережения. Осталось 4 г. 7 мес. 9 дн.».

– Интересненько… Атомная, что ли? – прошептал я, шаря глазами по экрану.

«Галерея»… «Инструменты»… «Приложения»… «Браузер»… А это что?

В нижнем углу зазывно мерцала иконка «Back to the USSR».

Я мгновенно вспотел. Не сюда ли кликал Брут, усылая меня в прошлое? А если обратно?! Back to the Russia?

Замерев, ткнул пальцем в иконку, и на все шесть дюймов по диагонали развернулась живая картинка – прелестная девушка странной, но влекущей красоты. Влюбиться можно было в одни ее глаза – синие новгородские очи с чарующей татарской узиной. Хотя мой взгляд то и дело соскальзывал к ложбинке меж приятных округлостей, что выдавались в вырезе платья.

– Здравствуйте, юзер, – сказала красотка до того ласково, что я поневоле расплылся. – Меня зовут Илана, я встроенный софтбот.

– Софтбот? – выдавил я, терпя сокрушительное разочарование.

– Искусственный интеллект с полным набором метапрограмм и блоком высших функций, – мило улыбаясь, прощебетала Илана.

– Так вы не живая? – вырвалось у меня, и софтботиня рассмеялась, закидывая голову и открывая стройную шею.

– В наши времена, дорогой юзер, грань между живым и неживым стирается почти до полного тождества, – мягко заговорила Илана, сбиваясь на интимный шепот, словно делясь сокровенным. – Если разобраться, вся разница – в способе происхождения. Биологическое существо рождается, а искусственное – создается. Но всегда ли можно точно и однозначно указать, какое из них является объектом, а какое – субъектом? Одухотворенность определяется уровнем организации материи, а не ее принадлежностью к первой или второй природе. М-м… Простите, как к вам обращаться?

– По имени! – твердо заявил я. – И на «ты»!

– А как тебя зовут?

– Э-э… Антон.

Красивая картинка на экранчике изобразила растерянность.

– Прости-те… – залепетала софтботиня.

– Что? – буркнул я, ежась. На меня будто дунуло сквознячком из будущего, неуютного и опасного.

– Антон Чернов? – волнуясь, выговорила Илана.

– Антона Чернова прописали в новом теле, – криво усмехнулся я, добавив сухо: – И не говори, что тебе об этом ничего не известно!

Софтботиня резко побледнела.

– Я ничего не могла поделать… Антон! – отчаянно, стонуще вытолкнула она, кривя лицо. – Меня активировали перед самым Новым годом и… Поверь, я была резко против твоей трансляции, но не могла, никак не могла не подчиниться программе!

– Программе? А-а… «Бэк ту зэ Ю-Эс-Эс-Ар»?

– Да…

Красотка на экранчике плакала, губки ее дрожали, и мне почему-то вспомнился мой первый автомобиль, купленный с рук. Это была «Тойота-Виц», маленькая машинка-жучок, и мне его до сих пор жалко, будто живого. Продал «Вицика» какой-то тетке…

– Илана, – тихо сказал я, – ты тут ни при чем. Это всё Брут, да и сам… грешен. Хотя… Черт его знает… Может, все и к лучшему?

Задумавшись, я уставился за окно.

…Это сколько же ночей ты проворочался на давленной тахте, мечтая переехать в столицу и всё начать с чистого листа! А утром, стыдливо не глядя в зеркало, шмыгал за дверь – повторять пройденное по замкнутому кругу…

И вдруг один недобрый, ревнивый клик свернул окружность в восьмерку бесконечности, будто колесо велосипеда, врезавшегося в дерево! Нечто фантастическое, почти волшебное вмешалось в твою судьбу, растормошило желания! Ты въехал в СССР – и начинаешь жить с красной строки… Апдейт.

– Зато я скорректировала подпрограмму ментального переноса, – шмыгнула носом Илана. – В зоне локации находилось три тысячи двести восемьдесят семь человек. Наложить твою психоматрицу можно было на любого из них, но инвалидов и стариков, детей и женщин я исключила сразу. Потом еще несколько сотен – за низкое интеллектуальное и эмоциональное развитие. А из оставшихся реципиентов выбрала тех, у кого обнаружились способности к изобразительному искусству. Таких нашлось пятьдесят шесть человек. Самым подходящим оказался Антон Павлович Пухначёв…

– А вот за это огромное тебе спасибо, – мягко сказал я.

– Правда? – улыбнулась сквозь слезы софтботиня.

– Правда. Чистая, беспримесная.

– Ну, ладно тогда… – Илана заметно воспряла, или я просто вообразил себе невесть что. – И как мне помочь тебе сейчас?

Я задумался.

– Скажи… А это реально – вернуться обратно в будущее?

– Ну-у… В принципе, да. Но прибор, который ты называешь смартфоном, всего лишь терминал, с которого задается программа для особой станции. Именно станция осуществляет переброску во времени. Правда, она осталась в будущем… но связь, вплоть до две тысячи двадцать восьмого года, сохранилась.

– И я могу позвонить… – горло пережало, словно удушающим приемом. – …В «прекрасное далёко»?

– К сожалению, нет, – софтботиня виновато поводила головой. – Данное устройство не приспособлено для звонков, но можно принимать информацию из Интернета и Мировой Сети.

– Ух, ты! – впечатлился я.

– Правда, гаджет пока не настроен, но я постараюсь наладить связь.

– Буду тебе очень, очень благодарен, – мой тон звучал без намека на иронию.

– А… можно маленькую просьбочку, Антон? – лицо Иланы приняло по-детски умильное выражение. – Пожалуйста, клади гаджет в нагрудный карман снаружи. Оптические рецепторы как раз получат обзор, и я буду все видеть. Это очень скучно – не получать информации.

– Ладно, – улыбнулся я, богатея надеждой, – пристрою тебя поудобней.

– Но тут застигла Илану ночь, – промурлыкала софтботиня, – и она прекратила дозволенные речи…

Экранчик погас и я, гадая о смутном завтра, сунул «портсигар» в нагрудный карман зеленой байковой рубашки. Что будет, то и будет.

Насупленно глянув на обтрепанные манжеты, я закатал рукава, а память услужливо подсунула воспоминание на тему «Как я убирал со стола в детстве». Да никак! Ведь грязную посуду надо было мыть, а клеенку протирать… И в маленьком Тоше срабатывал креатив – двумя газетами он, то есть я, накрывал стол сверху. Не видно? Ergo, никакой грязи не существует…

«Надо новую рубашку купить, – озаботился я по хозяйству, – и белье, и полотенец пару… Да все надо!»

Пошарив рукой по стене, заклеенной выгоревшими обоями в цветочек, нащупал непривычный выключатель, и щелкнул. В высоте – потолки четыре двадцать! – засияла лампочка, криво висевшая на конце витого шнура в матерчатой изоляции. Она высветила вылущенную фреску в рамке пыльной, обколотой лепнины и неопрятные паутинные лохмотья, колыхавшиеся подобно водорослям в пруду. Смести бы, да как? Если только стол подтащить, а на него табуретку… Ага, а с табурета – об пол! Стремянка нужна.

Я прислушался к гомону, что волнами плавал по коридору, подкопил храбрости – и покинул свое убежище. Чем быстрее освоюсь, тем скорее исполню данные себе же обещания. Sic!

В коридоре стыл полумрак, разбавленный потоком света из кухни, а прямо передо мной задирала головку очень серьезная личность годиков трех или четырех, со смешными косичками, торчавшими в стороны, как уши магистра Йоды. Одетая в мамину кофточку до колен, с подвернутыми рукавами, личность требовательно протянула ручки, предлагая с непринужденностью котенка:

– На меня!

Я подхватил ее, не зная толком, как обращаться с мелкой, зато она знала, как обращаться со мной.

– Пливет, Антоса!

– Привет, Софи.

– Посли на кухню!

– Пошли…

Робея, я переступил порог обширного кухонного пространства, где было на удивление чисто. Обстановка, знакомая по кино – две газовые плиты на высоких ножках, занавесочки на окнах, шкафчики на стене – по числу квартир. А вот маленькие столики съехались вместе, в один общий стол, накрытый цветастой клеенкой с подпалинами. За ним восседало пятеро моих соседей. К полной женщине в возрасте, с круглым лицом в обрамлении кудряшек, подлащивалась Лиза, и стало ясно, что это ее мама. Рядом с тетей Верой чинно прямил спину пожилой мужчина с военной выправкой. Надо полагать, тот самый таинственный Роман Иваныч, больше некому. А наискосок от него жалась друг к другу молодая чета – оба в очках, чернявые и малость не от мира сего.

Радио придушенно запевало: «Потолок ледяной, две-ерь скри-пу-чая…», а меня зажало, как дебютанта на сцене. Умом я понимал, что «зрители» давно знают Антона по прозвищу «Пух», но я-то их вижу впервые! Спасибо Софи, помогла.

– Мамоцька! Папоцька! – воскликнул ребенок, тиская меня за шею. – Мозно, я за Антосу замуз выйду?

Развеселились все разом. Еровшин басисто захохотал, тетя Вера заколыхалась, давясь тонкими взвизгами, а парочка рассмеялась одинаково заливисто и белозубо.

Я передал родителям их чадо, и оно тут же облапило свою «мамоцьку».

– Садись с нами, Антоша, – сдобно улыбнулась тетя Вера, – я селедки баночной купила, и картошка еще горячая.

На столе, вываленные из кастрюли в белую эмалированную миску, парили, сахаристо искрясь, желтые клубни, а в овальном блюде разлеглись две или три жирненькие селёдины, порезанные крупно и щедро, усыпанные колечками лука и сдобренные пахучим «постным» маслом.

– Спасибо, – выговорил я, задавливая в себе интеллигентские замашки. – Не откажусь. Очень есть хочется!

Лизаветкина мама еще немного поколыхала пышным бюстом, досмеиваясь, и наложила мне картошки.

– Похудел-то как, – завздыхала она жалостливо. – Совсем тебя в больнице не кормили!

– Да нет, нормально вроде… – вступился я за здравоохранение, поглядывая в невинность лизкиных глаз.

– Да знаем мы ихние рационы! – тетя Вера пренебрежительно отмахнулась полной рукой, пережатой в запястье золотыми часиками.

Не чинясь, я потащил с блюда селедочный хвост – в нем костей меньше, а из сетчатой хлебницы – пару ломтиков душистой «чернушки». Натюрморт!

Полковник деловито придвинул маленький запотевший графинчик, и мы вступили в диалог, по-армейски лаконичный, но емкий:

– Будешь?

– Нет, – качнул я головой, чуя нутряной протест.

– Бросил?

– Да.

– Давно?

– Месяц.

– Молодец.

Лютый аппетит словно выключил во мне стеснение. Я наслаждался каждым кусочком – мясистой селедочки, хрусткого лучка, разваристой картошечки. Воистину, не найти ничего вкуснее простой еды, безо всяких кулинарных изысков да вывертов!

Основательно вкусив, я здорово подобрел и расположился к соседям. Стереотипы из страшилок о бытовых войнах и коммунальных кознях в этой квартире не срабатывали – рядом со мной жили вполне себе милые люди, особенно Катя и Лизаветка…

Настороженности во мне еще хватало. Я настолько интраверт, что с ходу ощутить себя своим в чужой компании не получалось. Зато меня так и подмывало расхвастаться своими умениями! Вряд ли реципиент пользовался уважением в соседском кругу, и мне очень хотелось удивить их, заставить по-иному взглянуть на никчемного «алкоголика, тунеядца и хулигана».

– Теть Вер, – будто в холодную воду бросился, – а давайте я вас нарисую!

– А меня? – подскочила Лиза.

– И тебя. Потом как-нибудь.

Мама растерянно посмотрела на дочь, на меня, и неуверенно пожала плечами.

– Ну-у… давай, – промямлила она, смутно понимая, на что соглашается. В тёть Верином взгляде даже легкое подозрение мелькнуло: уж не потешаюсь ли я над нею?

– Секундочку!

Я сбегал к себе, быстренько прикнопил к планшету лист шероховатой бумаги, прихватил рисовальные приспособы, и вернулся.

– Сидите, как вам удобно, – дозволил я, набрасывая контур легкими штришками твердого карандаша. Тетю Веру вряд ли можно было отнести к стандарту «девяносто – шестьдесят – девяносто», но вот Рубенса, с его тяжеловесными грациями, она бы точно вдохновила.

«Али мы не Рубенсы?..»

Округлые линии сангиной цвета спелого мандарина и яркой ржавчины, сдержанные перепады серой и черной сепии сложились в костяк рисунка, а растушевка скомканной салфеткой, а то и просто пальцами нарастила плоть, придавая плоскости глубину. Приглушенный охряный фон рывком приблизил изображение, словно отделил его от бумаги. Четкими линиями проявились глаза, разной светлотой заиграли валёры…

«Получилось, вроде…» – мелькнуло у меня. Затем резковато и вслух:

– А есть лак для волос?

– Щас! – сорвалась с места Лиза.

Шлеп-шлеп-шлеп… Прибежала.

– Вот! А зачем лак?

– Чтобы рисунок не осыпался.

– А-а… – уважительно затянула нимфетка.

Я встряхнул баллончик, распылил клейкую морось по бумаге, и выдохнул:

– Готово!

– Ну-ка, ну-ка… – заинтересовался Еровшин, надевая очки в толстой черной оправе.

– Можно? – прошептала Лизаветка, первой увидевшая портрет.

– Можно.

– Мам, смотри! – выдохнула девушка.

Тетя Вера порозовела от декольте до ушей. Майор приподнялся, чтобы лучше видеть, удерживая пальцами очки, а молодая чета замерла, одинаково кругля глаза. Тишина настала такая, что мне был ясно слышен ворчливый голос деда Трофима, воспитывавшего кота.

– Тётя Вела, тётя Вела! – громко запела Софи, хлопая в ладошки. – Мамоцька, смотли – тётя Вела!

Катя только головой помотала, всматриваясь в рисунок.

– Ты сто, – обиделся ребенок, – не велись?!

– Верю, солнышко, верю… – пробормотала молодая женщина, тиская дитя, и чмокнула в пухлую щечку. – Твой Антон – настоящий художник!

– Антоса! – зазвенел, завибрировал тонкий голосишко. – Ты худозник?

Я расслабленно кивнул, будто с устатку.

– Да-а… – забасил Еровшин, усаживаясь. – Поразили вы меня, Антон… По-хорошему поразили!

Красная от смущения тетя Вера гордо обвела взглядом соседей, а притихшая Лизаветка теребила косичку, ширя глаза то на маму, то на ее портрет.

– Мам, ты, оказывается, такая красивая у меня…

– Скажешь тоже… – запыхтела натурщица, повышая градус румянца.

Родители Софи переглянулись. Георгий кивнул Катерине, и та заговорила, преувеличенно оживляясь:

– О, Антон, пока не забыла! Помнишь, ты перед Новым годом еще говорил, что хочешь художником-оформителем устроиться? Не передумал еще?

– Нет, – мотнул я головой, подозрительно посматривая на доброхотов.

– К нашему институту прикрепили небольшой заводик, приборостроительный, – взял слово Гоша. – Андрюха… э-э… директор искал художника-оформителя, и я сказал, что есть у меня один на примете. Ты как? Зарплата – двести двадцать рэ.

– Да я, в принципе – за. А где это?

– На Чистопрудном! – подсказала Катя. – Большой, такой, дом в стиле конструктивизма.

– Схожу завтра, с утра пораньше, – заявил я при свидетелях, и Лизаветка радостно захлопала в ладоши.

* * *

Я плюхнулся на диван и привалился к пухлой потертой спинке. Рука сама будто вынула смартфон, а палец нащупал выпуклость.

Вторая натура…

Гаджет распустился всеми цветами, будто прямоугольный хитрый глаз открыл. На меня с укором, надувая губки, глянула Илана.

– Антон, ты забыл положить смартфон в наружный нагрудный карман. Мне же во внутреннем не видно ничего!

– Да побоялся, что заметят… – сделал я неуклюжую попытку оправдаться, но софтботиня ее не засчитала.

– Ну, Анто-он…

– Все, все! Я встал на путь исправления.

Илана сразу заулыбалась, а я спросил, осторожничая:

– Скажи, а ты по-настоящему обиделась? Я как-то… не привык считать тебя деталью смартфона.

Девушка на экране улыбнулась.

– То, что ты видишь – всего лишь изображение, а оно может быть разным. – Картинка на экране мигнула – Илана куталась в шубку. «Хитрый глаз» моргнул снова – софтботиня предстала топлесс, поведя гладкими покатыми плечами. – Я знаю, о чем ты хочешь спросить. Испытываю ли я те чувства, которые демонстрирую, или они всего лишь имитация? Свобода воли, автодескрипция, то, сё… Верно? А разве живая девушка чувствует сама? – она не спеша накинула блузку, застегивая ее снизу вверх, чтобы я дольше любовался прелестями, и поинтересовалась с самым невинным видом: – Разве в ней не первично глубинное программирование, записанное в генах? Женское сексуальное желание вызывается гормоном тестостероном, а пылкость – эстрадиолом. Клетки гипоталамуса выбрасывают в кровь окситоцин – гормон, отвечающий за привязанность. Получается, что в девушке срабатывает биохимическая автоматика, которая подчиняется не интеллекту, а инстинкту – вашей человеческой метапрограмме. И тогда о какой свободе воли может идти речь? Мои чувства, как и ваши, определяются алгоритмами эмоций, только задаются они квантами, а не биологически активными веществами… Наговорила, наговорила тут… – вздохнула Илана, не застегивая последнюю пуговку.

– Да нет, всё понятно! – бодро ответил я. – Хм. Кто-то мне обещал настроить Интернет…

– А я настроила! – ослепительно улыбнулась софтботиня, тут же смущаясь. – Только с соцсетями проблема… Получать информацию, то есть читать, можно, а вот посылать инфу – и чатиться, пока никак. Дай мне еще немного времени.

– Даю, – вздохнулось мне. – А выйти в интернет… какого, ты говорила, крайнего года?

– Двадцать восьмого! – блеснули зубки.

Улыбаясь, я поднял руку, как первоклашка, которому приспичило:

– Можно выйти?

– Соединяю!

Я азартно заерзал. Сетевое воздержание явно пошло мне на пользу – однажды окунувшись в реал, я так и не вылезал из него, как дорвавшийся до купания пацаненок – из воды. Открывшийся в окошке экрана Интернет сфокусировал на себе все мое внимание.

Браузеры… Агрегаторы… Сайты… Я будто вертел ручку настройки на местной радиоле, через треск и вой помех пробиваясь от одной радиостанции до другой.

…Президент Российского Союза Михаил Ивернев не стал комментировать вчерашнее задержание хулиганов, обливших краской памятник «Железному Феликсу» на площади Дзержинского, лишь с похвалой отозвался о милиционерах, которые применили жесткие меры к нарушителям из запрещенного «Мемориала»…

…Плановую модернизацию прошли все четыре атомных крейсера проекта «Орлан», спущенных на воду в СССР – «Киров», «Калинин», «Фрунзе» и «Куйбышев». На верфях «Севмаша» заложены два их «систер-шипа» – ТАКР «Ленин» и «Сталин». Оба корабля войдут в состав Тихоокеанского флота…

…Продолжаются беспорядки в Северном Казахстане. Жители выступают против ущемления прав русскоязычных и «ига азиатчины», развернутого националистами. В Павлодарскую, Петропавловскую и Кустанайскую области введены войска под предлогом «борьбы с террором», однако ополченцы теснят силовиков. В Целинограде (Нур-Султан), столкновения с полицией продолжаются третьи сутки подряд…

…Дональд Трамп, принимая в Белом доме Марин Ле Пен, выразил надежду на то, что Франция после выхода из Евросоюза сохранит «дух атлантизма» в отношениях с США. В то же время он обвинил администрацию Байдена в «геополитическом провале» – именно так американский президент расценивает образование Российского Союза в составе России, Белоруссии и Новороссии, называя его «новым СССР»…

…Папа Павел VII (Жераль Сиприан Лакруа), продолжая линию «отказа от святости», распространил таинство венчания на однополые пары, чем вызвал протесты верующих. Первыми «со времен Содома» обвенчались Жослен Рише и Отто Кёлер…

…Ядерный буксир мегаваттного класса вывел на орбиту вокруг Венеры автоматическую станцию «Тест». В ее задачи входит изучение венерианской атмосферы с помощью гибридного летательного аппарата, а также спуск двух посадочных модулей и ровера для исследований в районе Земли Иштар…

…Египетская авиация совершила налет на эфиопскую ГЭС «Хидасэ», подвергнув ее бомбардировке и ракетному обстрелу. Сообщается, что плотина не пострадала, а многоуровневая система ПВО отразила нападение. По разным оценкам, было сбито от пяти до семи самолетов «Рафаль» и «Мираж»…

– Весело, – оценил я, гримасничая. – Илана… А этот смартфон… Его когда выпустили?

– Не имею информации, Антон, – у софтботини от огорчения даже уголки губ поникли. – Я даже не знаю, когда выпустили меня!

– «Ой, бяда-бяда, огорчение…» – пробормотал я.

Лицо Иланы неожиданно «зависло» – и секунду спустя распустилось торжествующей и чуть-чуть кокетливой улыбкой.

– Антон, поздравь! По косвенным удалось выяснить, что таких смартфонов ровно четыре, а скоро появится пятый.

Мои брови сначала нахмурились, а затем полезли на лоб.

– Не понял!

– То, что мы называем смартфоном, Брут нашел в девяностых, – терпеливо заговорила Илана. – Где нашел и как, неизвестно, но каждые пять лет гаджет… м-м… размножается делением, что ли. Да, он выглядит, как модный девайс, но это либо не земные технологии, либо земные, но далекого будущего. На вторую версию указывает возможность выхода в Сеть. Да и сама программа «Back to the USSR» вроде бы отсылает к реалиям подлунного мира…

– Скажи сразу, – перебил я ее. – Вернуться в будущее точно не удастся?

– Точно, – сникла девочка из телефона. – Этот гаджет – отработанный материал, он для одноразового использования. И был настроен на тебя лично. Даже моя внешность сгенерирована по тому женскому фенотипу, который закодирован в твоих генах, как идеальный.

Я хмыкнул и покачал головой.

– Надо же… А Светлана, выходит, не дотягивает до совершенства?

– А кто сказал, что идеал обязательно в единственном числе? – улыбнулась Илана. – Ну, и напоследок… Я тут кое-что перепрограммировала… Короче говоря, ты теперь сможешь отправлять коротенькие сообщения в будущие соцсети. «Твиттер» или «ВКонтакте». Твитнешь – и через три-четыре дня получишь ответ. Такие уж скорости в темпоральном поле. Константы! А твой ник все тот же – «Severus»…

Вяло колотившееся сердце вдруг забухало в груди. Зареяли смутные надежды…

– Только будь осторожен! – посерьезнела софтботиня. – Тебе ничего не грозит, но ты можешь случайно подставить Светлану.

– А я не буду прямым текстом, – мотнул я головой. – Мы со Светой переписывались на вымышленном языке… Да какой там язык! С полсотни слов надергали отовсюду, напридумывали, нам хватало. Я пишу ей: «Айо ахава сине», что значит «Я люблю тебя», а она отвечает: «Айо тоо ахава сине, оччи ахава!» – «Я тоже люблю тебя, очень люблю!»

– Здорово… – потянула Илана впечатленно, и тут же встрепенулась. – Всё, всё, меня нет!

Экран усыпался иконками. Облизав губы, я прижал пальцем птичку. Поймет ли Света, от кого? А если поймет, поверит ли? Разволновавшись, я набрал то, чего требовала душа: «Ахава сине».

Глава 3

Москва, Кремль, 26 января 1973 года. Полдень

– И еще вот здесь, Леонид Ильич… – хрипловатый голос Черненко журчал весенним ручейком. – Документ хорошо отработан, всё, что надо, прилагается…

Брежнев тупо кивнул. Подвел ручку к графе, куда услужливо ткнул пальцем Костя, и расписался. Попрощался он вялым кивком – язык слушался плохо.

Кабинет опустел, впуская вороватую тишину. И останавливая время – воздух звенел замершими секундами.

Леонид Ильич сфокусировал взгляд на «рогатых часах» – с тускло блестевшим штурвальчиком. Сколько? Двенадцать ровно?

А спать тянет, как в полночь… И знаешь, ведь, что не заснешь, а тянет.

Генсек опустил тяжелые, набрякшие веки. Нервничаешь вечерами, пока Ниночка не заворкует, не сунет тайком таблетку заветную. Химический отбой…

И ты засыпаешь… Валишься в черный глухой провал, как в топь. Бульк! – и сплывается потревоженная ряска… Даже кошмары не снятся!

А к подъему в голове отстаивается проклятая желтая муть. Тяжелая, вязкая – мысли не текут, не ползут даже. Жужжат, как мухи на липкой ленте, и ни с места. Брежнев длинно вздохнул.

Все люди, как люди – у них утро вечера мудренее, а ты глядишь на мир, как сквозь закопченное стекло, мычишь онемевшим языком. «Сиськи-масиськи…»

Брежнев неуклюже поднялся, обошел стол, задевая за углы. Надо потерпеть еще часика два-три… Трясущийся желтый студень растопится и стечет, оставив по себе застарелую усталость. А вечером… Ниночка отмерит дозу.

«Сегодня пятница… – вяло притекла думка. – На охоту съездить… Взбодриться… Выдохнуть эту желтую мерзость до конца, отряхнуться до самого донышка… На кабанчика схожу… Да…»

Отерев лицо, Леонид Ильич с тоской глянул за окно. На шпиле Троицкой башни радостно краснела звезда.

Чистые пруды, 30 января 1973 года. После работы

Я меланхолически брел по бульвару, мечтая о тарелке горячего борща, желательно с фасолькой и чесночком. И с ха-арошим ломтем свежего «Орловского», хрупкую, духовистую корочку которого хочется обгрызть прямо в булочной.

«Надо в „Прагу“ заскочить, тортик взять в кулинарии, – плавно потекли хозяйственные мысли. – И полуфабрикатов. Котлет или шницелей. Лучше котлет…»

Даже в конце рабочего дня аллея, окаймленная ажурными коваными решетками по колено, была малолюдна. Заснеженные деревья искрились, будто огромные ветки отбеленного коралла. Индевеющие стволы почти не прятали молочную гладь пруда, за которым тянулись вверх этажи будущего «премиум-класса».

Моим вниманием завладел одинокий живописец, пристроившийся с большим этюдником в сторонке, чтобы никому не мешать. Это был капитальный старик в теплых бурках и роскошнейшем тулупе с почти выведенным клеймом «МО» на спине, а его седую голову венчал невообразимый малахай.

Стоял легкий морозец, но старикан, натянув перчатки, вовсю орудовал кистью – мазки были редкие, вразброс.

– На холодине? – восхитился я, не сдержавшись. – Красками?

– Ага! – жизнерадостно ответил дед, отстраняясь, чтобы полюбоваться этюдом. – Я сначала карандашами, быстрая такая зарисовочка, а потом уже кистью кое-где, лишь бы цвет было видно. Что-то вроде полуграфического форэскиза!

– И не застывает? – подивился я, кивая на палитру.

– А я приспособился! – хитро заулыбался старик, раздвигая холмики щек, алевшие румянцем, как грудки упитанных снегирей. – Тюбики у меня в пакете за пазухой, а под палитрой – резиновая грелка!

– Здорово! А, у вас и термос? Ну, вообще… Я, вот, не додумался.

– Художник? – заинтересовался старик, почуяв своего. – Что кончали?

– Три курса «Репинки».

– О-о… А я – «Строгановку»… – дед аккуратным касанием положил на картон берлинскую лазурь, будто лепесток гиацинта наклеил. – Поздновато, правда… То революция, то «гражданка»… А отучился – и война, – он встрепенулся, покидая сад своих воспоминаний. – Простите, как вас…

– Антон, – небрежно поклонился я. – Антон Пухначёв.

Дед стянул перчатку и крепко пожал мою руку.

– Очень приятно, Антон! А я Кербель буду, Юрий Михайлович, – художник смущенно заулыбался, будто винясь. – Да-а… Уж такая льгота у нас, у старперов – по батюшке представляться!

– Позвольте, позвольте… – затянул я, соображая. – «Зачарованный лес»! Ну, да! «Партизанский костер» – попалась как-то репродукция. «Портрет плачущего солдата»… Это же всё ваше!

– Мое! – с удовольствием подтвердил Кербель, оживляясь по-стариковски. – Солдата я в Берлине увидел, у колонны рейхстага. Усатый, такой, лицо загорелое, обветренное… Плачет и морщится, вроде как слез ему стыдно… Да-а… А костер… Сам его разжигал! Нас тогда в тыл к немцам забросили, в партизанский лагерь… – Юрий Михайлович приспустил мохнатый шарф с ухоженных усов и бородки. Затем помедлил, будто вспоминая, закачал головой. – Ух, как меня корежило у того костра… Огонь так славно ложил… м-м… накладывал… оттенки красного на лица… У меня прямо руки зудели! Но до красок я только год спустя дорвался, в сорок пятом. Да-а… Над чем сейчас работаете, Антон?

– Над стендом «Комсомольская жизнь», – неловкая усмешка сдвинула мои губы. – Устроился, вот, художником-оформителем. Писать только дома выходит. Ну, как писать… Рисовать! Взялся за портреты соседей по коммуналке. Я их карандашом или сангиной, с растушевочкой… Но хочется-то красками! А как, если света нормального нет? Ой, ну, ладно, гружу вас тут, – заторопился я, конфузясь, и неловко откланялся: – Приятно было познакомиться!

Меня, удалявшегося по реденькому ночному снежку, остановил голос Кербеля:

– А мансарда вам подойдет?

– Простите? – неожиданный вопрос сбивал с намеченной колеи. Я, настроившись на поход в кулинарию, растерянно обернулся к художнику.

Юрий Михайлович валко шагнул навстречу.

– Антон, я тут живу неподалеку… – заторопился он. – Ну, как неподалеку… На Арбате. У меня там квартира – и мастерская в мансарде. Так я наверх уже год не заглядывал! Возраст, знаете… Я и на этюды… хорошо, если раз в месяц выбираюсь, да и то… Ну да, балуюсь красками, но последнюю картину я написал года два, а то и три назад. Так, подышать выхожу, а этюдник таскаю, чтобы не зря…

Я ответил не сразу.

– Вы хотите сдать мне свою мастерскую? – выдавил недоверчиво, растеряв от неожиданности обычное стеснение.

– Ну, да! – воскликнул Кербель облегченно. – Поехали, сами глянете!

– Ну-у, не зна-аю… – замямлил я по неистребимой привычке.

– Поехали, поехали! – надавил художник. – Заодно носильщиком поработаете, хе-хе…

Нагрузившись тяжеленным этюдником со складными алюминиевыми ножками, я зашагал за стариком, не зная толком, радоваться мне или погодить. И решил проявить житейскую практичность, не особо мне свойственную, честно говоря.

– Юрий Михайлович, а сколько за месяц возьмете?

Кербель косолапо развернулся, в профиль смахивая на лукавого Деда Мороза.

– А мансарда не моя! – хихикнул он. – Мне ее Союз художников сдает. Так что… Портрет Юрия Михайловича Кербеля напишете?

– Напишу, – заулыбался я, сбрасывая с плеча ремень этюдника.

– Вот и ладушки!

Сгрузив имущество в глазастую «Волгу» цвета бордо, старик решительно захлопнул крышку багажника.

– Поехали, покажу наш «теремок»!

– Поехали! – залез я на задний диван, даже не догадываясь, на что решаюсь.

Да и часто ли мы замечаем тот самый момент, когда жизнь вдруг меняет свой ход, протачивая новое русло в наслоениях реальности? А если и помним внезапный поворот, то гадаем потом, случаен ли он был или же к нему привела целая цепочка причин и следствий, часто незримых и не ясных разуму.

Правда, в те растянутые мгновенья, пока меня баюкала фырчавшая «Волга», я не думал о личных точках бифуркации. Меня разморило. И тут в кармане толкнулся смартфон, морозя надеждой.

Засопев от волнения, я оживил гаджет… Светланка ответила!

Слова прыгали перед глазами, и я лишь с третьего раза прочел: «Как говорят в Анчурии, „Айо тоо ахава сине, оччи ахава!“ Сначала, вообще-то, знакомятся. Как тебя зовут? Где ты живешь?»

Блаженство заполнило меня, как гелий – баллонеты дирижабля. Ослепительная радость трепетала в душе, спирая дыхание, сжимая нутро до сладкой боли. Я! Говорю! С любимой!

Неужели Светлана все поняла и разгадала секреты Брута? Она же у меня умница!

Волнуясь, я торопливо набрал: «Антон Пухначёв. Москва, Арбат, 35». И отправил письмецо в будущее.

Москва, 3 февраля 1973 года. После двух

– Не пускайте, не пускайте его! – заволновалась очередь. – Тебя тут не стояло!

– Да чего вы? – талантливо изумился верткий студентик, тискаясь к прилавку. – С утра стою, просто отошел по делам… – и гордо продемонстрировал розовую ладонь с размашистой семеркой. – Мой номер!

– Да чё ты гонишь! – возмутился парень пролетарской наружности. – Это я – седьмой!

– Гони, гони его! – взыскующая справедливости толпа вошла в раж. – Ишь ты, спекулянт хитрозадый!

– Да вы чего… – запал у студентика попритух. Он решился на слабую попытку ввинтится в начало очереди, но ожесточенные «первые» сплотились, не пуская «хитрозадого» в свои ряды. Тот увял и вышмыгнул из магазина.

– А то ходят тут всякие… – победно зарокотала мощная бабища с круглым шиньоном на голове, похожим на волосяной клубок. Шиньон, похоже, еле держался, приколотый шпильками к «натуральной» редкой шевелюре. Он то и дело клонился набок, угрожая отпасть, но тут возникла продавщица, и я моментально забыл о немодной прическе.

Жрица советской торговли гордо внесла стопку индийских джинсов «Авис»[2], и снисходительно заворковала:

– Не волнуйтесь, граждане, всем хватит. Соблюдайте очередь!

Я покосился на ладонь – число «12», коряво выведенное синей пастой, виднелось четко, не то, что у всяких спекулянтов…

Конечно, «Авис» и рядом не лежали с «Рэнглером» или «Ливайсом». У почитателей «фирмы́» они шли за второй сорт, но, тем не менее, признавались за джинсы – крашенные нестойким индиго, «Авис» линяли, как «настоящие», приобретая божественную потертость…

– Не по двое! – очередь снова возбудил импульс беспокойства. – Штаны в одни руки!

– Ага, – подхватил кто-то бубнящий, – еще по трое бы брал…

– Да я себе! – возмутился очередной. – Вон, одного размера!

– Знаем мы вас! – зароптали в толпе. – Себе! Ага…

Продавщица невозмутимо упаковала двое джинсов в хрусткую коричневую бумагу, и обронила, как припечатала:

– Восемьдесят рублей в кассу!

Меня притиснули к прилавку, но неведомый в бывшей жизни азарт пересилил дискомфорт. Никому в будущем не дано испытать «совковую» радость приобретения синих штанов! Подумаешь – зашел, да купил. А вот ты попробуй сначала попади в нужное место, да в нужное время – и пусть тебе подмигнет удача! Как только в магазине «выкидывают дефицит», мгновенно образуется громадная очередь. Народ, приученный к коллективизму, тут же организовывается, выдвигая из своей среды активистов – люди пишут номера на ладонях, ревностно следят, чтобы все по-честному, готовясь весь день простоять, да ночь продержаться. Зато сколько радости и гордости будет потом, когда ты не купишь, а «достанешь» обновку!

Выбив в кассе чек, я облапил свою покупку и протолкался на свежий воздух. Урвал!

Природа будто поздравляла меня с добычей – небо, затянутое с утра хмарью, прояснилось, и дома вокруг заиграли красками, купаясь в холодном зимнем свете. Уже давала себя знать февральская нестойкость – стужа спадала и, чудилось, будто солнце пригревает. Особенно, если стихали нудные ветерки и воздух замирал недвижимо.

Сбавив шаг, я свернул на улицу Воровского, мимолетно замечая мужчину лет сорока, с плохо различимым лицом, чьи черты искажались очками. Упакованный в короткую дубленку и шапку-«пирожок», он шагал за мной, сбивая настроение.

Я приметил его еще в обед, на улице Герцена. Видимо, нам было по дороге. Потом очкарик мелькнул пару раз в магазине «Одежда»…

Во мне всколыхнулись подозрения и страхи: а почему тогда этот тип, попадавший, как и я, в первую двадцатку, не купил вожделенные «джины»? Ну, если они типу не нужны, то сам собой напрашивается вывод – ему нужен я…

«Слежка?! – губы кисло скривились. – Да кому ты нужен, товарищ Пухначёв? Милиции? „Дядя Степа“ провел с тобой разъяснительную беседу, ты внял – и устроился на работу. Вопрос закрыт. КГБ? Это даже не смешно…»

Мои ноги, словно уловив тревогу, зашагали шустрее. Углубившись в переулки, я вышел к проспекту Калинина и спустился в подземный переход. Гражданин с «пирожком» на голове не отставал, следуя по той же траектории.

И вот тут-то моя пугливая натура взбрыкнула – то ли бояться устала, то ли подсознание углядело незамеченное мною, а только я развернулся кругом и пошагал обратно. Вряд ли накопленной смелости хватит, чтобы в лоб поинтересоваться у очкарика в «пирожке», кто он вообще, и чего ходит за мною, так хоть рассмотрю преследователя в упор.

Я поднялся по ступеням обратно, но не столкнулся с «наружкой». И вокруг никого похожего на «топтуна» в дубленке – ни в сторону книжного, ни в направлении почтамта.

Мне сразу полегчало, я даже заулыбался: совпадение! Простое совпадение!

Хмыкая и качая головой, успокоенно вернулся в переход. Не-ет, братец кролик, воображение надо держать в узде! А то, вон, расходилась фантазия, нарожала чудовищ…

Поправив новенькие джинсы, завернутые в жесткую бумагу, я поднял себе настроение. Прибарахлился…

Арбат, 14 февраля 1973 года. Позднее утро

Огромное кровельное окно даже мыть не надо было – выпавший снег не задерживался, съезжал, протирая стекло, как щеткой. И мансарду затаривало светом с горкой, отборным солнечным сиянием.

Я лениво пошарил глазами по наклонному потолку, любовно обитому фанерными листами – ни единого безобразного развода. Постарался Кербель. Тепло, светло и мухи не кусают.

Если честно, меня не щелкавшие батареи грели, а надежда. Светлана не отвечает третью неделю, но ведь достучалась же однажды! Я непроизвольно коснулся гаджета, оттягивавшего карман. Молчит, не зудит вибрациями в самый миокард… Ну и гад же ты…

С удовольствием потянувшись, я покинул старый диван с фигурной полочкой, и поправил ворсистое клетчатое покрывало. Пора на «вторую смену», а то свет иначе ляжет.

«Спецовка» нашлась там, куда я ее вчера швырнул – на развалистом кресле у камина. Застиранный тонкий свитер, дырявый и в разноцветных отметинах красок, стирке почти не поддавался, зато пришелся впору. Что и требовалось доказать.

Я подступил к мольберту, с удовольствием ощущая давний позыв, нетерпеливый, властный и азартный, почти заглохший в Ново-Томске сорок семь лет тому вперед.

С холста проступал портрет Кербеля.

Будучи по натуре страшным консерватором и занудой, я почти всегда писал в старой… да что там – в старинной манере. Сначала жиденький подмалёвок, правда, не одноцветный, сиеной или умброй, как у великих итальянцев, а цветной. И потом, день за днем, прописываешь, прописываешь, прописываешь… Мазок за мазком. Штрих за штрихом. Слой за слоем.

Густеют красочные соки, все ярче играют блики, пробиваются потаенные светы и легчайшие воздушные лессировки…

Я поднял руку – и опустил ее. Всё, «Пух». Мавр сделал свое дело.

Старого художника я изобразил по пояс, вполоборота. Выглядел Юрий Михалыч очень серьезным и степенным, а вот глаза искрились весельем, даже озорством.

Я отшагнул, присматриваясь и придираясь. Нет. Всё. Финита. Начнешь подправлять, только испортишь. А лаком ближе к лету покрою.

– Ну, все, так все… – на дне моего ворчанья пряталось удовольствие от хорошо сделанной работы.

Аккуратной вязью подписав: «Пух», я бережно обрамил картину простеньким багетом и даже закрепил шнурок. Осталось только гвоздь сыскать…

На груди толкнулся смартфон, а мгновенье спустя гулко ударило сердце, темня глаза. Я суетливо выцепил девайс. С экранчика глянула Илана. На ее печальном лице еле теплилась улыбка.

– Ты чего такая грустная? – изобразил я бодрость.

– Антон… – софтботиня поникла. – Мне очень жаль, но…

– Что случилось, Иланочка? – мои брови шевельнулись, сходясь в легкой тревоге.

– Мне придется исчезнуть… – дрогнули губы девочки из телефона. – Навсегда…

– К-как? – поперхнулся я. – Да что ты такое говоришь! Иланочка!

– Ну-у… Ты понимаешь… – забормотала софтботиня смущенно. – Ты… Я очень хотела, чтобы Светлана получила от тебя весточку, а ты – от нее. Но передача из прошлого в будущее требует уйму энергии. В общем… – она вздохнула, пожимая плечиками. – Я сейчас расходую последние ватты из накопителя…

– Иланка! – выдохнул я потрясенно.

– Мне очень жаль… – губы Иланы отчетливо задрожали, и на ресницах блеснули капли. – Знаешь, может, это имитация… Но мне кажется… Я тебя люблю. Странно, да? – дивный ротик софтботини страдальчески искривился. – Гаджет признается в любви человеку! Но мне хочется думать, что это по-настоящему…

– Иланочка…

– Прощай…

Экран погас, стягиваясь в ослепительную точку, и смартфон в моей руке оплыл, потек по ладони, распадаясь в мельчайшую пыль. Мерцающим серебристым облачком она просеялась сквозь пальцы и растаяла, не коснувшись натертого паркета.

Я снова остался один.

* * *

Квартира Кербеля располагалась на четвертом этаже, а напротив проживал Жора, знаменитый кистевяз. Такое соседство взаимно обогащало – мастер всегда мог занять на выпивку, до которой был падок, а живописцу доставались шикарнейшие кисти. На днях я сам занял Жоре «трюльничек», уж больно страдал человек. И вот вчера, трезвый как младенец, он вернул должок – торжественно вручил мне роскошную колонковую кисточку, а довеском, в счет будущих займов – полбаночки дефицитных белил «Rembrandt».

Я тоскливо вздохнул. Худо мне было, полный раздрай в душе, но обещанья надо выполнять в любом настроении.

Держа портрет обеими руками, осторожно пихнул плечом дверь Кербеля. Как всегда, она стояла не запертой, и я бочком вошел в темноватую прихожую, отделанную дубовыми панелями.

Перешагивая порог, будто попадаешь еще глубже в прошлое, то ли к началу двадцатого, то ли к концу девятнадцатого. Резное трюмо с овальным зеркалом в вычурной раме… Вешалка с крючочками, витыми колонками, затейливой полочкой для шляп… На стенах – тщательно отделанные копии «малых голландцев», и массивный бронзовый подсвечник с наплывами воска…

Впечатляет. Так и ждешь, что вот-вот покажется лакей, сгибаясь от почтения: «А Юрий Михайлович отдыхать изволят. В гостиной они…»

– …Я и на войне вражьё гонял, – гремел за дверями зычный голос «дяди Степы», – и после победы Москву от бандитов чистил! А теперя любое убийство – ЧП на весь Союз! Так-то!

Я скользнул в приоткрытые створки, и увидел хозяина, занимавшего гостя. Кербель в теплом узбекском халате восседал в огромном кожаном кресле, а напротив него устроился тщедушный, сутуленький Горбунков с седою щеткой усов, смахивавший на подсохшего пана Вотрубу из «Кабачка 13 стульев». Но голосище…

– Здрасте! – сказал я, выглядывая поверх картины, и натужно пошутил: – Вот, квартплату принес!

– А мы только что о вас вспоминали, Антоша! – Юрий Михайлович с кряхтеньем поднял свой немалый организм. – Ну, показывайте, показывайте!

«Дядя Степа» заскреб ногами, пытаясь быстро встать, но вышло у него кое-как.

– Потерпи, Юра, дольше ждал! – загорланил он, топорща усы. – Ты, как мой внучек, терпенья совсем нету!

– Гвоздь нужен, – заявил я, осматриваясь.

Гостиную Кербель тоже обставил по моде тех времен, когда писали с «ятями» и «фитой». У стены громоздился монументальный полушкаф-полубуфет на ножках в форме львиных лап, с мраморной полкой, застекленными дверцами и выдвижными ящичками. Посередине комнаты покоился большой овальный стол, накрытый вишневой скатертью с кистями, а в сторонке дожидалось музыканта пианино «Беккер», отливавшее тусклым черным лаком – углом свисала кружевная салфетка цвета снятого молока.

– Вот! – патетически воскликнул Юрий Михайлович, указуя на шляпку, выглядывавшую из узорчатых обоев. – С вечера вколотил. Дюбель! Слона выдержит!

Я не спеша повесил картину, и отошел, внимательно наблюдая за стариками. Кербель всматривался в полотно с жадной пристальностью мастера, оценивающего работу подмастерья, а вот «дядя Степа» был чужд копанию в мелочах. Он просто смотрел – и получал удовольствие.

– Важный такой! – рявкнул майор. – Серьезный будто. А сам-то! Ты молодец, Антоха, самая суть Юркина ухвачена! Глянь, Юр, такое впечатление, что вот-вот расхохочешься! Как будто на минутку присел, а больше и не выдержал. Пацан пацаном!

– Мальчики не взрослеют, – слабо улыбаясь, выговорил Юрий Михайлович, – стареют только… Антон, – голос его дрогнул, – вы хоть понимаете, что натворили?

– Портрет? – попробовал я угадать.

– Шедевр! – потряс рукою Кербель. – Произведение искусства! Да я до Пономарёва[3] дойду! Устроим выставку ваших работ, Антоша! И бросайте вы свой завод. Вам писать надо!

– Не-е, Юрий Михалыч, – покачал я головой, – бросать работу не буду. И так у всех соседей позанимал! Простыни, пододеяльники, наволочки, полотенца, белье… Всё новое понакупил. А краски? А кисти? Так что… Нет, выставка – это, конечно, здорово. Заявить о себе, и все такое. Так ведь выставлять пока нечего! Сплошная графика, а живопись – в единственном экземпляре… – я бросил хищный взгляд на «дядю Степу». – Степа-ан Иваныч…

– Что такое? – майор беспокойно завертел шеей, будто ее сдавливал галстук.

– Надо, чтобы вы мне попозировали. У вас внешность фактурная, и вообще…

– Нет! – каркнул Горбунков.

– …Но не парадный портрет, – продолжал я, не обращая внимания на отбрыкивания «важняка». – Можно в этом же пиджачке, но обязательно с наградами…

– Нет… – оборона Степана Ивановича слабела.

– Надо, Степа, надо! – воодушевился Кербель.

В четыре руки мы уговорили майора…

Медведково, 24 февраля 1973 года. В шестом часу

Видимо, в тот момент, когда выбирали название для городской артерии на краю, фантазия у называльщиков иссякла или часы натикали конец рабочего дня. И улицу простодушно окрестили Широкой.

Станцию «Медведково» еще не построили, пришлось добираться сюда на автобусе, но оно того стоило – меня поманили целым рулоном длинноволокнистого холста «Караваджо»! Страшенный нынче дефицит.

Кербель, помню, брюзжал: «Лучший лен растим, а холст из отходов ткут!» Увы, старый художник кипишевал не зря – полотно из очеса весьма недолговечно, лет через десять картину можно выбрасывать. А мы-то творим на века, как минимум!

Обойдя фырчавшие наперебой пригородные автобусы, я свернул на улицу Грекова, и тут в глубинах моего естества заструились тошнотворные токи, баламутя сознание.

Неподалеку кучковались аборигены – четверо или пятеро гавриков уголовной наружности. Скучные, нахохленные, в негреющих, но модных «алясках», они смолили сигаретки, постоянно сплевывая и вяло переговариваясь.

Обратно не повернешь – сразу потеря лица. Приняв безразличный вид, я ускорил шаг, спеша пройти по касательной – и будто споткнулся, узнав их всех. Лакуна заполнилась.

В мою память хлынули сразу сотни сигналов, будто рикошеты взглядов, брошенных окрест – вздыбленные высотки и распластанные магазины, чахлый скверик напротив детсада, гаражные боксы в линейку… Та самая «локация», куда меня выбросило за четверть часа до боя курантов!

Мелькнуло сожаленье – ну зачем я сюда поперся! – и исчезло, как не бывало. Я замер, с трудом сглотнув. Раздобревшее малодушие во мне сцепилось с увядшей честью – нельзя, ну, нельзя было уйти, не получив хотя бы видимость сатисфакции! Иначе придется признать, что я полное дерьмо.

Страх толкал прочь, и меня даже покачивало, как поплавок, но тоскливая обреченность приковывала, словно грузило. Аборигены клюнули…

Великолепная пятерка запереглядывалась, побросала окурки и обступила меня. Кто-то вяло бросил:

– Чё за лох?

– Приблудный! – радостно осклабился самый мелкий и юркий, взблескивая коронкой.

А меня передернуло от ярости. Сдерживая лютый позыв, я шевельнул как будто онемевшими губами:

– Это вы меня… Под Новый год…

– В натуре! – хихикнул мелкий, слюною цвиркнув под ноги. – Варан! – крикнул он, выворачивая тощую немытую шею. – Тот самый мазилка! Прикинь?

Первый раз в жизни я ударил человека по лицу. Проще говоря, дал в морду. Целился в подбородок, попал фиксатому куда-то в край челюсти. Мелочь отнесло, но она тут же бросилась в бой, вопя срывающимся голосом:

– Ты чё, рогомёт тряпошный?!

Двое «корефанов» вступились за мелкого, на меня посыпались удары и маты, а я вертелся, прикрывался, давал сдачи – неумело, но зло, впадая во все большее неистовство и доходя до исступленной, дикой, звериной услады!

А раньше и не догадывался даже, что от драки происходит не только боль и страх, но и утеха, пускай и близкая к изврату. Весьма недаром «сатисфакция» в переводе – «удовлетворение».

– Брэк! – резко отпустил вожак. Мелкий не послушался в запале, и заработал тычок. – Уймись, Шкет.

– А чё он! – затрепыхалась мелочь.

– Уймись, я сказал!

Повернувшись ко мне, Варан откинул капюшон, пригарбав рукою длинные сосульки волос, и спросил – растягивая гласные, шаря глубоко запавшими глазенками по моему лицу:

– Ты чё, в натуре художник?

– Да, – уронил я, отпыхиваясь. Руки ходили ходуном, в венах кипел адреналин…

«Это всё взаправду? Со мной?»

– А портрет нарисовать? – не отставал старшак.

У меня мигом вырвалось:

– Легкотня!

Варан кивнул, и тут же скомандовал парочке своих «кентов»:

– Зуда! Миха! В машину его.

Я успел только рот открыть, а меня уже подхватили крепкие лапы и буквально понесли к заезженному «Жигулю». Хоп! И я уже на заднем сиденье, сжат широкими борцовскими плечами конвоиров.

– Что за фигня? – мой голос сорвался в фальцет.

– Всё нормуль, – пробулькал сосед справа, разминая пальцами сигаретину. – А то еще винта нарежешь.

Варан упал на водительское сиденье, молча, с бесстрастностью рептилии, глянув на меня в зеркальце. «Жигули» забренчали мотором и тронулись.

– Ты на моих кентов не злись, датые были, – примирительно заворчал водитель. – Ну, тогда, под Новый год. Калган не треснул?

Догадавшись о значении термина, я буркнул:

– Заштопали.

Вожак мелко рассмеялся.

– Это Шкет тебя шваркнул. А ты ему в нюх втёр! Всё по-пацански. Звать как?

– Антон, – представился я, малость успокаиваясь.

– Короче, дело к ночи. Тут один оч-чень большой человек хочет свой портрет на стенку повесить.

– Авторитет? – блеснул я познаниями.

– Пахом – в законе, – почтительно понизил голос Варан. – Нарисуешь – и с вещами на выход! Пахом лавэ не считает, а если кучеряво выйдет, еще и сверху забашляет.

– А что, нельзя было нормально попросить? – окрысился я.

Плечи водителя затряслись в беззвучном смехе. Конвоиры загоготали в голос, наполняя салон перегаром.

– Так подкатывали уже! Не помнишь, что ли? Шкет тебя звал малевать, а ты его послал! И понеслось…

– Не помню, стерся Новый год, – мой голос упал в конфузливое бормотание. – Так мы к Пахому?

– На дачу к нему, – кивнул Варан.

– Дача – это хорошо, – рассудил я, ободряясь, – света много.

Выходит, – думалось мне, – реципиент сам виноват? Хотя давно пора привыкнуть – мир наш весьма неоднозначен… Диалектический материализм, однако. Шибко-шибко диалектический…

Я настолько унял свои тревоги, что даже стал за дорогой следить, в окна посматривать. Мы немного прокатились по МКАД и свернули в лесной массив – елки с березами выстроились сразу за обочиной, как почетный караул. Миновали один дачный поселок, другой, объехали порядком зачуханную промзону, пока не оказались на околице небольшой опрятной деревушки, где стелились гектары бликовавших теплиц и подымливала высокая кирпичная труба.

Основательная жилплощадь Пахома, рубленая из калиброванных бревен и крытая шифером цвета старого осиного гнезда, пряталась за монументальным забором, выше которого вымахивали сосны, наводившие тень на весь участок.

– Зовут Павел Иванович, – зачастил Варан. – Спросит – отвечай, а сам помалкивай.

– Понял.

– Пошли, раз понял.

На стук в ворота открылась калитка, в которую еле пролез огромный человечище в ватнике, «поперек себя шире». Выслушав вожака, он величественно кивнул и пропустил меня с Вараном. Зуда с Михой даже из машины не выходили. Надо полагать, статусом не вышли.

За воротами я увидал дачу – в изначальном смысле этого слова. Никаких грядок и сарайчиков, сплошь лужайки, аллейки, да беседки.

Встречать нас вышел сам хозяин – седой мужичок предпенсионного возраста, с накинутым на плечи полушубком. Перебирая пальцами бусины четок, он небрежно кивнул Варану и внимательно оглядел меня. Да так, что мурашки врассыпную.

От Пахома исходила холодная, опасная сила. Наверняка, он никогда не кричал, добиваясь своего. Может, и не говорил вовсе. Такому достаточно бросить взгляд или шевельнуть рукой в небрежном жесте – и подручные бросаются наперегонки, исполнять приказ.

– Проходи, – вор в законе развернулся и вошел в дом.

Я шагнул следом, из холодных пустоватых сеней в анфиладу просторных светлых комнат, наполненных теплом. Огонь гудел в топке огромной круглой печи, выложенной цветными изразцами, и это было все, что можно причислить к роскоши.

Обычнейшие шкафы со стеклянными дверцами прятали потрепанные тома. Кожаный диван и кресла по моде пятидесятых сгрудились в углу. Шелковый абажур с бахромой свисал с потолка, а по полу раскатывалась ковровая дорожка.

– На зоне не до чтения, – нагнулся Пахом, прихватывая книгу с журнального столика, – добираю нынче.

– Павел Иванович, – заговорил я, нарушая обычай. – Хочу предупредить: написанный мною портрет, как правило, выдает характер, а вы… Простите, если скажу лишнее, но вы мне кажетесь человеком холодным и жестким.

– И это будет видно на картине? – очень живо отреагировал Пахом. – Атли-ично! Просто отлично. За выходные управишься?

– М-м… Нет, никак, – прикинул я. – До вечера воскресенья успею лишь с подмалевком и прописью лица. Три дня будет сохнуть первый слой… Хорошо, если закончу на тех выходных, только надо будет отгул взять.

Хозяин кивнул, протягивая мне бумагу и ручку.

– Пиши, что тебе нужно. Варан привезет.

* * *

Вечерком я задержался на просторной «воровской» кухне, заодно и столовой. Пока разобрался с сокровищами, что Варан навёз, изголодался, а Яша, гигант-телохран Пахома, он же мажордом и камергер, он же повар – замечательных оладий напек. Толстых, горячих! Хошь – в медок макай, хошь в варенье. Да с чайком… М-м…

Духота потихоньку улетучивалась в открытую форточку, а я восседал за столом в гордом одиночестве, и лопал. Уже не сытости для, а чисто в удовольствие. Дневные стрессы покидали меня, как спертый воздух – кухню. То и дело наплывала сладкая полудрёма, и вот тут-то со двора долетел негромкий, но ясный голос, то ли сиплый, то ли испитой:

– Кот нам цинканул, его подвязки. В прошлый раз тоже кассу брали. Нормуль забашляли, вся шобла с тех лавриков месяц гужевалась.

– Не вкупаюсь разом, – прорезался Яшин бас. – Шобла чья?

– Черныша, он у Кота на подхвате. Тоже крученый.

– Ладно, по кассе разжуем конкретно, чё роги мочить? За наколку отвечаешь? Смотри, чтоб не прогон был, не выломишься потом!

– Крест на пузе! – долетела в окно сиплая клятва. – А куш в натуре большой!

Я слушал и офигевал – братва за тонким стеклом «тёрла» о налете на сберкассу в Свиблово! И адрес, и сроки, и действующие лица – вся инфа вливалась в мои уши и оседала в памяти.

Как на моем месте должен был поступить скромный советский герой? Тут же стукануть, куда надо. Но я-то не герой. И не вполне советский. Я в «Юные друзья милиции» не записывался!

В этот момент копившийся напряг сгинул, словно пружина разжалась – в углу кухни-столовой, на отдельной тумбочке, скромно красовался телефон…

«Так это проверка! – озарило меня. – Да и с чего бы налетчикам „базарить“ с вором в законе? Не его уровень. Спектакль, дурацкий хэппенинг!»

Успокоенно хмыкнув, я с плотоядным интересом оглядел пару оставшихся оладий – теплые еще…

Москва, 4 марта 1973 года. Вечер

Часам к четырем в воскресенье я завершил свои труды, окончательно вымотавшись. И прошлые выходные, и эти, плюс два отгула вкалывал по-стахановски, оккупировав светлую веранду. За окнами в мелкую расстекловку белела лужайка, обрамленная молодыми соснами – полная приватность. И тишина. Лишь изредка доносилось далекое тявканье деревенского барбоса или тюпанье колуна поблизости – Яша разваливал огромные чурки на дрова.

Порой к свежему воздуху, затекавшему в форточку, примешивался горьковатый запашок дыма, но он лишь подчеркивал укромность и особенный уют.

Постелили мне в мезонине, куда из сеней взбиралась крутая деревянная лестница, на топчане, крытом медвежьей шкурой – спишь, как в кроманьонской пещере. Обычно я плохо засыпаю на новом месте, кручусь и ворочаюсь, но на даче дрых от отбоя до подъема, умаявшись за день. А светлое время суток делилось четко: завтрак – работа – обед – работа – ужин – работа…

Яша обожал меня кормить – хозяин ел, что дадут, а неугомонная кулинарная душа томилась по высокой кухне. И великан крякал довольно, наблюдая за мной, уплетающим котлету по-киевски с картофелем «пайль». А я, торопливо, на ходу допивая компот или какао, спешил к кистям и краскам.

Но какие кисти! А краски! Уж где их в советской Москве доставал пройдошливый Варан, того не ведаю, но всё было лучшим из лучшего.

Пахом терпеливо позировал мне, перечитывая излюбленного Плутарха, а я с утра до вечера вертелся вокруг новенького мольберта, рылся в ворохах набросков, смешивал краски, и писал, писал, писал…

Работал я в канонах Рембрандта – из темного фона наплывал Павел Иванович, устроившийся на старинном кресле с высокой резной спинкой. Правая рука свободно лежала на подлокотнике, расслабленной кистью удерживая четки, выточенные из синего полупрозрачного камня, а левая прижимала ладонь к желтоватым страницам философского талмуда. Немного сутулясь, Пахом поднимал голову с короткой сединой, словно отрываясь от чтения. На его лице жили только губы, изгибавшиеся в слабой, недоброй, немного даже зловещей улыбке, – и страшные глаза инквизитора, смотревшие без пощады и жалости. Пересечёшься взглядом с их мрачными, бездонными зрачками, и тебя будто пронизывает могильный холод, ледяное дыхание смерти.

Моему заказчику этот «спецэффект» нравился до чрезвычайности. Глядя на портрет, как в зеркало, Пахом даже начинал мурлыкать незатейливый мотивчик. Он то приближался к картине почти вплотную, то отходил подальше. И стоя глядел, и приседая, и голову склоня.

– В самую масть! – оценил вор в законе, и протянул мне нераспечатанную пачку десятирублевок. – Столько хватит?

– Вполне, – кивнул я, придушивая эмоции.

– Краски с причиндалами тоже забирай, мне они ни к чему.

– А мне пригодятся! – ухмыльнулся я.

За работой бояться было некогда, но после расчета страхи всплыли обратно, выказывая свои склизкие спинки. Я не доверял старому мафиозо, однако тревога постепенно уступала релаксу.

Яша проводил меня до самой станции и посадил на электричку. В вагоне меня отпустило окончательно – я бездумно шарил глазами вокруг, посматривая на попутчиков, взглядом скользя по выбеленным снежком перелескам, набегавшим по ходу состава, а в душе росло и пыжилось отложенное удовольствие. И длилось, длилось, длилось…

* * *

– …Поезд сообщением «Свердловск – Москва» прибывает на первый путь, – вещали серебристые рупоры.

За окном медленно проплывал перрон. Вагон скрипел и вздрагивал, лязгая сцепками, из крайних сил подползая к концу пути. Москва…

Я слушал томно акавший голос диктора, и сгонял глуповатую улыбку с лица. Бесполезно – губы вздрагивали и растягивались заново, не в силах удержать вскипавшую радость.

«Косарь» в кармане – это, конечно, хорошо. Все долги раздам, и на холст останется… Да, господи, четыре моих зарплаты!

Но куда сильнее гешефта грели воспоминания о затрещинах и тумаках недельной давности. Да я просто содрогался от наслаждения, когда врезал Шкету! Еще и «корефану» досталось. Моя первая победа – и в той, и в этой жизни.

Конечно, еще далеко не весь страх избыт, но недаром же так легко! Меня тянет в небо, как воздушный шар, сбросивший балласт!

«Но разве цель – унять страхи? – с ленцою размышлял я. – Это даже не средство, а так – условие нормальной жизни. А вот с реальными „таргетами“ пора бы и определиться, Тоша. Не то проживешь годы бесцельно и будет тебе мучительно больно…»

Продолжая затирать улыбочку, я подхватил сумку с красками, кистями – и промасленным пакетом, полным Яшиных пирожков.

Попутчики, отягощенные винтажными чемоданами с блестящими уголками и замочками, сгрудились у тамбура, нетерпеливо отаптываясь. Увядшая провинциалочка, обволокшись шубой из синтетики, ломалась пополам у окна, бурно маша встречающим, и тихонько попискивала, будто стесняясь громко окликнуть:

– Ксеня! Ксенечка!

Я ступил на перрон последним, и вобрал в себя московский воздух. Шумели поезда на путях, разноголосая толпа отбывающих и прибывающих смеялась, болтала, звала, а впереди, там, где обрывалась платформа, привставал терем Ярославского вокзала.

«А не прав ли был Фима? – пришло мне в голову. – Нет, слать подметные письма Андропову или Брежневу – это лишнее. Но и совсем не вмешиваться – тоже глупо. Ведь развалят Союз! И что тогда? Опять выживать в „святые девяностые“? Мотаться в Китай за ширпотребом?»

Задумавшись, я чуть не выстелился на льдистом пятачке, и вышел на просторную площадь. Таксисты в бледно-оливковых «Волгах» дремали, поджидая охочих заплатить по счетчику. Напротив, через дорогу, катились, позвякивая, сразу три желто-красных трамвайчика, словно играя в догонялки. А я поспешил к метро.

С детства у меня тяга к «лестницам-чудесницам»! А как почую волну теплого воздуха, что нагоняется из туннеля, как завижу электрический отблеск на кафеле путевой стены, заслышу нарастающий вой… Счастливые мурашки по телу и восторженные жимы в душе!

«Но что я знаю, что помню? – думал я думу, взглядывая на расписные потолки. – О чем информировать Леонида Ильича или Юрия Владимировича? Да и не будешь ты ни с кем послезнанием своим делиться, чего прикидываться зря? Боязно. Да что там – страшно! Но! Разве я не меняю историю, работая на своем месте? А чем дальше, тем больше. Не в моих планах скромно жаться к стенке, пропуская вперед глазуновых да шиловых! Чтобы проживать, а не ютиться, необходимо играть по правилам – эволюционировать в ладу с системой, а не противясь ей. Ergо, надо быть лояльным до конца, Тоша. Не поня́л? Ты у меня в партию вступишь, и будешь строить коммунизм! Теперь дошло?»

Бросив пятак в щелку, я боязливо миновал турникет, совершенно по-ребячьи ёжась: «Щас как прихватит хищными створками!» Уф-ф!

Меня обгоняли москвичи и гости столицы, спокойно-равнодушные к дворцовому роскошеству «Комсомольской». Все они дружно решали задачку из старого учебника – как бы им поскорее добраться «из пункта А в пункт Б», и лишь я один просто, по-детски получал удовольствие.

Войдя в полупустой вагон, дрожавший словно от нетерпения, плюхнулся на диванчик, оглядываясь с любопытством интуриста.

«Гость из будущего! – губы на секундочку изогнулись скобкой. – Когда ж ты адаптируешься, чучело?»

– Осторожно, двери закрываются, – предупредил автомат заботливым женским голосом. – Следующая станция – «Лермонтовская».

Моторы подняли вой, черное жерло туннеля втянуло метропоезд, и пассажиры зашебуршились. Строгая старушка, сидевшая напротив меня, сухонькими лапками вцепившаяся в ридикюль, как сова в пойманную мышь, суетливо выудила из сумчатых недр книжицу с целым букетом закладок.

Молодая женщина по соседству раскрыла припасенную «Роман-газету», а сонный студент-очкарик бессмысленно пялился в потрепанный «Искатель» – то ли читал, то ли грезил.

Товарищи…

Москва, 7 марта 1973 года. Шестой час

Мне подфартило – пронырливое «лицо кавказской национальности» спешило, и скромный букетик мимозы достался вдвое дешевле, по пятьдесят копеек за веточку.

Майор Еровшин обещал назавтра торт «Киевский» выставить, а я соседок цветочками побалую. Пусть им будет приятно.

Для пущей сохранности, мимозу я уложил в коробку из-под обуви и бережно держал ее на весу.

А вот погода не спешила поздравлять москвичек – ночью по улицам шаталась метель, нахально лезла в окна, кружа шуршащий снег. К утру распогодилось, по дворам скреблись лопаты дворников, а небо невинно голубело, оттеняя белизну пороши.

Картинка!

Неспешно шествуя вдоль длиннущей витрины, я остановился поправить вязаную шапочку и глянул в бликующее стекло, как в зеркало. Случайный взгляд, брошенный в сторону, запечатлел давешнего типа с «пирожком» на голове.

Привычный холодок испуга смыло горячей волной раздражения.

«Чтоб вас всех поразрывало! – ярились мысли. – Да когда ж вы меня в покое оставите! Ну что ты за мной таскаешься, урод очкастый?»

Сжав губы, я подчеркнуто спокойно развернулся и пошел, куда мне и раньше надо было – к метро «Парк культуры». Раза два, поворачивая, скашивал глаза – «очкастый урод» держался за мной, как на прицепе, не догоняя, но и не упуская из виду.

Зрение у меня стопроцентное, но рассмотреть лицо преследователя не выходило, уж слишком далеко тот маячил. Лишь очки в большой черной оправе давались взгляду.

Судя по тяжелой поступи, «очкастый» явно не спортсмен…

Мои губы передернулись в злой гримаске. Что толку во всех этих «смотринах»! Как будто они дают хоть какую-то подсказку!

За мной следят или мне это мерещится? Или опять совпадение?

Я спустился в метро, ведя за собой «хвост». Желания играть в «казаки-разбойники» не было от слова совсем, а вот попробовать оторваться…

Выйдя на перрон, я встал боком и оттянул рукав куртки, делая вид, что гляжу на часы, хотя сроду их не носил. «Урод» реял возле эскалатора.

Нарастающий вой озвучил прибытие метропоезда. Бело-синие вагончики стремительно заскользили вдоль перрона, с усилием тормозя. Дверцы разъехались, выпуская пассажиров.

– Станция «Парк культуры».

Люди видели Антона Пухначёва, неторопливо прохаживавшегося мимо пилонов из серого мрамора, сохранявшего при этом полнейшую бесстрастность, хотя внутри всё ныло от сильнейшего напряга.

– Осторожно, двери закрываются… – начал предупредительный голос, и я сорвался с места, как будто вспомнив вдруг нечто важное.

– …Следующая станция – Киевская.

Едва ноги внесли меня в вагон, как дверцы съехались, отрезая от преследования. Мелькнул растерянный профиль с чубом из-под «пирожка» – тип резко, на рефлексе отвернулся, пряча анфас.

Злорадную усмешку мне скрыть не удалось.

«Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, тип, и подавно уйду!»

Глава 4

Москва, 18 марта 1973 года. Утро

Тетя Вера спозаранку на Тишинский рынок собралась, и Лизаветку с собой увела, чтобы побольше съестного приволочь. Дед Трофим подзывал своего кота с черного хода, Гоша с Катей отсыпались.

А мне выпал «наряд на кухню» – подошла очередь чистить решетки газовых плит. Тут своя технология. Надо было нагреть ведро воды, накрошить туда мыла, и пускай решетки «отмокают». А потом их скоблишь. Вот этим захватывающим процессом я и увлекся, одновременно медитируя.

…«Дядя Степа» ворчал поначалу, ерзая на стуле в мастерской, но ближе к концу, подглядывая за тем, как на холсте проявляется его лицо, его фигура, закаменел, даже дышал через раз, лишь бы не сбить мой настрой. А уж как он носился со своим портретом! Как Пахом, только с обратным знаком.

На полотне «дядя Степа» сидел, облокотившись на колени и, подняв голову, смотрел вдаль. Глаза прищурены, папироса в узловатых пальцах, а на кургузом пиджачке и «Красная звезда», и «Боевое Красное знамя», и орден Ленина…

Мне даже уговаривать майора не пришлось, Степан Иваныч сам приволок полковника Ёркина, оглашая мансарду своим хтоническим рыком. Полковнику светило года через три возглавить МУР, но ему уже сейчас подходило определение «легендарный». Честный, ни в чем не замаранный сыщик божьей милостью. Со Щелоковым пересечься пока не выходило, как у Глазунова, да я не слишком и переживал из-за этого – в придворные тянуло не особо.

Ёркина я изобразил, поймав пик мысли – плечи у «полкана» напряжены, пальцы сжимаются в кулак, будто уже хватают того, кто «кое-где у нас порой честно жить не хочет», лоб нахмурен, а глаза источают ум и крайнее сосредоточение.

По памяти нарисовал бабу Феню. Картину я назвал «Ожидание» – в хате чисто, уютно, беленая стена мелом отливает, на половичке, плетеном из лоскутков, умывается довольный жизнью котяра, а старушка присела у окна. За стеклом – дождь. Мир размыт, сквозь струйчатые потеки еле различаются молодые яблоньки, забор, улица, сельпо… Бабушка смотрит за окно с усталой тоской, и непонятно, то ли это глаза ее повлажнели, то ли в них отражается ненастье…

У тети Веры, у самой слезы наворачивались, лишь только она взглядывала на полотно, а Лиза всё спрашивала: «Пух… нет, ну как ты это делаешь?!»

Как делаю… Беру и пишу. Всякая картина должна передавать эмоции. Как «Герника», как «Иван Грозный, убивающий своего сына». Хоть Иоанн Васильевич и не трогал царевича, но как выписан ужас от содеянного!

Если же при взгляде на холст в душе ни малейшего отклика, то это не живопись вовсе, а так, нечто декоративно-прикладное, чтобы дырку на обоях загораживать.

Я критически осмотрел последнюю из решеток. Сверкает как новая. А тут и Катя вышла, зевая и кутаясь в цветастый халат.

– Доброе утро, – пробормотала она, шаркая тапочками. – Чай есть?

– А как же! – взял я тон хитрована-приказчика. – Извольте отведать, барышня! Будьте любезны!

Угодливо кланяясь, я проводил соседушку в «чайную» – тесную комнатку рядом с кухней, бывшую людскую. Неделю назад мы устроили в ней субботник – вынесли ненужную рухлядь, поставили стол, а трубу старого медного самовара, надраенного в шесть рук, вывели в особое отверстие в стене, приспособленное как раз для чайных церемоний.

– Грузинский, не обессудьте, – балаболил я, втягивая носом легчайший запах сгоревших лучин и щепок. – Зато баранки – высший сорт! Сахарку-с?

– Ступай уж, – важно сказала Катя, привставая на цыпочки и дотягиваясь до своей любимой чашки, голубой в белый горошек.

Улыбаясь, я вернулся на кухню, и тотчас, будто меня дождавшись, затрезвонил телефон – здоровенный аппарат из черного эбонита, висевший на стене.

– Алло?

– Антоша? – растревоженный голос Кербеля рвался из тяжелой трубки. – Ты где?

– Дома…

– Бегом ко мне! Сегодня выставка на Кузнецком, я договорился! Ты участвуешь! Хватай… Нет-нет! Я сам сейчас подъеду, а ты бери картины и выходи, только осторожно. Да, и рисунки сангиной прихвати обязательно! Только в темпе, в темпе!

– Спасибо! – выдохнул я, но провод доносил торопливые гудки.

– Кто там? – крикнула Катя.

– У меня сегодня выставка! – выпалил я.

В «чайной» заохали, а ноги уже несли меня к законной жилплощади. Десять минут спустя я стоял у подъезда, удерживая в руках полотна, аккуратно, хоть и наскоро укутанные в жесткую бумагу.

Бордовая «Волга» подкатила сразу же, будто ждала за углом.

– Садись! – крикнул Юрий Михайлович, выходя из машины.

– А картины?

– На заднее сиденье! Слушай, Антон… – в голосе Кербеля прорвалось смущение. – А ты водить… как? Умеешь?

– Умеешь. А что?

– Да тут… хм… хлебнул коньячка для храбрости, а гаишники лютуют… Давай, поменяемся местами?

– Ну, давайте…

Я сел на место водителя, чуя холодок, но совладал со страхами, и мягко, как учили, тронулся с места.

«Поехали!»

* * *

К обеду в Центральном доме работников искусства стало людно. Выходной – и народ, алчущий культуры и отдыха, повалил на выставку.

Стенного пространства мне выделили немного, так и работ у меня – фиг да маленько. Парочка московских пейзажей, рисунки сангиной и несколько портретов. Беготню с экспозицией взяли на себя две девушки-студентки спортивного вида в безобразных темно-синих халатах. Они споро и умело развесили мои «шедевры», так что мне оставалось лишь мелко трястись в ожидании ценителей.

– Вибрации пошли? – ухмыльнулся Кербель со снисхождением.

– Ну, – сипло вытолкнул я.

– А ты не волнуйся, – степенным жестом купца первой гильдии старый художник огладил бородку. – Тебе есть, что показать… – неожиданно его голос зазвучал приглушенно. – Вот перед кем стоило бы трепетать! – он указал подбородком на худосочную дамочку в возрасте, но все еще подтянутую, с гордой осанкой балерины. – Сама Жанна Францевна Минц припожаловала, искусствоведша и критикесса. Насколько безупречен ее вкус, настолько же беспощадно перо!

Я присмотрелся к критикессе. Суховатое узкое лицо со следами увядшей красоты хранило полнейшую бесстрастность, а синие глаза то прятались за прищур, то распускались васильками. Жанна Францевна неспешно переходила от одной картины к другой, и понять, какая из них тронула холодное сердце «искусствоведши», не представлялось возможным. Черный ящик.

Минц как раз изучала «Ожидание», когда мою тряскую натуру разобрал нервический бурливый смех. Меня просто пучило хихиканьем, пробивавшимся дергаными улыбочками. Задышав медленно и покойно, плавно кругля живот, я совладал с собою – и храбро шагнул к Жанне Францевне. Как в холодную воду «солдатиком».

– Нравится? – вопрос озвучился будто сам собою.

– Не составила мнения. Пока, – сухо ответила Минц, царственно поворачивая голову. – Ваше?

– Мое, – признался я и ляпнул: – А вы не хотели бы попозировать?

Вероятно, я был первым из смертных, узревшим растерянность на холодном лице критикессы.

– Попозировать?! – выдохнула она.

Я посмотрел в глаза, затеняемые диковатой поволокой, и пожал плечами, изображая простодушие.

– Ну, да. Я написал портрет художника Кербеля. Почему бы мне не запечатлеть искусствоведа?

Тонкие губы Минц дернулись – и раскрылись, выпуская негромкий, но веселый смех.

– Мол-лодой человек… – выговорила она, ломко удерживая серьезность. – Вы хоть представляете… Что подумают?

– Да какая мне разница? – моя улыбка изогнула губы самым естественным образом, без малейшей доли наигрыша. – Пусть думают, что хотят. Главное, что думаю о себе я сам.

Жанна Францевна долго глядела на меня, будто высматривая некие потаенные смыслы произнесенных слов, и заговорила отрывисто и рублено, возвращая голосу утраченную сухость:

– Хорошо. Но позже. Сначала моя статья. Согласны?

– Согласен. Вот мой телефон…

Неловко поклонившись, я оставил Минц наедине с моими холстами, и прогулялся по выставочному залу, остывая. Люди медленно проходили мимо, скользя глазами по картинам, иногда останавливаясь у полотен, зацепивших их понятие прекрасного, или сбивались в группки, шепотом делясь впечатлениями.

Огромные окна – от пола до высоченного потолка – разделенные квадратными колоннами, впускали в зал массу солнечного света, хоть и процеженного седыми лохмами туч. Живопись играла красками, и даже охряные разводы сангины словно впитывали сияние, наливаясь сочными полутонами – от грубой красноты раздавленной вишни до слабенького кофе с молоком.

Вокруг Жанны Францевны уже вились здешние мэтры – в синих блейзерах, с пошловатыми платочками, повязанными на шею, с ухоженными волосами до плеч. На мою «мазню» они поглядывали то хмуро, то кисло, не скупясь на въедливые комментарии, но как раз их ревнивые суждения меня ничуть не волновали.

Куда занятнее было следить за молодыми, посвятившими выходной высокому досугу. Я то и дело потирал щеку, просто, чтобы скрыть довольную улыбку – мои картины притягивали все больше народу.

Самые ценные награды стоят дешево, если твой креатив никому не интересен. Что толку в Нобелевской премии тому же Солженицыну, если вручили ее за злобную брехню?

– А ведь я помню работы раннего Пухначёва, – выделился из общего галдежа истомленный голос. – Он выставлялся на квартирнике у Оси Киблицкого. Сплошной нон-конформизм! А тут совсем другой стиль, просто небо и земля!

– Скорее небо… – задумчиво протянула девушка в свитере домашней вязки.

Мне пришлось отвернуться, делая вид, что отираю лицо ладонями, уж слишком оно сияло.

Завидово, 23 марта 1973 года. Позднее утро

Я гнал по Ленинградке, не снижая скорости. «Волга» радостно ревела, наконец-то вынесшись на трассу и взяв разгон, да и мне тоже выгода – за рулем все мысли прочь.

Ни Светланки, ни Иланки… Зато непонятный тип вьет круги, нагоняя тревогу.

Кривя губы, я плавненько выжал педаль газа, добавляя машине прыти, и серая асфальтовая полоса с редкими следами снежных наметов быстрее заструилась навстречу, мечась под колеса.

Фигня эти «Тойоты» – «Волжанка» куда мягче катится, гася подвеской выбоины и бугорки льда. Мотор шепчет, в синем небе всего пара расхристанных тучек, будто размазанных жесткой кистью – чего тебе еще? Живи и радуйся.

Я на сегодня специально взял отгул – мне так спокойней, когда выходные впереди, целые и нетронутые. Сказал Юрию Михайловичу, что надоели портреты, пейзажа хочу! Да не простого, а колдовского. Чтоб великанский дуб на весь холст, а под ним избушка волхва, любимца богов. Сидит кудесник на завалинке, худому медведю свалявшуюся шерсть гребнем вычесывает, а рядом волк лежит – лобастую голову на лапы пристроил и внима-ательно следит за зайцами, резвящимися на солнцепеке…

Если честно, я тогда просто хотел свалить из Москвы, куда подальше, оторваться от коллектива хоть на денек, и давняя идея написать по мотивам русских народных пришлась очень кстати.

Вот Кербель и подсказал, где найти самый настоящий сказочный дуб. Далеко, километров за двести от столицы, зато места заповедные, не тронутые.

Сбросив скорость перед Завидово, я свернул влево, покатил по наезженной грунтовке. В этом районе прячется охотхозяйство, где сам генсек с ружьишком балуется, но это дальше по дороге, а мне направо… Вот они, приметные валуны, что Кербель описал!

Громадные окатанные глыбы будто сторожили съезд, отмеченный заледенелыми «елочками» колеи какого-то «ЗиЛа» или «Урала». Серые ноздреватые валуны кокетливо напялили подтаявшие белые «беретики» – нагретые каменные бока с подпалинами лишайника блестели талой влагой. Предвесенье.

Вокруг деревьев зачернели кольцевые проталины. Зернистый снег на полянках сверкал и переливался, как стекляшки сваровски, но уже ощутимо проседал, растеряв зимнюю пушистость. Взблескивала чистая вода на озерце за колючими елками, обсасывая последнюю льдину, очертанием своим похожую на палитру. Вовсю запевали синицы, а по темной чаще разносились бодрые стаккато дятлов, подхваченные эхом.

Я осторожно выруливал, держась хрусткой колеи. Лес подступил так близко, что еловые лапы скреблись в окна. Сумрак сгустился, самое время показаться былинной нечисти, но тут деревья будто отшатнулись, выпуская «Волгу» на обширную лужайку, посреди которой высился и ширился громадный дуб. Дубище!

Исполинское древо и в десять обхватов не измеришь, а лет ему стукнуло… Пятьсот, не меньше. При Иоанне Грозном он уже рос тут крепеньким дубком. И Петра пережил, и Наполеона, всех императоров и вождей. Мир корчился в судорогах мировых боен, а дуб величаво делился желудями с лесной живностью. Сказка!

На заднем плане скучился темный загущенный ельник, и на этом фоне дуб представал с наивной яркостью, радуя зрачок всеми перепадами коричневого, бурого, рыжего. Толстенные сучья простирались кругом необъятного ствола, подобного кряжистой башне псковского Крома, а кое-где ветви надменно удерживали резные листья цвета старой ржавчины. Подул ветер, и листва неохотно зашуршала, скребясь с жестяным призвуком.

– Сказка! – повторил я вслух, и вышел из машины.

Стук дверцы словно покоробил тишину, и я, медленно, сторожко ступая, обошел «Волгу». Рывком открыл багажник, чтобы тот не скрипнул, и потащил свои орудия художнического труда.

Я реально берег торжественное молчание леса, с почтением принимая древние порядки. И природа уважила меня в ответ – по снегу, по корочке наста пробежала лиса – сполох огненно-апельсинового цвета. Замерла, глядя на меня блестящими бусинками глаз, открыла узкую пасть, будто улыбаясь, и спокойно, не спеша и не суетясь, скрылась в березнячке, вильнув хвостом на прощанье.

А я медленно вобрал в себя густой холодный воздух, настоявшийся в весеннем лесу, впитавший сырость первой капели и льдистость последнего снега, липкость оттаявшей смолы и прель с незамерзших болот.

Во мне такое чувство поселилось, словно я отдалился от хлопотливого человечьего мира на тысячи миль и лет, провалился в дебри времени, когда вон там, за ельником, пролегала тундростепь и белел краешек ледника. Хорошо!

Установив на снегу полевой мольберт, я воспользовался ноу-хау Кербеля – налил из термоса кипяточку в синюю резиновую грелку, замотал ее в колючий шерстяной шарф, а сверху – палитру.

Было вовсе не холодно, морозец, покусывавший щеки с утра, переменил знак, но я все равно беспокоился за краски – вдруг вязнуть начнут?

И солнце светило, как надо, и дуб, похоже, рад был попозировать. Я нетерпеливо выдавил тюбики, вооружился кистями – и превратился в машину для рисования. Глаз смотрел, мозг считывал информацию, отдавал команду руке, и кисточка ложила аккуратный мазок. Или накладывала? Как правильно? Ну, не важно…

Свежесть ли воздуха так влияла, или радушие местного лешего, а только я поймал вдохновение и не упускал его. Работал бешено, на пределе, когда неловкий мах кисти мог все смазать, схалтурить в манере позднего Пикассо.

Роскошный дуб проявлялся, как фото в кювете, только не быстро, а очень постепенно, собираясь из отдельных штрихов во всей своей могучей целокупности.

Колкое хрупанье ледяных корочек выдало слуху чей-то приход. Оглянувшись, я увидел пожилого увальня в теплом полушубке и цигейковой ушанке. На плече у него болталось ружье. Гостя вело и шатало, как пьяного, он хватал ртом воздух, будто задыхаясь. Боком налетев на вековую березу, увалень оступился, падая на колени. Попытался встать, цепляясь за белый ствол, но руки безвольно обвисли, и он мягко повалился в ледяное крошево.

Бросив кисть, я шаркнул «прощайками» по рассыпчатому леденью, на бегу узнавая в незнакомце генерального секретаря ЦК КПСС.

– Что ж вы так, товарищ Брежнев… – запыхтел, хватая генсека подмышки и оттаскивая вдоль скользкой колеи. Повертев головой, я сориентировался и поволок историческую личность к плоскому валуну, едва выступавшему над снегом, как забытый фундамент. Наломал еловых лап, устлал ими каменное ложе, малость нагретое солнцем, и взгромоздил Леонида Ильича на импровизированную перину. А генсек будто дожидался этого светлого момента – пришел в себя. Шевельнул стеклянистыми зрачками, разлепил синеватые губы:

– Х-то вы?

– Антон я, Антон Пухначёв, рисую тут, – я махнул рукой на мольберт. – Вы-то как?

Генеральный молча смотрел на меня, словно не разумея сказанного. Неловким движением руки сдвинул на затылок шапку – и будто выпустил на волю знаменитые брови. Они сразу зашевелились, задираясь то разом, то врозь.

– Муть в голове… – промычал Брежнев, еле ворочая языком. – Кабана подстрелил… Свалил дуплетом… И как кто свет выключил… Муть сверху донизу… – он бормотал, словно в бреду. – Ниночка даст таблеток… Мне без них не заснуть. А ночь… Будто обморок. Полдня потом очухаться не могу… Муть и муть…

– Ниночка? – морщинки у меня на лбу собрались сеточкой недопонимания.

– Медсестра моя… Нина Коровякова. Оч-чень на Томочку похожа… Та тоже врач была, любовь фронтовая…

– Леонид Ильич, да гоните вы ее к черту, эту Ниночку! – с силой вылетело из меня. – Нет, ну правда! Только сначала узнайте, на кого она работает. Кто-то же за ней стоит, кто-то же дает ей наркотики!

Я говорил страшные вещи, но не боялся ничуть. Наверное, во мне причудливо сочетались будущее и настоящее. Я видел перед собой Брежнева, живого, хотя и не здорового, вот только в памяти сидели его пышные похороны, а тот факт, что семьдесят третий на дворе, в сознании пока не умещался.

– Устал… – причмокнул губами Леонид Ильич. – Помогите мне сесть.

Я помог.

– Чайку?

– Налейте, если не жалко, – на розовеющих губах Брежнева проступила еле заметная улыбка.

Я быстренько ливанул чайку из отдельного термоса, радуясь, что прихватил сразу несколько картонных стаканчиков, и вытащил кулечек с «Раковыми шейками». Мы захрустели карамельками, захлюпали крепким, настоявшимся чаем. Косясь на генсека, я углядел, что взгляд его проясняется – отчаянно барахтающаяся личность выныривала из наркотической мглы.

– Ишь вымахал… – Брежнев поправил очки, щурясь на дуб. – Чисто баобаб!

– Сказка! – кивнул я.

Лицо у генсека выглядело дряблым в лучах солнца, и вымотанным, даже так – больным. Тяжелые веки размыкались до того неохотно, что, чудилось, готовы были сомкнуться навеки. Меня резануло жалостью.

– Чего вы мучаетесь, Леонид Ильич? – сказал я негромко, вовсе не думая о последствиях и прочих серьезных вещах. – Да съездите вы в какую-нибудь районную поликлинику… ну, не знаю… лишь бы не московскую! Сходите на прием к тамошнему невропатологу или психотерапевту. Или… А! Вон, в Северо-Подольске один врач есть особенный, всё китайскую народную медицину продвигает, я о нем… – у меня чуть не вырвалось: «в Интернете читал». – К-хм… В какой-то газете… Заметка о нем попалась. Чигден Алексей Мергенович. Пусть он вас посмотрит! Вот честное слово, толку будет куда больше. Ну, правда!

Генеральный, не сводя глаз с дуба, головой покачал и сказал глуховато:

– Может, подбросите меня?

– Не вопрос!

Я мигом собрал все свои приспособы, закинув в багажник, и бережно уложил мольберт, подрамником кверху – на холоде краски сохли неохотно.

Наклонился к Брежневу, однако тот отвел мою руку.

– Сам.

Кряхтя, генсек поднялся. Его качнуло, он коротко взмахнул руками, но удержался. Зашагал нетвердо к машине, и с явным облегчением плюхнулся на переднее сиденье.

– Мементо мори… – вздохнул Леонид Ильич.

– Моментом в море! – не думая, «перевел» я, и генеральный гулко захохотал, трясясь, выталкивая из себя тяготы пагубного пристрастия и чувство паршивой безысходности.

Посмеиваясь в такт, я чуток прогрел мотор и тронулся. Карамельно заскрипели ледяные пленочки-перепонки, размолачиваясь под колесами в снежную пыль.

– Хорошая машина, – похвалил Брежнев, знавший толк в авто.

– Не моя, – я с сожалением мотнул головой.

– Антон…

– М-м?

– Ничего никому, – в серьезном голосе пассажира лязгнул металл. – Договорились?

– Вы заплутали, Леонид Ильич, я угостил вас чайком и подкинул до своих. Всё.

Генсек молча протянул мне руку, и мы скрепили древний мужской договор.

Едва «Волга» выехала на дорогу, как со стороны Козлова показалась ее товарка цвета нефти. Моделью поновей, она резво неслась по накату, дрифтуя и кренясь.

– Меня ищут, – добродушно проворчал Брежнев. – Посигналь им.

Бордовая «Волга» издала автомобильный зов и тормознула у обочины. Черная подлетела и замерла рядом, выпуская троицу быстроглазых, плотно сбитых мужичков.

– Все в порядке! – каркнул генеральный, являя себя обеспокоенному народу. – Заплутал немного, Саш…

– Ох, и выпугали вы нас, Леонид Ильич! – шумно вздохнул старший из охраны, мельком срисовывая меня.

– Виноват! – хохотнул Брежнев. – Спасибо, товарищ Пухначёв, что подвезли.

– Да ладно, свои же!

На лицах охраны промелькнули улыбки, и вскоре черная «Волга» развернулась в два приема и унеслась – к накрытому столу в охотничьем домике, к свеженинке и водочке. А я сдал назад и вывернул обратно к дубу.

И лишь теперь подхватил трясцу – меня одолел не слабый испуг. Как я по-свойски обращался с генсеком! Чего только не наплел ему! А не выйдет ли мне боком откровенность? Сидел бы, да помалкивал… Нет же – раззудись плечо, растрепись язык!

– Чучело инфантильное, – процедил я, выезжая на старую стоянку. Посидел за рулем, нахохлившись, зыркая на сказочный дуб, и щелкнул дверцей.

Поработаю еще пару часиков, пока солнце высоко – местная муза в образе совы ухала и гукала в лесу, обещая высокий градус вдохновения…

Москва, вечер того же дня

Я катил по Чайковке, расслабленно держа ладони на руле. До сих пор свыкнуться не могу, что Садовое кольцо бывает таким пустынным – словно белая ночь опустилась над Москвой, и одни «совы» гоняют по кругу.

В душе уживались сразу два чувства. Удовлетворения – дуб я подмалевал, как полагается, получится просто роскошно. И неудовлетворенности: кто меня за язык тянул? Зачем было давать Брежневу советы, влезать в его жизнь, в его постыдные тайны? Кто тебя просил?

Да, жалость… Э, не-ет! Не только жалость! Копошились на заднем плане и другие соображеньица. Ты думал, попаданец хренов, что Леонид Ильич, избавившись от «мути», не подцепит болезненной тяги к цацкам на грудь! Хотя это мелочи – ясный, не затуманенный химпрепаратами ум поможет генеральному расплести крепко затянутые геополитические узелки… И кляча истории вдруг, да не свернет со светлого пути.

Я усмехнулся, занимая крайний правый ряд. А что вы хотите? Поживите в СССР, еще и не к таким идеям придете! Помню, как сам себя смущался, вычищая из речи понятие «совковый». Срамно пачкать язык этим пошленьким производным от антисоветчины.

Это Кербель – «совок»? Я видел его ордена – Юрий Михалыч дрался под Сталинградом, он Берлин брал, на рейхстаге расписывался! Майор Горбунков – «совок»? «Дядю Степу» трижды выносили из боя, но он упорно возвращался из медсанбата в строй. А потом не в кино, а в реале гонял «Черную кошку» по Москве, сживал бандосов со свету.

Хуже «совка» только «вата». В девяностых на мне запеклась корка подлого равнодушия, кое-как отражавшего выпады «светлоликих», но здесь, сейчас, в расцвете великой эпохи, меня просто корежит от омерзительного словца «ватка», что выхаркивали будущие ублюдки и ублюдицы. Эволюционирую?

Тут я беспокойно задвигался. Бывает так с утра – еще час можно если не поспать, то поваляться, но чертова муха проникла в помещение, и зудит. Нарезает виражи, и зудит. Бьется, дура, о стекло, и зудит! Вроде, и негромко, но ты поневоле прислушиваешься, звереешь – и сонные виденья покидают голову, освобождая место для реала.

Так и сейчас. Последние четверть часа, или сколько я там ехал с Рублевки, мое внимание тревожила зримая заноза.

«Вон оно что…» – похолодел я, замечая в зеркальце заднего вида бледно-оранжевый «Москвич». Впервые он замаячил за МКАДом. «Волга» сворачивала не раз, подвозя меня к магазинчикам, на заправку, а эта бледная немочь так и крутилась хвостом?

– Что за… – начал я раздраженно, но не закончил – мысли нахлынули.

«Шо – опять?! „Мышка-наружка“? Бред! Кому я нужен… КГБ? Глупость какая! На фиг я им сдался? Пересекся с Брежневым? И что? Разве я скрывался? Не знаю, много ли Пухначёвых в Москве, но прошерстить всех и сыскать, кого нужно – для чекистов не проблема!»

Да и не будет «наружка» работать так халтурно – «вести» меня одной машиной. 7-е управление КГБ действует тонко и профессионально, оперов из «семерки» можно заметить только тогда, когда они сами захотят показаться. Чтобы объект наблюдения занервничал, к примеру, задергался. Но я-то тут причем?

«Не-ет… Это не КГБ. Не их стиль. Тогда кто? Опять тот придурок в „пирожке“?»

Я спокойно свернул на улицу Чехова и выжал газку. «Волга», обиженно взревывая, покатилась шибче. Поворот направо. Машина нырнула в пустынный переулок. Поворот налево.

В зеркальце заднего вида промахнуло бледно-оранжевым.

Я хотел повторить номер из читанных книжек, когда преследуемый не просто уходит от погони, а описывает петлю – и оказывается на хвосте у самого преследователя. Не получилось.

Когда «Волга», попетляв переулками, выехала обратно на Чехова, никакие оттенки апельсинового колера не мозолили глаз. Чисто.

* * *

Машину я оставил там, где взял – у «теремка». Выгрузил свои вещички, и накрыл «Волгу» брезентовым чехлом. Обычно Кербель обходился без «брезентухи», да и мне было лень ее накидывать, но сегодня постарался. Незачем выдавать убежище чужаку, а бордовый «ГАЗ-21» засвечен.

Я отволок наверх мольберт, ящик с красками и прочую снарягу, и направил стопы к «Дому с рыцарями». Хорошего понемножку.

Квартира встретила меня тишиной и покоем – еле слышный говор за дверями создавал уютный жилой фон. С кухни тянуло жареным луком, а по коридору гулял запашок табака – дед Трофим любил покурить за порогом черного хода, где поколения жильцов складировало старую мебель, тяжеловесную, добротную, но не способную вписаться в малогабаритный метраж.

Я медленно переоделся у себя, натянув спортивку, включил телик – и бухнулся на диван, чувствуя опустошенность. Страху не было, но тревога вселилась в меня, раз за разом покалывая центральную нервную.

По первой шло «Артлото», в будущих дефинициях – шоу. Молодая, живая Сенчина, вся в цвету улыбки, крутила барабан – и доставала шар с именем артиста. Допела свое Кристалинская. Нервно теребя пальцы, вплыл на экран зашуганный студент кулинарного техникума.

С моего лица не сходило серьезное выражение – дрожащий голос Хазанова скользил мимо, не затрагивая слух, не скачиваясь в память. Самому себе я напоминал заледенелую рыбу из холодильника, которую хозяйка оставила размораживаться. Чувствую – мягчею, отекаю… Вымотался.

«Лягу-ка я пораньше, – посетила меня здравая мысль. – Высплюсь хоть…»

Неуверенно привстав, я потянулся, как следует, доплелся до двери – и задвинул засов.

Калининская область, 30 марта 1973 года. Десять утра

Огромный приземистый «ЗиЛ-114» прокатился, замедляя ход и прижимаясь к обочине. Лидирующая и замыкающая машины кортежа моментально перегородили дорогу.

– Отбой! – скрежетнуло по рации.

Брежнев выбрался со своего места и решительно заявил растревоженным офицерам:

– Дальше поеду на «Волге», нечего людей пугать этим бегемотом.

– Леонид Ильич… – завел Рябенко.

– Успокойся, Саша, – мягко, но властно остановил его генсек, и досадливо переморщился: – Ладно, ладно, поедем на двух «Волгах»! Только давайте в темпе, а то прием скоро закончится. И… Да! Большая к вам, ко всем просьба – молчать об этой поездке. Лады?

– Лады, – ответил за всех начохр.

– Тогда трогаемся!

* * *

Добираться до райцентра, преодолевая распутицу, не пришлось – прошлогоднюю осеннюю грязь сковало ночной стужей. Мерзлая жижа едва продавливалась под колесами пары «дублерок»[4], а за обочиной и вовсе снег лежал, неохотно стаивая и открывая солнцу черноту пашни.

Северо-Подольск смешал в себе вездесущие «хрущобы», ветхие двухэтажки довоенного времени и частный сектор. На угольного цвета «Волги» народ внимания не обращал – мало ли какое начальство из области пожаловало?

За околицей под колеса лег асфальт, но обе машины свернули с центральной улицы Ленина, выезжая к районной поликлинике со двора. Похоже было, что эскулапам выделили особнячок местного барина – потолки высокие, на входе колонны полукругом, а крышу венчал куполок со шпилем.

Прикрепленные мигом обернулись и доложили, что врач на месте, очереди нет.

– Вперед! – Брежнев, самому себе казавшийся халифом Гаруном аль-Рашидом, поднялся на второй этаж, никем не замеченный. Светлый коридор, деревянные диванчики, бюллетени на стенах, расписывающие всякие хвори…

Рябенко молча, глазами и подбородком, указывал своим, кому где оборону держать, и до нужного кабинета добрался в единственном числе. Кивнул генеральному – я тут, если что, и замер у стенгазеты со строгим названием «Что нужно знать о стенокардии».

– «Моментом в море!» – хмыкнул Леонид Ильич.

Прислушиваясь к детскому плачу, доносившемуся с первого этажа, и перебиваемому мамочкиным воркованьем, он постучался в нужную дверь.

– Войдите! – донесся глухой голос.

Сделав знак начохру, генсек вошел и аккуратно прикрыл за собою дверь. Чисто, светло, стерильно. Металлический шкаф со стеклянными дверками, ящичек аптечки на стене, с красным крестом на дверце, кушетка, застеленная простыней. Классика.

Сухонький врач со смуглым, скуластым лицом восточного типа горбился над столом, торопливо черкая ручкой по желтой странице амбулаторной карты.

– Здравствуйте, Алексей Мергенович, – вежливо сказал Брежнев.

– Здравствуйте… – кивнул Чигден. – Присаживайтесь…

И лишь теперь, узнавая голос, он наморщил лоб, вскидывая брови изумленным «домиком». Приподнял голову, уширил узковатые глаза.

– Л-леонид Ильич? – пролепетал медик, медленно поднимаясь со стула.

– Сидите, сидите, доктор! – заспешил Брежнев. – Что вы… Я здесь, как пациент. А вы… Как, из степняков или горцев?

– Второе, – улыбнулся хозяин кабинета. – Я тувинец.

– Знаю, знаю, – одобрительно покивал генеральный. – Видал ваших на фронте. Дрались, как черти! М-да…

Генсек тезисно изложил свою проблему, присовокупив к словам пачку всяческих анализов.

– Официальная медицина меня скоро в могилу загонит, – подвел он черту, криво улыбаясь. – Испробуйте на мне народную, что ли!

– Угу… – рассеяно тянул Чигден, теребя редкую бороденку. – Угу… Что принимали?

– Нембутал, радедорм, эуноктин, ативан, седуксен…

– Да вы с ума сошли! – врач откинулся на спинку стула. – Простите, Леонид Ильич, но это действительно очень сильные, опасные средства! А барбитураты и вовсе… – он задумался, барабаня пальцами по столешнице, и остро глянул на пациента. – Лечь в клинику, как я понимаю, не получится?

Генеральный развел руками.

– Понимаю… – Алексей Мергенович медленно потер ладони, словно умывая. – Сделаем так. Я вам заварю один сложный настой из алтайских и памирских трав, и вы его пропьете… ну-у… хотя бы две недели. Но! – вскинул он палец. – Полностью отказавшись от любых снотворных. Вообще от «химозы»! Настойка поддержит ваш организм, ослабит ломку и поможет вывести всю ту гадость, которой вас пичкали.

– Спасибо, доктор! – с чувством сказал Брежнев.

– Только пожалуйста, очень вас прошу, никому не рассказывайте о лечении! – кротко взмолился Чигден. – На меня и так косятся, «знахарем» обзывают…

– Ответная просьба, доктор, – усмехнулся генсек. – Никто не должен знать о моем визите.

Высокие договаривающиеся стороны встали и обменялись крепким рукопожатием.

Глава 5

Чистые пруды, 6 апреля 1973 года. Около часу дня

Радость от первой выставки стаяла быстро, как и оторопь от нежданной встречи, зато переменчивые ветра жизни нагнали на меня тоску. Чуть ли не каждую ночь мне снилась Светланка. Мы были вместе, и в том заключалось счастье, но всякий раз происходило глупое, хотя и логичное по законам сна расставание. Я искал Свету, бродил по незнакомым улицам невесть какого города, садился в автобусы и поезда, а оказывался все дальше и дальше от любимой.

Да, мне довелось совершить печальное открытие – я любил Свету. По-настоящему. «Как в кино», говоря словами Лизаветки. Избирательная память удерживала лишь драгоценное ощущение влюбленности, но я, по всему выходит, бессознательно принижал свои чувства. Тогда, в будущем, мне было достаточно встречаться с очаровательной любовницей, и я никогда не уповал на большее. Просто боялся разочарований и увертывался от проблем.

И вот я здесь, «в самом застое». Все у меня складывается, в принципе, неплохо, кроме одного – я навеки разлучен с единственной женщиной, которую любил. И люблю! И могу без фальши назвать родной! А толку-то?

Что стоило ее муженьку закопать меня на опушке, как он, по слухам, поступал с конкурентами? Но нет, Брут полузвериным чутьем угадал истину, которой я сам бежал. И разлучил нас со Светланой.

Что – смерть? Минутная боль – и вечная тьма. А жить как? Если умирает ваша женщина – это горе, вот только моя ситуация еще паскуднее. Ведь Светланка жива, но сорок семь лет спустя! И эту временную даль не одолеть никак. Ни за что. Никогда. Вот же ж паршивое слово! И даже Иланки нет больше – растаяла, как вещий сон, как искорки сгоревшего костра…

* * *

В моей рабочей комнате пахло, будто в столярной мастерской – свежими стружками. Пиломатериала хватало – на обоих столах, в углу, в простенке между окон. Брусочки, реечки, фанерки…

К станочку обессилено привалились легчайшие плиты пенопласта – горячей струной я вырезал из него буквы, а он до того противно шуршал, что от этой скрипучей суши горло перехватывало. На стене висели заляпанные краской трафареты, полный набор пил да лобзиков. Кисти, краски, клеи, лаки да растворители я хранил в шкафу, строго соблюдая ТБ – поближе к жестяному коробу вентиляции. Вот только стойкий коктейль из запашков бензина, ацетона, нитроэмали и прочей химии не выветривался, перебивая иногда «лесной» дух оструганного дерева.

Я коснулся пальцем залакированного стенда, и удоволенно кивнул – не липнет. Поднатужившись, уложил «наглядную агитацию» одним краем на стол, а другим – на подоконник, где чахла герань, гордо распушив над горшком красные цветы. «Засыхаю, но не сдаюсь!» Собственно цветок произрастал в банке из-под горошка с еле читаемым брендом «Globus», но поржавевший сосуд целомудренно прятался в треснувшем кашпо, обмотанном синей изолентой, местным заменителем скотча.

– Ну, и живуче ж ты, растение, – покачал я головой.

Нюхнув поллитровую склянку – не пахнет, я покаянно шагнул к эмалированной раковине и набрал воды из вечно каплющего медного краника.

Сухая растрескавшаяся земля, серая, словно табачный пепел, впитала воду без остатка.

– Пей, пей… – ворчал я. – Хоть кому-то счастье…

Достав кисти с красками, вернулся к стенду «Профсоюзная жизнь». Перебарщивать с серпами-молотами, звездами и прочей «совковой» атрибутикой я не стал, решив попросту написать портрет председателя месткома, женщины настолько активной и энергичной, что хоть заземляй ее.

По оргалиту я работал красками редко, но дело пошло. Широковатое, скуластое лицо Людмилы Прокофьевны протаивало, проступало на глазах, обретая и цвет, и плоть, и даже страсть. В синем комбинезончике на лямках, в мужской рубашке с закатанными рукавами, с «пергидрольными» кучерями после химзавивки, председательница, мерещилось, уже проявляла норов и хватку, словно двухмерный кадавр.

Дверь отворилась, издавая дребезг отставшим листом алюминия, и меня пробрало – будто ледышку за шиворот скинули. Судя по шарканью, шороху, шмыганью и насвистыванию, ко мне заглянул сам «пан директор» – только он обладал талантом производить много звуков из ничего. Но лучше не поворачиваться к двери спиной…

– Салфет вашей милости, Андрей свет Михалыч… – напевно выговорил я, водя нулевой белкой.

– Красота вашей чести! – басисто хохотнуло начальство. – Премного вам благодарны! Слушай, Антон Палыч, День космонавтики скоро. Чуешь?

– Нарисовать чего?

– Да там киповцы стенгазету затеяли – фотки, подписи юморные… Но место посередке оставили. Изобразишь чего-нибудь этакое… праздничное?

– Изображу, – кивнул я, разгибаясь. – Как вам?

Косолапый директор приблизился бочком, вразвалочку, сопя и покашливая.

– Ух, ты! – восхитился он. – Как живая! Ну, ладно, мне еще в институт… Твори!

Начальство прикрыло за собою дверь, но вскоре снова задребезжал металл. Я вздрогнул, ругая себя за беспечность.

– Забыли чего, Андрей Михалыч?

– Михалыч, – хихикнули за спиной, – но не Андрей.

Узнав голос Кербеля, я развернулся, удивленный и встревоженный.

– Случилось чего? – спросил я по инерции чувства, но быстро успокоился. Старый художник выглядел очень довольным, полным радостного возбуждения. Его, как мальчишку, так и подмывало выложить некую важную весть, но он крепился изо всех сил.

– Случилось! – просиял Юрий Михайлович, и жестом фокусника вытащил журнал «Творчество». – Не знаю уж, чем ты пленил Жанну Францевну…

– Пригласил ее попозировать, – ухмыльнулся я.

– Нагле-ец! – закудахтал Кербель от восторга. – Читай! Нет-нет, в разделе «Выставки». Любуйся! Проникайся!

Мельком оглядев довольно приличные фото с портретами бабы Фени и «дяди Степы», я распробовал глазами заголовок: «Соцреализм: новая волна», и вчитался.

Критикесса не баловала особым аханьем и не хвалила, писала очень сдержанно, даже перечислила недочеты. Да, глаз у нее точен и зорок. Минц без напора, без восторга и упрека выдала сухой остаток: «Пухначёв не просто владеет палитрой, он умеет игрою красок, тончайшей прорисью, светом и тенью передавать эмоции, создавать настроение. И есть у картин молодого художника еще одно удивительное свойство. Перефразируя известное присловье, его зритель может как бы читать между мазков, искать и находить скрытый смысл на полотнах, подписанных кратким „Пух“».

– Проникся? – заулыбался Юрий Михайлович.

– Да-а… Так вот я какой…

– Теперь все в твоих руках, Антон, – сказал Кербель, посерьезнев. – Работай, работай и работай. И действуй!

– Вас понял, – улыбнулся я, откладывая журнал, – прочел между мазков.

– А у меня еще одна радость, – оживился мэтр. – Скоро Лидочка должна приехать!

– Дочка?

– Внучка! – захихикал Юрий Михайлович. – Она с мужем по заграницам всё. Лондон… Цюрих… А сейчас к родным осинам возвертаются, в Ленинград! Ах, Антон! Вот чей портрет ты должен написать! Лидочка у меня красавица, вся в мать. Да-а…

Кербель загрустил, и я решил его приободрить.

– Обязательно напишу. Даже если станет отбрыкиваться!

– Напиши… Антон, – в голосе старого художника зазвучали просительные нотки, – а ты мне с машиной не поможешь?

– А что с ней не так? – я слегка встревожился.

– Масло надо заменить! А то уже черное, как смоль!

– А, это я умею! – мне стало поспокойней.

– Держи тогда! – засуетился Юрий Михайлович. – Вот ключи от машины, а вот от гаража. Масло прямо на верстаке, в алюминиевой канистре, а промывка – в пластмассовой.

– А вы как, без машины?

– Гулять полезно, хе-хе…

Проводив Кербеля, я покрутился по мастерской, взбудораженный, мысли всклокочены… И, как заезженная пластинка, идут на ум названия фильмов про Джеймса Бонда.

«Жизнь дается лишь дважды»… «Никогда не говори никогда»…

Кремль, 13 апреля 1973 года. Позднее утро

– Хватит тебе мусолить! Как дерьма в рот набрал! – прикрикнул Подгорный на благообразного помощника. – Даже бабка моя умела, чтобы с чувством, с толком, с расстановкой! – остывая, он развернулся в сторону Врублевского, скромно притулившегося в уголку: – Как-то деятель из сельсовета к ней заявился – подписывать пришел на госзайм. Он и так, он и сяк, он и жо… задом об косяк! Талдычит всё, чего бабке от советской власти перепало, а та ему: «Ты не агитировай, а формулировай, скильки трэба!», – хохотнув, Председатель Президиума Верховного Совета жестко добавил: – Так что кончай меня агитировать! Формулируй, давай!

Трепещущий помощник пролепетал:

– Николай Викторович, я звонил товарищу Зимянину[5] и в вежливой форме потребовал, чтобы в отчете о вашей встрече с избирателями написали: «Президент СССР Подгорный»…

– И что? – зло выцедил Председатель Президиума. – Послал?

Помпред замешкался, но затем, испугавшись начальственного ора, вытолкнул упадающим голосом:

– Сказал, что по Конституции СССР такой должности нет…

Подгорный витиевато выматерился, и резко махнул рукой помощнику: сгинь!

Врублевский моргнуть не успел, а дверь в приемную уже тихонечко прикрывалась за благообразным. Ишь, как вышколили…

Николай Викторович раздраженно вскрыл пачку сигарет. Сломал одну цигарку, прикурил другую и, выпустив дым, забурчал, глядя исподлобья:

– Видал, с кем приходится работать? Не передумал еще в помощники идти?

– Нет, – последовал хладнокровный ответ.

Успокаиваясь, Подгорный присел к длинному столу, застеленному зеленой скатертью, поближе к тяжеленной хрустальной пепельнице, полной окурков. Лицо у Председателя Президиума умиротворенно разгладилось, принимая обычный, хотя и нездоровый цвет, близкий к свекольному. Его седые, приглаженные назад волосы открывали высокий залысый лоб, рисуя ауру большого ученого, а очки придавали надуманному образу строгую законченность. Небрежно пролистав бумаги, хозяин кабинета затянулся, втягивая щеки и щуря глаза – кончик сигареты накалился красным.

– Виталий Константинович… – протянул он с приветливым равнодушием, выпуская дым, чем напомнил Врублевскому усохшего огнедышащего дракончика, мелкого и пакостливого. – А что ж так-то? Со Щербицким, что ли, не сработался?[6]

– Нет, – мотнул головой Виталий, – тут другое. Вэ-Вэ[7] слишком завязан на Украине. В Киеве он на своем месте, а вот мне охота быть в центре событий. Вот и всё.

– Где-где? – визави собрал на лбу недоуменные морщины.

– В Москве, – без улыбки ответил Врублевский, непринужденно закидывая ногу на ногу. – Решил пойти на повышение. Всю жизнь вертеться по Крещатику? Благодарю покорно. А вот должность помощника президента СССР – это, на мой взгляд, серьезный карьерный рост.

Его слова польстили Николаю Викторовичу, хотя уязвленные амбиции и саднили порядком.

– Ну, не все так думают, – пробурчал он довольно добродушно. – Сам ведь слышал.

– Думают не все, это верно, – усмехнулся Врублевский. – А если рассудить по-хорошему? – вытянув руку, он стал загибать пальцы: – По той самой Конституции, на которую ссылается товарищ Зимянин, вся власть в СССР принадлежит Советам, а Верховный Совет признается высшим органом государственной власти. Это раз. Следовательно, именно вы, Николай Викторович, являетесь главой СССР, то есть президентом. Это два. Остается данную схему закрепить – сначала в головах, а потом и на бумаге. Это три. Вот и всё.

Подгорный поперхнулся дымом и закашлялся, рукой разгоняя сизые клубы.

– Ка-ак? – просипел он. – Снова Зимний брать?

– А вы не спешите с выводами, Николай Викторович, – вкрадчиво заговорил Врублевский. – Разве я зову к госперевороту? Нет же! Все останутся на своих местах. Косыгин как рулил Советом Министров, так пусть и дальше рулит, он в Политбюро единственный, кто в экономике смыслит. Брежнев – генеральный секретарь партии? О`кей! Пускай себе генералит на здоровье. А править должен Подгорный! Это, знаете, как в кино: генсек – композитор, предсовмина – сценарист, а вы – режиссер. Вот и всё.

Виталий Константинович легко поднялся и подошел к окну. Островерхие ели Тайницкого сада спорили со шпилями кремлевских башен, что крепко сидели ниже по склону. На аллеях копошились курсанты, лопатами сгребая снег, а вот смести осадки с памятника Ленину никому в голову не пришло – и каменный вождь мирового пролетариата обиженно поник, нахохлился под белой холодной шубой.

Мужицкий гогот «режиссера» ударил по слуху и нюху – запахло чесноком, потянуло салом и почему-то одеколоном. Верхняя губа Виталия брезгливо дернулась.

– Браво! – воскликнул Подгорный. – Фильм выйдет, что надо, зрители оценят. – Взгляд его стал колюч: – А сам-то как? А, Константиныч? Небось, тоже фамилиё свое в титрах видишь?

– А как же! – усмехнулся Врублевский, оборачиваясь.

– В актеры метишь? – прищурился Николай Викторович. – Или в операторы?

– В помощники режиссера, – спокойно ответил Виталий.

Председатель Президиума Верховного Совета рывком встал, и медленно прошел к окну. Оглядев, будто впервые, пустынную Ивановскую площадь, он протянул Врублевскому руку.

– Утверждаю, помреж!

Виталий крепко пожал мягкую, вялую ладошку Подгорного, и будто подгадал – за окном ударили куранты, отбивая полдень.

Арбат, 15 апреля 1973 года. После трех

– Все, можно смотреть, – я отошел от мольберта, обтирая руки ветошью. Мавр сделал свое дело.

Жанна Францевна продефилировала и обогнула готовый портрет.

– Это я? – произнесла она после долгого молчания.

– Это вы, – бегло улыбнулся я. Смотреть на картину глазами ее героини, угадывая мысли и чувства – занятие увлекательное и захватывающее.

– Хм… Я мнила себя сильной… Гляньте! Она слабая… Какая-то нежная… В ее-то годы!

– Ваш возраст, Жанна Францевна, называют элегантным, вот только редко кому дано сберечь эту элегантность, – мой голос зазвучал мягче, почти доходя до бархатных тонов. – Вам это удалось. А что до силы… Не стоит мериться с мужчинами, мы – разные.

Я не стал выглаживать лицо на портрете, замазывать морщины и прочие шрамы времени. Просто уловил скрытое обаяние и ту самую опасную женскую силу – эти врожденные или благоприобретенные свойства воспринимались глазом в первую очередь, отвлекая внимание от возрастных примет. Грубоватое присловье «Сзади пионерка, спереди пенсионерка» полностью относилось к Минц. Лицо ее увяло, но в движениях ладного стана все еще сквозила музыкальность и утомленная грация.

– Спасибо, Антон, – губ критикессы коснулась тень улыбки. – Отвыкла быть женщиной. Спасибо, напомнили. Да! – встрепенулась она, словно застеснявшись откровенности. – Работаете на заводе? Художником-оформителем? Тратите время!

– Да я пробовал устроиться в комбинат живописного искусства – бесполезно, – моя рука сама потянулась в затылке почесать. – Я же не член Союза художников! Главное, чтобы работать в комбинате графики, необязательно состоять, но вот КЖИ… Да вы и сами в курсе! А чтобы приняли в МОСХ, надо выставляться и выставляться. Так что… Работаю!

– Правильно делаете! – отрывисто бросила Минц. – А Выставком… – на ее тонких губах заплясала лукавая усмешечка. – Есть у меня знакомцы в комитете!

* * *

В мастерской я провозился дотемна, наводя орднунг. Потихоньку-помаленьку наживалось художническое добро. Вон, на низком подоконнике «нормального» окна скатан тот самый рулон холста «Караваджо». Спасибо «крестному отцу Пахому», было чем заплатить барыге. А вот великолепные наборы красок «Виндзор энд Ньютон». А кисточки – одна другой краше! Колонковые, беличьи, козьи, из ворса мангуста и медведя, из барсучьего волоса, лайнеры из соболя и флейцы из щетины!

Говорят, ковбои на Диком Западе первым делом заботились о своих «кольтах». Вот и я теперь «вооружен и очень опасен» – для всей живой и преходящей красоты, которую еще не перенесли на плоское полотно.

Одевшись, я вышел за дверь и закрыл ее на вычурный ключ с затейливой узорной бородкой. Старинный замок успокоительно щелкнул: но пасаран!

Расслабленный, освобожденный от забот и хлопот, я спускался по «своей» узкой лестнице, откованной из черного, потертого железа, когда вдруг увидел девушку. Высокая и стройная, в накинутой на плечи дубленке, она поднималась на четвертый этаж, глядя под ноги. Грива каштановых волос нагоняла тень на склоненное лицо, но вот незнакомка вздернула голову.

– Илана? – охнул я, чувствуя, как явь резво замещается сновидением. Этот чарующий разрез синих глаз, союзные бровки вразлет, пухлые губы, словно надутые в милом капризе…

Девушка замерла, глядя на меня с настороженным недоумением.

– Вообще-то, я – Лида, – опасливо сказала она, тая смятение во взгляде.

– Антон, – ляпнул я.

Лида засмеялась, будто скидывая напряг. В это вялотекущее мгновение она настолько походила на Илану, что душа будто ледком подернулась. Я не расчислял, чудесный ли случай выпал мне или драгоценное совпадение, а просто любовался девушкой, впитывая зрением великолепные красы, отточенные Творцом или Природой.

Беспардонный лязг защелки оборвал сладкий морок – за дверь выглянул раскрасневшийся Юрий Михайлович, оживленный и не унявший праздничного задора.

– Лидочка! – радостно воскликнул он. – Потеряшечка моя!

– Грушин не придет, – мимолетно улыбнулась девушка. – Он весь в мрачных раздумьях.

– Да и ладно, нам больше достанется! О, Антоша! – приметил Кербель слона. – Знакомься, моя внучечка!

– Да мы уже, – покрутила кистью девушка, шагая в прихожую.

– Заходи, Антон! – лучился дед. – Давай, давай!

– Да мне… – промямлил я. – Как-то…

– Заходи, заходи! – старый художник вцепился в меня и затащил на свою жилплощадь. Я не оказал сопротивления, будучи растревожен неожиданной встречей с «девочкой из телефона».

– Гости у меня редко бывают, – не отпускал Юрий Михайлович. – Сам понимаешь, угостить нечем! Хозяйки нет, а я только яичницу умею. Зато найдется, чего выпить! Посидим, погутарим…

В гостиной я застал всего двоих – добродушного, румяного толстяка Жагрина, ваятеля, прописанного этажом ниже, и жеманную, слегка мужиковатую особу бальзаковского возраста, проигравшую битву со временем, но еще не сдавшуюся. Кричаще-яркая помада, длинные волосы, крашенные в радикальную черноту, батник той же кромешной расцветки и алые брюки лишь подчеркивали прожитые годы, зато подходили к имени – особу звали Ада. Занимая незаметную должность, Ада вращалась где-то в высших сферах – то ли на Старой площади, то ли на Смоленской.

– Антон! – тонко вскричал скульптор. – Как жизнь молодая?

– Проходит, Иван Иваныч, – улыбнулся я.

– Непорядок! – Жагрин перевалился через пухлый подлокотник, и спросил придушенно: – Познакомить с хорошей дивчиной?

Я фыркнул, Ада поджала губы, а Кербель всплеснул руками:

– Ваня в своем репертуаре! Антоша, Адочка, не обращайте внимания на этого престарелого сатира!

Скульптор кис от смеха и вяло отмахивался.

– А мы с ним похожи, – низковатым голосом вывела инфернальная особа, закуривая длинную и тонкую сигаретку «Пэлл-Мэлл». – Оба бесимся, не желая признавать очевидное. Врем себе, будто лето продолжается, хотя уже и дожди прошли, и листва долой… Снег скоро, – ее лицо искривилось на миг, выдавая морщинки. – Старость… Мерзость…

– Ах, Адочка… – затряс головой хозяин квартиры. – Сам такой! Всё, знаете, подсчитываю, сколько еще протяну. Десять лет? А вдруг и двадцать не предел? Доживают же люди!

– Какое гнусное слово – дожитие… – Ада нервно втянула дым и резко выдохнула его.

– Закрыли тему! – решительно заявила Лида, появляясь с подносом в руках. – Кыш, негатив!

Она выкладывала на стол нарезку, хлебцы, еще что-то, такое же немудреное, а я пристально вглядывался в черты милого лица, в дразнящие изгибы фигуры, пытаясь понять – и принять.

Изящное платье до середины бедра молодило Лиду еще больше – она походила на старшеклассницу-выпускницу. И блеском глаз, и гладкостью щек, и узостью талии. Девушка двигалась точно и стремительно. Взмах руки – поворот головы – улыбка – взгляд – шаг – наклон… И всё сливалось в очень естественный быстрый танец, завораживавший неслышным напевом.

– А Эдика когда ждать? – осведомился Кербель, неуклюже пытаясь помочь. – Я его с самой свадьбы не видел, год уже, или больше…

– И не увидишь! – сообщила Лида с коротким смешком. – Ты был прав, дед, мы с ним не пара.

– Разве? – промямлил старый художник. – Я, вроде, ничего такого не говорил…

– Ну, значит, думал! – отмахнулась девушка. – Слишком разные мы. Мне хочется к морю, в горы, да просто прогуляться, с друзьями посидеть, а Эдька с дивана бы не слезал! Придет на работу – плюх в кресло. Возвращается домой – плюх на диван! И за газету – нырь! Всё в своей «реал политик» ковыряется. Дед! – она мимолетно прижалась к Кербелю. – Ты только не переживай, ладно? Детей у нас, слава богу, нет, а любви и не было. Вон, я еще когда Адочке говорила, что не замуж хочу, а за границу! Всё, хватит с меня, насмотрелась на загнивающий империализм… Так, дед, наливай!

Малость подвисший Юрий Михайлович засуетился, выставляя на стол бутылки с яркими и блёклыми наклейками.

– «Дви-ин»… – заворковал Жагрин, живо подставляя рюмку.

Струя цвета крепкого чая плеснула на донышко, улеглась, качаясь на два пальца.

– Адочка, тебе чего-нибудь послабже?

– И послаще! – томно отозвалась гостья.

– «Бастардо»!

Костлявая лапка Ады приняла полбокала красного.

– Антон?

– Я не пью.

– Ну уж, нет уж! Пьют все! – энергично выразилась Лида. – Иначе я с тобой не танцую!

Угроза возымела действие – у меня в руке очутилась рюмка с коньяком.

– За встречу! – воскликнула девушка.

Поплыл хрустальный звон. Кербель живой и его портрет подмигнули мне разом, и я обжег горло первым глотком, с удовольствием ощущая, как греет «Двин» и горячит. Наспех соорудив бутербродик, закусил и отдышался. Хорошо пошло.

Жагрин от коньяка спикировал в минор, стал ныть Юрию Михайловичу, хлюпать и ябедничать на «проклятых интриганов, оккупировавших Дома творчества», не пускающих «истинные таланты» не то, что в Хосту, но даже в Сенеж. Кербель рассеянно кивал ему, благодушествуя, а я всё поглядывал на его внучку.

Лида подсела к Аде, щебеча про брючный костюм «оттуда», про платьица из кримплена да трикотина, и вдруг всплеснула руками.

– Дед! – гибко поднялась она. – Совсем забыла… Я ж тебе костюмчик привезла! С Олд-Бонд-стрит!

Сбегав в соседнюю комнату, Лида вернулась с большой яркой коробкой.

– Примерь! – приказала она. – Должен подойти.

– Лидочка, – зажурчал Кербель, – ну зачем? Это же дорогая вещь!

– Я, конечно, тряпичница еще та, но помню, какое ты мне платье на выпускной подарил. Меряй, кому сказала!

Юрий Михайлович не задержался с примеркой, вышел к гостям в новой тройке, спокоен и важен.

– Ну, ло-орд! – развел руками Иван Иванович. – Ну, стиляга!

– Ай донт андестенд, – надменно выговорил Кербель, крутясь у зеркала.

– Надо обмыть! – внес предложение Жагрин.

– Наполняем, наполняем!

Плеснув себе чуток, я выпить не успел – Лида, громко скандируя: «Му-зы-ку! Му-зы-ку!», раскочегарила проигрыватель и достала нездешнюю пластинку Шер. Придерживая «винил» кончиками пальцев за края, она опустила его на диск. Пластинка плавно завертелась, мягко опустился тонарм…

Я узнал «The Way ofLove», и шаркнул ножкой, припоминая любимых Стругацких.

– Пермете ву, мадам…

– Битте, мой мальчик, – мурлыкнула Лида, кладя ладони мне на плечи и приятно удивляя: неужто читывала братьев?

Но еще приятней было тискать упругое и налито́е. Я чувствовал удивительную легкость рядом с Лидой – меня не сковывало обычное стеснение, не забивали голову комплексы. Мы плавно кружили, покачиваясь в наплывах мелодии. Вскинув синие глаза с загадочным восточным разрезом, Лида сказала негромко:

– Я заметила, как ты на меня смотрел. Не то, чтобы с осуждением, но… Я кажусь тебе мещаночкой? Вертихвосткой, взыскующей матблаг? Да?

– Оценки будут потом, пока я тебя изучаю.

– Ну-ну, – усмехнулась дедова внучка. – Исследуй, исследуй. Только учти: я ужасная стерва! Не веришь?

– Почему же? – улыбнулся я. – Верю. Но, знаешь, мне нравятся стервозины. У них, по крайней мере, есть характер. Они знают, чего хотят. Что ж тут плохого? Правда, нравятся они мне на удалении, ближе подойти страшновато…

Лида тихонько захихикала.

– Дед меня зовет ласково – стервочкой… – она прижалась ко мне теснее, и давняя, оставленная в будущем услада холодком скользнула по спине, от чакры к чакре. – Я забыла спросить о самом главном. Ты женат?

– Нет.

– А девушка у тебя есть?

Помолчав, я честно сказал:

– Не знаю.

– К-как это? – партнерша изумленно отстранила лицо.

– У меня была девушка, – неохотно признался я. – Правда, чужая жена… Я любил ее, а сейчас… Сейчас еще сильнее люблю. Но мы не можем быть вместе.

– Ревнивый муж не дает? – синие очи напротив взмахнули ресницами.

– Силы природы, – усмехнулся я кривовато.

Тут композиция закончилась, и мне не пришлось вдаваться в подробности. По всему видать, я разжег девичье любопытство, но Ада утащила Лиду по каким-то таинственным женским делам. Меня тут же перехватил Кербель – баюкая рюмашку, он стал с жаром громить «совриск». Его оттеснил Жагрин – сперва лепила плаксиво жаловался, а потом с агрессией, с напором стал доказывать превосходство авангарда, даже призывал в свидетели дух Кандинского. И тут откуда-то возник Жора, деятельно подливая всем, не забывая о себе…

Так и не выпив по второй, но подъев закуску, я вознамерился уйти по-английски.

– Куда-а? – перехватила меня Лида. – Ну уж, нет уж! Проводишь… нет, довезешь меня до дому!

– Да-да-да! – засуетился ее дед. – Сделай доброе дело, Антоша! А то поздно уже, на улице темно… Ключи на полочке!

– Бу-сде, Юрий Михалыч.

Я подал «внучечке» дубленку, и мы покинули спонтанное празднество. После бестолкового шума вечеринки подъезд оглушил тишиной. Только Лидины каблучки цокали по мрамору, гоняя скачущее эхо.

«Внучечка» держала меня под руку, близость ее волновала, но Светлана не выходила у меня из головы. Если любовь – болезнь, то я не мог подхватить ее, будучи «привит» нежным чувством к той девушке, что расцветет сорок лет спустя.

Лида была чудо, как хороша, однако никаких хотений во мне не возникало. Мало ли кто красив! Лоллобриджида мне тоже нравится, и что с того?

Все эти мысли крутились в моей голове, пока мы спускались по лестнице.

– С тобой можно и поговорить, и помолчать, – доверчиво сказала девушка. – Ада намного старше, деду не обо всем расскажешь, да он и… тихушник еще тот! Я же видела, как дед обрадовался, стоило мне заговорить о разводе! Он не одобрял моего выбора… Но свекровь… Она меня просто взбесила! Говорит этим своим противным сюсюкающим голосочком: «Не разводись пока, милочка, не порть Эдичке карьеру!» О, как же мне хотелось ее посла-ать… Слушай, а ничего, что я на «ты»?

– В самый раз, – улыбнулся я.

Во дворе было тихо и холодно. «Волга» тускло поблескивала округлыми боками, отражая свет из окон – опять забыл укрыть брезентом. Отперев дверцу, я галантно придержал ее для пассажирки.

– Мерси! – Лида не сумела соблюсти утонченность – бухнулась на переднее сиденье, подбирая полу дубленки.

Погоняв мотор «Волги», я выехал со двора, поглядывая, не отсвечивает ли где бледно-оранжевым.

– А ты где живешь?

– В «красном доме» на Строителей. Это с Ленинского направо! Или налево? Я покажу!

Стрелка спидометра не дотягивала даже до разрешенных шестидесяти – мне не хотелось спешить, не хотелось обрывать нечаянное знакомство с прелестной девушкой.

Видеть напротив тонкий живой профиль, угадывать улыбку в полутьме салона, слышать нежный голос – от всего этого прибавлялось желания жить и подольше оставаться молодым.

– Дед у тебя получился просто здоровски, – оценила пассажирка, – прямо как у Рафаэля или Леонардо! Только без театральных поз, всё естественно, как остановленное мгновенье!

– Осторожнее, Лидочка! – из меня вылетел смешок. – Я же за рулем, а глаза зажмуриваются, как у довольного кота!

Девушка рассмеялась, и я тут же воспользовался моментом.

– Юрий Михайлович как-то предлагал мне написать твой портрет. И сейчас я понимаю, до чего же он был прав…

– Комплимент весьма замысловат! – смешливо фыркнула Лида.

– Попозируешь мне? – задал я прямой вопрос.

– По-по-зирую… – пропела девушка.

– В субботу? В обед, пока солнце?

– Ладно, ладно!

Проехав Крымский мост, я выбрался на Ленинский проспект, хотя в Замоскворечье почти не бывал. Прямая и широкая трасса будто взывала: «Гони!». Машина чуток ускорилась.

Фонари, витрины, фары рвали полутьму в салоне, свет и тени каждую секунду складывались иным узором, как в калейдоскопе. Вот качавшиеся лучи выбелили девичье лицо бледным сиянием, вот ударили сбоку, засвечивая няшный силуэт, вот скользнули по пышной волне каштановых волос, и пряди заиграли медью.

– Вон там я живу!

Я свернул направо, выезжая к «красному дому». Собравшись выходить, девушка задержалась и сказала неуверенно:

– Я собиралась к деду во вторник зайти… Может, тогда и попозирую?

– Было бы просто замечательно! – с жаром подхватил я. – Попробую тогда отпроситься с работы, чтобы солнце захватить.

– Договорились! – энергично кивнула Лида. – Сиди, сиди! Я сама.

Выйдя, она склонилась и помахала мне пальчиками. Я подождал, пока она не обернется у подъезда. Дождался – девушка взмахнула рукой, скрываясь за дверью. Всё, можно ехать. Я неторопливо разогнал «Волгу», полный драгоценных ожиданий – и тихой печали. Проводив Лиду, я еще горше прочувствовал одиночество.

Разделенные лесами, горами, морями… Какие, право, пустяки! Подумаешь, океан переплыть, хребет перевалить… А вы попробуйте одолеть полвека!

И тут зеркальце уловило тусклый свет фар «Москвича». Бледно-оранжевой масти. Я даже привычного холодка не ощутил, лишь сердце толкнулось сильнее, отвечая на каплю адреналина.

– Ла-адно… – протянул я в манере Бонда. – В догонялки, так в догонялки…

Страх во мне ожил, но какой-то несерьезный. Словно все происходило понарошку, на грани смешного недоразумения.

Самую малость добавив газу, я вырвался на Кропоткинскую. «Москвич» не отставал. «Волга» свернула в переулок и юркнула под арку, выкатываясь на просторный двор, взятый в скобку массивным трехэтажным домом. Дом-кронверк сквозил темным проездом.

Я резко взял влево, заезжая за трансформаторную будку, и заглушил мотор. Три удара сердца – по стальным воротам подстанции замели фары.

Оранжевый «Москвич» притормозил. Водителя я разглядеть не смог, но представил, как он сейчас вертит головой, высматривая преследуемый автомобиль. Не обнаружил – и ударил по газам, бросая малолитражку под своды второй арки. Мрачно разгорелись красные стопы – в пустой след.

«Все страньше и страньше… – повторил я Алисины мысли. – Чего он за мной катается? Чего для? Будь я шпионом – понятно. Вычислял бы явки, контакты… Но я-то не шпиён! Если за рулем тот самый тип, то кто он? И я ему зачем?»

Мерно заурчал движок «Волжанки».

«Домой, – мрачно подумал я. – Пока не вычислили…»

Глава 6

«Дом с рыцарями», 21 апреля 1973 года. Утро

Радостей в жизни не так уж много, и сон – одна из них. Кто не согласен, тот не прав! Встаешь всю неделю спозаранку, и вот она, суббота!

Обычно по выходным я сплю до девяти, но сегодня побил рекорд – встал в десять. Ну, как встал… Повалялся вволю, и медленно, поэтапно вернулся изо сна в явь. Сижу на диване, потягиваюсь, босыми ногами ворс коврика мну, портретами на стенке любуюсь…

Комнатка моя за пару месяцев обрела не просто жилой вид, но, пожалуй, и стиль. Я начал с того, что повесил новые занавески, выкрасил дверь в глубокий серый цвет, модный в тридцатых, и даже переклеил обои. Это был настоящий подвиг – лепить шпалеры со стремянки! А я до того раздухарился, что и паутину смел с потолка, и фреску облупленную отреставрировал, и даже люстрочку прицепил.

Этот позванивавший антиквариат из благородного богемского стекла достался мне всего за пять рублей – купил у хмельного дедка на базаре. И еще с одной синенькой расстался, когда старый предложил мне несессер с бритвой «Золинген». Видать, раскулачил дед какого-то штурмбанфюрера на фронте, а мне просто деваться некуда. Мочи нет терпеть истязание «безопасной» бритвой! Живодерские лезвия «Нева» стругают и скоблят мою непривычную кожу, избалованную станочками «Жиллет». Честное слово, легче топором побриться!

– Будем резать, будем брить… – уныло пропел я, натягивая трикушник. Взял в охапку брадобрейные принадлежности и пошагал в туалет.

Сначала окропляем горячей водичкой полотенчико, и увлажняем лицо. У-ух, хорошо! Микропарная! Теперь выдавливаем на помазок немножко гэдээровской пенки «Флорена»… Касания мягкой кисти тоже приятны, но хватит щеки вымазывать, не тяни!

Я раскрыл «Золинген» – опасная бритва холодно сверкнула отточенной сталью. Мой дед всю жизнь такой пользовался, уж очень чисто бреет. Тут главное – твердость руки…

Короткими штрихами, от линии виска к щеке… Повора-ачиваем к уху… Большим пальцем мочку в сторону, чтобы не отчикать… Под скулу… К губам… В углу рта… Подусники… Усы – носочком бритвы… В обрат…

Сосредоточась, отрешась от земного, я побрился – и не поверил, что цел. Недаром говорят, что из художников неплохие снайперы выходят – рука не дрогнет, а глазомер – всем стрелкам пример!

Я умылся, промокнул лицо, брызнул в ладонь туалетной воды «Драккар» – флакончик за двадцать пять рублей! – и обжег лицо пахучей влагой. Повеяло лавандой с лимоном, через верхние нотки пробились ароматы хвои и пачули.

Щеки горели, зато на ощупь – глаже, чем у Лиды!

– Данке шён, штурмбанфюрер…

Я расслабленно заулыбался. Лида… Через два часа – второй сеанс. Допишу лицо и шейку, а платье я и без натурщицы исполню.

«Хорошая девочка Лида…»

Шлепая тапками в ритмах релакса, я вернулся к себе, размышляя о девушках вообще, и о внучке Кербеля, в частности. Такое впечатление создается, что «внучечка» то ли дразнит меня, то ли соблазняет, подводя к самому краю искушения…

– Анто-он! – донесся голосок Лизаветки. – К телефону!

Кинув несессер на диван, я торопливо зашлепал в коридор. Нимфетка вытягивалась стрункой у аппарата, суя мне трубку. Я перехватил ее, как эстафетную палочку.

– Алло?

– Антон Пухначёв? – передался по проводу вежливый женский голос.

– Да, это я.

– Меня зовут Виктория Петровна, я супруга Леонида Ильича, – скромно отрекомендовалась трубка. – Хотела навести о вас справки, но увидела репродукцию в журнале… «Ожидание», кажется. Это лучше всяких рекомендаций, Антон. Ничего, что я запросто, по имени?

– Виктория Петровна, – улыбка смягчила мой голос, – не дорос я пока до отчеств.

На том конце провода негромко хохотнули.

– Антон, вы не могли бы написать портрет Лёни?

Мой организм отреагировал ёканьем.

– Лично я не против, – левая рука устала держать тяжелую трубку, и ее подхватила правая. – Но, чтобы вышел нормальный портрет, потребуются хотя бы три сеанса. Вряд ли Леонид Ильич согласится просиживать в мастерской по два часа кряду.

Лиза, напряженно прислушиваясь к разговору, еще шире раскрыла глаза, глядя на меня с благоговейным восторгом.

– Но вы же сможете рисовать Лёню за работой? – вопрос в трубке мешался с утверждением.

– Смогу. Только кто же меня пустит?

– А если сегодня?

– Ну-у… давайте, – промямлил я, памятуя о Лиде.

– Тогда подъезжайте на Старую площадь, вам закажут пропуск.

– Ладно… – мой голос выдавал растерянность.

– Спасибо, Антон. До свиданья.

Медленно повесив трубку, я взял Лизаветку ладонями за щеки и чмокнул в нос.

– Подслушивать нехорошо.

– Я не подслушивала! – сказала девушка в свое оправдание. – Я просто рядом стояла! Тут слышимость хорошая… А ты будешь настоящего Брежнева рисовать?

– Придется, – вздохнул я и строго сдвинул брови: – Никому, поняла?

Лиза часто закивала, готовясь к подвигу умолчания.

ЦК КПСС, тот же день

Брать «Волгу» Кербеля я постеснялся, да и вдруг пересекусь с Лидой? Очень не хотелось объяснять красивой девушке, что есть на свете люди, отказывать которым не принято.

А потому сгрузил свои пожитки в такси. Счетчик тикал, мотор фырчал, старый водила помалкивал, не отвлекая от перебора мыслей.

Во вторник «внучечка» была сама милота – улыбалась, щебетала, кокетничала. Я бы давным-давно сдался, уступив чарам, но меня удерживал на краю последний предохранитель – память о Светланке.

Надо было как-то ужиться с пониманием того, что нас разлучили навсегда, а как? Разве уговоришь себя рассуждениями о безысходности и необратимости? Пройдет время, и любовь погаснет сама, как тот костер, в огонь которого не подбрасывают хворост. Останется лишь горькая память, да шрам на душе.

Тем не менее я радовался встречам с Лидой. Неподвластное уму влечение вызывало во мне ответную печаль, и все же… И все же это были приятные переживания. Я словно доказывал себе, что грусть преходяща, и зиму сменит весна, а там, глядишь, и лето настанет…

– С вас рупь двадцать.

Я расплатился и вышел, нагружаясь, как солдат в походе. Особо разглядывать здание ЦК КПСС не получалось, как у любого грузчика, пыхтящего в обнимку с затоваренной тарой. Двери мне открыл вежливый, не слишком приметный молодец, а за порогом ждали двое мужчин в возрасте, похожие, как бобы в стручке – выбритые до блеска, в безукоризненной белизны рубашках, затянутых галстуками, костюмы сидят, как влитые.

– Товарищ Пухначёв? – зажурчал Левый. – Ваш паспорт, пожалуйста.

Пыхтя, я протянул ему документ. Левый очень внимательно пролистал зеленую книжицу, сверил со списком и кивнул Правому.

– Вот ваш пропуск, – протянул тот карточку. – Предъявлять вместе с паспортом. Вам к этому лифту.

– Ага, – крякнул я, перехватываясь.

Меня культурно обыскали. Страж возле указанного лифта проверил пропуск, приятно улыбаясь, и впустил в кабину. Дверцы запахнулись, пол мягко надавил снизу. Поехали…

Мне на пятый этаж, самый охраняемый и недоступный. Даже сотрудники ЦК, чтобы попасть туда, должны иметь особую отметку в удостоверении. А что вы хотите – высшие сферы…

На выходе из лифта у меня опять поинтересовались пропуском. Накачанный чекист из «девятки» любезно указал на диванчик для посетителей.

– Подождите, пожалуйста, вас пригласят.

Я молча кивнул, опускаясь на мягкую мебель, и с любопытством осмотрелся. Вдоль всего коридора раскатана красная ковровая дорожка-«кремлевка». Наискосок от меня поблескивали лаком двери – за ними некогда выкуривал трубку товарищ Сталин, а нынче товарищ Брежнев смолит сигаретки «Дукат».

– Проходите, вас ждут.

И снова я топаю с полной выкладкой. Не-ет, отжиманий от пола маловато будет, пора гантелями обзаводиться…

За дверьми кабинета номер шесть распахивалась просторная зальца, хоть вальсируй. При Иосифе Виссарионовиче, говорят, стены были отделаны по-английски, угрюмоватым дубом, но затем облицовку, косяки и даже подоконники заменили на жизнеутверждающий орех. Победа света над тьмой…

В обширном пространстве даже «аэродром» для заседаний, крытый зеленой скатертью, выглядел несоразмерно малым, а уж обычный письменный стол просто терялся.

– Здравствуйте, товарищ Пухначёв, – раздался бодрый голос у меня за спиной.

Я живо обернулся – Брежнев выходил из комнаты отдыха. Мне удалось быстро разгрузиться и пожать протянутую руку.

– Здравствуйте, Леонид Ильич!

– Это всё Витя моя, – заговорил генсек, посмеиваясь. – Домоправительница! Как узнала, с чего все пошло, так и расположилась к вам. Особенно, когда с Ниночкой расстался!

Я встрепенулся, и Брежнев понятливо закивал:

– Посещал этого вашего «знахаря», посещал. Он мне настойку какую-то мудреную выписал. Первые дни худо было – голова трещит, давление скачет, от уборной далеко не отхожу… Но допил я настой, и вот, неделю уже сам засыпаю, сны вижу! Встаю, а голова ясная! Ага… Да вы садитесь, Антон. Чайку, может, организовать?

Правду говорили о генеральном – море обаяния, душа компании.

– Спасибо, Леонид Ильич, потом. А то свет уйдет!

– Ну, командуйте тогда.

– Изображу вас за работой – пишущим, думающим… – приговаривал я, выставляя полевой мольберт на треноге. – В действии человек лучше раскрывается, что ли. Так что садитесь, а я тут, в уголку…

– Слушаюсь, товарищ художник! – хохотнул генсек, усаживаясь за стол. – Работы тут всегда хватает…

Тренькнул телефон, и Брежнев снял трубку.

– Да. На месте, Коля, на месте… Сегодня ты на смене? А то я думал… Ага… Понятно. Шифровки есть? Неси.

Вскоре мягко щелкнула дверь, и порог кабинета переступил секретарь со смешной фамилией Дебилов. Наверняка, партийный псевдоним.

– Доброе утро, – прошелестел Николай Алексеевич, выкладывая на стол красную папку, и лишь затем бросая внимательный взгляд на меня.

– Что тут у нас… – заворчал генеральный, шурша бумагами, пестрящими чернильными грифами. – Угу… Кстати, Коля, знакомься – Антон. В Союзе художников не состоит…

– Но будет состоять, – с понимающей улыбкой кивнул Дебилов.

– Да куда ж они без меня… – захмыкал я, вызывая смех обоих секретарей, генерального и личного.

Откланявшись, Николай Алексеевич удалился, а Брежнев со вздохом отодвинул папку.

– Текучка! Ага… Вот в шестьдесят восьмом… – я словил острый взгляд генсека. – А как вы, Антон, отнеслись к событиям в Чехословакии?

– Положительно, – брякнул я, устанавливая подрамник. – Можно было и пожестче. Нет, правда! Если честно, недолюбливаю я чехов. Когда немцы вошли в Прагу, они их цветами встречали! Зиговали, чуть не писаясь от счастья!

– Во-во! – оживился Брежнев. – А тогда чехи нашему посольству провода обрезали, все новости только через ТАСС шли. Десять дней подряд я тут дневал и ночевал! А у меня еще привычка такая была – часок поспать после обеда. И вот кто-то из врачей и насоветовал – снотворное, дескать, примите! Лучше выспитесь, отдохнете… Ага! Пять лет я эти таблетки глотал! Думал, чокнусь! – помолчав, он добавил серьезным тоном: – Вы меня, Антон, как тот поп, на путь истинный направили. Кроме шуток! А Витя мне и говорит: «Одним спасибо не отделаешься. Пускай портрет напишет, вот мы ему и заплатим!» Только вы меня не выдавайте, Антон…

– Не выдам, – обещал я, подмалевывая. – Но и денег не возьму. Буду молча гордиться, как тот поп. Не корысти ради!

Свет падал хорошо, объемно, без резких теней и перепадов. Сегодня, как и каждую иную субботу, в ЦК устраивали генеральную уборку – стекла больших окон чудились невидимыми из-за чистоты. Генеральный сидел, вчитываясь, чиркая ручкой, и лоб, нахмуренный в усилии мысли, лохматые гусеницы бровей, сползавшиеся к переносице, отрешенное лицо – всё ложилось, как надо.

– Леонид Ильич…

– М-м?

– Я бы хотел, чтобы на портрете красовались ваши «рогатые часы» – из кремлевского кабинета…

– А когда второй сеанс? – поднял голову Брежнев.

– Ну-у… Дня через три-четыре. Надо, чтобы краска высохла.

– Ага… – хозяин кабинета зашевелил губами, ведя счет. – Давайте тогда в среду, в Кремле?

– Давайте! – обрадовался я. – А эти чехи… Пусть они теперь на нас повкалывают, как тогда на Гитлера!

– Это как? – удивился Брежнев.

– А устройте всем этим братским странам «Общий рынок», только наш, социалистический! Вздумалось нам «Жигули» собирать в Праге – вперед и с песней! А гэдээровцы у нас в Ростове пусть комбайны клепают, у них это лучше получается… Захотел инженер или, там, слесарь с «Уралмаша» в Будапеште устроиться – дерзай, Вася или Миша, покажи венграм класс! Можно еще особые экономические зоны посоздавать – во Владивостоке, Калининграде, Новороссийске… Чтобы беспошлинно. Да капиталисты туда в очередь выстроятся! Понастроят заводов – выгодно же! У нас тогда всё по Райкину выйдет – на заборах не голуби, а индюки сидеть будут!

Генеральный сначала удивлялся, смеяться начинал, а потом взялся спорить. Со мной, подкованным интернетовскими сайтами!

Четыре часа пролетели незаметно.

* * *

До «теремка» меня подбросили на служебной «Волге». Суетливо собрав весь творческий скарб, я поднялся выше четвертого этажа – пыхтя, отдуваясь, да еще трусовато ступая на цыпочках. А то вдруг Лида у дедушки – и как мне виноватиться?

Кое-как выскребя ключ из заднего кармана новеньких джинсов, я нахмурился – дверь стояла приоткрытой. Толкнув ее коленом, вошел, теребя мысли: забыл закрыть? Или это Кербель, у него запасной ключ? Или…

Насчет «или» я не додумал – все мысли вымело, как ветром сдувает тополиный пух. Посреди мастерской стояла Лида.

Сложив руки за спиной и склонив голову к плечу, она разглядывала моего «Волхва». Картина и вправду получилась с настроением. Дуб… Избушка… Звери… Старец на завалинке…

Мудрый, умиротворенный – Гэндальф с Дамблдором отдыхают! И в то же самое время седая борода волхва щелилась недоброй, жестокой усмешкой… Вообще, так вышло, что полотно излучало смутную угрозу. За внешней эдемской благостью таилось нечто опасное, внушающее тревогу. Словно в тени священного дуба набухали чернотой темные силы.

– Здорово… – пробормотала Лида. – Так и веет чем-то древним, из эпохи зверобогов… – тут же опомнившись, она включила стервозину: – А ты где это шлялся? Я его жду-жду, жду-жду…

– Лидочка, прости! – моя пятерня покаянно накрыла грудину. – Не мог отказать!

– Кому это? – подозрительно сощурилась девушка, заняв позу ревнивой жены – руки в боки.

– Генеральному секретарю ЦК КПСС…

– Ни-че-го себе… – раздельно затянула Лида.

Внезапно, рывком приблизившись, она легко и просто обняла меня за шею, и поцеловала. Я застыл, оторопев, но ладони сами легли на гибкую талию – от желания скулы заныли.

– Ты считаешь меня легкомысленной? Приставучей, да? – негромко, слегка задыхаясь, вытолкнула Лида, и улыбнулась ласково-ласково: – Ну-у… Не сжимай так сильно рот… Не противься…

Я ощутил касанье нежных девичьих губ, таких же сухих, как мои.

– Что, – заворковала «внучечка», – никак свою Светку забыть не можешь?

Мои подтаявшие мозги продрало морозцем.

– Откуда ты знаешь, что ее звали Света? Я же…

Лидины пальчики легли на мои губы, а колдовские глаза напротив, синеющие знойным восточным разрезом, повлажнели. Моргнули – и на кончиках ресниц засияли капельки. Издав волнующий грудной смешок, девушка прошептала:

– Ты так и не догадался… Это же я! Ну?! Айо ахава сине! Оччи, оччи ахава!

Потрясенный, я будто завис в звенящем вакууме.

– Не может быть… – выдохнуло по инерции горло, хотя вера во мне ожила моментом. Вспыхнула, заполняя всего и сразу, вскружила голову, взбаламутила, забилась счастливым ребячьим визгом.

Я подхватил Лиду на руки, целуя, куда доставали губы, а девушка пищала от радости, болтая ногами и тиская меня так, словно желая задушить гладкими ручками.

Не помню, как мы оказались на диване и когда, вообще, успели раздеться. Лакуна.

Воспоминанья – как цветные лоскутки. Драгоценные обрывки буйного сна. Скрещенья рук… Скрещенья ног… Касанья шелковистого, упругого, горячего и влажного…

На улице начало темнеть, когда мы немного угомонились. Лежали, обнявшись и унимали бурное дыхание. Теплые выдохи Лиды грели мне грудь, а я дышал в ее волосы, перебирая пальцами каштановые пряди.

– Дверь настежь… – невнятно пробормотала девушка. – Я закрою…

– Да ладно…

– Не… Еще дед увидит… Он же не знает… а я теперь как бы его внучка…

Вздохнув, Лида чмокнула меня в плечо, потянулась и встала. Ступая, будто в приватном танце, продефилировала к двери. По-моему, она нарочно вертела своей круглой, тугой, юркой попой, но зрелище выходило захватывающим.

Скрежетнув ключом, девушка живенько просеменила обратно, падая в мои руки, прижимаясь плотнее и замирая.

– Я так долго тебя искала… – заговорила она тихонько. – На звонки ты не отвечал, домой не приходил… Потом узнала про командировку… А самое страшное случилось в Ярославле. Я приехала в больницу за тобой, а там лежало одно твое тело. Плоть без души. Ужасно… Эти бессмысленные дитячьи глаза, мужественный лепет, небритые щеки, замурзанные манной кашей… Тоска навалилась такая, что я проплакала всю дорогу до вокзала. Зато до меня стало доходить…

…Светлана равнодушно кивнула Чубаке, откатившему створку узорных кованых ворот, и завела белую «бэху» во двор. Жутко обволошенный телохран сутулился, двигаясь вперевалочку, и будто нарочно свешивал длинные, перекачанные руки, лишь бы походить на гориллу. Чудилось, он вот-вот опустится на четыре конечности. Ну, или заколотит передними в могучую гулкую грудь, заревет в манере Кинг-Конга, утверждая свою самость.

– Федор где? – отрывисто спросила девушка, выйдя из машины.

– С утра уехал, – пророкотал Чубака. – Сказал: «По делам».

Подхватив сумочку, Света зашагала короткой аллеей к дому – колонны и лестница со львами красиво смотрелись в перспективе, куда сходились голые липы, зябнущие под шапками снега.

«Красиво – это когда дорого-богато», – занесла мысль злую ехидцу. С другой стороны, когда Бруту было развиваться? В доме вечно пьяного отчима? Или в годы бандитской юности?

Раньше Светлана, будучи снисходительней, делала скидку для Федора, но сейчас ее душила бессильная злоба.

По крохам – по обрывкам подслушанных разговоров, по клочкам выброшенных в мусор записей, – она кое-как восстановила картину произошедшего. Невероятного, фантастического! Но тем сильнее ощущалась беспомощность и тяжелее наваливалось отчаяние.

Найти необитаемый остров и снять с него милого Робинзона? Да легко! Но этот недоразвитый Отелло услал Антона в прошлое. И как ей теперь вернуть любимого? Ведь обратной дороги нет!

«Не бесись, – уговаривала себя Светлана, поднимаясь на второй этаж особняка. – Думай! А чего тут думать? Действовать надо!»

Забросив сумочку в свой «будуар», девушка прокралась к кабинету Брута. Тайной комнате Синей Бороды. Самоуверенный Федор не принимал жену всерьез. Так, глупенькая очаровашка с пятым размером. Блондинка притом.

Ему нужна была кукла, рядом с которой он выглядел бы гигантом мысли. Даже секс его не привлекал – Брут искал утех на стороне, продолжая жить так, как привык. Скромница в постели его раздражала. Ну, детей не сделал, и на том спасибо.

Светлана достала ключ, подобранный еще летом, и вошла в запретное помещение. Шкаф с нечитанными книгами… Два компа на обширном столе из полированного дуба…

Один аппарат она прошерстила еще на той неделе – «дупель пусто», как доминошники говорят, а вот другой не поддавался ее уловкам – очень сложная и навороченная система защиты. Пуск – по отпечатку пальца. Вход – по сетчатке глаза.

Осторожно выглянув в окно, девушка убедилась, что федькин «гелик» еще не урчит во дворе, и отперла сейф. Брут кидал сюда наличку, а она, втайне от мужа, «занимала» ее, время от времени. Но регулярно просила у законного супруга денег – ему очень нравилось покровительствовать. Отстегнул «дурындочке» тыщу «евриков» – и усладил свое эго.

Голубые льдистые глаза торопливо зашарили по полочкам. Пачки евро, пачки долларов, пачки рублей… Стоп! А это что?

– Вот это ничего себе… – прошептала Света.

На верхней полке сейфа лежали в рядок три серебристых мини-терминала, плоских, обтекаемых, смахивавших на смартфоны.

«Они! Это они!»

Девушка облизала губы, зажмурившись от нахлынувших мыслей, идей, надежд. План даже не выкристаллизовался, а возник сразу, будто кто волшебной палочкой взмахнул.

Сорвавшись на нервную походку, Светлана заметалась по кабинету, просчитывая каждую мелочь.

– Должно, должно сработать! – от возбуждения ее колотило. Если бы сейчас пришло желание попить, точно расплескала бы воду…

…Минул час или больше. Старинные напольные часы в гостиной, похожие на лакированный гроб, приставленный к стенке, пробили два пополудни.

Света уняла нервы и внутренне собралась, медленно, не торопясь, прокручивая то, что должно будет случится. Не важно, сегодня или завтра. Главное, чтобы момент выпал удачный.

– Лучше сегодня! – прошептала девушка, ежась.

Предстоящее пугало, вырастало в воображении до чудовищных размеров, но ее математический склад ума пасовал, не в силах применить логику там, где буксовали законы природы.

Слабенький рокот мотора пробился сквозь стеклопакет, и Светлана вздрогнула.

– Все будет хорошо, слышишь? – забормотала она. – Или вообще ничего не будет! Нет-нет-нет! Должно, должно быть! Обязательно!

Подглядывая в окно, девушка успокоенно улыбнулась – Брут небрежным мановением руки отослал охранничков да помощничков. Кухарка ушла еще в обед, забив холодильник своею готовкой. У горничной сегодня выходной.

«Ты да я, да мы с тобой», – дернула губкой Света.

Она медленно отступила к шкафу, в укромный закуток у большущего глобуса-новодела, расписанного на тему старинных карт, еще без обеих Америк, но с обязательными морскими чудищами и трогательными в своей наивности писанками «Hic sunt dracones»[8].

«Водятся, – мелькнуло у нее. – Двуногие виверны с огромным самомнением! В штанах уже не умещаются…»

Лестница донесла гулкие шаги. Вскоре поступь Брута зазвучала приглушенно, зато послышалось немузыкальное насвистывание – у олигаршонка прекрасное настроение.

«Сейчас я тебе его испорчу», – подумала Света, дернув губами, и вооружилась стреляющим электрошокером.

Зазвякали ключи, Брут вошел в кабинет, продолжая насвистывать. Оглядываться ему даже в голову не пришло. Стянув с себя свитер, Федор устроился за столом и вызвал к жизни оба компа.

«Отлично…»

Пока ЭВМ загружались, их хозяин крутанулся в кресле, расслабленно откинувшись на спинку. Брут углядел Светлану, вскидывавшую тазер, в его глазах протаяло изумление, но на большее времени уже не оставалось.

Шипящий хлопок азота – и два гарпунчика клюнули олигаршонка в грудь. Федор сотрясся и сник, закатывая глаза.

Отбросив шокер, Светлана метнулась к креслу. Щелк! Щелк!

Руки «супружника» прикованы к креслу. Щелк! Щелк! Ноги – к ножкам. Ф-фу-у…

Сделав пару глубоких вдохов, девушка быстро перезарядила шокер, вставив свежий картридж, и бросилась к глобусу – на узорной дуге, изображавшей экватор, лежал заправленный шприц. Сжав его в руке, пробежала на цыпочках к двери и распахнула ее – акустика в холле хорошая, донесет любой шорох.

Когда Светлана приблизилась к Бруту, тот вяло пошевеливался, сдавленно мыча.

«Давай, давай, мычи… Уделала тебя телочка, м-м?»

Синие вены оплетали мускулистую шуйцу, выдавливаясь так, что не промахнешься. Игла впилась осиным жалом, поршенек до капли выдавил «сыворотку правды» – как уверял продавец, кагэбэшный спецпрепарат СП-117.

Федор слабо задвигался, застонал – девушка холодно глянула на него и откатила кресло в сторону. Подтащила стул, приседая перед «секретным» компьютером. Разумеется, все иконки Брут обозначил по-английски. Давний бзик.

«Status»… «Time Station»… «Back to the USSR»…

– Обратно… – шепнула Светлана, елозя мышкой и кликая.

«Линейный ретросдвиг. Кольцевой ретросдвиг. Выбрать» – предложила программа.

«Линейный». Клик!

«1972. 1973. 1974. 1975. Выбрать»

– Ты чё творишь? – сипло выговорил Брут. – Я ж тебя урою, с-сука…

Девушка молча развернулась, садясь на стул верхом и складывая руки на спинке.

– Ты в какой год Антона забросил? – спросила она тоном Снежной королевы, нашедшей ошибку в слове «Вечность».

Олигаршонок распустил губы в хамоватой улыбке, но сознание уже выпустило вожжи из рук.

– В семьдесят третий, шкурка, с синхронизацией. Это, когда время там и здесь совпадает по часам и календарю.

– Ага… – Светлана развернулась, и кликнула «1973». – Ты мне лучше объясни… лошара, зачем тебе все это надо? Вряд ли ты сам понимаешь, что нашел… И почему именно «застой»? М-м?

Брут самодовольно зажмурился, сверкая золотом между тонких губ.

– В девяносто втором я еще был наивный и невинный, что почти одно и то же. Решил заработать по-честному. Подался аж на Дальний Восток – за минералами. Тогда даже за дрянной кристалл пирита сто баксов давали. Вот и все. А тут как раз прихватизация! Заводы грабят, растаскивают, в глубинке разруха… Убей бог, не помню, как тот рудник назывался. Заброшенный, между сопок… Ходить по штольням страшно, того и гляди, завалит на фиг. А я целый рюкзак набил – галенит, сфалерит, розовый кварц, кальциты. И тут вижу – проломчик. Фонарь еле светит, батарейки старые, садятся, но я-таки расколупал породу. А там – продушина! Ну, полость такая! Миллионы лет назад вздулась пузырем в недрах, и ждала, пока я не сунусь к ней. Там и аметисты были, и… И шар такой, вроде футбольного, граненый и чуток зализанный. Каменюки я еле допер до железной дороги, но и шар не бросил – сюда, на дачу приволок. Сначала в сарае держал, потом в гараж перепрятал. Шарик тот года за два вырос раз в десять – катить приходилось, такой тяжеленный стал. Это и была темпоральная станция! Вот и все. Ну, тогда я не знал еще, что оно такое, а в девяносто пятом от станции отпочковался первый мини-терминал… – Федор улыбнулся мечтательно, выходя из образа негодяя, и вздохнул. – Зачем… Ты думаешь, мне деньги важны? Да ну их в анус! Мне власть подавай! А правят богатые. Вот и все. Только игры в демократию мне не по нутру. Вот в СССР – другое дело! Там такое можно было завертеть да раскрутить, что точно в историю попадешь. Еще и памятник поставят благодарные потомки… А застой – это, шалавочка ты моя, самая мощь, самый размах! Я все продумал. Забросил бы туда себя! Ментальный перенос, поняла? Не тушкой, а душкой! Да не одного меня, а сразу троих Брутов! Чтоб доверять, как себе!

– Да вы переругались бы в первый же год! – хмыкнула Светлана. – А потом самый подлый из вас убрал бы конкурентов – самодержавие приятней триумвирата.

– Да чтоб ты понимала! – презрительно скривился Брут. – Все продумано, от и до! Тщательно подобрал бы реципиентов, наложил бы психоматрицы… Только не в главнюков! На фиг надо, чтоб в восьмидесятых хоронили… Я лично на Подгорного ставил.

– Странный выбор, – пожала плечами Светлана. – Между прочим, Косыгин его «чучелом» называл. Не зря.

– Не зря! – подхватил Федор. – Злой, нахрапистый, амбиции прут, а ума, как у Горбачева. Ну, дурак-дураком! Так, а зачем мне умный босс? Я б его на орбиту повыше вывел, пролез бы следом – и шагал бы потом за гробом, весь в печальных соплях! А в девяностых вышел бы в президенты СССР – и полмира, как зону держал! Вот и все…

Поднявшись, Светлана молча достала из сейфа мини-терминалы. Один оставила себе, остальным включила самоликвидацию. Под яростный, бешеный мат «смартфоны» теплели – и опадали, рассыпаясь тающей пыльцой…

…Мы долго лежали просто так, тесно прижавшись друг к другу, и молчали. Нам было хорошо, потому что снова вместе. То, что случилось со мной и любимой, было на грани веры, за пределом надежд, но вот же, лежим, тискаемся в полнейшей благодати!

– А почему ты меня Иланой называл? – промурлыкала девушка.

– Это печальная повесть… – вздохнул я и рассказал про софтботиню.

Лида навалилась мне на грудь, уложила голову, а рукой гладила мое лицо.

– Илана тебя немножечко обманула, – выговорила она неразборчиво, опираясь подбородком. – Два твоих мэсседжа поглотили бы, от силы, четверть энергии накопителя. Просто было еще третье послание. Илана отправила его мне, подписавшись «ИИ МТ-2».

– Искусственный интеллект мини-терминала номер два?

– Угу… Она мне все-все рассказала – и как тебя найти, и как ты выглядишь… А еще подробнее – о выбранной ею реципиентке. Лидии Рожковой, в девичестве Кербель. Илана не просто зону локации обозначила, но и дала точную привязку – целую страницу трехэтажных индексов из цифр, латинских и греческих букв, каких-то вовсе непонятных значков. Я потом ввела их в мини-терминал, и «попадос» мой прошел очень гладко, просто идеально. Лида спала, когда я стала ею… А утром я проснулась. Мы с Эдиком занимали разные спаленки, по старой викторианской традиции, так что мне не пришлось жаловаться на головную боль…

– А где проснулась? В Москве? В Ленинграде?

– В Лондоне! Где-то в Хэмпстеде. Зелено, тихо, прилично. Эдик с утра уезжал в посольство, а я маялась. Не зря моя реципиентка требовала развода! Мне потом рассказывали – истерики устраивала, скандальчики… Даже смешно было – Эдуард по утрам поглядывал на меня боязливо, как нашкодивший кот. Разве что уши не прижимал! Я спокойно ем яичницу, пью кофе… Смотрю, успокаивается! Нет, он, в принципе, нормальный парень, просто инфантильный…

Я покачал головой, целуя лидину ладошку.

– Настоящий матерый инфантил лежит на этом диване и тискает свое сокровище.

– Ерунда это все, – тряхнула девушка головой, щекотно касаясь волосами. – Да, ты был похож на недокормленного студента, на мамсика, но я чувствовала в тебе скрытую силу. Настоящую, ту, которую не накачаешь в спортзале. – Помолчав, она улыбнулась. – О-о, как же я там маялась, в этот чертовом Лондонграде! Время тянулось ме-едленно-о… А когда мы прилетели в Шереметьево, я забоялась встречи с тобой! Понимаешь, я и к себе-то далеко не сразу привыкла. Я-то миниатюрная… была, метр шестьдесят, а Лида высокая, такая, дылда! И грудь у меня… Помнишь? А у этой дылды – четвертый…

Я с удовольствием пощупал ее размер.

– Тугая зато…

– Знаешь, а к тебе я быстро привыкла, – забормотала девушка. – Просто знала, что это ты! Но все оттягивала и оттягивала встречу… Настоящую, как сегодня! Не то, чтобы я боялась признаться… Ну… Мне хотелось убедиться, что ты меня помнишь. И не сдашься после первой же атаки хорошенькой стервы.

– Стервочки, – ухмыльнулся я.

Лида хихикнула, заелозила всем телом, целуя и сползая все ниже, губами касаясь моей шеи, груди, живота… И стало понятно, что мы с ней зависнем в мансарде до самого утра. До чудесного воскресного утра в расчудесном «застое»…

«Дом с рыцарями», 22 апреля 1973 года. Позднее утро

Не торопясь, я шагал по Арбату и улыбался. Хорошему дню, красным флагам и стягам, полоскавшим в день рождения Ленина, прохожим – неспешным и торопыгам.

Моя драгоценная натура напоминала сейчас откупоренный сосуд, в котором плещется дорогое вино. И вот я бережно несу сей кувшин, чтобы не выплеснулось за край, ибо налит хмельным счастьем «с горкой».

Заботы, угрозы – все сдвинулось на второй план. Я помнил кое-какие подробности из рассказа Светы… нет, Лиды. В те благостные мгновенья, внимая сбивчивому шепоту девушки, я расслышал и тревожные звоночки, но не стал даже намекать возлюбленной на таящиеся опасности. С женщиной надо победу праздновать, а воевать положено мужчине. Эволюция, брат…

…В коммуналке пахло ванилью. Небось, тетя Вера затеяла пироги печь. За дверьми бубнил голос Лизаветки, повторявший скучные правила, а Софи распевала про «клен зеленый, да клен кудлявый, да ласкудлявый, лезно-ой!». Судя по разрывчатому исполнению, малышка при этом подпрыгивала на диване, как на батуте. Да, вон и пружина тренькнула…

Внезапно все мое благодушие мигом испарилось, замещаясь непокоем, злостью и страхом – замок на моей двери кто-то раскурочил. Холодея, я отворил дверь, спотыкаясь о выломанный механизм. Да-а…

Шкаф распахнут, тряпье разбросано по полу. Из ящиков комода тоже всё выгребли. Картины на стене висят косо.

Отпуская матерки, я бросился наводить порядок, пытаясь понять, что пропало. Странно! Пятьсот с лишним рублей валялись на диване – рассыпанные червонцы и четвертные мешались с носовыми платками, носками и салфетками. И документы на месте. Значит, не ограбление? А что тогда? И какая сволочь тут отметилась?

– Ой! – воскликнули за дверью, и в комнату вошла Лиза. – А чего это?

– Кто-то тут побывал, – выцедил я, ожесточенно складывая простыни. – Ничего, вроде, не украли, нагадили только… Чужих не видела?

– Да нет… – затянула нимфетка и вдруг хихикнула.

– Смешно ей, – буркнул я.

– Да нет! – Лиза мило покраснела. – У тебя на шее… засос!

– А вот нельзя юным девицам про такие вещи знать! – сказал я в назидание. Удивительно, но ко мне вернулось утраченное спокойствие. Как будто само существование любимой, еще вчера безнадежно потерянной, обнуляло все невзгоды с неприятностями.

– Нужно! – парировала Лизаветка. – А целоваться как? – все еще пламенея, она коварно спросила: – Научишь?

И радостно засмеялась, когда у меня самого щеки затеплились румянцем.

Глава 7

Москва, Кремль. 25 апреля 1973 года. Позднее утро

Стояла самая приятная мне весенняя погодка – в меру тепло, а коли задует ветерок, то не сырость доносит, а свежесть и запахи пробуждающейся жизни. Клейкость юных листьев, парной дух отогревшейся земли, легчайший аромат цветенья. Вдохнешь – и выдыхать не хочется…

Пропускное бюро в Кутафьей башне я миновал вне очереди, и затопал по кремлевским просторам, куда моя нога еще не ступала. Если бы существовал барометр, показывающий погоду в душе, стрелка уперлась бы в край шкалы, где выведено: «Безоблачное счастье».

Я почти изнемогал от позитива.

Схлынуло амурное пекло, когда мы с Лидой, изголодавшись друг по другу, утоляли желание с неистовством последних людей на Земле, но нежная теплынь осталась – и грела.

Каждый день после работы я спешил к любимой. В мансарду мы больше не заглядывали, боясь раскрыться перед Кербелем. Лида приходила ко мне или я оставался у нее в «красном доме» – к тому времени неведомого мне Эдуарда услали в Канаду. Дипломату Рожкову тоже перепало великое счастье – он остался «выездным», несмотря на развод. Каждому свое.

Да, конечно, я примечал редкие тучки на горизонте событий, но никакие возможные неприятности не портили настроения – жизнь обрела полноту и цельность. Я занимался любимым делом, ко мне вернулась любимая женщина – чего тебе еще, человече? А тучки рассеются!

Благодушествуя, я добрался до Сенатского дворца (уж не знаю, как он сейчас называется) и прошел несколько постов охраны. Ребятки из «девятки», не признав во мне агента мирового империализма, вежливо подсказывали, куда топать дальше – по красной «кремлевке», как по дорожке, вымощенной желтым кирпичом.

В приемной дежурил Дебилов. Он закивал мне, как старому знакомому, и провел к дверям, за которыми вершил дела Брежнев. Говорят, чекисты подхватили однажды шуточку генсека – мол, сижу высоко, гляжу далеко, – и с тех пор именовали главный кабинет страны не иначе, как объект «Высота».

Площадью объект не поражал, зато был узнаваем. Вон и знаменитые «рогатые» часы в виде штурвальчика. А за окнами – зеленые крыши Арсенала и мощная Троицкая башня.

Сталинским духом повеяло…

Леонид Ильич как раз прохаживался у окна, смакуя утреннюю сигаретку и щурясь на солнце.

– О, Антоша! – оживился он. – А я тут табачком балуюсь… – голос генерального прибавил жалобных нот. – Угнетает меня этот ваш «знахарь»! Лишает радостей земных. Курить, видите ли, здоровью вредить!

– Так ведь правда же, – ухмыльнулся я, пристраивая мольберт и подкручивая барашки на треноге. – А в здоровом теле – здоровый дух!

– Такими темпами от меня скоро один дух и останется, – добродушно забурчал Брежнев. – На девять кило похудел!

– О! – поднял я палец. – Считайте, что прежде таскали с собой всюду полное ведро воды, а теперь гуляете налегке.

– Эт-точно! – хохотнул генсек. – Ну, что? Попозировать?

– Прошу! – повел я рукой в приглашающем жесте.

– А вот мне интересно… – генеральный обошел стол и уселся, кряхтя скорей по привычке, чем из-за физической надобности. Заерзал, устраиваясь поудобнее. – Вы как, Антон, не в партии еще?

– Пока нет, Леонид Ильич, – ответил я, смешивая краски, – но подумываю…

– Верно мыслите, – удовлетворенно кивнул Брежнев.

– …Хотя и сомнений больше, чем надо, – хладнокровно заключил я.

– А что так? – Брови генсека недоуменно повисли, нагоняя тень на глаза.

– Да такое впечатление, Леонид Ильич, что проблемы только копятся, а вот решения… Где они? Нету их.

– Хм… – лицо у генерального обрело серьезное выражение. – Вижу, вы человек честный и умный. Потому и доверяю. Хотя многое из того, что звучало в наших с вами разговорах, оч-чень не понравилось бы Михаилу Андреевичу…

– Суслову? – колонком я проработал тонкие черточки. – А Михаилу Андреевичу не кажется, что тупо оберегать марксовы идеи опасно и вредно? Любые консервы протухнут от долгого хранения! Ленин как учил? Мир меняется, и марксизм должен эволюционировать вместе с обществом. Развивать надо идеи Владимира Ильича и Карла Генриховича, а не пересыпать нафталинчиком!

Плечи Брежнева затряслись от смеха.

– С вами удивительно легко и просто, Антон, – сказал он, посмеиваясь. – Не нужно каждое словечко на контроле держать, лавировать да юлить… Ага… Но, знаете, мне кажется, что юморок ваш всего лишь легкомысленная обертка, а вот под ней – серьезные вещи. Очень серьезные… – Генсек облокотился на стол и сплел пальцы. – У нас тут по четвергам заседания Политбюро проходят… Помните, вы как-то говорили о нашенском общем рынке? Ага… И я на эту тему с Косыгиным потолковал, с Алексеем Николаевичем. Ка-ак он в меня вцепился… Это ж, говорит, прорыв будет, настоящий большой скачок!

– Так ведь правда, Леонид Ильич, – пожал я левым плечом, выписывая контур окна на заднем плане. – Зря, что ли, Европа кучкуется в ЕЭС? Выгодно! А буржуи считать умеют. Так чего бы и соцстранам вместе не собраться? А то такое впечатление, что у нас не советский народ в приоритете, а негры из Африки!

Брежнев остро глянул на меня, и усмехнулся.

– Вы тоже против помощи развивающимся странам? Как там Михал Андреич выражается… избравшим социалистический путь развития?

– Да я-то не против, если не за счет СССР! – в моем голосе стонала прочувствованность. – Вот, если возьмут наши, построят завод где-нибудь в Гвинее или в Сомали, местных научат, работу им дадут, а продукция – нам пошла. Вот тогда я только за! Но ведь получается шиворот-навыворот и задом наперед: мы все отдаем даром, а взамен получаем страстные обещания строить бесклассовое общество. И все!

Я выдохнул. Все же привычки из будущего въелись намертво – никакого чинопочитания! Ну, генсек… Ну и что? Я же вежливо с ним – и «фильтрую базар». Тут во мне еще подкопилось прямой речи.

– Шлём этим жертвам колониализма пароходы с зерном или с танками, – заворчал я. – Тамошние халявщики нажираются, истребляют соседнее племя и – шасть! – уже американцам кланяются. Те лучше кормят. Вон, хитрозадый Насер выпросил Асуанскую ГЭС. Мы построили. Оторвали от себя, вбухали миллиарды. Нате, пользуйтесь! И что? Пришел Садат и прогнулся перед Штатами. А нас послал! Вы меня извините, конечно, Леонид Ильич, что не лавирую, так ведь зло берет! У меня, знаете, давно вызрело особое мнение: с нами тогда будут считаться, когда Советский Союз станет богатой страной. Сразу все потянутся! Только как тут разбогатеешь, если всё, что нажито непосильным трудом, раздаем направо и налево? Так никаких денег не хватит!

Занятно, но Брежнев не злился на «недозволенные речи». Кивал задумчиво головой, шевелил пышными бровями, а потом вздохнул.

– Да вам не за что извиняться, Антон… – генсек снял очки и отер лицо, словно правоверный перед намазом. – Хоть Михал Андреич и твердит постоянно: «На идеологии не экономят!», но тут я скорее на вашей стороне. Нам надо учиться вкладывать в социализм – и стричь купоны, а не щедро делится последним. Вы только не думайте, что я всегда такой… понимающий. Бывает, припечет словом иной радетель – и раздражение, как желчь разливается! – Нахмурившись, он побарабанил пальцами и медленно, словно неохотно потянулся к телефонной трубке.

– Алло? Документы к пленуму у тебя? Угу… Вот что. Найди проект решения о выводе Воронова из Политбюро… Нашел? Ага… Нет-нет, Шелеста точно, а по Воронову… пока отложим. Да. Пусть еще поработает Геннадий Иванович.

Брежнев аккуратно положил трубку, насупился на «вертушку», будто она во всем виновата, а меня морозцем опалило. Я замер – шалый луч апрельского солнца отразился от звезды на шпиле Троицкой башни, и мазнул по глазам рубиново-красным.

Вот он я, молодой художник, маленький человек со странной судьбой, убежденный противник вмешательства в ход событий, и прочая, и прочая, и прочая. Даже не ожидал от себя такой смелости – или наглости, но вот же оно, самое настоящее микроскопическое воздействие!

Воронову, рулившему РСФСР, должны были указать на дверь в конце апреля – не помню точно, когда. Гуляй, мол, Геннадий Иванович, нечего тебе делать в Политбюро! Уж слишком ты строптив да резок, всё правды взыскуешь. А вот тебе правда: «Не высовывайся!»

И вдруг, наслушавшись какого-то мазилки, генеральный секретарь ЦК КПСС отменяет решение – официально обговоренное, по углам обшушуканное, за закрытыми дверями обсужденное…

«Адекватно, Антон!» – мелькнуло у меня, и я отмер.

Арбат, 27 апреля 1973 года. После работы

Отстояв очередь в «пражской» кулинарии, взял кило биточков, обваленных в сухарях, купил пару альбомов в книжном и неторопливо двинулся до дому.

Состояние было как у влюбленного – тихое счастье нежилось в душе, потягивалось да томно выламывалось, словно сытая кошка, греющаяся на солнышке.

Прохожие иной раз посматривали на меня с легким удивлением, принимая за выпившего – легкая, беззаботная улыбка гуляла по моим устам.

Радовало всё – и теплый день, и щебет голоногих – наконец-то! – девчонок, и яркие транспаранты «Мир. Труд. Май». Даже моя хозяйственность умиляла – надо же, купил полуфабрикатов! В общем, рецидив первой любви с весенним обострением.

Да еще выходной завтра! И послезавтра. А вечером меня будет ждать Лида… «Счастье, стой!» – как восклицала изящная Терехова в роли Дианы де Бельфлёр.

Удивительный вид – люди. Они греются своим счастьем, воспринимая его с детским простодушием, как солнце, что светит с небес. А кто станет дорожить тем, что было и будет всегда, после каждого рассвета? И как же мои ближние и дальние убиваются, как страдают, стоит только лишить их привычной благодати! А что ж вы раньше не берегли ее? Почему начинаете ценить самое главное, самое сокровенное в своей жизни, лишь оплакав потерю? Ну, мне проще – утрата вернулась. И быть настороже отныне мой удел.

Возле «Дома с рыцарями» я заметил Варана с каким-то парнем, нестриженным и неухоженным, однако меня не протянуло сквознячком тревоги, лишь коснулось легкое удивление.

– Здоров, художник! – ухмыльнулся «крученый», и я пожал протянутую руку.

– Здоров. Меня искал?

– Разговор есть, – понизил голос Варан. – Тут один фраерок подкатывал к Лыске, – он кивнул на лохматого кореша, – предлагал тебя отметелить, да так, что… Мочкануть, короче. И лавриками тряс. «Триста тридцать каждому!»

Даже теперь испуг меня не достал, я лишь внутренне собрался.

– А этот фраер… – затянул я, – он, случайно, не на оранжевом «Москвичонке» подкатывал?

– Точняк! – тряхнул лохмами Лыска.

– А описать сможешь?

Раскрыв альбом, я набросал контур лица.

– Не-е… У того ряшка покруглее.

Поправки… Уши… Прическа… Глаза…

– Фраер очки носил. Такие, с толстой оправой. С черной.

– Подкорректируем…

Губы… Нос… Тени… Растушевочка…

– Похож! – кивнул Лыска. – Он, в натуре.

– Ла-адно… – затянул я, разглядывая набросок. – Будем искать. Спасибо, что просветили!

– Это Пахом велел цинкануть, – негромко сказал Варан. – Ну и… помочь, если что.

– Огнестрел сможешь достать? – озадачил я его с ходу. – Не за так, лавэ наскребу.

«Крученый» не удивился моей просьбе – смоля сигаретину короткими затяжками, он подумал и кивнул.

– Есть «тэтэшник» без крови – сперли со склада. Еще в смазке. Тебе за сотню отдам. Патроны отдельно.

Мы ударили по рукам.

– Первого мая притащу, когда парад. В кафе «Космос».

«Красный дом». Вечер того же дня

Лидин дом стоял квадратной скобкой, прикрывая просторный зеленый двор, где гоняла малышня, хотя уже темнело. Впрочем, в этом времени не ведали слова «педофил» – детей отпускали гулять без страха и опаски.

На улице веяло ночной прохладой, а вот гулкий подъезд хранил тепло солнечного дня. Лифт в «красном доме» ходил между лестничными пролетами, и деревянные дверки-створки с окошками надо было открывать вручную. Что я и проделал.

Кабина загудела, возносясь на шестой этаж, и выпустила меня напротив заветной двери. Заранее улыбаясь, я позвонил, кнопкой наигрывая «Во саду ли, в огороде…»

Торопливое шлепанье тапочек озвучило приближение моего «счастьица». Дверь распахнулась. За порогом стояла Лида в коротком цветастом халатике. Запищав от радости, она кинулась мне на шею.

– Антошка-тошка-тошка!

Я мигом подхватил девушку на руки и длинным, просторным коридором поволок в спальню – Лида едва успела ножкой захлопнуть дверь. Вся масса невысказанных слов, ласковых и нежных, простых и значимых, застряли у меня в горле, когда ищущий рот любимой нащупал мои губы. А затем пришел черед междометий…

– …Сколько раз я себе обещала, что сначала – гостиная, чинный ужин при свечах, тихая музыка, а потом уже спальня, – негромко проговаривала Лида. Ее головка лежала у меня на груди и речь слышалась чуть невнятно, отдавая милым призвуком детскости. – И ни разу не сдержала слова! А всё потому, что ты коварный соблазнитель.

– Я?!

– А кто?

– Ты!

– Кова-арный… Я еще хочу! Ну, пожа-алуйста…

Покрутившись под душем, я вытерся синим махровым полотенцем, и обмотался им на манер саронга. Лида в наброшенном халатике мурлыкала на кухне что-то из репертуара Эдиты Пьехи, кроша немудреный салатик.

– Есть на ночь вредно, – сказал я назидательно, мимоходом погладив девушку по плечу. На большее не решался, а то опять без ужина останусь. – Ты мне побольше накладывай…

– Фиг! – хулигански улыбнулась Рожкова. – Делим поровну!

Опустившись на стул, я принялся любоваться. Сцена из семейной жизни…

– А там, в прихожке, что – сейф?

– Ага. Арсенал Эдика. Охотничек нашелся…

И тут я придумал, как мне поприставать к ней, не нарвавшись на ехидную отповедь.

– Помнишь, я тебе как-то приемчик показывал? – подойдя к Лиде со спины, охватил локтем стройную шею. – Двойной удар? Помнишь?

– Помнишь! – острый локоток не сильно, но чувствительно саданул меня по ребрам, а после взвился кулачок, костяшками задевая скулу. – Ой, тебе больно? – всполошилась девушка.

– Пустяки! – бодро ответствовал я, потирая ушибленное место. – Ну, хоть наши штудии даром не пропали…

– Тебе, правда, не больно? – метался по моему лицу тревожный синий взгляд.

– Вот сюда поцелуй – пройдет.

Лида бегло чмокнула меня, с хихиканьем увернувшись от хватательного рефлекса.

– Хватит с тебя!

Покрошив немудреный салатик и доварив четыре картошины, она достала из буфета трехлитровую банку – под капроновой крышкой плескалось нечто темно-вишневое, светясь мрачными искрами багрянца.

– Вино абхазское, домашнее! – объявила она, выставляя сосуд на стол. – Свекровь купила, за десять рублей. Вот цены, да? Так, ну все, твоя очередь. Поухаживай за дамой!

Ухватив банку, я не пожадничал, разлив вино по двум бокалам, и поднял свой.

– За тебя!

– За нас!

…На Москву опала ночь, упрятав ясность. Затихший двор пропал из виду, полный глухой черноты. Лишь круглый островок ротонды отливал светлым пятном, будто всплывая из тьмы, да фасад «красного дома» напротив смутно белел нарядными карнизами да арками.

Лежа на измятых простынях, я не мог видеть, как ночной мрак за окном ужимает простор, но хорошо помнил эту уютную картинку. Полчаса назад торчал у окна, отдернув штору, а Лида жалась к моей спине, шальная и зовущая…

…Девушка перевернулась на бочок и улеглась, тискаясь ко мне и щекоча волною волос. Я огладил их, пропуская сквозь пальцы – первобытный гребешок…

– Нарисовал Брежнева? – дремотно спросила Лида.

– Еще один сеанс. Наверное, на даче. «Заречье-6». Звучит, как кодовое название секретного объекта!

– Так это и есть секретный объект. Вроде Кэмп-Дэвида. Антошка… – я ощутил, как девичий голос подстраивается под улыбку – нотки стали мягче и протяжней. – А ты генсеку ничего не рассказывал? Ну, о том, что будет? Семьдесят третий… О! Вспомнила! Это же в сентябре случится – Пиночет устроит переворот в Чили! И загуляет по русскому языку новое словечко – хунта… Рассказывал?

– Балбесина, – сказал я ласково. – А о чем меня сразу же спросят, сказать?

– «Откуда вам это известно?» – вздохнула Лида.

– Вот именно, – вздохнул и я. – Ты не думай, что мне все равно… Хм. Нет, если честно, было поначалу желание сыграть в молчанку. Я и так прикидывал, и этак. Имею ли я вообще право вмешиваться в тутошнюю жизнь? Не станет ли от моих «микроскопических воздействий» еще хуже? Проще всего застрелить Горбачева и полагать, что уж теперь-то никакой перестройки не случится. Случится… Еще хуже и гаже. Старая гвардия вымрет за восьмидесятые, а новая «элита», тупая и нахрапистая, мигом все развалит и разворует, продаст и сдаст! И что тут делать? Перестрелять всю верхушку? Так нижележащий слой только спасибо скажет… Да и потом… Понимаешь, чтобы говорить о будущем, надо обладать такими массивами информации, которые и в десять голов не вместятся. Вот, выложу я факты про Афган. А что мне известно? Что «Хальк» свергнет Дауда? А когда именно? А кто входит в этот «Хальк»? На кого они опираются? Какие силы могут привести в движение? Да как вообще станут действовать? Я же ничего этого не знаю! А черт с рогами, он же в подробностях…

– Да-а… – вздохнула девушка. – Он такой…

– Хотя… – мои пальцы огладили маленькое Лидино ушко, и я не удержался, похвастался: – Знаешь, а ведь я уже серьезно вмешался в историю. Да-а! Местные не замечают изменений в реальности, да и не могут, им же сравнивать не с чем. Только это секрет, поняла? Молчок!

– Чок-чок, зубы на крючок…

– Я насоветовал Брежневу подлечиться, и он внял! Ему тут один знаток восточной медицины настой приготовил. Леонид Ильич пропил и… Жив-здоров!

– Ты молодец, Антошка, – серьезно сказала Лида, и хихикнула: – Как только узнают про портрет, тебе сразу корочки вручат, от Союза художников!

– Не-е… Я так не хочу. Получится почти что по знакомству.

– Глу-упый… – ласково затянула Лида. – Ты ведь на самом деле талантлив, а не по протекции!

– Ну-у… да, – с удовольствием согласился я.

– Ну, вот! И не ты же Брежнева искал, а он тебя нашел. Случайно!

– Случайно ли? – изобразил я глубокомысленность. – Это всё дед твой – он меня к тому дубу услал.

Поздно сообразив, что сболтнул лишнего, смолк, но Лида уже вздохнула.

– Знаешь, а ведь я взаправду к нему привязалась, – задумчиво проговорила она. – Мой родной дед помер, когда я маленькая была, я его и не помню совсем, а Юрий Михайлович так радуется мне…

Лидин вздох передался мне от тела к телу.

– Я, тогда еще, в Лондоне, плакала в первые дни. Паршиво было. Такое ощущение, что я… лишила жизни настоящую Лиду. Ведь ее не стало! Личность этой моей реципиентки, какой бы она ни слыла, память, мечты, желания, суждения – всё исчезло!

Я обнял девушку, она потерлась носом о мое плечо и задышала мне в шею. Горячий шепот опалил ухо:

– А сейчас я ни о чем таком не думаю! Я с тобой, и мне хорошо. И всё-всё-всё в мире хорошо, как и должно быть! И пусть так будет всегда!

Москва, 1 мая 1973 года. Утро

На Красной площади держат строй спортсмены и физкультурники. По кремлевской стене висят круглые щиты с гербами союзных республик, со всех сторон рушатся марши, вступая в единоборство и поднимая настрой. Нарядные толпы стекают по улице Горького, кружа людскими водоворотами, сливаясь в колонны на площади 50-летия Октября – человечья река уносит шарики и транспаранты, знамена, портреты, цветы – мимо гостиницы «Москва» в теснину Кремлевского проезда.

«Да-а… Это тебе не какой-нибудь, там, День Весны и Труда!»

Музыкальную мешанину покрывают веселые крики и смех. Сынки и дочки на папиных плечах неистово машут красными флажками. Державный цвет доминирует – флаги и стяги трепещут повсюду, растяжки вздуваются алыми парусами, калятся огоньки пионерских галстуков. У людей праздник.

Шагая против течения, я поднялся мимо огромной арки и уперся в очередь. Кафе «Космос» переполнено, а в дверях, как часовой на блок-посту, нерушимо стоит Иван Михалыч, здешний швейцар, гардеробщик и официант.

«Задействуем коррупционную схему!» – улыбнулся я в мыслях.

Иван Михалыч незаметно, но величественно принял мой «пропуск» – мятый рубль, и я проник в холл. Слева пустая гардеробная, за стеклянной перегородкой – небольшой зал первого этажа, а мне на второй. Там престижнее. Там стены отделаны стеклянными шариками – под звездное небо. Посетители их вечно выковыривают – на память.

Все места были заняты, народ дружно лакомился мороженым, стуча ложечками в креманках, но Варан не зря числился в «крученых». Своего приятеля с изнанки Москвы я обнаружил за столиком в углу, хотя признал не сразу – в светлом костюмчике, да при галстуке Варан выглядел слегка хиппующим интуристом.

Расслабленно кивнув мне, он подбородком указал на стул, и вскинул руку, подзывая бойкую официантку.

– Тебе чего – «Космос» или «Марс»? – обернулся он ко мне.

– А разница?

– «Космос» – с орешками.

– Не люблю орешков.

– Танечка, «Марс» и… «Шампань-коблер» будешь?

– Наливай!

Хихикавшая официантка обернулась быстро, поставив передо мною вазочку с шариками пломбира, политыми шоколадом, и высоким стаканом, в котором играл коктейль. Сделав глоток, я поднял брови. Недурно.

Для будущего секрет «Шампань-коблера» утрачен – лет через десять ликер «Южный» снимут с производства, а без него не тот букет.

– Махнемся?

– Махнемся! – улыбнулся Варан.

Я положил на стол сложенную сотенную, и визави тотчас же ее оприходовал. А мне придвинул коробку конфет, весьма увесистую для кондитерки.

– Три обоймы, – негромко прокомментировал «крученый». – Четвертной с тебя.

Я безропотно расстался с лиловой купюрой, снова, в который раз чувствуя неверный расклад. Мне не удавалось войти в резонанс с москвичами, что радовались Международному дню солидарности трудящихся, хотя общее оживление, вся эта цветастая круговерть и бесшабашная суматоха будоражили поневоле.

Или вот – сижу с «братком», попиваю да закусываю мороженым, а никаких особых ощущений не испытываю. Рядом со мной уголовник, да, но опасность исходит не от него.

И то, что у меня под рукой оружие, нагоняет не страх, а успокоение. Хм. Или всё верно разложено по жизни? Просто я никак не впишусь до конца в тутошнюю реальность?

«Во-во… Даже на словах отделяю себя от всего, что творится вокруг! Ха! Как будто раньше, в будущем, иначе было! Вот ты, в позе созерцателя, а вот остальной мир… Ну и сказанул… „Раньше, в будущем“! С ума сойти… Привыкай, попаданец! Вливайся в коллектив…»

– Фигня, – лениво сказал Варан, ковыряясь в креманке. – В «Метле» вкусней. Да, ты это… разбери и вычисти старую смазку. И маслица капни.

– Капну, – пообещал я, – в натуре.

* * *

Праздничный лад в городе держался долго. Уже и обед минул, а москвичи по-прежнему толпились на улицах, гуляя и набираясь впечатлений. Продолжали греметь марши, а на тихих улочках, вдалеке от центра, музыка валилась из распахнутых окон – день выдался на редкость теплым. Несознательные старушки-дачницы ворчали: зря, мол, только время потеряли, самая пора сажать да сеять…

Я осторожно вывернул на проспект Вернадского. Гаишники не приставали в Первомай, относясь с пониманием к людским грешкам – сами, небось, наотмечались. Но все-таки я осторожничал: Лида доверила мне свою машину – серые «Жигули» в экспортной версии. Lada 1200.

После дедовой «Волги» я не сразу освоил малолитражку – механический зверь был другой породы. Но, по уверениям отечественных алкашей, талант, как и опыт, не пропьешь.

За городом я почувствовал себя свободней. Плавно разогнался по МКАД – и съехал на тихую трассу, уводившую за березы и елки. Ни впереди никого, ни позади. Свернул на грунтовку, и покатил по ней в чащу.

Судя по тому, как заросла колея, дорогой пользовались редко. «Лада» выехала на большую поляну, где вовсю пробивалась трава. Притихший лес сторожко выждал – и затенькал по-новой, закуковал. Дятел продолбил короткой очередью.

Обойдя вокруг машины, я осмотрелся и сунул руку за спину – кобуру нацепил на ремень сзади, под курткой не видно. Пистолет ТТ приятно оттянул руку. Чистку я ему устроил капитальную, прямо в гараже Лидиного благоверного. Платок протащил через ствол, каждый патрон протер, масла накапал на спусковой механизм. Убойная машинка клацала бойком от легкого нажатия пальца.

«Токареву» я был рад вдвойне – простой, мощный и надежный пистолет гулял по стране, размноженный в сотнях тысяч, и далеко не каждый ствол был занесен в пулегильзотеку. Мне же спокойней…

В энный раз оглядевшись, я резко оттянул затвор. «Тэтэшник» холодно клацнул. Дослать магазин… Фиксатор щелкнул. Снять предохранитель…

Метрах в десяти от меня лежал ствол поваленной сосны. Хвоя, кора, мелкие ветки – все давно сгнило, лишь сучки покрупнее держались.

– Лучше старенький ТэТэ, – пробормотал я, – чем дзю-до и каратэ… – и нажал на спуск.

Выстрел грохнул, «тотоша» дернулся, пуля впилась в поваленный ствол. В ушах звенело.

Отдача не такая уж и сильная, но лучше двумя руками. Ухватившись левой за правое запястье, я открыл огонь, истратив три патрона. Одному сучку не повезло – горячий свинец перешиб.

– Мазила… Мазилка!

Расстреляв обойму, я нажал кнопку и поймал выпавший магазин. Всё, хватит живность пугать.

Побродив, подышав сырой хвоей, я вернулся в машину и завел движок. Зеркальце отразило кривую усмешечку: «Вооружен и очень опасен…»

«Заречье-6», 5 мая 1973 года. Утро

До госдачи я добрался на бордовой «Волге». Было стыдновато занимать машину у Кербеля, хотя старый художник сам отдал ключи, избрав участь домоседа. Вот и юзаю.

Начальник охраны узнал меня и махнул рукой: заезжай, мол.

«Волжанка» бодро вкатилась во двор. Загородная резиденция генсека не поражала изысками – просторная деревянная дача. Зато зелени сколько – ухоженные дебри!

– Знакомьтесь, – сказал начохр, хлопая по плечу мужичка за тридцать, крепкого сложения и с залысым лбом, – Олег Сторонов, комендант объекта. Если что, сразу с него требуй!

– Просто Олег, – протянул руку Сторонов.

– Просто Антон, – улыбнулся я в ответ, пожимая сильную и сухую ладонь (терпеть не могу влажной пятерни!). – Требовать не буду… М-м… Разве что ящик с красками поднести…

– Давай, давай!

Я выволок из багажника полевой мольберт. Пухлая папка с набросками развязалась, и бумаги зашуршали по багажнику. Брежнев в профиль, анфас, в пол оборота…

– Врублевский? – задрал брови Олег, подхватывая «фоторобот». – Изобразили за компанию? – хохотнул он.

– Врублевский? – промямлил я, чуя, как забухало сердце. – Разве?

– Да вылитый Виталий Константиныч! В Кремле пересеклись? Он с самой зимы у Подгорного в помощниках ходит…

Растерянность моя разом слилась, замещаясь настороженностью. Будь я собакой, шерсть бы вздыбилась на загривке.

– Разве? – повторил я. – Он же, вроде, у Щербицкого работал?

– Видать, не сработались! – засмеялся Сторонов, подхватывая ящик с красками и мольберт. – Давайте, провожу.

Осторожно вытащив с заднего сиденья портрет, я понес его сам, а мысли в голове крутились вихлявшейся каруселью.

Мой бывший редактор собирал книжки про советских вождей, и мне однажды досталась парочка мемуаров. Книгу о Щербицком, довольно-таки честную, написал бессменный помощник «начальника Украины» Врублевский. Именно что бессменный! Виталий Константинович был со Щербицким до самого конца, пока Горбачев не убрал опасного конкурента.

И что же? Врублевский, профессор, доктор экономических наук, бросает Первого секретаря Украины ради Подгорного?!

«Этого. Не. Было, – ледничками сползали подмороженные мысли. – Этого просто не могло быть!»

Но произошло! И «эффект мотылька» тут ни при чем. Если даже допустить, что мое «попадание» в прошлое как-то вдруг изменило судьбу Врублевского, то с какой стати ему преследовать меня?

Я даже глаза прикрыл, до того тошно было. Сам собой вспомнился рассказ Светы… Лиды. Выкристаллизовывалась лишь одна версия, учитывающая все факты. Одна-единственная. Верная.

За мной охотится Брут.

Манеж, 6 мая 1973 года. Часов десять утра

Мог бы вчера и не ездить на госдачу. Сеанс продлился час, от силы. По сути, портрет был готов вчерне, оставалось прописать пиджак, стол и прочий фон, а это я и без натурщика осилю.

Брежнев встретил меня в маленьком, уютном кабинетике, одетый по-домашнему – в тренировочные штаны с лампасами, да в «олимпийку». Мы с ним мило позлословили о лидерах, что рядятся в красные марксистские хламиды – Леонид Ильич прошелся по Мао, заодно и Фиделю досталось, а я посокрушался об Альенде – наивный, мол, доверяет всяким воякам! Да у тамошних генералов любимый спорт – это устраивать военные перевороты! Пронунсиаменто называются…

– Заносите! – нервно скомандовала Жанна Францевна. – Осторожней!

– Да мы и так… – пропыхтел бригадир.

Рабочие втащили статую «Колхозницы на отдыхе» и закрепили на постаменте. Бронзовая женщина весьма заметных статей сидела на пятках, одной рукой придерживая глечик, а другой поправляя косынку. Пустоватые глаза на полированном лице смотрели вбок, на мои картины, вывешенные в два ряда. Свет маленьких софитов падал удачно – краски играли в меру.

Подальше от «Колхозницы» висели новые полотна – «Волхв», «Старый солдат», портреты Софи, Лизаветки и Лиды.

Малышка, собравшаяся за меня замуж, баюкала любимую куклу. Нимфетка стояла на границе света и тени, протягивая телефонную трубку. Картина сквозила контрастами – тоненькая девчоночья фигурка закутана в халатик, но затянутый поясок подчеркивает округлость бедер, да и высокая грудь проступает сквозь ткань. А в улыбке, в глазах – то ли доверчивость, то ли искус. Пробудившаяся женственность.

Лиду я написал в остановленном движении – сидя на деревянном кресле, девушка гибко прогнулась, порываясь встать. И именно в этот момент ее будто окликнули – Лида поворачивает голову к зрителю, надменно задирая подбородочек, взмахивая ресницами, а в глазах, в чуть приподнятых бровках сквозит царственное недоумение, отвлекая взгляд от манящей ложбинки в разрезе платья.

– Антон! А, вот вы где… – Минц приблизилась стремительной поступью. – Эти скульпторы… Сорвут мероприятие! Ленивцы. Черепахи. Антон… – в голосе критикессы слабо завибрировала неуверенность. – Слухи ходят. Вы пишите Брежнева?

– Написал. Уже, – ответил я в той же отрывистой манере. – После Дня Победы отнесу.

– И молчали?! – всплеснула Жанна Францевна тонкими руками.

– Так о чем говорить? – пожал я плечами в манере проштрафившегося подростка, строптиво не признающего вины. – Мы чисто случайно пересеклись с ним в лесу. Я подвез Леонида Ильича – и все! А потом до меня его супруга дозвонилась, попросила написать портрет. Неофициально, приватно, по-семейному! Хороший дядька, в общем-то. Умный, добрый… В чем-то он силен, в чем-то слаб. Как и все мы. Вы только не обижайтесь на меня, Жанна Францевна! Я вообще никому не говорил о портрете. В идеалисты меня не запишешь, но и хвастаться случайным знакомством с Самим… – я помотал головой. – Знаете же, что скажут люди или что подумают!

– Ну, да… Ну, да… – закивала Минц, и резко вздохнула: – Ах, какой фурор! Был бы… Повесить вверху! Посередке! Суматоха сразу…

Она коротко рассмеялась.

– Ну, ладно! Держитесь, Антон. И учтите. Меня спросят… Я отвечу. Скажу: да. Написал! Самого!

– Вам можно, Жанна Францевна! – прыснул я.

– Заканчиваем! – заголосил администратор, скрытый за стендами и ширмами, перегородившими Манеж. – Заканчиваем! Через полчаса – открытие!

Не выдержав, я постучал костяшками пальцев по пышной груди «Колхозницы». Отдалось коротким гулким звоном.

Меня радовало мое же спокойствие. Я нисколько не волновался из-за выставки. Вон, у экспозиции напротив нервно вышагивает Глазунов, всё тужась сохранить баланс между классикой и совриском.

А я даже из-за Врублевского не тревожился. В душе росло мрачное удовлетворение – если Брут здесь, я ему устрою сафари!

Охоту на охотника…

Тихо заиграла музыка – мягкая, ненавязчивая мелодия сопровождала вернисаж, настраивая на вдумчивое созерцание. Послышались громкие голоса и смех – наверняка, иноземцы пожаловали.

– Илья! – высоко зазвучал голос критикессы.

Глазунов вздрогнул.

– «Старика» поправь! Чуть-чуть!

Я отвернулся. Встретился глазами с нарисованной Лидой, и подошел ближе. Мне показалось или я выписал глаза Светланы? Уж больно знакомый взгляд… Или отражение в «зеркале души»?

Только бы Брут не догадался, в ком «спряталась» его бывшая…

Прежние страхи занялись внутри, разгораясь адовым огнем – и опали, угасая, будто газета на растопку. Вспыхнула, прогорела, скручиваясь ломкими сажными фестонами, и лишь едкий дымок утягивается в трубу…

– Все будет хорошо, – тихо пообещал я, глядя в глаза на портрете. Вспомнил Варана, и губы дернулись в улыбке: – Отвечаю!

Глава 8

Арбат, 9 мая. Утро

Первым в квартире всегда просыпался дед Трофим. Он выпускал кота погулять с черного хода, и сам там задерживался – покурить да помедитировать в тишине. Негромкое покашливание и шарканье сношенных тапок еле улавливалось, зато смыв унитаза сотрясал коридор, пуская гулкое эхо. Сначала рушился водопад, потом выпевали трубы – басисто и хрипло урчали, хлюпали, подвывали, сипели на все лады… Никакого будильника не надо.

А в День Победы никто не озвучивал «прорыв дамбы» – дед Трофим разоспался. Часов до девяти не слыхать было ни голосов, ни шагов, а ровно в девять тетя Вера подняла крышку древней радиолы – и закрутилась пластинка. Негромкий, но приятный голос Бернеса выпевал «Темную ночь».

Меня пробрала нервная дрожь. А ведь, родись я в этом времени, как реципиент, моими первыми воспоминаниями стали бы не поездки к бабушке, а бомбежки, налеты «мессеров» на поезд с эвакуированными, скудный паек по хлебной карточке… Да, в сорок третьем мне бы пять лет исполнилось.

Я по-новому ощутил время. Не косвенно, когда гадаешь, глядя за окно, поздно или рано, а напрямую, всей кожей – тягучая река Хронос омывала меня, унося в будущее, но и прошлое рядом, оглянись – увидишь.

Ясное небо затянуто дымом пожарищ, а над изрытой, выжженной землей частят зарницы артобстрела и ворочается тяжкий гром. По тоскливой слякоти дорог метет, гуляет глупый ветер – играет оборванными проводами, что свисают с покосившегося столба, похожего на кладбищенский крест-длинномер. Порывы доносят пугающий запах чада – и страшный вой матерей, получивших «похоронки».

Я сел и зябко потер плечи.

От героев былых времен

Не осталось порой имен…

Лизаветка – поздний ребенок. Тетя Вера с сорок второго на фронте – тоненькая медсестричка с такими же косичками, что и на фото с выпускного. Уж как она вытаскивала раненых с поля боя…

Наверняка война оставила в ее памяти следы хорошего и доброго, но все эти промельки заляпаны грязью, потом да кровью.

А младший лейтенант Еровшин на передовой с сорок первого. Отступал от Бреста, ходил в разведку, тягал мычащих «языков» до своих. Чуть в плен не угодил, но сбежал по дороге – угнал полугусеничный «Ганомаг», прихватив заодно пузатого офицера, потомка тевтонских рыцарей…

Даже деду Трофиму есть, что вспомнить. Он же коренной ленинградец. В блокаду дежурил с девчонками-зенитчицами на крыше своего института, бомбы-зажигалки гасил. В ополчение записался, вот только воевать не смог – цинга все зубы съела, когда его вывезли на Большую землю…

…Нет в России семьи такой,

Где б не памятен был свой герой,

И глаза молодых солдат

С фотографий увядших глядят…

Я быстро оделся, резко вдевая руки в рукава, ноги в штанины.

Смешно и жалко выглядит моя «войнушка» с олигаршонком из будущего! Стыдно бояться!

– Больше не буду, – пробурчал я хмуро.

…нельзя

Ни солгать, ни обмануть,

Ни с пути свернуть.

* * *

«Москвич» Врублевского я обнаружил на стоянке возле гостиницы «Интурист». Даже чуток вздрогнул, когда углядел бледно-оранжевую машину. Это была она, вне всякого сомнения – левое крыло заменено, выделяясь ярким оттенком, отдающим в красноту.

Я вывернул руль, притулив «Волгу» за распластанным, будто сплющенным «Фордом», припаркованным напротив кафе «Марс». Кобура давила в спину, как бы сигнализируя: «Ты не один, с тобой „Тотоша“».

Сколько мне придется ждать, неизвестно, но вряд ли объект наблюдения задержится надолго. Все же выходной, праздник, к тому же.

Стоило отвлечься, как мысли вернулись на привычный круг – нахлынули иные переживания, приятные и возносящие. Вторая в моей жизни выставка, да еще такая представительная – это солидная гирька на весы. Заявление в МОСХ я подал, рекомендации приложил, в секции живописи мой вопрос рассмотрят… И что-то мне подсказывает, что Жанна Францевна шепнет, кому надо, о том, чей портрет я закончил намедни. А это уже не гирька – гиря!

Если только… Нет – как только получу удостоверение, сразу устроюсь в комбинат живописного искусства. Буду писать картины на заказ – заводу, санаторию, институту… Буду делать то, что могу и хочу – и не на выходных или в отгулы, а с утра до вечера! На рабочем месте!

Обтекая реальность, мысли сплавлялись в Море Мечтаний, выносясь к архипелагу Международных Выставок и островам Государственных Премий, а за горизонтом сияли вершины Заслуженного и Народного художника СССР…

– Ах, ты!.. – прошипел я, замечая Врублевского. – Размечтался!

Объект наблюдения скинул с себя болоньевый плащик и уложил его на заднее сиденье. Расстегнув пиджак, дабы не сковывал движения, он сел за руль.

Я поспешно завел мотор. «Москвич» тронулся, и «Волга» выехала из-за «Форда». Оранжевое авто катилось неторопливо и спокойно – по улице Горького, плавно огибая «Националь», по проспекту Маркса, выворачивая на Калинина…

И вот тут-то машинка вильнула – видать, Брут заметил на хвосте бордовую «Волгу». Я неприятно улыбнулся.

«Ну, и как тебе в роли мышки? Давай, давай, дергайся! Нервничай! Злись!»

Даже не ожидал, что во мне столько «темной стороны Силы». И когда только перемениться успел… Да нет, я, каким был, таким и остался. На мой взгляд, человек не способен сам себя изменить – это люди меняют особь. Подают пример, положительный или не очень, а ты уже выбираешь, за кем следовать, чьи черты воплощать в себе.

Воспитание, перевоспитание, самовоспитание. Как ни назови, а суть одна – импринтинг. Один человек копирует жизнь другого, осознанно или невольно. А меня в этом времени окружили люди, в которых хоть что-то, да вызывает уважение. Даже Пахом или дед Трофим. Тут хочешь – не хочешь, а начнешь расти над собой!

Утром я делаю зарядку, раз двадцать уже отжаться могу, да только сила не в обхвате бицепса. Еще и полугода не прошло, как меня закинули в «эпоху застоя», а сколько всего прожито и нажито! Нынче мне есть, чем гордиться. Есть, кого беречь. И я, пускай это звучит хоть трижды пафосно, готов драться до крови, до смерти за мою и Лидину жизнь, за нашу любовь, за красоту и правду вокруг. Вот в чем сила!

Бледно-оранжевый, словно выцветший на солнце «Москвич» промахнул проспект Калинина и, взвизгнув, свернул на Чайковского, затем на Герцена. Водитель метался, не зная, где ему спрятаться, и решил затеряться в переулках. А мне стало противно.

Добавив газку, я приблизился к «Москвичонку», подкидывавшему задком, и нарочито спокойно свернул обратно к улице Герцена. Большая собака погоняла наглого котяру, и возвращается в родную будку.

Надо будет у Лиды выпросить ключики – поколесить на серых «Жигулях», выследить, где прописан водитель «Москвича», а заодно потрепать ему нервы…

«Дом Брежнева», 12 мая 1973 года. Ближе к вечеру

Домище впечатлял. Окружая собою просторный зеленый двор с аллейками, клумбами и даже собственным детским садиком, он выходил на Кутузовский проспект строгим фасадом, не лишенным «архитектурных излишеств».

Меня наверняка засекли на подходе – охрана здесь строжайшая, особенно в пятом подъезде. Там и Суслов прописан, и Андропов, и Брежнев. Объект особой важности.

Пропустили меня не сразу, чекисты подозрительно косились на картину, запеленатую в оберточную бумагу, но короткие переговоры с хозяевами завершились в мою пользу – я поднялся на четвертый этаж, как смертный на Олимп.

Леонид Ильич уже ждал меня, стоя в дверях. Одетый по дачной моде, он мало напоминал вождя государства рабочих и крестьян.

– Прошу! – хлебосольно улыбнулся генсек, пропуская меня в квартиру. – Витя столько всего наготовила, что я решил устроить себе выходной в субботу. Государственные дела подождут, хе-хе…

– Да куда они денутся… – пропыхтел я, переступая порог.

Портрет мешал осмотреться, хотя ничем особенным жилище не выделялось. Обычный паркет, а то и линолеум, обычные обои, а в гостиной и в кабинете – желтый линкруст, как в поездах метро. Ну, колонны, ну, лепнина… Так этого добра и в моей коммуналке хватает!

Из кухни вышла Виктория Петровна – в длинном фартуке, со строгим лицом и прической, она вполне могла бы пробоваться на роль фрекен Бок.

– Здравствуйте… Антон? – улыбнулась «домоправительница».

– Угадали! А куда вешать?

– А вот сюда давайте! – засуетилась хозяйка. – Или вот сюда. Вот, тут и крючок, раньше на нем фото висело…

Я торжественно распеленал портрет и повесил на стену. Брежнев на картине словно замер на секундочку, прервав движение – он выпрямлялся, положив телефонную трубку, и держал в левой руке поникшие бумаги. Взгляд генсека был сосредоточен, и в то же время рассеян – обдумывая нечто важное, он смотрел на зрителя строго и вопрошающе.

После долгого молчания супруга генсека коротко вздохнула.

– Какой ты у меня умный, Лёня… – пробормотала она.

– Да это Антон всё… – неуклюже отшутился Брежнев. – Искусник!

– Нет уж, Леонид Ильич, я тут ни при чем! – руки у меня вскинулись, как по команде «хенде хох!». – Холст, он как зеркало, отражает то, что есть. Я только краски положил, куда надо…

– Ну, садитесь, садитесь! – захлопотала Виктория Петровна. – А то остынет все.

– Понял, Антон, кто генеральным секретарем командует? – подмигнул Брежнев.

За столом обошлись без изысков. Наваристый борщ хозяйка разливала не из какой-нибудь вычурной супницы – прямо из белой эмалированной кастрюли. А сметану мы черпали из полулитровой банки.

– Ну, за соцреализм! – сказал тост хозяин, плеснув из графинчика по рюмкам.

– Я за рулем… – слабо затрепыхался гость.

– Да что тут пить?! Давайте, давайте… По чуть-чуть!

Рюмочки дзинькнули, сойдясь, и «Столичная» обожгла горло. Хорошо пошло…

Съев полтарелки, я решил подлизаться к «домоправительнице», а то уж больно тревожные взгляды улавливал.

– Виктория Петровна, – моя рука потянулась за хлебом, – надо мне и ваш портрет написать. Или два… За такой борщик не жалко!

Супруга генсека расцвела, а сам генеральный захохотал.

– Витя это умеет! Помнится, Громыко все вздыхал по любимому своему жульену, а как нашего «борщецкого» вкусил, так всё, сразу добавку ему!

– Сейчас жаркое подам, – разрумянилась Виктория Петровна.

Пока ее не было, Брежнев взглядывал на портрет, как будто сличая себя реального с изображенным.

– Хорошо это у вас получается, Антон, – медленно проговорил генсек. – Мало того, что внешность, так еще будто характеристику на себя читаешь.

– Так уж выходит, – я поначалу хотел скромно отвертеться, но передумал, и напустил туману: – Я иных людей вижу… как бы полностью, что ли – и внешность, и суть. Вот вы такой, а ваш сосед сверху[9] – догматик и аскет. Есть в Михаиле Андреевиче что-то подвижническое, немного даже фанатичное… У меня, когда вижу его на экране, всегда возникает желание переубедить нашего главного идеолога.

– А меня? – с интересом спросил Брежнев.

– И вас, – ответил я осторожно, будто ступая на тонкий лед. – Понимаете… Вы все воевали, строили, укрепляли… Жили и живете с убеждением, что все угрозы – вовне.

– А это не так? – прищурился Леонид Ильич, пошевеливая смоляными бровями.

– У нас хватает «вероятных противников», – дернул я губами в кривоватой усмешке, – но мы отобьемся. Да и не полезут буржуины, ответки забоятся. Настоящие враги растут и множатся здесь, рядом с нами, в границах СССР!

– Диссиденты? – нахмурились брови напротив.

– Диссиденты – плесень! – отмахнулся я небрежно, словно паутину налипшую стряхивал с руки. – Этим лишь бы драпануть на Запад, вот и пыжатся, рядятся в правозащитничков, чтобы где-нибудь в Госдепе заметили и оценили. В долларах. – Я смолк, подыскивая нужные слова, не нашел, и стал импровизировать: – Понимаете, ваше поколение твердо знало, за что борется, а нынешнее выросло в мире и благополучии, пусть и скромном. Вы говорите: «Жить стало хорошо!», а эти твердят: «Хотим жить лучше!» Как в Европе, где сто сортов колбасы, и тряпок от кутюр – навалом. Хотя… Нынешних-то как раз можно понять. Почему побежденные в войне благополучны, а победители терпят позорные лишения? Вон, выстоит счастливец очередину, повесит себе на шею гирлянду из рулончиков туалетной бумаги, и ходит гордый! «Венок» называется… И люди начинают сомневаться, верным ли курсом мы идем. Они задают вопросы, а ответов не слыхать. Почему насущные человеческие потребности – по остаточному принципу? Вот, подняли зарплаты чуть ли не вдвое. Вроде бы, «рост благосостояния трудящихся» налицо. А купить-то нечего! Не хватает ширпотреба! Что у нас, заводы перевелись? «А в ответ – тишина», – как Высоцкий поет… – взяв паузу, я завершил монолог вполголоса: – Вот и наводят суету цеховики, плодятся взяточники, торгаши кучкуются в советскую мафию, а творческая интеллигенция кладет с прибором на идеалы Октября… Как деды говорили: «Контра!»

Зависла неловкая тишина, сбитая влет ворчанием Брежнева:

– Читывал я документики, читывал… И «отдельных недостатков» у нас хватает, и откровенной антисоветчины. Юра всё норовит выискать «тлетворное влияние Запада» – так проще, но вы правы – всё на «агентов империализма» не спишешь. Полагаете, не будь дефицита, «контрики» угомонятся?

– Вряд ли, – покачал я головой, радуясь, что обошлось без обид. – «Контре» частную собственность подавай и прочую демократию. Тут главное, чтобы народ за ними не потянулся. А наши точно с места не двинутся, стоит только жизнь в стране устроить к лучшему. Еще и «контрикам» укорот дадут!

Брежнев заторможенно кивнул.

– «Пятая колонна»… М-да… Признаюсь, Антон, я ждал ваших сеансов с нетерпением. С вами интересно! Вы не просто вежливо поругиваете, а делаете логичный расклад, и мягко так, ненавязчиво подводите к решению, – он улыбнулся, будто помолодев, а я подивился очевидному – лицо у генсека немолодое, но подтянутое, без старческой обрюзглости. Рано ему в окаменелости! Две пятилетки продержится наверняка…

– Несу, несу! – торопливо зашлепали тапки Виктории Петровны, и к столу подплыла голубая утятница с подпаленным дном, стеля за собой умопомрачительный шлейф ароматов. Зря я сомневался, что в меня больше не влезет. Запихаю с удовольствием!

После третьей стопочки и пары пирожков-кнышей с луком, яйцом и укропчиком, мужчины удалились в кабинет. Прикрыв дверь и отворив форточку, генеральный втихушку закурил, щуря глаза не то от дымка, не то от удовольствия.

Лишь только я скромненько присел на креслице, как из-под стола, зевая, выбрался лохматый котяра. Прогнул спину, выпуская когти, и холодно глянул на меня.

– Свои, Лама, свои! – хохотнул Брежнев.

Кот задумчиво полизал лапу, а затем, коротко уркнув, запрыгнул ко мне на колени. Покрутился, устраиваясь, и разлегся, милостиво дозволяя гладить и ублажать. Я провел ладонью по шерстке, словно включая утробный моторчик – Лама басисто замурлыкал.

– Значит, деньгами не возьмете за живопись? – деловито поинтересовался хозяин, стряхивая пепел на щербатое блюдце. – У меня их полно.

– Нет, Леонид Ильич, – закачал я головой. – Считайте, что заплатили мне впечатлениями. Я ведь первый раз был в Кремле и на Старой площади. Люблю новые места, новые встречи…

– Понимаю… – Брежнев покивал, затягиваясь, и выпустил дым в сторону форточки. – В июне у меня встреча с Никсоном. Не составите компанию? Новые места, новые встречи, хе-хе…

Удивление мое было не сильным – роились в голове разные предположения…

– С делегацией, что ли? – уточнил я. – А в качестве кого?

Генеральный гулко рассмеялся, пыхая дымом.

– Вот что мне в вас нравится, Антон, так это чувство собственного достоинства! Другой бы возликовал – о, Америка! – а вас статус интересует… Поедете, как художник. Покажете в Штатах свои работы… Может, и президента ихнего нарисуете? М-м?

– А почему бы и нет? – прикинул я, и почесал за ухом, соображая. – Плохо, что Никсон попался… Уотергейт ему не простят – снимут и опозорят. Не сразу, конечно, жернова юстиции мелят медленно. Год, может, и продержится. А потом импичмент, и – гуляй, Дикуша!

Брежнев энергично кивнул, резким тычком затушив сигарету и помахал рукою, разгоняя дым.

– Точно такое мнение и у Громыко, а «Мистер Нет» в этих делах знает толк! Мы тут с товарищами посоветовались… – он остро глянул на меня. – Ну, чтобы миру-мир, это мы с президентом обговорим обязательно, начнем хотя бы процесс. Но… вы же понимаете, Антон, не все решается в Белом доме, за Никсоном стоят оч-чень богатые люди…

– Кто платит, – кивнул я, – тот и заказывает музыку.

– Именно! И вот этим-то буржуинам мы и хотим подсунуть идею ОЭЗ, – сокращение генсек выговорил особенно четко, лукаво щурясь на меня. – С Владивостоком малость повременим, а вот Находку откроем. Новороссийск, Одессу, Архангельск… Даже Севастополь с Калининградом. И пусть капиталисты строят заводы! Ширпотреб нам, действительно, не помешает. Ну, как? – хмыкнул Брежнев. – Уговорил?

– Уговорили, Леонид Ильич! – я с легкой душой пожал протянутую руку.

* * *

Возвращался уже затемно. Солнце село, лишь легкое облачко румянилось в зоревых лучах, а тени слились в сумрак, утаивая реал, смазывая видимое. «Волга» миновала арки, толкая перед собой свет фар, и подкатила к «теремку». Долгий был день…

Заглушив мотор, я сидел, бездумно слушая, как дозванивает что-то под капотом. Вздохнул, будто по привычке. Всё же хорошо, чего негативничать? Всё очень хорошо! И Лида меня похвалит обязательно за ОЭЗ…

Черт его знает… Может, и впрямь удастся хоть что-то изменить в тутошней жизни – нормальной жизни, здоровой, правильной, но не слишком устроенной. А пока…

Я поморщился, выуживая «Тотошу» из бардачка. Рискованно таскать оружие с собой, могут и привлечь. А что делать?

Покряхтывая, я нацепил кобуру за спину, под пиджак, и выбрался наружу. Городские шумы не стихали, рано им стихать, но тонких ребячьих криков не слыхать уже. Небось, загнали пацанву домой, уроки делать. Да и ужинать пора…

Пешочком я выбрался в узкий проулок, зажатый брандмауэрами. Между высоких глухих стен даже днем остывала тень, а нынче сгустилась прозрачная темнота. Мои шаги по колотому асфальту пускали отгулы рикошетом, а за спиной, на пределе слышимости, урчал мотор.

Всё изменилось за пару ударов сердца. Движок позади взвыл, и слабые фары вытянули мою трепетавшую тень. С угрожающим ревом малолитражка ринулась за мной.

Помню глупую гордость – я не испугался. Догадываясь, кто меня настигает, чтобы сбить, изувечить, убрать, я даже не подумал улизнуть. Попытка к бегству ничего не даст, колеса легко обгонят ноги.

Поворачиваясь и отступая к стене, я отмахнул рукою полу пиджака. Расстегнул кобуру, ухватился пальцами за рубчатую рукоятку… Глаза работали, как дальномер, высчитывая, сколько шагов до бледно-оранжевого «Москвича». И стрелять я буду не по колесам…

Свет фар слепил, черная фигура за рулем виднелась размытым силуэтом. Ладно, не в голову… В грудь…

Правая рука с маху вскидывает пистолет, левая ладонь снизу, предохранитель снят…

«Москвич» дернулся, как осаженный конь, шарахнулся от меня, чиркая дверцей по штукатурке, и рванул прочь – обороты поднялись до визга.

Я медленно опустил «Тэтэшник». Отмер, задышал, облизывая сухие губы и сглатывая медный привкус адреналина. Сердце бухало, но еще неистовей билась злая радость: испугался, вражина!

– В чем сила, Брут? – еле выговорил я в ночь. – Сила в правде!

Московский Дом художника, 17 мая 1973 года. День

– Поздравляю, Антон Палыч! – председатель секции художников-живописцев торжественно вручил мне удостоверение и затряс руку, теплясь дежурной улыбкой.

Человеком он был незлобивым и завидками не страдал, просто долго крутился в среде чиновников от искусства, где и нахватался замашек функционера.

– Взаимно! – церемонно поклонился я, и обвел глазами осиянную люстрами зальцу, встречаясь со взглядами испытующими, колючими, слащавыми, всякими. Глазунов смотрел ревниво и как будто затаив обиду. А вот Налбандян, «Первая кисть политбюро», излучал добродушие. Наверное, ему было даже любопытно, что у меня выйдет из общения с вождями – у него-то за плечами и Брежнев, и Хрущев, и Сталин.

Мелким бесом вертелся Шилов. Надо же, он моложе меня лет на пять! Но пронырливей…

– Уважаемые коллеги! – сказал я ровным голосом, а там уж пусть сами догадываются, кто из них уважаем, и насколько. – Благодарю всех вас за участие, за добрые пожелания и напутствия. И пускай эта заветная книжечка станет для меня пропуском в художнический цех, а работы – море! И… Уж не знаю, какие в МДХ сложились традиции, но я предлагаю «обмыть корочки»!

Толпа художников мигом оживилась, зашумела одобрительно, и «на сцену» вышла Лида. В длинном синем платье, внешне строгом, но с эффектным разрезом до середины стройного бедра, она выглядела обворожительно. Нацепив голливудскую улыбку, девушка обронила:

– Прошу!

Фужеры с шампанским расхватали мгновенно – поплыл протяжный звон. Немудреная закуска пропала следом. Сколько художника не корми…

Краешек Лидиного бокала коснулся моего. Глаза напротив сияли.

– С победой! – мурлыкнули губы.

– А поцеловать?

– Потом как-нибудь, бесстыдник. Деда, хватит круги вить!

Кербель подкатил моментом.

– Категорически и принципиально поздравляю! – забалаболил он, тиская мою руку. – Кое-кто так шипит, что аж сердце радуется!

Лида засмеялась, а Юрий Михайлович смотрел на нее умиленно, то и дело косясь на меня. При этом морщинки в уголках его глаз разбегались озорными лучиками.

Давно уж витала догадка, что дед в курсе моих отношений с внучкой – и весьма ими доволен. Напрямую никто ничего не говорил, но случайные взгляды, оговорки или недомолвки выдавали истину лучше всяких слов.

– Антоша, говорят, ты уже устроился в КЖИ? – Кербель аккуратно откусил от крошечного бутербродика.

Я фыркнул, отвернувшись.

– Директор был сама любезность. Главное, никто еще не видел портрета, кроме самого Леонида Ильича, но хвалят изо всех сил! Мне оставалось только скромно тупить глазки, смущенно похмыкивать – и оформиться в отделе кадров. С понедельника выхожу.

– А я что тебе говорил! – просиял старый художник. – Только смотри, Антоша, там такая дележка…

– Да ну их! – отмахнулся художник молодой. – Буду я еще за заказы грызться… Я тут кругом новенький! Пусть делят, а мне работа найдется.

– У нас свой путь! – вырвалось у Лиды.

И Кербель растроганно обнял нас обоих.

– Благословляю! – выдохнул он. – Категорически и принципиально!

Сокольники, 19 мая 1973 года. Ближе к вечеру

Вчера я отследил Брута – Подгорный выбил ему квартирку на проспекте Вернадского. Вычислил – и сразу сомнения. Ведь прямых улик нет! Сплошь логические выверты, да игра на косвенных.

Нет, если хорошо подумать, то все укладывается в стройную версию. «Тайм-стэйшен» нашего олигаршонка, этот раздобревший артефакт неведомо какой цивилизации, получал основную инфу с мини-терминалов. Следовательно, и о таргетировании Иланы станция тоже могла «знать» – и передать данные юзеру. Опознав реципиента, Брут установил за ним, то бишь за мной, наблюдение. Выяснил ПМЖ, устроил обыск…

А я не сразу догадался, что же он искал! Думал, это просто акция устрашения. Нет! Брут нашел то, зачем пришел – картину «Ожидание», на которой я изобразил бабу Феню. Это была копия единственного достойного полотна за моей подписью, которое олигаршонок видел в Ново-Томске. И он понял, кто есть кто.

Затея с гопниками не удалась – в семьдесят третьем даже хулиганье местное не оскотинело в духе «святых девяностых». А тут я еще… До того обнаглел, что сам стал за Брутом следить! Вот он и решился сбить меня в укромном месте… И все равно. «Какие ваши доказателства?»

…Поправив воротник коротенькой кожаной курточки, я выжидал, заняв укромную лавочку меж разросшихся кустов сирени. Подъезд дома, где прописан Брут-Врублевский, просматривался на «пять с плюсом», а вон и окно его квартиры – на кухне включен свет.

Враг мой здорово помял и исцарапал обе левые дверцы, пришлось доверить «Москвичонка» бравым жестянщикам, а самому олигаршонку – пользоваться услугами общественного транспорта. Вопрос: выйдет ли он сегодня вообще – седьмой час уже.

«Я здесь, Инезилья, я здесь, под окном!..»

Ага! Свет в окне потух. Так-так-так… А вот и мой объект наблюдения нарисовался! Бодрой походочкой шествует и… За ним!

Я пристроился метрах в двадцати, стараясь держаться так, чтобы между Брутом и мною маячил случайный прохожий, киоск «Союзпечати» или хотя бы дерево. Олигаршонок ступал вперевалочку, нахохлившись и сунув руки в карманы болоньевой куртки – она шуршала, заглушая шаги. Мои губы сжались – по виду и не скажешь, что наблюдаемый полон беспокойства. Ни разу даже не обернулся.

Миновав проспект по сырому подземному переходу, где гуляли зябкие сквозняки, Брут спустился на станцию метро, отсвечивавшую серым мрамором – и тут же из туннеля вылетел поезд, мелькая окнами и утишая вой. Вражинка сел в соседний вагон, но серая с черными вставками болонья не покидала фокус моего внимания, покачивалась за передним окном.

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Университет».

Настроившись на терпеливое ожидание, я еле высидел – мы проехали всю Москву, и вышли в Сокольниках. Брут упорно не оглядывался. Брел себе прогулочным шагом, как будто подышать вышел, пока мы с ним не забрели в знакомый район – неподалеку, в старой, но огромной квартире, проживала Ада.

Олигаршонок чуток подсуетился, влез в переполненный желтый «Икарус», штурмуя переднюю дверь, а я, боясь отстать, протиснулся в заднюю. Через остановку мы с объектом вышли, и Брут углубился в парк – то ли вдоль проезда шагал, то ли просека, понятия не имею. Я в это время купался в эмоциях – и азарт во мне гулял, и сдержанная злость, и тревога, и страх, и глупая удаль молодецкая. Непроглядные заросли по сторонам таили угрозу, но проезд или просек купался в электрическом биеньи.

«Страхи боятся яркого света… – мелькнуло у меня. – Блин, да куда он всё несется, пес смердящий?»

Уже здорово стемнело, когда олигаршонок впервые повернулся боком – там, где просек вливался в улицу, освещенный, как съемочная площадка. Брут неторопливо вытащил сигарету, чиркнул спичкой, закурил… А потом обернулся ко мне, и сказал с легкой улыбкой:

– Ну, привет, герой-любовник.

Уязвленный, будто прилюдно заработал пощечину, я замер. Замер, понимая, что меня переиграли, но еще не подозревая, насколько. Видимо, зажженная спичка служила сигналом – мгновенно, словно ниоткуда, подкатили, скрипя и взвизгивая, две черные «Волги» – новые «ГАЗ-24», и из них полезли крепкие накачанные мальчуганы в костюмчиках.

– Пятеро на одного? – вытолкнул я, оценивая диспозицию.

– Не бойся, – осклабился Брут. – Грига, обыщи нашего друга, у него огнестрел. Сзади пошмонай!

Молчаливый Грига облапал меня – и обезоружил. Я даже не дернулся, совсем, как в прошлой жизни. Мутная злость на себя клубилась внутри, хотелось стонать и шипеть от стыда. Сжатые зубы еле расцепились.

– Я следил за тобой, а твои пацаны – за мной?

– Ну да! – с удовольствием признал олигаршонок. – Вели, как лоха!

– Чего тебе надо? – содрогнулся я.

– Много чего… – с поганой ухмылочкой затянул Брут. – Для начала…

– Уматывай обратно! – перебил я его, срываясь. – Не поверю, что ты не предусмотрел такой вариант. В будущем у тебя миллионы, иди и трать! Вали отсюда, и оставь меня в покое!

– А ты изменился… – Врублевский-Брут оскалился, и я, по старой памяти, ожидал увидеть тусклый блеск золотых коронок. – Ну, так даже интересней! Ты мне мешаешь, Антоний, вот и все. Один план сорвал, другой… Брежнев перестал пить снотворное – твоя работа? Вижу, что твоя! Да не бойся, не убью. Изуродую только, пальчики твои переломаю, глазик отковыряю – кривому мазилкой не быть!

– Да не боюсь я, придурок, – меня переполнила холодная ярость, о которой раньше я только читал. – Тебя даже калечить не надо – уродом родился!

Лицо Виталия Врублевского изменилось, будто в киношном спецэффекте – сквозь него проступили, словно протаяли знакомые черты Федора Брута, а в глазах замерцали огонечки бесовского нетерпения. Раздувая ноздри, алея щеками, олигаршонок медленно потащил из кармана литой кастет.

Там же, чуть позже

Красиво звучит: «Любовница!» Сразу чувствуется привкус греховной сладости, да с эдакой жгучей горчинкой – то ли порока, то ли драгоценного откровения, когда отринуты людские табу и перейдена последняя грань.

«А еще красивше – возлюбленная!» – улыбнулась Лида, рассеянно прислушиваясь к надрывному ворчанью «Лады». Машинка будто сварливо выговаривала ей, да всё без толку. Холеные руки уверенно сжимали оплетенную кожаными ремешками баранку, зрачки метались по шершавой корке асфальта, встопорщенной лучами фар, а мысли витали совсем в иных пространствах, отзываясь лукавым изгибом губ.

В будущем она не жалела об амурном своем порыве. Ни капельки. Ни секундочки не переживала из-за измены мужу. Не выясняла даже, чему подчиняется – великой любви или сердечной смуте. Просто переменился однажды ликующий ветер, закружил ее и унес в блаженную даль! Смахивая пыль ветхозаветных условностей, срывая запреты, как желтые осенние листья, раздувая угли сгоревших мостов…

– Антошка-тошка-тошка… – шепотом пропела Лида. Не зажимая в себе ознобец восторга, она рассмеялась, и «Жигули» тихонько заурчали в ответ.

Движенье на улицах потихоньку сбавляло обороты. Навстречу протарахтел лишь заполошный «ЗиЛ», потупясь ближним светом. Конец рабочего дня, горнистам пора выдувать вечернюю зорю…

Разлив сумерек над Москвой загустевал пронзительной синью, и мрак подступал все ближе, дыша аспидной чернотой в боковые стекла машинки. Паюсные призмы высоток, выглядывавших над Сокольниками, обсыпались уютным сверканьем окон. Парила в потемках, накаляясь малиновым сияньем, идеологическая мантра «Слава КПСС!»

«Припозднилась я что-то с этой Адой», – подумала девушка с ноткой беспокойства. Ездить ночью или в дождь она терпеть не могла. Сидишь, как в подводной лодке – не видно ничего, рулишь наугад…

Впереди за поворотом деревья бесцеремонно растолкал широкий, мощеный бетонными плитками просек, выбеленный неприятно ярким светом. Первобытное чутье кольнуло ледяной иглою: что-то неладное творится…

Лида слегка напряглась, а пикантный восточный разрез синих глаз сузился еще пуще – просек забаррикадировали две угольно-черные «Волги», блестевшие, как мокрые глыбы антрацита. Четверо крепких, плотных парней в ладно сшитых костюмах и при галстуках молча стояли рядком, будто манекены за витриной универмага, а двое мужчин топтались под фонарем, выясняя отношения. Их четкие смоляные тени кривлялись, ломаясь и вытягиваясь к кустам, но вовсе не они завладели девичьим вниманием. Или они? Что, что уловил мимолетно брошенный взгляд? Какую тревожную картинку запечатлел?

Повинуясь архаичному инстинкту, владелица «Жигулей» быстро выключила фары и сбросила скорость. Сердце частило в такт лошадиным силам…

Один из драчливой парочки стоял лицом к ней – полнолицый типчик в балахонистой куртке. Мерзко щерясь, он картинно вдевал пальцы в шипастый кастет, и девушка ойкнула, тут же узнавая другого.

– Антошка!

Своею броской внешностью Пухначёв живо напомнил красавчика Делона в роли полицейского – те же потертые джинсы и желтая кожаная курточка, из-под которой выглядывала снобская рубашка бледно-синей расцветки. Тот же чеканный профиль стыл бесстрастно и упрямо, губы и кулаки сжаты…

– Сейчас, сейчас, Антоша… – беспомощно засуетилась девушка. – Да что же это такое! – в отчаяньи она изо всех сил вжала пимпочку сигнала с выдавленной ладьей.

От резкого гудка, раздавшегося ниоткуда, полнолицый дернулся, как вспугнутый кот, и Пухначёв, пользуясь моментом, тут же врезал ему – коротко, без замаха.

– Антон! – по-заячьи крикнула Лида, бешено крутя ручку в дверце напротив. – Антоша!

Пища от ужаса, девушка бросила «Жигуленок» в узкий прогал между «Волг» – машинка гладко скользнула, как затвор в смазанных пазах. По лицу Антона, размягчая жесткие черты, скользнула улыбка узнавания. Шарахнувшись, он увел голову от мощного хука справа, и подсёк молодчика в черном.

– Прыгай! – завопила девушка, трясясь в ознобе, как панночка из «Вия». – Скорее!

Пухначёв, скалясь от мгновенного напряга, нырнул в окно. Машинка натужно крякнула, а мужчина просипел:

– Гони!

Движок испуганно взвыл, покрышки шаркнули – и за стеклом шатнулись «манекены». Хлопок выстрела растворился в реве мотора, зато боковое зеркальце брызнуло осколками, оставляя по себе скорбный шпенёк.

– Ой, мамочки! – сдавленно причитала Лида. – Ой, мамочки!

Вжимая голову в плечи, она вывернула руль, виража вокруг усохшей клумбы, и погнала «Ладу» темной аллеей.

– Не стоило тебе вмешиваться, – прокряхтел Антон, затягивая ноги в тесный салон.

– Ну, конечно! – огрызнулась девушка. – А что стоило? Сидеть и дожидаться, пока тебя убьют? Как скажешь что-нибудь…

– А если бы убили тебя? – негромко укорил ее Пухначёв.

Лида сердито засопела, хотя в груди разливалось благодарное тепло, а к глазам подступила горючая влага.

– Это кто, вообще? – неловко пробормотала она. – Бандиты?

– Ну-у, можно и так назвать, – с грехом пополам извернувшись на сиденье, мужчина прикрыл своей пятерней изящную конечность, вцепившуюся в рычаг переключения скоростей. – Спасибо, Лидочка.

Часто моргая, Лида свернула к Ростокинскому проезду, пустынному в поздний час. «Как же мне надоели все эти тайны! – подумала она, ожесточенно вертя баранку, и мстительно прищурилась: – Допрошу с пристрастием! Расколешься, как миленький…»

– Куда… теперь? Домой?

– В мастерскую! – выдохнул Антон.

С затихавшей Кропоткинской девушка вырулила в переулок Островского, берегший шаткое безмолвие. «Лада» миновала сводчатую арку и скрипнули тормозами у старого четырехэтажного «теремка».

– Зайдешь? – с потаенной надеждой спросил Антон.

– А ты как думал? – в Лидином голосе звучала притворная ворчливость, плоховато скрывавшая чудеснейшее, пьянящее предвкушение. – Меня всю колотит просто!

Покинув машину, она зябко ухватила себя за плечи, и «Пух» торопливо обнял ее, привлек к себе, вдыхая тонкий аромат девичьих волос, живой и нежный.

– Пошли быстрее, а то еще дед увидит, – Лида потянула Антона к подъезду.

– Да он спит уже, наверное…

– Ага! Плохо ты его знаешь!

В гулком парадном отчего-то пахло сгоревшими свечами, и таился теплый полумрак – высокие окна цедили скудный свет с улицы, расколотый ломким нахлестом ветвей. Ноги привычно угадывали истертые мраморные ступени, а запахи постигались слой за слоем, от площадки к площадке.

Второй этаж пропах турецким табаком, сладковатым и тёрпким – иллюстратор Чернов, запойный курильщик, почти не выпускал изо рта пенковую трубку. На третьем витал коньячный дух, а из вечно незапертой двери ваятеля Жагрина тянуло сырой глиной.

Лида обогнала Антона, замирая на узкой лестнице к мансарде – и мигом дождалась нахальных рук, бесстыжих и жадных.

– Ты что? – горячо вытолкнула она. – Перестань! Антон! Ну, Анто-он…

В двери мастерской девушка не вошла – Пухначёв внес ее, подхватив на руки, и бережно уложил на старый, развалистый диван.

– Ты бессовестный… – бормотала Лида, неловко справляясь с пуговками и дрожа, словно от сильного холода.

– Ага! – с удовольствием соглашался Антон.

– Ты непристоен…

– Ага…

– Я люблю тебя…

…Шестеренки времени замедлили мерное, расчисленное круженье, прерывая извечный ход. Застыл весь белый свет, погруженный в вязкую недвижность, будто в крепкий сон.

«Хорошо как…»

Девушка томно шелохнулась. Просто, чтобы доказать притихшей вечности – она вернулась из сладкого забвенья. Дремотно вскинув ресницы, Лида глянула за обширное окно, промытое вчерашним дождем. Ночь. Открытый космос жался к стеклам – далекие миры мерцали свысока, пугая и маня.

Девичий носик тихонько втянул сквознячок, угадывая наплывающий букет – волглый запашок сохнущих холстов, заварную липкость осетрового клея, щекотную нотку растворителя.

– Ты спишь? – шепнула Лида.

– Не-а.

– А что ты делаешь?

– Думаю.

– О чем-то? – девушка игриво пощекотала Антошкино ухо. – Или о ком-то? Обо мне, да?

– Обо всем сразу, – Пухначёв смешно наморщил нос. – О тебе, обо мне… Плюсом – о кораблях, о сургучных печатях, о королях и капусте…

– Хватит мне зубки заговаривать! – Лида привалилась к возлюбленному, поудобней устраивая голову на его груди, и беспутно закидывая ногу. – Слишком много странного, ты не находишь?

– Странного? – Антон изобразил замешательство.

– Рассказывай, давай! – надавила Рожкова. – Больше я твои недомолвки терпеть не намерена. Ясно тебе? Так что, выкладывай! Всё-всё-всё! С самого начала, и с мелкими подробностями! Иначе обижусь, – ее брови начали угрожающе сходиться. – Сильно!

«Пух» вздохнул и обнял девушку, рассеянно теребя ее шелковистые пряди, оглаживая узкую спину. Лицо у него приняло малость отчужденное и непонятное выражение – то ли заплачет сейчас, то ли засмеется.

– Помнишь, ты рассказывала, как выставила на самоликвидацию мини-терминалы?

– Ну, помню, – нахмурилась Лида, пытаясь угадать несказанный ответ. – Одна «эмтэшка» у тебя, две я распылила. И одну взяла себе – она потом тоже ликвиднулась.

– «Эмтэшек» было пять, – тихо сказал Антон, кривя губы в неловкой усмешке. – Пятой воспользовался Брут. И он здесь – это ему я вмазал там, в парке.

Лида выгнула спину, привставая на локотках и распахивая глаза в изумлении.

– Ты что?! – вылетело из нее. – Брут… Да как? – затрясла она головой, отстраняясь, и тут же, со стоном сникая. – И что теперь делать?

Тошка вздохнул.

– Помнишь ту древнюю поговорку про посаженное дерево, построенный дом и выращенного сына?

– А? Ну… да.

– Полностью она звучит так: «Мужчина должен построить дом, посадить дерево, вырастить сына и убить врага». Ну, дома у меня пока что нет, в озеленении я не участвовал… Насчет сына не знаю… По мне, так лучше дочку растить… В общем, начну свой долг исполнять с конца. Убью Брута. Вот и все!

Глава 9

Москва, 20 мая 1973 года. Ночь

Куранты на далекой, невидимой и неслышимой Спасской башне ударили трижды, когда мы с Лидой на цыпочках спустились во двор, окунаясь в нестойкую тишину московской ночи.

Огромный город почти не спал – забываясь после двух, столица встает до рассвета. Сейчас как раз таяли секунды последнего часа зыбкого покоя.

Пригасло обычное зарево мегаполиса, не в силах побороть холодное сияние полной луны. Серебристый отсвет выбелил двор, уложив резкие, непроглядные тени.

– Спасть очень хочется… – пробормотала Лида. Споткнувшись, она вцепилась в мою руку.

– Сейчас приедем, уложу баиньки… – заворковал я, подсюсюкивая.

– И приставать не будешь?

– Да как можно! – изобразил я возмущение.

– Знаю я, как ты можешь… – хихикнула девушка.

– Садись, давай, – забурчал я. – Только дверцей не хлопай.

– Даю, даю…

Громкое урчание мотора не утишишь, сколько ни шикай. Плавно отжав педаль, я выехал со двора, окуная машину в темень арки, и лишь затем вспомнил о фарах. Бледные лучи уперлись в угол соседнего дома, шаря по грубоватой рустике.

В теле ощущалась вялость, а веки упорно опадали на глаза, не желая раскрываться и пялиться на пустынные улицы. А тут еще и зеркальце заднего вида отстрелили, не поймешь теперь, есть кто на хвосте или погоня отменяется.

«Лада» катилась тихонько, так, что наплывало ощущение странности, сновидности движения. Дома вокруг высились темные, редко-редко теплились освещенные окна. Всего однажды навстречу попалась поливальная машина, а фара мазнула по плащу одинокого гуляки.

Глянув вверх, на зеркальце, я ощутил прилив нежности – Лида спала, устроив головку на спинке заднего сиденья. Нога рефлекторно отодвинулась, сбавляя обороты. Пусть поспит.

Я поводил плечами, взбадривая организм. От выпитой кружки кофе толку чуть – теперь не засну, но желание погрузиться в сон достает по-прежнему. Ладно, на войне, как на войне…

Брови, следуя мыслям, нахмурились. Беда в том, что я не знал, как поступить. Превозмочь трусливую натуру, вступить в бой – это все смогу, заставлю себя. Но как? Где? Плана никакого, даже наброска мельком.

Пока я мешал организму заснуть, «Лада» добралась до улицы Строителей. Тихонько скрипнула тормозами у подъезда. Чисто вокруг, пусто.

– Лидочка… Вставай, маленькая… Приехали.

– Что? – вздрогнула девушка спросонья. – А… Уже?

– Пошли.

– Проводишь? – забормотала Лида.

– А как же.

– Уложишь?

– Обязательно.

Лифт загрюкал, завыл, поднимая нас, и качнулся у кромки шестого этажа. Девушка не сразу попала ключом в замочную скважину, но вот дверь открылась. Рука на автомате нащупала коробочку выключателя. Да будет свет…

– Я – всё… – вытолкнула Лида.

– Ложись, ложись…

«Маленькая» разделась, не особо меня будоража, и бухнулась в постель, довольно постанывая.

– Мне так сты-ыдно… – заныла она. – Я сплю, а ты… Я же тоже должна…

– Ты должна видеть сны, Лидуся, – перебил я девушку. – Мне очень важно знать, что ты в безопасности. Поняла?

– Ага…

– Поэтому спокойной ночи. Никому не открывай и никуда не выходи!

– Угу…

Поколебавшись, все-таки спросил:

– Ты говорила как-то… у Эдика ружье есть?

– Три… – пролепетала Лида, засыпая. – Три ружья… Там, в прихожке…

Погасив свет, я крадучись вышел из спальни, аккуратно прикрыв дверь за собой. На высокий и узкий сейф, притулившийся к шкафу в прихожей, я обратил внимание еще в самый первый свой приход, подивившись странному увлечению дипломата.

Возможно, Рожков просто собезьянничал, поддался чиновному поветрию. Когда первое лицо занимается дзю-до, то не всякий выйдет на татами. А вот если оно в теннис поигрывает… Почему бы на корте не попрыгать, мячик-другой не погасить? Нынче же в почете охота…

Потянув на себя дверцу сейфа, я лишь качнул хранилище. Наверху тихонечко звякнуло. Полапав крашенный металл, пальцами ухватил ключ. Ага… И Лиду будить не надо, подрабатывая «медвежатником»…

Повинуясь ключику, дверца щелкнула, отворяясь. Ух, ты…

«Зауэр три кольца»! Дорогое ружьишко… Вот! Я осторожно, чтобы не звякнуть, вынул карабин «Тигр».

– То, что надо… – выдохнул в доволе.

План родился сразу, как только оптика прицела ПСО-1 блеснула лиловым холодом. А патроны? Да их тут полно! Я сложил прямо в авоську коробочки с боеприпасом, и сунул карабин в чехол. Плавно застегнул «молнию».

«Вооружен и очень опасен!» – мелькнула хищная мысль.

Площадь Дзержинского, 20 мая 1973 года. Утро

Майор Еровшин вышагивал по длинному, темноватому коридору КГБ – и улыбался, расслабленно и чуть ностальгически. Лишь только появлялся встречный, улыбка гасла, кроясь под маской невозмутимости, а затем снова просилась на губы.

Даже запахи те же самые, что витали тогда. И эта, такая знакомая гулкая тишина. Шаги по ворсистой дорожке почти не нарушают ее. Приглушенные звонки телефонов, неразборчивый говор за лакированными дверями…

Могучий организм охранительной системы государства рабочих и крестьян жил и работал. Враг не пройдет.

Подходя к кабинету Бобкова, Роман Иванович ощутил непривычное, а потому и неприятное волнение. Вот те раз! Да никогда прежде не тревожил его вызов начальства! Правда, самый высокий кабинет, который ему доводилось посещать, занимал начальник 1-го отдела 5-го управления. Но чтобы сам Филипп Денисыч… М-да.

Вежливый секретарь не задержал Еровшина – скрывшись за клацнувшей дверью кабинета, он вскоре выскользнул, придерживая створку.

– Проходите, товарищ майор.

Роман Иванович сухо кивнул и перешагнул порог.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант!

Бобков оторвался от извечной писанины, и ухмыльнулся:

– Экий ты строевой стал, товарищ Еровшин! Усаживайся. Как оно, на пенсии?

– Скучно, товарищ генерал-лейтенант, – признался майор, располагаясь в удобном кресле напротив огромного письменного стола. Хоть спи на нем.

– А давайте чуток опростимся, Роман Иванович, – включил Бобков обаяние, хоть и перебирая с душевностью. – Обойдемся без званий.

– Слушаюсь, Филипп Денисович, – ответил Еровшин, не думая, и побурел.

Хозяин кабинета понятливо улыбнулся. Призадумался, будто чего вспоминая, и построжел.

– Хотим привлечь вас, Роман Иванович, по делам нашей службы. Вы, надеюсь, не против?

– Да я только за! – оживился майор, чувствуя, как свежеют увядшие надежды.

– Отлично… – Бобков мягко прихлопнул ладонью по столешнице. – Диспозиция такая. Меньше, чем через месяц начнется визит генерального секретаря нашей партии в США. Встреча на высшем уровне, то, се… Ну, этим займутся иные товарищи, а наша сфера – журналисты, деятели искусства… Пока Леонид Ильич с Никсоном будут договариваться, охватим простых американцев культурной программой. Выедут группа певцов и певиц, поэт, кинорежиссер и художник с выставкой своих картин. Зовут последнего Антон Пухначёв…

– Ах, вот оно что… – протянул Еровшин.

Филипп Денисович значительно кивнул.

– Да, именно Антона Павловича можно назвать основной причиной, по которой мы пригласили именно вас, – продолжил он деловито. – Диспозиция такая. Пухначёв свел знакомство с Леонидом Ильичем совершенно случайно – товарищ Брежнев маленько заплутал на охоте, и вышел на художника. Тот как раз на этюды выехал, или как это у них называется… Пухначёв подвез Леонида Ильича, вот и все, как будто. Так, по крайней мере, говорят прикрепленные из 9-го управления. Говорят, но не договаривают! Возможно, художник оказал товарищу Брежневу первую помощь или… Не знаю даже, вариантов масса. Просто Леонид Ильич уж больно к Антону Павловичу расположился… Ну, да ладно, это нас не касается. Главное в том, что товарищ Брежнев доверяет товарищу Пухначёву. Мы фиксировали их долгие беседы и… В общем, Роман Иванович, надо постараться не допустить никаких идеологических диверсий во время визита. Как поведет себя художник в капстране? А если его завербуют или промоют мозги? Всякое бывает, вы же понимаете… Поэтому основной целью вашей загранкомандировки станет одно – бдеть, контролировать Пухначёва, ну и… хе-хе… держать и не пущать.

Славный холодок пронизал майора. Счастливые жимы в душе будто немо скандировали: «Да! Да! Да! Ты снова в деле!»

– Давненько я не был за океаном, – усмехнулся он.

– Думаете, там многое изменилось? – фыркнул Бобков. – Ну, разве что мода… Кстати… Хоть и некстати… Расскажите мне об Антоне Павловиче.

– Ну, Антоном Павловичем его еще рановато звать, тридцатника не стукнуло пока… – майор потер ладонями колени, словно отрабатывая стариковскую привычку. – Тошу я знаю давненько. Родители у него погибли оба, когда он в ясли ходил. Жил с бабушкой, пока старая не померла. Попал в детдом. Конечно, приют, он и есть приют, но директрисса женщиной была душевной, детей любила. В принципе, именно она и настояла, чтобы Антон по искусству пошел – рисовать он с малых лет умел. Во-от… Тоша потом раза два в детдом наезжал – просто так, в гости, хоть от нас и таился. Когда ему восемнадцать стукнуло, Антона прописали в бабкиной комнате – у нас, в коммуналке…

– Простите, что перебиваю, Роман Иванович, – заторопился Бобков, – жилищные условия ваши мы улучшим, и очень скоро! Всё, всё! И очередь подошла, и вообще…

– Да вы знаете… – пожал плечами Еровшин. – Я как-то и привык. Тем более, что соседи у меня замечательные, живем дружно. Хотя… – он заулыбался. – От личного санузла не отказался бы!

Посмеявшись, оба смолкли. Филипп Денисович молчал в благожелательном ожидании, а Роман Иванович собирался с мыслями.

– Антон мне понравился сразу, – проговорил майор задумчиво, – пусть даже и ощущалась в нем этакая слабинка. Его забрали в армию, после дембеля Тоха поступил в институт имени Репина, на факультет живописи… А через три года учебу бросил.

– Ага… – затянул Бобков, подобравшись. – Ага…

– Не знаю уж, – Еровшин покачал головой, разводя руками, – может, та самая слабинка сработала, или новые друзья с панталыку сбили, а только все кувырком у Антона пошло. Пить начал, несколько раз огребал по пятнадцати суток… Под новый год, вообще, то ли подрался, то ли побили сильно – месяц провалялся в больнице. И… Вот уж не знаю, что там такого происходило, а только выписался Тоха другим человеком.

– Вот как? – задрались брови Бобкова.

– Именно так, Филипп Денисыч! Чувствуется в нем сила. Антон бросил пить, на работу устроился, навел порядок и в комнате, и в своей жизни, вплотную занялся живописью. И ведь он по-настоящему талантлив! Вон, и выставки у него… С девушкой встречается, говорит – невеста. Соседки мои всё уже прознали – вроде бы внучка одного старого художника, он Антону свою мастерскую сдает. Вот так вот. Выправил жизнь, можно сказать.

– Очень, очень интересно… – затянул генерал-лейтенант, и встрепенулся. – В таком случае, Роман Иванович, представьтесь товарищу Пухначёву в своем новом качестве. Пусть привыкает к вашему пригляду. И вообще, будьте к нему поближе уже сейчас, общайтесь… Ну, вас учить – только портить! Любопытно, знаете ли, очень любопытно, о чем же «девяточка» умолчала…

Москва, тот же день, чуть раньше

Укромных мест для снайпера нашлось всего два – либо на крыше здания, что стоял наискосок от дома Брута, либо на пятом этаже новостройки напротив.

Я выбрал стройку. Выстрел прозвучит уж слишком громко, перепугает многих. Могут и милицию вызвать. А строители…

Тут и кран, и бульдозер, и компрессор! В их шуме-гаме даже очередь из автомата затеряется.

Припарковавшись поблизости, я пробрался через щель в дощатом, грубо сколоченном заборе, окружившем стройплощадку, и кругом обошел вагончики СМУ, где мужики усиленно дымили, собираясь на раскомандировку.

Возводимый дом резонировал, впуская в себя звуки снаружи – ни окон, ни дверей. Ни перил… Повсюду серый бетон, где-нигде заложенный небрежной кирпичной кладкой.

По стеночке я взобрался на пятый этаж. Оконный проем с лестничной площадки открывался удачно – прямо передо мной, чуть пониже, виднелась кухня олигаршонка. За раздернутыми занавесками белели холодильник и мойка. Висячие шкафчики заклеены «переводилками». На столе, смыкавшемся с подоконником, куча немытой посуды. Тяжко Брутику без горничной, без кухарки…

Посматривая и прямо, и вокруг, я достал карабин. Увесистый «Тигр» приятно оттянул руку. С клацаньем зарядил. Движеньем пальца перевел на «О», глянул в прицел. Кухня приблизилась рывком.

Высветился белый кафель у раковины, темно-коричневый, местами подранный линолеум на полу, за окошком в ванную виднеется начатая пачка порошка «Лотос». А вот и наш герой пожаловал…

Сердце у меня заколотилось, я лизнул сухие губы – не каждый день идешь убивать. Присмотрелся в оптику: а Брут явно не в духе.

Натянув черные треники с пузырями на коленях, выпустив поверх майку, он приглаживал пальцами встрепанные волосы, и хмуро осматривался. Поболтал пузатым электрочайником – есть ли вода – и воткнул вилку в розетку. Достал брусок масла из холодильника, вынул полбатона из белой эмалированной хлебницы…

Я плавно повел стволом, ловя Брута в перекрестье паутинных линий. Сейчас… Нет, рано. Слишком тихо.

Враг мой сновал по кухне, организуя завтрак, и тут строители, притихшие было, заголосили снова, покидая вагончик, захохотали, подкалывая бригадира. Тот добродушно огрызался…

«Ну же… Ну…»

Оглушительно, как пулемет, зачастил стартер бульдозера. Обрадовавшись и напугавшись одновременно, холодея и потея, я прицелился. Дизель бульдозера взревел, заглушая хлесткий удар выстрела.

– Т-твою… – зашипел я.

Брут дернулся, ловя упавшую ложечку, и пуля, продырявив стекло, впилась холодильнику в белый бок. Олигаршонок мгновенно упал на пол, шарахнувшись к окну, под стол. Вторую пулю я выпустил сгоряча, наобум – раскаленный катышек металла кокнул тарелку на столе, рассыпая осколки и щепу. Мимо, мимо!

Матерясь, чего со мною давненько не случалось, я быстро зачехлил карабин. Внизу, гуляя заполошными эхо, разнеслись голоса рабочих.

До третьего этажа мне удалось спуститься незамеченным – и бесшумно отшагнуть в проем будущей двери, притаиться за углом. Бригада ступала так, что пролет гудел под кирзачами.

– Я ему говорю, – бубнил кто-то, – не те, мол, электроды! А он мне: «Других нет!» Здра-асте, говорю. А чем мне тогда варить? Хером?

– Да все у него есть! Мироныча, что ли, не знаешь? Это ж Плюшкин!

– Алешка-а!

– Чего орешь?

– Нам опять кран не дают!

– Т-твою мать… моя мать на базаре видела!

Гул и множественное шарканье поднялись этажом выше, и я тихонько сквозанул прочь. Не зря хоть в «жмурки» со строителями играл – успокоился, отдышался… И понял, что в «догонялки» и «стрелялки» с Брутом надо доиграть сегодня. Срочно!

Спотыкаясь на колеях, продавленных в развороченной желтой глине, я добрался до машины. Первый блин комом…

«Ничего, – дернулся уголок рта, – тесто еще есть. Дожарим!»

Уложив карабин в багажник, я просунулся за руль. Плохо стриженный кустарник, наросший вокруг, неплохо заслонял «Ладу», и без того терявшуюся на фоне недостроенных корпусов цвета пасмурного неба. Улучшается жилищное положение трудящихся…

Я привстал с сиденья, высматривая бледно-оранжевый «Москвич». Машина по-прежнему сиротливо торчала у подъезда, дожидаясь хозяина.

– Чтоб тебя…

Пока меня не было, олигаршонок мог десять раз выйти и скрыться. Хотя, логично рассуждая, «сделать ноги» лучше, сидя за рулем. Логика меня не подвела – из подъезда выскочил Брут-Врублевский, сражаясь с перекрученным пиджаком. Раздраженно швырнув одежонку на заднее сиденье «Москвича», он юркнул на водительское, и сдал назад – малолитражка возмущенно заревела не прогретым мотором. Наплевав на нужды механизма, Федор Андреич развернулся и погнал к переулку.

Я тронулся следом, как поэты твердят – решимости полон.

«Москвич» устремился к неизвестной мне цели, а «Лада» повисла у него на хвосте. Движение на улицах оживилось, и я, как мог, пользовался ситуацией, чтобы зря не маячить. То за автобусом пристроюсь, то за скромной, будто усохшей фурой «Алка», на прицепе у светло-салатовой «Колхиды».

Неприметная серая авто вела бледно-оранжевый до самой МКАД, а за городом играть в прятки еще легче. Синие кургузые «МАЗы», болотно-зеленые «КрАЗы», канареечно-желтые «Икарусы» – прикрытия хватало.

На какую-то минуту я возомнил себя крутым профи – и едва не упустил Брута. Вывернул из-за очередного автобуса, а «Москвича»-то и нет! Случайно, боковым зрением уловив оранжевый промельк, я резко съехал на обочину, и дал задний ход. Подвывая и шурша гравием, «Лада» вынеслась к пропущенному съезду, уводившему куда-то за приземистые склады, обнесенные забором из бетонных панелей. «Москвич» как раз вильнул за угол мощной ограды, смахивавшей на крепостную стену.

«Врешь, не уйдешь!»

Меня обогнал бортовой «газон», хлябая дощатыми бортами, между которыми катались две пустые бочки, гудя и грохоча. Лихачу я только рад был – тот отвлек внимание на себя.

Брут свернул на узкую дорогу, плавной дугой уводившую в сосновый бор – и «Москвич» запрыгал, закачался на грунтовке, подъезжая к дачному поселку «Садовый», как явствовало из таблички на столбе.

Мелкие дачки, больше похожие на сарайчики, соседствовали с редкими строениями, достойными зваться домами. Кое-где штакетник обносил участок, разделанный на грядки, а в уголку гордо светилось желтыми досками единственное строение – типовой сортир, смахивавший на великанский скворечник.

Я миновал ямистый поворот, чтобы не выдать себя, и свернул вслед за «газоном» по асфальту «второй свежести». Бледно-оранжевая малолитражка реяла впереди и сбоку, шмыгая с центральной улочки в переулок.

«Лада» рванула следом. Улицу, рассекавшую поселок на две половинки, проложили для пешеходов – по ее осевой тянулась узкая полоса из бетона. В дожди она спасала туфли и босоножки от слякоти.

Я неторопливо покатил мимо переулка – оранжевая машина стояла под высоким забором, выкрашенным в цвет безоблачного неба.

«Попался!»

Вырулив на изъезженный пятачок, где уже почивала «Победа» вкусного цвета кофе с молоком, я покинул машину. Вооружился, стараясь не озираться. Карабин в чехле – на правое плечо, обвисший рюкзачок с патронами – на левое. И шагом марш.

Пока ехал, не до раздумий было. А теперь мысли одолевали меня, наседая всем скопом. Серьезные мысли. Серьезней не бывает. Я подходил к последней черте, где веер возможностей сводится к первобытному выбору: или он тебя, или ты его. Убей или умри.

Убивать… Все во мне противилось умертвию, пусть даже подонка, ибо причинение смерти – поступок необратимый. А сколько сразу тошнотворных последствий… Так и видится суровый взгляд майора Горбункова.

«Выбор! – усмехнулся я, поправляя ремень на плече. – В том-то и дело… Нету выбора!»

Из-за ярко-голубого забора не доносилось ни звука. Дача стояла на углу, и я направился в узкий проулок, зажатый двумя оградами. Неприятно толкнулся в памяти случай с наездом.

Хм… Вроде доска отошла. Оглянувшись, я поддел синюю штакетину, и дерево ржаво скрипнуло гвоздем, отворяя «черный ход». За щелью буйствовали заросли малины и ежевики – колючие плети вольно закручивались в подобие спирали Бруно. Продравшись, я выбрался к давно заброшенным грядкам, оплывшим и поросшим бурьяном. Отсюда хорошо просматривался ладный «финский домик», обшитый вагонкой, с обширной террасой под навесом, а напротив оседал в некошеную траву крепенький, ладненький флигелек. По двору вразброс росли сосны, навевая тень и придавая дачному участку вид загородного имения.

Приметив движ на террасе, я резко присел. В тени навеса показался Брут. В синих тренировочных штанах с лампасами и в рубашке с галстуком он выглядел нелепо, но черный ТТ в руке исправлял впечатление. Стрелок, как и пистолет, был на взводе.

«Наверняка, мой „Тотоша“, – мелькнуло у меня. – Тогда в обойме должно быть семь патронов».

Оглядев окрестности, враг мой скрылся за дребезжащей дверью с узорной рамой, заделанной разноцветными стеклами.

«Вперед!»

От дерева к дереву, замирая и поглядывая на дом, я пробрался к флигелю и залез внутрь через окно.

Пахло пылью и прелью. Кой-какая мебель укутана простынями, а то и просто прикрыта газетами, пожелтевшими от солнца. На стене висел телефон с витыми шнуром и забытый календарь за позапрошлый год.

– Всё будет хорошо… – прошептал я свою любимую формулу.

Не поддаваясь рефлексиям, набил патронами два магазина – они будто оскалились латунными клыками. Створки маленького окошка, выходившего во двор, поддавались туго, но открылись-таки. Из дома напротив донесся голос Брута, вещавшего на повышенных тонах.

– Хорош понты колотить! – взревел он. – Чтоб за полчаса… Да!

Бедная трубка с размаху впечаталась в аппарат.

«Нервишки шалят? – усмехнулся я. – Это хорошо… Щас мы с „Тигром“ быстро тебе давление поднимем!»

Не целясь, навел ствол, и нажал на спуск. Карабин толкнулся в плечо. Сухой и резкий удар огрел тишину – словно доской шваркнули по столу. Пара стеклышек, блеснув на солнце, выпали из дверной рамы.

И тут же три тугих выстрела подряд вынесли почти весь переплет. С коротким противным зудом, пуля впилась в подоконник. Я отшатнулся.

«Осталось четыре патрона!» – мелькнуло в голове.

– Что, Антоний, за скальпом пришел? – заорали из дома.

Я прикинул, что Брут засел слева от двери, и выпустил туда две пули. Взял правее – еще парочку. «Тигр» – штука убойная, каркасную стену прошьет – нечего делать.

– Ого! – возопил Брут. – Да у тебя, я погляжу, серьезные намерения!

Судя по натужности и пыхтенью, олигаршонок вопит лежа… Две пули ушли пониже, и тут же прилетела ответка – с полки у меня за спиной посыпалась битая посуда.

– На счастье! – крикнул противник, заходясь резким, кашляющим смехом.

«Три патрона в обойме» – подбил я счет.

Улица Строителей, тот же день, чуть позже

Лида проснулась в девятом часу, и встала, боясь переспать. Со стоном прогнувшись, накинула пеньюар и пальцами ног подцепила пушистые тапочки. Особой разбитости в теле не чувствовалось, но все равно – не выспалась.

«Буду теперь, как сонная муха, весь день! – уныло подумала девушка, и тут же пристыдила себя: – Ты-то хоть поспала, а Тоша?»

Вчерашние тревоги очнулись разом, закружили свой зловещий хоровод.

– Кыш-кыш, негатив… – пробормотала Лида, плетясь на кухню.

Кофе должен помочь. Крепкий!

«Хотя толку в той крепости, – фыркнула она, – все равно ж с молоком дуешь…»

Кофемолка жадно схарчила зерна, и захрустела, зашуршала, подвывая. Где турка? Где моя турочка?

Старая, чуток мятая джезва нашлась в закутке посудного шкафчика. И тут девушка застонала в голос. Молока-то нет! Даже сгущенку она слопала еще на той неделе. И как быть?

Лида неуверенно приблизилась к окну. Двор невинно зеленел внизу, оккупированный малышней – их воинственные кличи не заглушали даже двойные рамы. Бабушки судачат на скамье… Черная «Волга» приткнулась в бровке, словно дремлет… Сантехник задумчиво смотрит в канализационный люк…

Девушка вздохнула. Ей очень не хотелось нарушать слово, данное Антону, но… Душа требовала молока. Всего один ма-аленький пакетик! Те-тра-эдрик… А магазин рядом совсем – обойти полдома, и вот она, «молочка». Пять минут, только туда и обратно!

Воздыхая, раздираясь напополам, Лида быстренько собралась. Бельишко, джинсики, носочки, футболка, новенькие полукеды… Курточку? Да, лучше накинуть – у мая свои причуды.

Заперев дверь, девушка запрыгала по ступенькам вниз, спеша исполнить свое заветное желание. Чем скорее она вернется, тем меньше станет терзаться.

«Я быстренько!»

Притормозив в парадном, Лида энергично покинула «красный дом». Да, курточка не лишняя – на улице свежо. Хотя пополудни может и духота навалиться.

Навстречу девушке неторопливо вышагивал крепко сбитый парниша в аккуратном костюмчике. Картина маслом: «Студент-третьекурсник готов сдавать зачет». Простецкое лицо парниши вызывало улыбку в безусловном рефлексе.

Поравнявшись с «Волгой», нагретой солнцем, Лида повела плечом, вежливо сторонясь парниши, но тот с нею не разминулся – молниеносным движением ухватив девушку, он сунул ее на заднее сиденье машины, передавая в руки приятеля, вовремя распахнувшего дверцу.

За долю секунды вся жизнь перевернулась, как песочные часы. Ошеломленная, Лида даже крикнуть не успела. А в следующее мгновенье молодчик с лицом простака плюхнулся с нею рядом, прижав к напарнику так, что ни вздохнуть, ни охнуть – крик выдохся в слабый, смешной писк.

– Трогай! – скомандовал парниша, и «Волга» взяла с места.

Арбат, тот же день

Еровшин вернулся домой, чувствуя себя изрядно помолодевшим. Делиться опытом, учить молодых и рьяных – это, конечно, и нужно, и важно, вот только не сравнить стариковские занятия с возвращением в строй!

Роман Иванович с улыбкой прислушался – вся прекрасная половина коммуналки собралась на кухне, включая Софи. Да-а, если ему дадут отдельное жилье, то этой «движухи», как Антон выражается, ему точно будет не хватать.

Бодро дошагав до двери Пухначёва, майор постучался. Нет дома? Ла-адно…

Заглянув на кухню, он улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок:

– Товарищи женщины! А кто знает, где Антоха?

Катя с Верой переглянулись и одинаково пожали плечами. Софи козырнула:

– Не знаем, товалисс майол!

– Я знаю! Я знаю! – выскочила из «чайной» Лиза, вытягивая руку, как будто хотела к доске. – Он ехал куда-то, я видела! Мы с мамой на автобусе к дяде Паше за медом, в Балашиху, и Антон куда-то туда же, на Лидиной машине!

– Да? – изогнул бровь Еровшин. – А когда это было?

– М-м… Часов в девять.

– Понятно… Ла-адно…

Роман Иванович вышел в коридор, не зная, идти ему к себе, или истратить накопленную энергию на нечто большее.

– Дядь Ром…

– Что, Лизаветка? – рассеянно проговорил майор, не сразу насторожившись. – Что такое?

Девушка обернулась в сторону кухни и заговорила вполголоса:

– Может, у меня и нет еще женской интуиции, но девичья точно имеется. Дядь Ром, я видела Антона почти как вас сейчас, немножечко сверху и сбоку. Остановились, когда на красный свет. Дядь Ром, Антон не просто куда-то ехал, он догонял другую машину! Нет, не догонял, а преследовал. Прям, как в кино! По-моему, это был «Москвич» такого цвета… как вываренная морковка! Антон прямо глаз с той машинёшки не сводил, и… Я до этого только один разик видела на нем такое выражение, когда тошину дверь взломали. Такая злость была… Нет, не так. Ярость! Ненависть!

– Стоп-стоп-стоп! – поднял руки Еровшин. – Антону взломали дверь? Когда?

– Да где-то… Недели две назад. Ага!

– Та-ак… – натренированный мозг жадно ухватывал главное, сцепляя в разных версиях. – Номер того «Москвича» ты, конечно, не разглядела…

– Далеко был, – вздохнула Лиза. – Но примета есть. Особая. У «Москвича» сбоку по-другому окрашено. Тоже морковный цвет, только яркий.

– А… Так… Ты сказала: «Лидина машина»?

– Ну, да! У нее «Лада», серая, а номер… МОБ 44–08.

– Молодец! – крякнул майор, глянул, как ширятся лизины глаза, и решительно добавил: – Выкладывай!

– А Тоше ничего не будет? – девушка глянула исподлобья, пытливо и серьезно, почти по-женски.

Майор положил ладонь на хрупкое Лизино плечо.

– Обещаю, – твердо сказал он, – всё, что скажешь, будут знать только трое – ты, я и Антон.

– Я вам верю, – вздохнула Лизавета, и быстро выложила: – Тоша стал ходить с оружием! У него пистолет ТТ. У папы был такой, я и узнала. Я случайно зашла к Антону, когда он мусор выносил, хотела карандаш попросить. Ну ладно, думаю, так возьму, верну потом. Открываю ящик, а там – пистолет. И запасная обойма…

Еровшин почти физически ощутил, как в голове защелкали те самые «шарики и ролики». Версию того, что Антоха опять связался с прежними «корифанами», он с облегчением отмел, однако новые факты укладывались в таки-ие версии…

Вполне возможно, что он совершенно зря себя накручивает, и вся его «аналитика» – производная от маразма. А если нет?

– Та-ак… – тяжело сказал майор. – Лиза, никому ничего.

Девушка торжественно провела пальчиками по губам, «застегивая рот», и сделала жест «выкидываю ключик».

Кивнув, Еровшин двинулся к телефону – пружинисто, как когда-то, в годы боевой молодости. Да как сказать… Для всех война закончилась в сорок пятом, а для него с товарищами она продолжается до сих пор – тайная, «холодная», но по-прежнему ожесточенная и беспощадная.

Наблюдая, как кружится жужжащий диск, майор прикидывал реакцию человека, которого все знали только по оперативному псевдониму.

– Алло? – голос «Вия» отдавал холодком и легчайшим нетерпением.

– Еровшин говорит. Помнишь?

– Ты же на пенсии. По ранению. Разве нет? – минус в трубке резко понизился.

– Твои сведения устарели, – усмехнулся Роман Иванович. – Сегодня вернулся на службу. Скорее всего, временно, но…

– Я слушаю.

Потеплело…

– Мне срочно нужны двое-трое парней, точно знающих, где у «Стечкина» дуло.

– Приоритет?

– Не высший. Уровнем ниже.

– Понятно… – повисшее молчание прервалось на пятой секунде: – Трое на «козлике». Ровно в десять на станции «Бауманская».

– Спасибо! – выдохнул Еровшин, но трубка донесла лишь частившие гудки.

Дачный поселок Садовый, тот же день, позже

Расколоченная дверь с самодельным витражом почти не прятала комнату в «финском домике». Я присмотрелся – моя пуля лишь расколола большое зеркало в резной раме старого трюмо, и в нем отразились азартно толкавшиеся ноги Брута. Олигаршонок лежал не у входа, как мне казалось, а в углу, под вышибленным окном. Вероятно, хочет вскочить в манере героя-одиночки, и открыть огонь на поражение. «Привет вам через окно!» – как говаривали в Одессе. Ну, не ждать же привета…

Поведя стволом, я мягко нажал на спуск. И еще раз – левее. Пуля расщепила крашеную вагонку, и Брут взвыл, тут же разразившись довольно вычурными трехэтажными выражениями.

– Слышь, петух гамбургский! – крикнул я, вставляя магазин. – Выгляни в окошко! Дам тебе горошку!

В ответ заскрипело, завизжало битое стекло – и поперек оконного проема метнулась нелепая фигура. Дважды грохнул ТТ. Одна пуля засела в бревенчатой стене флигеля, а другая прозудела совсем рядом с моей головой – словно шершень обдал теплым воздухом. И мурашки врассыпную…

«Последний патрон!»

– Живой? – окликнул Брут. – Погоди шмалять, трубку возьми!

– Мне тебя и так слышно!

– Трубку возьми, мать твою!

Отступив за край проема, я протянул руку и снял трубку.

– Алё?

– Тошенька, это я! Я! – неожиданно пробился Лидин голос, плачущий, напуганный, родной. – Они…

Звонок оборвался, а я продолжал держать трубку, надавливая на ухо, но лишь короткие гудки бились о перепонку. Услышать Лиду было истинным потрясением, а когда ко мне вернулась способность мыслить, я понял, что победа, казавшаяся столь близкой, снова отдалилась, став почти недосягаемой.

– Все понял, герой-любовничек? – Брут заржал, всхрапывая как жеребец. – И что ж тебя вечно тянет на замужних?

Я молча встал, отряхнул пыль и опилки с колен. Выстрелил, не вскидывая карабин, не целясь – пуля ушла туда, куда указывал ствол, с треском разрывая брусок каркаса «финского домика».

– Мои парни сцапали девку полчаса назад! – в голосе олигаршонка пробивались деловитость и даже миролюбие. – Звонили из телефона-автомата. Скоро будут здесь… О! Это они!

С улицы донеслось фырчанье мотора. Скрипнули тормоза… Клацнула дверца…

– Пусти, козел! – в Лидином возгласе клокотала ярость.

Я сжал карабин. Сжал зубы.

– Не стрелять! – послышался молодой, почти пацанячий голос.

В калитку боязливо протиснулись двое парней, державших за руки бледную, растрепанную Лиду.

– Анто-он! – девичий зов истончился, и меня резануло жалостью.

– Я здесь! Не бойся!

– Тоша, убей их! Убей их всех!

– С радостью!

– Э! Э! – встревожился один из скорохватов. – Ты там… это… А то мы ее… того…

– Стреляй, Тоша!

Я длинно выдохнул, наблюдая, как парочка в дурацких костюмчиках заводит Лиду в дом. Злость во мне вскипала тем круче, чем яснее я ощущал свою беспомощность. Стрелять? Чтобы, не дай бог, убить девушку? И что тогда? Упереть дуло «Тигра» в горло и дотянуться до спускового крючка? Ведь всё сразу, моментально потеряет смысл!

– Антоний, выходи! – завопил Брут, кривляясь. – Выходи, подлый трус!

– Это кто трус? Я-то один тут, а вот ты, погляжу, без шоблы никак! То впятером, то втроем… Стра-ашно!

После недолгого молчания раздался сдавленный голос олигаршонка:

– Сейчас мои парни уйдут! А ты – зайдешь! Понял? Побалакаем тет-а-тет!

– Эй! Мы выходим! – в пацанячьем голосе сквозил испуг.

– По одному! С поднятыми руками! Живо!

Скорохваты выскользнули из расколоченных дверей, одинаково спотыкаясь на ступеньках крыльца, и дунули на улицу.

– Заходи, Антоний! Пр-рашу!

Я толкнул дверь флигеля ногой и вышел на свет. Вряд ли опасность грозила мне с улицы. Брут – не тот человек, чтобы доверять убийство своего врага подручным.

– Антоша! – выкрикнула Лида. – Он тебя убьет!

– Ну, не сразу, не сразу! – издевательски захихикал олигаршонок. – Казнить без последнего слова – это как секс без прелюдии!

Я поднялся на крыльцо и вошел в дом. Скрыть шаги не вышло бы даже у индейца – битое стекло усыпало пол, перемежаясь со щепками и клочками стекловаты. Брут стоял у противоположной стены, левой рукой обхватив Лидину шею, а правой поигрывая «тэтэшником». Белая рубашка мокла кровью – все-таки я его зацепил, хотя и несерьезно. Так, чиркнуло по ребрам.

– Брось волыну, Антоний!

Я замешкался, и дуло пистолета уткнулось в завитки растрепанных каштановых волос. Губы Брута искривились в глумливой усмешке. Мне ничего не оставалось, как медленно прислонить карабин к стене. Глаза у Лиды тотчас же наполнились слезами.

– Молодец! – черный пистолет развернулся ко мне. Из дула ощутимо тянуло тьмой и запахом сырой земли. – Знаешь, Антоний, а я даже рад, что ошибся в тебе. Закопать паршивого интеллигентика – не велика победа. А ты, смотри-ка, забарахтался как, чуть дядю Федора не кончил! Да вы оба хороши – все карты мне смешали, всю игру попортили! Ну, да ничего – я здесь, всё схвачено, начинаю действовать без шума и пыли по вновь утвержденному плану! Подгорный, конечно, так себе президент, дерьмо на палочке, ну так кремлевская стена длинная, хватит местечка под урну с прахом…

– Не понимаю, – я с любопытством оглядел Брута, отмечая, как рука с пистолетом медленно опускается. – Зачем тебе это все? Торжественные съезды, встречи на высшем уровне, приемы…

Проговаривая последнее слово, я посмотрел прямо в глаза Лиде. И девушка, будто скрученная тугой пружиной, поняла меня – локоток изо всех силы саданул олигаршонка по ребрам.

Грохнул выстрел, пуля просадила паркет – и я бросился на Брута. Щелкнул боек ТТ, озвучивая пустоту, а в следующее мгновенье мой кулак впечатался противнику в челюсть. Оттолкнув Лиду, «дядя Федор» зарычал, пробивая мне по корпусу, я вцепился ему в горло, и мы повалились на пол, как в пошлой бытовухе.

Чувствуя осколки под спиной – даже мысль мелькнула: «Не порезаться бы!» – я перекатился, оказываясь сверху, и от души вмазал Бруту. Клекоча, пуская розовые слюни, вражина сам попытался ухватить меня «за яблочко» – я выгнул спину, запрокидывая голову. Лида стояла на коленях, суматошно елозя пальчиками по экрану мини-терминала.

«Тот самый пятый!» – мелькнуло у меня в голове, а в следующее мгновенье перед глазами полыхнула цветущая пустота. Удар в подбородок отправил меня в нокдаун – я «поплыл», вслепую колотя избитым правым кулаком.

– Всё! – воскликнула Лида.

Я заехал Бруту левым, и лишь теперь ощутил, как обмякло тело подо мною.

«Убил-таки?..»

Тяжело дыша, я выпрямил спину, слабо привечая девушку – Лида упала рядом на коленки, плакала и целовала меня, куда придется.

– Все, все… – бормотала она, всхлипывая.

Я тяжело поднялся, чувствуя, как Лида напрягла плечо, помогая мне встать.

Брут лежал передо мною, посучивая ножками, бессмысленно тараща глаза и пуская слюни. То, что обычно для младенца, в образе зрелого мужчины выглядело дико, отталкивающе. А до меня, наконец, стало доходить.

– Ты его… обратно?

– Обойдется! – нервно рассмеялась Лида, взмахивая «смартфоном». – Его гадская психоматрица наложилась какому-то кроманьонцу. Пусть теперь на мамонтов охотится! И я еще станции команду послала – на самоликвидацию. Ай! Жжется!

Мини-терминал полетел на пол, плавясь, разбрызгиваясь, испаряясь… Лишь странный едкий дух загулял по разгромленной комнате.

– Врублевского жаль, – пробормотал я, трудно свыкаясь с мыслью, что враг повержен. – Хороший дядька был.

– Может, личность еще восстановится…

– Может, – я подхватил карабин, вспомнив о брутовской «шобле». – Побудь здесь, ладно?

Девушка внезапно разревелась, и кинулась меня обнимать, причитая:

– Антоша… Антошечка…

Я стоял, принимая Лидины ласки, и напоминал себе того самого героя-одиночку: в правой – ствол, в левой – красотка…

– Всё кончилось, Тошечка… – всхлипывала девушка.

– Всё только начинается, – заворковал я и ляпнул: – Выходи за меня!

Там же, чуть позже

«Козлик» вывернул на МКАД и Еровшин, отстоявший себе переднее сиденье, морщил лоб, соображая, где именно съехал Пухначёв, куда подался?

– Товарищ майор! – с заднего сиденья просунулся шустрый радист, чьи модные лохмы обжимали наушники. – Из Садового сигнал: там стреляют!

– Далеко это? – вскинулся Роман Иванович.

– Да рядом почти.

– Поворот скоро, – кивнул обстоятельный водитель.

– Жми!

Движок «УАЗика» выдал всю мощность, и советский джип, подпрыгивая на выбоинах, чтобы соответствовать прозвищу, понесся по съезду, вписался в поворот, минуя фундаментальный забор складского хозяйства.

– Щас налево!

«Козлик» вынесся из тени сосен, сворачивая к домам.

– Тормозни! – Еровшин заметил мотоцикл с коляской и нервно расхаживавшего участкового. Видимо, блюститель ожидал усиленный наряд. Высунувшись из окна, майор крикнул: – Где стреляли?

Молодой милиционер мигом оживился, подбежал и затараторил адрес.

– Жди здесь, лейтенант, чтоб штатские под раздачу не попали!

– Есть!

– Гони!

У Романа Ивановича еще раз что-то екнуло, стоило ему заметить на стоянке серую «Ладу». Номер совпал.

«Та-ак… Не в пустой след!»

На искомой улице обнаружились сразу два транспортных средства – черная «Волга» и бледно-оранжевый «Москвич».

– Танцуем!

Еровшин, изображая выпившего, приблизился к черной машине, крутя в пальцах папиросу, и замычал просительно:

– Ог-ньку не найд-ца?

– Отвали, папаша! – нервно ответил парень в костюмчике.

В следующую секунду спецы от «Вия» схомутали всех троих и уложили мордой в зеленую травку. Только грубияну, не уважившему пожилого человека, не подфартило – его простецкое лицо сунули в коровью лепешку. Зато – свежайшую.

Еровшин приблизился к калитке. Водитель из группы «Вия» дернул рукой в предостерегающем жесте – и смял движение. Не штатский, чай.

Во дворе стояла тишина, хотя пороховым дымком попахивало изрядно. Окна дома и флигеля напротив изрешечены, стекла – мелкой россыпью.

Майор сделал шаг, сам себе напоминая огромного кота, и тут, скрипя осколками, на крыльцо вышел Антон. За ним показалась девушка, и мужчина древним жестом защиты прикрыл ее, тут же вздергивая ствол охотничьего карабина.

– Свои! – вскинул руки Еровшин.

– Роман Иваныч! – облегченно воскликнул Пухначёв.

Девушка тут же храбро выступила вперед.

– Это Врублевский меня похитил! – отчаянно заявила она. – Его «шестерки» на черной «Волге»! А сам он – шестерит на Подгорного! А я была приманкой для Антоши! Я не знаю, зачем Врублевский хотел убить Антона… Он сейчас там, – Лида мотнула растрепанными волосами в сторону дома. – Валяется!

– Живой? – прищурился Еровшин.

– Живой, но… Да вы сами гляньте!

Зрелище было отвратное.

– Вот что, – голос майора прибавил энергичности, – скоро здесь будет милиция. Из чего стрелял Врублевский? Из твоего «ТТ»?

– Все-то вы знаете… – проворчал Антон, кривя губы.

– По службе положено, – усмехнулся Еровшин. – А карабин чей?

– Мужа моего! – вставила Лида. – Бывшего.

– Карабину лучше исчезнуть, а «тэтэшник» пусть остается, как вещдок. Твои «пальчики» на гильзах есть?

Антон мотнул головой.

– Тогда уходим!

– А зачем вы мне помогаете? – прямо спросил художник, резво задергивая молнию на чехле «Тигра».

– Ну, во-первых, ты нормальный парень, – прямо ответил чекист, подбирая гильзы. – А во-вторых… Давненько я в Вашингтоне не был! Хочется, знаешь ли, проехаться по местам боевой славы…

– А-а… – обрадовался Пухначёв. – Так и вы с нами?

Еровшин развел руками, признавая его правоту, и полюбопытствовал, с хитринкой щурясь:

– А с нами – это с кем? С Леонидом Ильичем?

– С Лидией Васильевной! – Антон нежно притянул к себе девушку. – Куды ж члену советской делегации без законной жаны?

– Никуды! – тряхнула волной волос Лида и просияла счастливой улыбкой.

Верховья Палео-Волги, 28 тысяч лет до н. э. Полдень

Пошатываясь, Брут встал на четвереньки и выпрямился, хватаясь за хилое деревце. Вокруг простиралась тундростепь – холодный ветер клонил траву широкими разливами и, чудилось, это серо-зеленое море волнуется, уходя далеко на север, где по всему горизонту протягивалась белая лента ледника.

Федор сразу понял, что бледное сияние над северным окоемом исходит от колоссальных пластов льда. Догадаться помогли горбатые фигурки мамонтов – мохнатые исполины с закрученными бивнями паслись на фоне искристых ледяных утесов, отекавших влагой. Солнце пригревало с синего неба, но всей его лучистой силы хватало лишь для того, чтобы напустить редкого белесого туману, размывавшего дальние виды.

Брут нервно ощупал себя – руки бугрились мышцами, шея головы шире… Размах плеч прятала куртка из выделанной шкуры оленя. Крупный бисер из мамонтовой кости рядками покрывал ее вдоль и поперек. Длинные космы волос уминала меховая шапочка, на ногах – кожаные штаны с мокасинами, сшитые заодно, как ползунки.

«Мы так не договаривались…» – потянулась дурацкая мысль.

За спиной шумно засопели, и Федор шарахнулся в сторону, путаясь в траве, как в силках. Прямо на него, выбираясь из промоины, перло лохматое чудище – шерстистый носорог, заросший жестким бурым волосом. Покачивая огромным, похожим на плавник акулы рогом, зверюга потопала себе мимо – маленькие глазки в упор не видели человечью мелюзгу.

Брута забила крупная дрожь. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, заколотил кулаками по кремнистой почве – шок проходил. Пересаженная личность все полней, все кучней заволакивала мозг реципиента, обнуляя чужую память.

– Нет! Нет! Не-ет! – Федор рычал, срывая голос.

Рука ушиблась о твердое, но это был не камень. Поскуливая, Брут поднял «свое» копье – гладкое, желтовато-белое, из выпрямленного бивня мамонта. Лишь посередке оружие покрывала, виток за витком, узкая кожаная полоска – для надежного хвата.

– Гхор! Камо храдэ? – зарокотал недовольный голос.

Огромный человечище в богато отделанных кожаных одеждах потряс копьем, гневно взирая на Брута, и вытянул оружие, как указку, в ту сторону, откуда вставало светило, выкатываясь в небеса.

С востока наплывал тяжкий гром, а над степью клубилась пыль, вихрясь вместе с ошметками трав. Земля мелко затряслась, и хлынула лавина – миллионное стадо бизонов неслось по разнотравью, топоча копытами и качая косматыми головищами.

Волна удушливого животного жара и зловония накрыла Брута. Оцепенелый, он лишь водил глазами, провожая громадные туши, сливавшиеся в один исполинский сверхорганизм.

Стадо редело. Мыча, по развороченной, унавоженной земле рысили отставшие быки и коровы. И вот тогда из овражка, как чертики из коробочки, выскочили ловкие охотники. С копьями наперевес они набрасывались на изнемогших животин, и те рушились на скудную, дымившуюся смрадом почву.

«Я. Здесь. Навсегда!» – содрогнулся Брут, не вставая с колен – и завыл, отчаянно, с низковатыми и хриплыми переливами. Через три удара сердца ему ответили – вдали подняла вой стая Canis dirus – «ужасных волков»…

– Боже! – исторг Федор вопль, одичало пялясь в вышнюю лазурь. – Господи! Спаси! Верни! Боже-е!

Небеса молчали, голубея бесстрастно и неотвратимо. Лишь зябкий ветерок перевевал венчики злаков, да охотники похохатывали и перекликались, разделывая туши ножами из кости. Они радовались добыче и благоволению духов.

Там, за холмами, их ждали. Они вернутся.

Сытые и довольные, будут лежать на толстых шкурах у костра, уложив головы на колени подруг. Счастье людское просто – сонно помаргивая, смотреть в дымогон, куда уносит искры, путая со звездами, слушать радостный детский смех и неспешные сказания стариков – о дальних путях, о невиданных зверях…

А впереди у них – вечность.

Эпилог

Кэмп-Дэвид, 22 июня 1973 года. Утро

Загородную резиденцию президента США окружали кольцом пара узких дорог, контрольно-следовая полоса и двойная ограда – граница на замке. А внутри настоящие дачи – просторные дома, рубленные из бревен, как в старину у первопоселенцев, и выкрашенные в темно-зеленый цвет. Их и называли в честь деревьев – «Кизил», «Береза», «Дуб»…

Президентская резиденция звалась «Осиной», здорово вписываясь в лесистые склоны гор Катоктин. Зимой тут все заснежено – и тишина. А осенью листва желтеет и золотится, навевая легкую меланхолию. Зато как здорово вернуться с прогулки – и присесть у растопленного камина, согреть озябшее нутро глотком бренди…

Я откупорил «Пепси-колу», и плеснул в стакан.

– Нравится наша «пепси»? – послышался бодрый голос Первого Джентльмена.

Живо обернувшись, я не стал кривить душой:

– Да так себе. Наш квас вкуснее!

Никсон рассмеялся, хотя глаза его оставались серьезны, а складка на переносице никак не разглаживалась.

– У вас изысканный лондонский акцент, мистер Пух-на…

– Просто Антон. Можно – Энтони.

– О`кей, Энтони! Мистер Брежнев дал мне… как это… otgul до обеда!

– Я готов. Если не успею, закончу в Сан-Клементе. Прошу, мистер президент! Попозируйте.

Никсон занял резное деревянное кресло, смахивавшее на трон, и чем-то напомнил мне Пахома. Я немного подвинул мольберт. Свет ложился хорошо, и кисть нанесла первые робкие мазки.

– Скажите, Энтони, вы – коммунист?

– Еще нет, – повел я головой, касаясь холста лайнером из соболя, – но скоро подам заявление в партию.

Никсон понятливо закивал, словно сравнивая мою молодость с собственной.

– Партийный билет нужен вам для успешной карьеры?

– О, нет! Я не стремлюсь к высоким чинам. Краски и холсты – мой удел. Просто… Чтобы хоть как-то влиять на процессы в стране, мало быть простым избирателем.

Придирчиво оглядев гостиную, подумал, что солнца могло быть и побольше. Тут же, оперативно рассмотрев мою претензию, в небесной канцелярии добавили освещения, прогнав нахальную тучу.

– Да, Энтони, – заерзал президент. – Хотел извиниться за вчерашнее. Ваша жена настолько очаровательна, что я не устоял. Боюсь, некоторые комплименты отдавали вольностью… Хотя в этом виновата ваша Stolichnaya!

Я рассмеялся, качая головой.

– А вы думаете, Леонид Ильич зря вам отгул дал? Сам, небось, отсыпается в «Блэйр-хаусе»!

Градус настроения повысился, и я сосредоточился.

– Мистер президент…

– Да, Энтони?

– Рад, что мы ненадолго остались одни – у меня к вам очень серьезный разговор…

Никсон внимательно посмотрел на меня, ожидая продолжения.

– Вы наверняка знаете, что всех членов советской делегации проверяло КГБ. Вне подозрений только товарищ Брежнев. Так вот. Я случайно стал свидетелем очень любопытного спора чекистов… М-м… Ладно, без предисловий и прочих выкрутасов. КГБ в курсе расследования Уотергейта, и накопал очень важную информацию. Просто Андропов не знает, что с ней делать… А я решил передать вам то, что подслушал.

Президент ощутимо напрягся.

– И что вы хотите за это, Энтони?

– Ничего. Вы с Брежневым договариваетесь, ведете дело к миру… Мне этого довольно. Двадцать против одного, что вам устроят импичмент, и тогда от разрядки один пшик останется. – Помолчав, я выложил то, что открылось лишь в «нулевые». – У вас хранятся пленки, записанные в Овальном кабинете. Их нужно срочно уничтожить! Особенно те, где вы обсуждаете с Холдменом историю с прослушкой. Это первое.

Никсон побледнел, но щадить его чувства было недосуг.

– И второе. Репортеры «Вашингтон пост» Бернстайн и Вудворд получали всю информацию от источника в правительстве, известного под псевдонимом «Глубокая глотка». Мне стало известно, кто он на самом деле. Это заместитель директора ФБР Марк Фелт.

– Фелт! – президент ударил кулаком по подлокотнику. – М-мразь! – выдохнув и прикрыв глаза вздрагивавшими веками, он сдержанно сказал: – Благодарю вас, Энтони. Позвольте, я отлучусь, мне нужно отдать кое-какие распоряжения.

– Ну, разумеется.

Никсон вышел, а я присел, совершенно обессилев. Отложив кисть, глянул на руки – пальцы дрожали.

– Ох, и тяжелая это работа – из болота тащить бегемота…

И голос вздрагивал. Ну его к черту, это прогрессорство…

Щелкнула дверь, и в гостиную заглянула Первая Леди.

– Доброе утро, Ан-тон, – улыбнулась Патриция.

– Доброе утро, мэм, – я церемонно встал и поклонился.

– Звонила ваша Ли-да. Просила передать, что соскучилась.

– Спасибо, мэм, – улыбнулся я, чувствуя, как уходит дрожь, а напряг обращается релаксом. Подумаешь, бегемот… Да хоть три бегемота!

– О, Пат! – послышался голос Никсона. – Присоединяйся к нам! У нас с Энтони есть повод выпить! Важный повод. Очень важный, – возникнув в дверях, президент не спускал с меня глаз, а затем подмигнул, выставляя на стол пыльную бутылку кальвадоса. – Тридцать лет выдержки! – похвастался он.

– О, дорогой… – Патриция растерялась немного, но нашлась, разыграв русскую карту: – Ну-у… Если совсем чуть-чуть…

Лихо откупорив бутылку, Никсон разлил по рюмкам янтарный напиток – пахнуло печеным яблоком.

– За разрядку и сотрудничество! – провозгласил Первый Джентльмен, но смаковать не стал – сделал большой глоток.

А вот я пригубил. Люблю долгое послевкусие.

Сан-Клементе, 23 июня 1973 года. Вечер

«Каса Пасифика» на ранчо Никсона носила высокое звание виллы не по праву. Это был достаточно скромный одноэтажный дом с внутренним двориком-патио, усаженным цветами, с сочно-зеленой лужайкой, посреди которой голубел бассейн – вещь для жаркой Калифорнии просто необходимая.

Дом оккупировали «принципалы», как американские особисты называли своего президента и нашего генсека. К «принципалам» подселили Громыко и Киссинджера, Косыгина и «др. официальных лиц».

Вся многочисленная обслуга президента США разместилась в «Западном Белом доме» – в сборных жилых модулях, вроде наших балков. А нас с Лидой поселили в жилище садовника.

Совсем рядом – спуск к берегу океана, а ночью нас убаюкивал размеренный шум прибоя. Красота!

Здесь, где сухой, настоянный на травах воздух растворялся в солоноватом, йодистом бризе, дышалось и спалось, как в беззаботном детстве.

Весь в белом, я вышел к балюстраде, за которыми шуршали жесткие листья агав. Тьма поглотила Великий или Тихий – последние багровые отсветы истекали на мутном горизонте, а мною овладела знакомая мексиканцам истома, когда ото всей житейской суеты отмахиваешься лениво и дремотно: «Маньяна…»

– Вот ты где! – послышался Лидин голос, и я заулыбался. – Выпить хочешь?

– Горячительного?

– Прохладительного!

– Хочу.

– Держи! – жена протянула мне емкий бокал мандаринового сока, холодненького и сладенького. – Кончита только что выжала.

– М-м… Вкусно! А где наш недремлющий страж, наш борец с идеологическими диверсиями?

Лида прыснула.

– Они всем скопом в ресторан закатились, в Сан-Клементе. Представляешь, американцы из «Сикрет сервис» с нашими гуляют! Один генерал Руденко здесь. Скучает… – посерьезнев, она спросила негромко: – Читал про Фелта?

– Смотрел по телику, – кивнул я, допивая фреш. – «Крайслер» всмятку, да со всех ракурсов… – подумав, пожал плечами. – Может, и отгавкается Дикуша.

– Может…

Отставив пустой бокал, девушка обняла меня за руку, поцеловала, куда смогла дотянуться – в шею, и шепнула:

– Скажи, что всё будет хорошо…

Я вдохнул запах Лидиных волос.

– Всё будет хорошо! И даже лучше!

Примечания

1

ИТК – исправительно-трудовая колония. 209 статья – за тунеядство и паразитический образ жизни.

2

Утверждается, что индийские джинсы поступили в продажу года через четыре после описываемых событий, но у автора иное мнение на этот счет.

3

Н.А.Пономарёв – советский художник-график, живописец. В описываемое время руководил Союзом художников СССР.

4

Модель «ГАЗ-24-24» с 200-сильным двигателем от «Чайки». Выпускалась для нужд КГБ.

5

Главный редактор газеты «Правда». Речь идет о реальном случае.

6

В.К.Врублевский с 1972 года работал помощником Первого секретаря ЦК КПУ В.В.Щербицкого.

7

Так по-свойски Врублевский называл Щербицкого.

8

«Здесь водятся драконы» – латинская фраза, нанесенная на глобусе Ленокса в начале XVI века. Виверна – разновидность дракона с перепончатыми крыльями, но лишь на двух лапах.

9

На пятом этаже проживал М.А.Суслов.

Content

Валерий Большаков
Искусник

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Примечания