Майкл Хебб

Поговорим о смерти за ужином. Как принять неизбежное и начать жить

Посвящается моей маме, Кэрол Хебб, чье умение ясно выразить, чего она хочет от жизни и смерти, вдохновило меня на написание этой книги.

Памяти Пола Хебба, дух которого незримо присутствует на каждом званом ужине и во время всякого разговора о смерти.

Для меня это честь – быть частью…

Let’sTalkabout Death (Over Dinner): An Invitation and Guide to Life’s Most Important Conversation

Michael Hebb

© 2018 by Michael Hebb

This edition published by arrangement with Da Capo Lifelong Books an imprint of Perseus Books, LLC, a subsidiary of Hachette Book Group, Inc (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia). All rights reserved

© Воронкова Д., перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Дозволяем говорить

В ту ветреную октябрьскую ночь семеро в основном незнакомых друг с другом людей собрались в одном доме. Каждый имел при себе багаж разумных опасений, что вполне понятно, ведь в приглашении было сказано: «Давайте поужинаем и поговорим о смерти». Моя подруга Дженна притащила с собой мужа Брайана и подругу Молли, профессора медицинских наук. Кроме того присутствовали: Синтия – студентка, Жасмин – художник-постановщик, Сэнди – режиссер-документалист, Джо – предприниматель, а также Элеонора, недавно переехавшая в Сиэтл и переживающая непрерывную темноту своей первой северо-западной осени.

Распахнутая дверь вела в лофт с высокими потолками высотой в двадцать пять футов[1]. По углам гнездились книги, замки из лего, усыпанные стразами, и прочие странные артефакты, на кухне – большая двуспальная кровать, а в комнате – пианино, пластинки и проигрыватель. Если б не приятные ароматы, доносящиеся от плиты, все это могло сойти за сцену из хиппового кошмара середины прошлого века.

Пальто были брошены на кровать, и комнату наполнил гул приветствий и взаимных представлений. Я продолжал готовить и, к большому удивлению моих гостей, немедленно озадачил их необходимостью накрыть на стол, зажечь свечи и наполнить водой стаканы. Мы, американцы, часто совершаем большую ошибку, когда устраиваем подобные вечеринки: пытаемся играть роль Бога (или, что еще хуже, Марты Стюарт!), а все, что требуется от гостей при таком раскладе, – быть остроумными и нахваливать блюда. Однако человек – существо коллективное, более всего мы ценим, когда вносим свой вклад в общее дело. Поэтому, когда гости спрашивают «чем я могу помочь?», у меня всегда заготовлен ответ.

Задача накрыть на стол, имея в распоряжении посуду из разных наборов, столовое серебро и винтажные бокалы, повлекла за собой ряд веселых моментов. Так что, когда мы сели за стол, все уже прекратили тайком проверять время на телефонах, чтобы понять, когда наконец можно будет отправиться домой.

В комнате стоял янтарный полумрак. Званый ужин с атмосферой тайны. Такой приглушенный свет должен воскрешать воспоминания о том, как в детстве ты тайком от родителей читал под одеялом, подсвечивая страницы фонариком, ассоциироваться с кострами, пещерами, домиком на дереве, с чем-то потаенным и уютным. Яркие флуоресцентные лампы хороши для баскетбольных игр, но званый ужин под таким освещением зачахнет.

Пища при всей своей простоте привлекала красотой: морковь, потемневшая по краям, купалась в свежем оливковом масле с цедрой лимона Мейера. Сладость савойской капусты оттенялась крепким сидром, тимьяном и ореховым маслом. Черная треска подводила к тушеному винограду, приправленному перцем алеппо и выдержанным винным уксусом. Все сервировалось на простых грубоватых блюдах, и запахи давали гостям понять, что прийти сюда на ужин было правильным решением.

Более ста тысяч таких ужинов состоялось за последние пять лет. Незнакомцы, друзья и коллеги, объединенные этой, казалось бы, неудобной темой, начинали трапезу с одного и того же простого предложения:

– Прежде чем мы приступим, – сказал я, – я бы хотел, чтоб каждый почтил память того, кого больше нет в живых, но кто когда-то сильно повлиял на вашу жизнь. Не пытайтесь контролировать мысли. Пусть это будет первый, кто придет в голову. Скажите его имя и что он сделал для вас, а затем зажгите свечу или поднимите бокал в его честь. И давайте держаться в рамках минуты, ведь всем нам есть что сказать.

Тишина стояла всего мгновение, а затем Синтия, самая молодая из присутствующих, вдохновенно выкрикнула:

– Хочу поднять бокал за мою бабушку Уиллибел Саттон! Самая крутая сучка из всех когда-либо живших!

Все рассмеялись и чокнулись бокалами.

Синтия продолжила серьезно, тщательно взвешивая каждое слово. Она рассказала о том, как Бубба, ее дедушка, обхаживал недоступную Уиллибел. Он любил ее больше всего на свете, постоянно твердил, что она красавица, что будет красавицей, даже если оденется в мусорный мешок. Каждый вечер, когда она заканчивала есть, он молча подкатывал к ней через стол бусину жемчуга. Она нанизывала жемчужины на нить, и на сороковой вечер на шее у Уиллибел было уже целое ожерелье. Вот тут-то Бубба и сделал ей предложение.

На первый взгляд эта история говорила скорее о романтичности деда Синтии. Но, как она напомнила нам, южанка, живущая в 1950-х и способная вызвать у мужчины привязанность такой силы, должна быть той еще штучкой. Подумайте: ведь любовь к ней вдохновила мужчину зайти в кухню, причем не единожды, а сорок вечеров подряд! Уиллибел бросала вызов любым социальным условностям. В высшей степени свободолюбивая, умная, сильная, хладнокровная, она была прирожденным лидером, и те, кому посчастливилось узнать ее, могли до конца жизни полагаться на ее верность. Говоря о бабушке, Синтия вспоминала пламенного защитника прав человека, но еще она сказала:

– Мне не хватает того, кто любил бы меня так, как любила бабуля. Она была моим героем: хвалила и поддерживала меня, пока у нее не пропал голос.

Тост Синтии – это смесь горя, смеха, радости, боли и потери. Это личная история, подогретая желанием разделить ее с окружающими. Именно это и лежит в основе разговоров о смерти и смертности. Для нас восьмерых ушел на второй план этот вечер: мы попали в безвременное пространство человеческой истории и слышали, как катится по столу жемчужина. Казалось даже, что сама Уиллибел пододвинула стул и присоединилась к нам.

Что же до настоящего, то тем вечером стало ясно: Синтия не случайно произнесла тост первой. Уже очень давно она хотела поговорить о своей бабушке. Мы услышали рассказ о том, как мать Синтии, потерявшая свою маму, замкнулась в своем горе и вовсе отказалась говорить о Уиллибел, словно бы окружив эту тему запрещающими дорожными знаками «ПРОЕЗДА НЕТ». Синтия не могла найти дорогу к собственному горю, а значит, та красота, та поэзия, которые окружали жизнь ее бабушки, были ей также недоступны.

Что нам нужно, так это сполна прожить свою боль о тех, кто ушел, чтобы потом вспоминать их с любовью. Только приняв потерю, мы можем сохранить все то, что они дали нам.

Мы продолжили по кругу, каждый поднимал бокал и зажигал свечу. Молли – в честь пожилого соседа, на похоронах которого она побывала как раз в тот день. Брайан и Дженна – в память о своих бабушках, в честь которых они назвали старшую дочь. Салли произнесла тост за любимую тетю, Джо – за друга детства, Элеонора – за крестного, а я, как обычно, за отца. И все наше внимание было сосредоточено на настоящем моменте, никто не проверял Instagram. Группка незнакомцев поделилась друг с другом самым сокровенным. Мы не говорили о работе, не рассказывали о своих достижениях, но ощутили эту связь, которая возникла всего за пятнадцать минут.

Настало время ужина.

* * *

Книга – это, увы, не званый ужин, я не могу приготовить индивидуальное блюдо для каждого читателя. Однако мне хочется пригласить вас «к столу»: вместе мы будем стараться изменить то, как говорим о смерти, беседа за беседой.

Я нахожу очаровательным то, как человечество тратит столько денег, времени и энергии на самосовершенствование. Мы постоянно стремимся быть лучше и улучшать жизнь вокруг, ходим на сеансы психотерапии и курсы по медитации, садимся на диеты, записываемся на кроссфит и учимся грамотно распоряжаться бюджетом. Мы – культура, одержимая трансформацией, и в то же время мы не способны признать, что любая трансформация предполагает смерть и возрождение. Примеров сколько угодно, даже в самой природе: так осень, умирая, превращается в зиму, а зима становится весной. При всех наших благородных устремлениях, мы не в состоянии спокойно упомянуть смерть в разговоре. И это притом, что наша смертность и есть точка опоры всех личностных трансформаций. Нам совершенно не приходит в голову улучшить условия нашего умирания. О нет, эта часть жизни почему-то не относится к тотальному стремлению все усовершенствовать. Хочу подчеркнуть, как много оттенков у смерти: это и потеря любимого человека, и смирение с тем, что все мы смертны, и сладость, и трагедия появления новой жизни. А еще маленькие смерти внутри нас самих: те вещи, воспоминания и принципы, которые должны умереть, чтобы мы повзрослели и обрели подлинное «я». Эта книга о том, как принять все оттенки смерти, чтобы получить больше свободы и зажить по-настоящему полной жизнью. Ведь сама модель восприятия смерти в наше время нарушена.

Что далеко ходить, посмотрите на слова, которыми мы пользуемся, говоря об этом (точнее на слова, которых мы избегаем!). Чайна Ву, преподаватель и специалист по скорби, рассказывает, что друзья постоянно призывают ее не упоминать слово «смерть» во время консультаций, а вместо этого говорить эвфемизмами «скончался» или «отправился на небеса». В ответ Чайна говорит им, что если она не произнесет слова «смерть» и «умирание», то кто же еще это сделает.

Она выросла в Гонконге и ощущает, что западные люди испытывают особый дискомфорт при разговорах о смерти, что дело в западной медицине: она склонна считать, что может победить смерть. Язык во многом отражает вот это подспудное «если я этого не скажу, то этого и не случится; контроль в моих руках».

Мы будто герои боевика, сражающиеся со злым врагом, и все зрители понимают, что хороший парень в конце победит. Мы – люди дела. Мы – спасители. И если мы вступим в схватку со смертью, то выйдем победителями.

Конечно, это миф. И чем упорнее мы его поддерживаем, тем больше теряем как вид. Откровенно говоря, мы немного запутались во всем, что касается смерти. С одной стороны, она окружает нас: мы прилипаем к экранам, увлекаясь мрачными драмами, сбрасываем скорость авто, потому что в голове засела маниакальная мысль о ДТП. Но говорить об этом друг с другом? Честно и открыто? О, забудьте. Из-за этого противоречия мы теряем шанс на связь, общение, исцеление, на всю полноту жизни и умение ее ценить. Но эти вещи становятся доступными, когда принимаешь мысль о смертности.

Я познал это и в теории, и на практике. Когда я родился, моему отцу было уже семьдесят два года, и еще в начальной школе я понял, что с ним что-то не так. Однажды мы ехали в машине. Помню ощущение счастья оттого, что мы вдвоем, только папа и я. Казалось, от него исходил медовый свет, в улыбке его мне виделся океан спокойной мудрости, а его присутствие наполняло меня неземной теплотой. Мы ехали по дороге как-то странно, однако мне было всего восемь, и я не сразу понял, в чем дело. И только когда проезжавший мимо байкер в бешенстве вскинул кулак, я осознал, что мы едем не по своей полосе. Отец направил старый «Мерседес» в сторону от автострады, на одну из многочисленных велосипедных дорожек ранчо Блэк-Батт, в лес, предназначенный только для велосипедов. Остальные машины отстали по меньшей мере на полмили.

Тот день был словно скачок записи, резкая пауза, которая переросла в скрежет иглы по краю пластинки. В разуме моего отца произошел тот самый сбой, который мы, американцы, называем «тридцатишестичасовым днем». Он также известен как болезнь Альцгеймера.

В следующие пять лет отца я почти не видел. Почему? Все сложные и запутанные причины можно свести к одной очень простой культурной истине: здесь, в Соединенных Штатах (да и на Западе вообще), мы не знаем, как говорить о болезни и смерти друг с другом и особенно – с маленькими детьми. Точнее сказать, мы забыли, как это делать. И если выйти за рамки всего одной, только моей истории, если посмотреть на общекультурное отрицание смерти и наши скудные навыки обсуждения смертельных болезней и потерь, то ущерб так велик, что оценить его невозможно.

Прежде всего, ущерб, который мы способны понять, оценивается на материальном уровне. Исследование Школы медицины Маунт-Синай выявило, что 43 % участников программы медицинского страхования доплачивают из своего кармана на предсмертный уход[2]. Расходы на медицинские услуги – главная причина банкротства в Америке, при этом траты на уход в конце жизни, особенно на больничные расходы, лидируют. И, хотя приблизительно 80 % американцев хотят умереть дома, только 20 % из них это удается[3]. Более половины не получают того, что хотят и на что имеют право, а немногие счастливчики дорого платят за это до смерти. Семьи разоряются безо всякой причины: большинство умирающих даже не хотят дорогостоящих, экстремальных мер по продлению жизни, однако они не поговорили со своими семьями заранее. Ведь никто и не спрашивал!

В недавнем докладе Конгрессу доктор Атул Гаванде, автор одной из моих любимых книг «Быть смертным» (Being Mortal), подробно описал суровую реальность и воспользовался случаем спросить пациентов о том, как бы они хотели уйти из жизни, ведь их конец уже близок:

– Самый простой и эффективный способ узнать, чего хочет больной, – спросить его об этом. Однако в подавляющем большинстве случаев этого не делают ни врачи, ни члены семьи. В итоге мы предоставляем лечение и уход, никоим образом не согласованные с желаниями пациентов, и приносим страдания. Но стоит только задать несколько вопросов и направить наши усилия на то, что важно для больного, – результат ошеломительный. Врач спрашивает о том, чего хочет пациент, менее чем в трети случаев. По-видимому, семьи – немногим чаще. Причем и те, и другие откладывают решение этого вопроса до самого последнего момента. Ряд исследований показал, что ситуация улучшается, если пациент обсуждает свои планы по уходу и паллиативному лечению с врачом. Больные страдают меньше, в течение долгого времени сохраняют физическую и социальную активность, а члены их семьи менее подвержены депрессии. Да, они раньше отправляются в хоспис, но в целом живут дольше.

И как же мы используем эту информацию? В последние годы политики защищают идею «панелей смерти», то есть бюрократических институтов, которые будут выносить суждение о необходимости тех или иных мер в каждом конкретном случае смерти. Доктора, госпитали, страховые компании скованы урезанными бюджетами, угрозами судебных исков и существующими ограничениями хосписов. В системе медицинских услуг есть даже специальный код для разговоров о конце жизни, так что врачи и соцработники могли бы выставлять нам счета за такие беседы. Однако все это ни на йоту не изменило ситуацию в качественном плане. Даже в медицинских школах врачей и медсестер редко обучают тому, как разговаривать с пациентами о смерти[4].

Деньги утекают не только в бюджеты организаций здравоохранения. К примеру, часто больные не сознаются, что у них проблемы с памятью, а это приводит не только к серьезным ошибкам в распоряжении финансами, но и также велика вероятность, что их слабостью воспользуются в чужих интересах. Трудно назвать точное число случаев, поскольку о подобных ситуациях сообщают далеко не всегда (отчасти из-за смущения и стыда), но только в США в год регистрируется до пяти миллионов жертв финансовой эксплуатации[5].

И наконец, сама смерть обходится чертовски дорого. Череда скорбящих стекается в похоронное бюро без подготовки, не обдумав и не обсудив все заранее. Люди берут то, что им предлагают похоронные служащие, и, ослепленные горем, тратят много денег из чувства долга, чего совсем не хотели бы их усопшие близкие.

Эмоциональные потери подсчитать сложнее, но они не менее разрушительны. На тринадцатом году жизни, на Хэллоуин, я узнал, что мой отец умер. В тот вечер мы с друзьями отправились ходить по домам и просить конфеты, и никому из них я не рассказал о том, что произошло. Моя мать не знала, как говорить о болезни отца, о своих эмоциях, как дать нам прочувствовать собственную боль. Так что мы не упоминали об отце, и в результате вообще практически не разговаривали. Неспособный поделиться горем со сверстниками, я ощущал смятение, горе и был совершенно одинок.

Подавленное желание говорить оказывает на психику то же влияние, что и скрываемая тайна.

Боль просыпалась даже оттого, что я был в одной комнате с другими членами семьи, так что мы избегали друг друга. Недавнее исследование, проведенное Национальными институтами здравоохранения США (NIH), подтверждает этот «эффект криптонита»: каждый раз, когда вы думаете о глубоко запрятанном секрете, уровень гормонов стресса, таких как кортизол, повышается, влияя на память, давление и метаболизм[6]. Хронически высокий уровень кортизола становится причиной множества болезней, включая повышенное АД и тревожное расстройство[7]. В семье мы не говорили о том, что нас действительно волновало, так что самым здоровым решением казалось держаться подальше друг от друга.

Чайне Ву было чуть за двадцать, когда она потеряла обоих родителей с разницей в три месяца. В этот момент ее карьера модели была на подъеме, так что она с головой окунулась в работу в Штатах, отдалившись от семьи, оставшейся на родине. Это усугубило депрессию, однако Чайна никому не говорила о том, что с ней происходит. Лишь оказавшись в колледже несколько лет спустя она столкнулась со своим горем лицом к лицу. Она обратилась в студенческую поликлинику по поводу какого-то мелкого заболевания, и медсестра задала несколько вопросов о семье, а когда Чайна рассказала, та не выдержала: «Боже мой, какой кошмар! Да как же ты справляешься с этим?»

«Тогда я впервые услышала, что у меня посттравматическое стрессовое расстройство, – говорит Чайна. – Но это была лишь верхушка айсберга».

Карен Уайатт, врач хосписа, вспоминает, какой одинокой была после того, как ее отец покончил с собой. Никто из друзей Карен не знал, что сказать или сделать. Из-за того, как он умер, девушка стала неприкасаемой, так что они не пришли на помощь. Однако была еще женщина, которая время от времени убиралась в доме Карен. Однажды утром она появилась на пороге, хотя вовсе не должна была в тот день убираться. В одной руке у нее было растение, в другой – пылесос. Эта женщина была полна решимости помочь всем, чем сможет. Много лет спустя, рассказывала Карен, ее подруги искренне жалели о том, что не смогли быть ей опорой в тот момент.

Сама Карен в каком-то смысле страдала от того же барьера, что и ее друзья. В течение многих лет она избегала каких-либо значимых разговоров с матерью и братом: слишком больно. Когда спустя двадцать лет после смерти отца они наконец заговорили об этом, казалось, что прорвало плотину. Они снова нашли друг друга, и Карен прожила с матерью душа в душу еще несколько лет, прежде чем та умерла.

Двадцать лет, потраченных зря… Как вам такая потеря?

Прогнозы

Я уверен, что жребий брошен: нам нужно двигаться вперед, нужно встретить мысль о смерти вместе, как сообщество, а не как кучка замкнутых индивидуалистов. Недопустимо вспоминать о том, что все сущее смертно, лишь на похоронах, в больницах и в конторах нотариусов. Когда вы напуганы, подавлены, тонете в горе, то не можете искренне и глубоко говорить о смерти. Это должно происходить в обстановке комфорта и спокойствия.

И, если повести этот «тяжелый разговор» должным образом, он может освободить или даже на глубинном уровне изменить вас.

Такие разговоры сближают, напоминают нам о человечности и о действительно важных вещах. От таких бесед мы становимся сильнее, мудрее и смелее. Они готовят нас к тем разговорам, которые неизбежно состоятся в минуту настоящего кризиса.

Исследования говорят совершенно однозначно: честные беседы с семьей, докторами и опекунами о том, какой вы хотите видеть свою смерть, обеспечивают лучший уход, провоцируют меньше страданий и в итоге даже продлевают жизнь. Более того, имея возможность открыто говорить о смерти, мы стали чаще смеяться![8]

Если не говорить о том, чего хочешь, гарантированно не получишь этого. Представьте на минуту последние дни и мгновения вашей жизни. Кто окружает вас? Вы в больнице? Будут ли похороны, и если да, то какая музыка там играет и кто произносит надгробную речь? Как близкие поступают с вашим телом? Какими вы хотите, чтобы вас запомнили?

Озвученные желания – это много больше, чем просто возможность почтить память.

Это душевное спокойствие, которое позволит родным и близким должным образом оплакать вас, не тяготясь сомнениями и виной. Моя подруга Люси, вдова, которая закончила и опубликовала мемуары своего мужа Пола Каланити «Когда дыхание растворяется в воздухе. Иногда судьбе все равно, что ты врач» недавно сказала, что для нее беседы с мужем о его предстоящей смерти были словно вторая свадебная клятва: священный обмен, сокровенная тайна, обещание следовать и почитать.

Элизабет Кюблер-Росс однажды сказала: «Те, кто ввел табу на упоминание смерти, частично ответственны за людей, ведущих пустое, бесцельное существование. Ведь если кажется, что будешь жить вечно, легко откладывать на завтра то, что тебе предназначено сделать». Говорить о том, что мы и наши близкие смертны, – значит говорить о самой жизни, потому что смерть – это великое зеркало, и разговоры о ней не должны быть ни пугающими ни болезненными. Как язвительно заметил мой соотечественник с Северо-Запада Майкл Мид, «для человека полностью реализоваться в жизни – значит отправиться к вратам смерти, обретя свое истинное «я».

Если мы возьмем на себя ответственность за собственную жизнь и смерть, то избавим близких от нерешительности и суеты, неизбежно связанной с уходом кого-то из жизни. Пусть у врачей и медсестер будут четкие указания: правила паллиативного лечения, документальные подтверждения, заранее предусмотренная медицинская страховка. А у членов наших семей не будет вопросов о том, как мы хотим закончить жизнь, как поступать с телом после смерти, как организовать похороны. Такое решение снимет с них непомерную материальную и эмоциональную ношу.

Если процесс планирования смерти рассматривать как возможность сделать что-то значимое, улучшить мир для себя и близких, это изменит не только то, как мы умрем, но и то, как живем прямо сейчас.

Смерть близкого человека или подготовка к такому неизбежному событию – пожалуй, одно из самых больших испытаний, с которым мы сталкиваемся. Эта книга призвана сделать такой опыт менее травмирующим, даже в чем-то красивым. И неважно, наступила эта смерть внезапно или же была похожа на медленный вальс до самой финишной черты.

Пусть мой оптимизм не вводит вас в заблуждение: я знаю, что дорога эта тяжела, нехожена и что здесь явно не хватает спасительных огней. И все же я убежден, что этим путем может пойти каждый. Вопрос лишь в том, как и когда. Так что, надеюсь, моя книга станет для вас хорошим путеводителем.

«Мягкая» революция

«Принято считать, что смерть – это жуткий облом», – говорил Грег Лундгрен, известный художник, воспевавший смерть в своих произведениях. Он вовсе не имел в виду, что, когда кто-то умирает, нет трагедии. Однако Грег подчеркивает, что, хотя мы не в силах изменить естественный порядок вещей, факт смерти вдохновляет нас на что-то прекрасное и позволяет сделать этот мир лучше.

В этой книге вы найдете истории о том, как простые разговоры о смерти стали толчком к глобальным улучшениям. Это могли быть моменты единения между двумя членами семьи, которые ехали в одной машине, или же между шестью незнакомцами, оказавшимися в одной комнате. А в ряде случаев речь идет об очень личных историях, когда абстрактные разговоры о смерти помогли отдельным людям избавиться от тревоги и пересмотреть взгляды на жизнь.

Элли Хоффман, общественный активист, вернулась в США после многих лет работы в Камбодже с довольно пессимистичными взглядами на жизнь. Там она постоянно наблюдала нищету, процветающий секс-туризм – одним словом, худшие проявления человеческой натуры. Элли Хоффман рассказывала:

– Я видела жизнь в мрачных тонах. Думала: каждый может полагаться только на себя, люди непременно обманут и предадут тебя. Во многом это походило на культ личности, основанный на убеждении, что никому нельзя довериться, нельзя быть уязвимым. Я никого не подпускала близко, была напряжена и скованна.

Через полтора года после возвращения из Камбоджи она повстречала Бриттани Мейнард – энергичную двадцатидевятилетнюю женщину, умирающую от агрессивной опухоли мозга. Бриттани переехала с семьей из Калифорнии в Орегон, чтобы воспользоваться Орегонским законом о праве на смерть, и в последние месяцы развернула кампанию с целью повысить осведомленность о смерти и вообще изменить отношение к ней. Было бы преуменьшением сказать, что она добилась успеха: видео Элли, в котором Бриттани говорит о своем решении уйти из жизни добровольно, мгновенно стало вирусным. Какое-то время лицо Бриттани можно было встретить повсюду, ее жизнь и смерть действительно повлияли на законодательство о праве человека на смерть. Элли возглавила это общественное движение наравне с Бриттани. Неважно, была ли она согласна с решением Бриттани Мейнард. Эта встреча повлияла на всю жизнь Элли.

«Брит научила меня, – сказала Элли, – что, когда твое время истекает, все, что имеет значение, – это любовь. Любовь, которая причиняла тебе боль и доводила до экстаза.

Быть любимым – величайшая человеческая привилегия, и мы все живем, чтобы любить.

Это и был самый серьезный урок в моей жизни, потребовались недели, чтобы переварить его. Я осознала, что многие годы держалась за убеждения, которые противоречат самой сути жизни: быть открытым для любви других и искренне любить в ответ».

Трансформация Элис была глубоко внутренней и началась с откровенного разговора с Бриттани. Он стал первой трещиной, знаменовавшей грядущий прорыв плотины. То же можно сказать и о Линетт Джонсон, которая начала снимать смертельно больных детей в больнице Сиэттла. Когда она попыталась опубликовать фото в Seattle Times, руководство отвергло материалы, поскольку решило, что читатели не захотят видеть репортажи об умирающих детях за воскресным завтраком. И история могла бы так и не случиться, если бы Линетт удовлетворилась объяснением «никто не хочет лишних напоминаний о смерти». Однако новость о серии фотографий Линетт разлетелась в журналистском сообществе, затем журнал People повторно поднял эту тему. Стал очевиден интерес публики к историям о смерти, и основанное Линетт сообщество Soulumination[9] оказалось на пике популярности. Сегодня в него входит уже шестьдесят фотографов, которые ежегодно помогают сотням семей справиться с их горем утраты детей. Всего этого не случилось бы, если бы Линетт поверила в девиз «никто не хочет лишних напоминаний о смерти».

Точно так же не получил бы успеха документальный бестселлер «Вторники с Морри», экранизированный в 1999 году. Персона профессора Морри Шварца и его взгляды привлекли внимание продюсера ТВ-программы ABC Nightline Ричарда Харриса. Он предложил сделать Морри главным персонажем новостного выпуска, однако сперва получил отказ. Создатели программы опасались, что зрителей не привлечет материал про неизлечимо больного профессора. Но идею поддержал ведущий Тед Коппел, который уже долгое время хотел поднять вопрос о смерти и вещах, связанных с ней. Интервью с Морри имело огромный успех и стало вершиной его карьеры.

Когда бывший студент профессора, спортивный журналист Митч Элбом, увидел выпуск, он спросил Морри, могут ли они встретиться и обсудить его судьбу. И вскоре уже была готова книга «Вторники с Морри», но издатель за издателем отвергали идею, повторяя, что она «слишком скучна». В итоге эта книга стала самой продаваемой среди мемуаров всех времен. Она вдохновляла миллионы и миллионы людей на протяжении более двадцати лет[10]. А ведь отказы издателей, не желающих рисковать, могли уничтожить эту невероятную историю.

Я сам терпеть не могу давить на тех, кто уклоняется от темы смерти. Организовав сотни ужинов, подобных тому, о котором написано выше, я понял одну вещь: такие искренние и глубокие разговоры на самом деле случаются крайне редко.

Мы словно скованы договором о неразглашении, обречены молчать из-за проклятия и потому не знаем, как заговорить о смерти.

И все же я верю, что в глубине нас это знание живо, и вместе мы можем одолеть боль. Нужно только сделать первый шаг: начать этот непростой разговор.

Именно так мы и поступим.

Глава 2

Рассылаем приглашения

Я сошел со старого парома. Дождь в районе острова Вашон был настолько сильным, что казался сплошным облаком тумана. Я нервничал, потому что понятия не имел, сколько людей придет в разгар зимы, в такую погоду, чтобы послушать, что я расскажу о смерти. На Вашоне около десяти тысяч жителей, однако свои дома они покидают редко, особенно зимой. На этой неделе запланирована дюжина мероприятий, посвященных этой теме. Мое – одно из них. Это называется Фестивалем смерти. Разве я мог отказаться?

Снаружи здание старшей школы выглядело чистым и светлым, словно новехонький автомобиль, сошедший с конвейера всего пару месяцев назад. Каменные дорожки пересекались с рядами тополей и небольшими участками, засаженными местной флорой. Пахло густым лесом. Фасад из хрустального стекла приветственно выдавался вперед. Когда двери открылись, я попал в теплые объятия улыбающихся бабушек, которые, казалось, были необычайно взволнованы моим присутствием. Своих дедушек и бабушек я не знал, так что ощущение было новым и подавляющим: тронут, но вместе с тем испытываю неловкость. Видимо, эти пожилые леди с нетерпением ожидали встречи с «парнем смерти»

На верху массивной лестницы стояла девочка лет четырнадцати в шотландке, волосы ее были заплетены в косы. Белизну лица подчеркивали темные тона многочисленных трубок волынки, похожих на щупальца осьминога. Не успел я опомниться, как огромный вестибюль наполнился потусторонними звуками. На глазах невольно выступили слезы, однако я сдержался. Здесь и камню упасть было некуда, а сотни жителей Северо-Запада в простых ботинках от L. L. Bean[11] замерли, вслушиваясь в печальную песнь волынки, похожую на плач. Смущенно утерев лицо, я решил отступить от привычной схемы выступления и попросил присутствующих закрыть глаза, чтобы немного успокоиться.

Пошутив о том, что собираюсь включить волынку в свой райдер[12], я, к собственному удивлению, предложил присутствующим представить дорогого им человека, которого больше нет с нами. Дело в том, что хотя я всегда начинаю ужины именно с такой фразы, но никогда еще не использовал ее в публичных выступлениях.

«Теперь, когда вы все подумали об умерших близких, – сказал я, – представьте роскошный ужин. Еда только что из духовки, пахнет превосходно, а за столом сидят дорогие нам люди. В том числе и те, кого уже нет. Вам легко и уютно, и вы предвкушаете долгий ужин, полный историй и смеха».

Когда все открыли глаза, я сказал, что не привык вещать со сцены, что мне комфортнее просто общаться за столом и как бы я хотел, чтоб существовала магия, способная сотворить вот такой большой званый ужин. Я попросил людей назвать имена тех, кого они представили. Не в каком-то определенном порядке, а как придет в голову. Ребекка, Мэри, Дэвид, Хавьер, Элизабет… Более пятидесяти имен было произнесено в тишине зала, то шепотом, то как пушечный выстрел. И произошло то, что всегда случается: время остановилось, и нам показалось, что наши любимые прямо сейчас где-то рядом с нами.

Когда есть это особое присутствие духа, мы ощущаем мир на уровне более глубоком, где мгновения сменяют друг друга не столь поспешно.

Я имею в виду не религию или веру, а атмосферу, какая бывает в старой, хорошо знакомой церкви.

Тот вечер был одним из лучших, которые мне случалось провести в компании – неважно, насколько большой. Ведь на самом деле, это не я позвал их, это они пригласили меня к себе. И вместе мы ступили на борт корабля, который отправился в путешествие к смерти, в глубины наших переживаний и потерь. В места, где мы смогли увидеть, как хотим провести остаток жизни.

* * *

Яркое майское утро в Мельбурне было и близко не похоже на выступление в Вашоне. Я стоял на подиуме в безжизненном гостиничном конференц-зале, глядя в глаза сотне аборигенов, а они пялились на меня, недвижимые, словно статуи. Я был уже на середине выступления и не получил ни единого эмоционального отклика.

В детстве мне частенько нужно было включать обаяние, чтобы добиться любви. Дома у нас никогда не было спокойно, так что о внимании не могло быть и речи, если ты не прикладывал все усилия, чтобы его добиться. Лишенный любви дома, я понял, как получить ее в школе: позаботился о том, чтобы учителя обожали меня, всегда был в центре внимания самых популярных учеников и в то же время оставался любимчиком у изгоев. Мне и до сих пор нравится, что меня любят. Но все, чему я научился в детстве, в юности, будучи художником, ресторатором, а затем и хозяином ресторана, все мои попытки очаровать обернулись ничем в тот день, на сцене в Мельбурне.

Шаг за шагом я с трудом продирался через сухую статистику. Говорил о том, какой успех наш проект обрел за столь короткое время, делился историей о том, как все началось с краудфандинга[13], собравшего 11 000 долларов, и как дошло до сотни тысяч подобных ужинов по всему миру… Толпа оставалась равнодушной.

Смысла продолжать не было. Мы, я и соучредитель «О смерти за ужином» Анджела Грант, выступали там, чтобы запустить проект в Австралии, и это казалось поистине грандиозным замыслом. Мы были на первых полосах в течение десяти дней, выступали на самых громких ток-шоу ТВ и радио. Премьер-министр пригласил нас на обед, и мы заняли целиком весь выпуск австралийского шоу «60 минут», для которого был отснят ужин с участием австралийских кинозвезд и политических деятелей. Успех стартовой недели пьянил нас. И все же в то утро ничто из этого не имело значения для пятидесяти вождей аборигенов, равнодушных к моему обаянию.

Как и на Вашоне, я отклонился от сценария, но на сей раз по совершенно другой причине. Я закрыл ноутбук, вышел из-за трибуны и спросил, что их привлекает или не привлекает в нашей инициативе. И в ответ на мою честность, я немедленно получил искренний ответ от пожилой женщины из толпы:

– Дело в названии.

Я попросил пояснить.

– «Давайте поговорим о смерти за ужином», – она слегка поморщилась. – У нас не принято говорить о «смерти».

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Мы всегда называем это «возвращением домой».

Казалось, что толпа чуть оживилась, и я начал замечать проблески интереса в глазах.

– Хорошо, – заметил я. – «Возвращение домой» звучит просто замечательно. Что еще вас не устраивает в названии?

– «Ужин», – ответила она. – Это позерство. У нас есть только старая добрая еда.

Атмосфера в зале потеплела, послышались смешки, а я, хоть и путался в терминах, но ощущал, что речь все еще идет о приеме пищи.

– И чем сопровождается «старая добрая еда»?

– Много вкусной пищи и много вкусных баек! – выкрикнул кто-то, и толпа взорвалась смехом. Это и было то, что нужно. Тот самый секретный ингредиент для разговора с большой аудиторией.

Мы сдвинулись с мертвой точки, и лица моих гостей начали оживляться: всю неделю они слышали о том, что пугало их, и наконец смогли высказаться открыто. Я повернулся к пожилой женщине, которая заговорила самой первой:

– Итак, что если мы откажемся от названия, построим совершенно новый проект и назовем его «Байки о возвращении домой»?

Послышались возгласы в толпе. Несколько человек медленно кивнули, пытаясь осмыслить услышанное, и я видел, как люди без слов совпадали во мнениях, когда присутствующие старейшины проводили что-то вроде невербального опроса.

А женщина ответила:

– Да, это может сработать.

Я сошел со сцены, и за отдельными столами мы устроили мозговой штурм, пытаясь понять, как это должно выглядеть, кто будет организовывать такие «неужины», кому они окажутся полезны, как их правильно выстроить и кто может стать нашим партнером по этому проекту. К концу часа у нас уже был составлен план совершенно новой инициативы. А наутро, когда мы покидали Австралию, крупнейшая в стране благотворительная организация уже пообещала нам поддержку.

Разница между Вашоном и Австралией научила меня тому, что нет никакого универсального способа пригласить людей к разговору о смерти. Иногда дело в языке, который мы используем, но это лишь один фактор.

Каждый разговор о смерти уникален, как и каждая история.

ДНК, эпигенетика, детские переживания, культурные ценности, личные психотравмы, эго, самооценка, мелкие радости и потери – все эти факторы по-своему влияют на историю. Ключ есть всегда. Весь фокус в том, чтобы его подобрать.

Оценка готовности

Самый частый вопрос, который я слышу: как вообще заставить стареющих родителей или бабушек и дедушек заговорить о смерти, об их желаниях и убеждениях? Люди, которые спрашивают меня об этом, выглядят встревоженными, и часто у них есть на то реальная причина. Они ощущают, что здоровье – физическое или психическое – начинает подводить их близких, и не сказать об этом просто опасно. Быть может, речь об отце, который садится за руль, хотя ему уже не следовало бы, или продолжает заниматься сделками по акциям, хотя на самом деле не всегда действует трезво. Я все понимаю. Я пишу эту книгу именно потому, что убежден: нежелание говорить о смерти приносит нам лишь беды. И все же на такой вопрос я отвечаю всегда одинаково: нельзя заставить человека обсуждать смерть, если он не готов. Это не приведет ни к чему хорошему. Однозначно.

Несмотря на провокационное название книги, мне никогда не казалось удачной идеей просто наброситься на кого-то с призывом: «Эй, давай-ка поболтаем о смерти!» Здесь требуется осторожность, и ни в коем случае нельзя спешить, даже если времени совсем не осталось. Подобные разговоры должны происходить по взаимному согласию.

Вам следует проявить терпение. Создайте обстановку, в которой человек будет чувствовать себя комфортно и сам захочет вовлечься в разговор. Если он продолжает отказываться, задумайтесь о том, в каких выражениях вы предлагаете ему беседу. Как подступаете к теме? Может быть, вы даете понять, что, по вашему мнению, он должен поговорить с вами? Вы действительно полагаете, что речь идет о долженствовании или же просто не совсем верно формулируете мысль? Поверьте: такая фраза не сработает, и точка. Вам нужно избавить собеседника от ощущения, что он обязан отвечать. Примите его отказ спокойно. Сразу приготовьтесь к тому, что этой беседы будет нелегко добиться, что от вас потребуются честность, открытость, обаяние, готовность идти на риск и проявить себя с лучшей стороны.

Разговоры о смерти заставляют нас обнажить самые уязвимые стороны, так что уважайте желания близких, дайте им время открыться.

Гейл Росс вспоминала, как ее мать умирала от рака. Гейл не переставая поднимала вопрос о том, как та хочет окончить жизнь, и о похоронах. Ее мама была воспитана как ортодоксальная еврейка, однако на протяжении взрослой жизни не очень-то следовала религиозным заветам, так что вопрос оставался открытым: каким традициям иудаизма должны отвечать похороны? На кладбище у нее было заготовлено место подле могилы мужа, однако тот умер задолго до матери Гейл, а похороны в Нью-Джерси не очень-то подходили для жительницы Манхэттена. Больная раз за разом повторяла «не хочу говорить об этом» или «я не готова», и Гейл отступала, но затем снова возвращалась к тому же вопросу. «Мама, – говорила она, – мне нужно это знать». Шаг за шагом они смогли разговориться.

Бесчисленное множество раз я проводил подобные разговоры. Вы не поверите, но, чтобы начать, больше всего подходит электронная почта. Когда вы пишете письмо, то можете тщательно выбрать формулировки, а у вашего собеседника появляется время поразмыслить над ответом. Можно даже просто прислать ссылку на статью со словами: «Я думаю, это интересно, и хотел бы обсудить с тобой. Ты не против?» Если вы решите устроить званый ужин, то для такого случая у нас есть шаблон, и вы смело можете им воспользоваться.

Возможно, это самое необычное приглашение, которое я когда-либо рассылал. Однако проявите терпение. Думаю, это будет удивительный опыт.

Я был бы рад, если бы вы присоединились ко мне за ужином, где речь пойдет о смерти. Однако мы не станем говорить о мрачных вещах. Наоборот, мы будем беседовать о человечности, о том, как мы видим свою жизнь и ее конец, будем делиться нашими мыслями и чувствами. Надеюсь, это поможет всем нам преодолеть страхи и стать ближе друг другу.

Мне случалось получать отказы, где говорилось просто: «Я не готов». Или же «Нам некомфортно обсуждать такие темы, как смерть, в подобной обстановке». И это совершенно справедливо: не всем подходит такой формат, не для всех это «то самое» место и время. Позвольте людям просто сказать «я пас». Не стоит расстраиваться, ведь дело вовсе не в вас. Да, вы можете предложить путь к переменам, продемонстрировать свою открытость к подобному разговору, но на этом все.

Кто, что, где, когда и как?

Есть множество поводов не начинать подобный разговор. «Сейчас не лучшее время». «Это расстроит моих родителей». «Мой супруг и без того в депрессии». «Прошло слишком мало времени после потери близкого». «Я просто разозлю их». «Не уверен, что смогу быть достаточно сильным и говорить откровенно». И есть всего одна простая причина для этой беседы: ваша жизнь станет лучше, как и жизни тех, кого вы любите.

Часто те, кто утверждают, что их друзья или члены семьи не готовы к такому разговору, просто никогда не пробовали.

Самое распространенное заблуждение, касающееся смерти и планирования похорон, – предполагать, что сама мысль об этом ужаснет наших родителей.

Считается, что раз они ближе к смерти, то должны сильнее бояться ее. Что ж, логика мне понятна, но она редко соответствует истине. Количество шуток о смерти, отпущенных в последние месяцы жизни моей мамой, смутило бы и распорядителя похоронного бюро. А в Западной Африке и вовсе принято, что горюют на поминках лишь молодые женщины, старики же сидят на последних рядах, шутят и травят байки о том, кто станет следующим.

Люди часто говорят: «Как я могу говорить с ним о таком, ведь он же умирает!» Но именно умирающий зачастую хочет поговорить о смерти, поскольку чувствует себя изолированным от остального мира. Ему кажется, что никого вокруг не волнует то, что охватило все его мысли. Вот почему, когда медсестры предложили устроить ужин с разговорами о смерти в доме престарелых, жильцы согласились только при условии, что туда будут приглашены их дети и внуки, у которых «кишка тонка заговорить о таком». Вот почему Стив, больной раком поджелудочной, непреклонно оповестил об этом всех коллег по работе. «Нет смысла прятаться от правды, – заявил он. – Я совершенно точно умираю и не хочу, чтобы люди ходили на цыпочках, боясь задеть меня неловким словом». Среди всех членов семьи он более всего хотел говорить о своей болезни, о том, что спасения от нее нет, и о том, каково ему жить с этим знанием.

Другой вопрос звучит не менее часто: нужно ли вести такие разговоры с детьми? Если вкратце, то это зависит от ситуации. Может быть, они проявляют интерес, задают вопросы о смерти? Тогда я только за. И, конечно, стоит откровенно поговорить с ребенком, если умирает кто-то из близких. Подробнее я рассматриваю этот момент на странице XXX.

Еще я думаю, что жизненно важно обсуждать смерть с тем, кто не разделяет ваших взглядов. Главное, как мне кажется, во-первых, относиться к собеседнику с интересом и неизменным уважением. А во-вторых, обозначить сразу, что все мы люди, так что у нас больше общего, чем различий. Самое лучшее напоминание об этом я получил, когда мы с Анджелой устраивали «Ужин о смерти» в Нэшвилле вместе с бывшим лидером республиканского большинства Биллом Фристом. За столом сидели местные знаменитости, такие как кантри-певец Винс Гилл или «королева христианской поп-музыки» Эми Грант, однако нервничал я не поэтому. Я опасался, поскольку мы – жители Северо-Запада. А там, как известно, царит либерализм и не вполне традиционное толкование Евангелия. Мне впервые приходилось проводить подобное мероприятие на Юге. Что если все закончится столкновением на почве политических разногласий? Что если мне скажут, будто я должен гореть в аду, поскольку не разделяю ортодоксальных взглядов на Бога и душу?

Тем вечером я осознал, что разговоры о смерти намного глубже, чем политика или религия, что здесь сложнее разойтись во мнениях.

Говорить о смерти не значит обсуждать веру или мораль.

Перед ее лицом мы все одинаково невинны и готовы слушать друг друга вне зависимости от культурных, политических, расовых или гендерных различий. За три часа тем вечером мы ощутили друг друга членами семьи. Все даже плакали. Это заставило меня пересмотреть свои убеждения о способности южан проявлять эмоции. Билл потом как-то сказал, что самые простые вопросы будто бы «сняли все запреты». Люди несомненно должны говорить друг с другом о смерти. В конечном итоге это похоже на то, как снимают крышку с кипящего котла.

Вопрос поднят

Я склоняюсь к тому, что разговоры о смерти лучше всего вести за ужином, поскольку обычай приема пищи – неотъемлемая часть человеческой культуры. Процесс совместного приготовления и поглощения еды стал важной точкой в эволюции человека из обезьяны, подобно тому как личинка становится бабочкой, благодаря куколке. Благодаря готовке мы совершили колоссальный скачок в развитии.

Обезьяны жуют по семь часов в день, поскольку в их рационе в основном корни и фрукты, а это предполагает серьезную работу желудка и невероятно сильные челюсти. Затем мы начали готовить пищу на огне и в буквальном смысле отдали эту работу «на аутсорс[14]», поскольку в процессе тепловой обработки пища становится более калорийной и быстро усваиваемой. Человек жует в среднем 24 минуты в день, и нам больше не нужны такие сильные челюсти, как у предков-обезьян. Таким образом увеличилось пространство для мозга внутри черепа. Ужин – это основа того, кто мы есть.

Я не всегда понимал сакральное значение трапезы. В детстве большую часть времени я проводил, поглощая хлопья из миски и параллельно играя в «Супербратьев Марио». Я не понимал важности ужинов до тех пор, пока уже подростком не переехал в Мэн к своей сводной сестре Венди, которая была на двадцать лет старше меня. Ее дом находился в идиллической деревушке, где Венди жила со своим великолепным мужем-доктором и растила дерзкого сына девяти лет. Каждый день она ходила на рынок, где закупала тонны натуральных продуктов, мясо местных животных, домашний сыр и вдоволь французского вина. А по вечерам она часами стояла у плиты, поскольку обожала сам процесс готовки, точно так же, как обожала покупать еду и кормить семью. Я был в полном восторге. Все время я торчал на кухне, задавая вопросы как о кулинарии, так и о жизни вообще. Никогда прежде в моей жизни не было подобного культа ужинов. Мы откупоривали бутылку хорошего вина, отрывали хлеб руками и говорили о прошедшем дне. Самый простой, самый древний ритуал, который есть у человека и в который я влюбился без памяти. Я ощущал, что меня действительно слушают и понимают. Мы спорили, смеялись, говорили о сексе и наркотиках, обсуждали мирское и духовное.

Когда мы общаемся за столом, первой слово берет сама еда: тот самый уникальный аромат, какой бывает только у блюд, приготовленных с любовью и заботой. Его сложно не заметить, но еще сложнее описать. Можно сказать только, что он захватывает внимание. Такой силой обладает домашняя еда или хлеб, который только что вынули из духовки. Когда повар вкладывает в готовку душу, когда тщательно выбирает ингредиенты, то даже самая скромная трапеза превращается в пир. Ее запах говорит нашей нервной системе: ты в безопасности.

За пределами города Чапел-Хилл, Северная Каролина, Сара Уильямс открыла «кафе смерти» – своего рода клуб, где люди собираются поговорить о смерти, наслаждаясь разной пищей от выпечки до мексиканской еды. Сама хозяйка кафе не раз замечала: «Хорошо говорить о смерти, когда перед тобой тарелка со вкусной едой. Ведь она напоминает тебе, что ты все еще жив».

Совместное преломление хлеба – символ единения друг с другом или же с чем-то более возвышенным, как это происходит во время причастия. Недавно медицинский директор сети хосписов Vitas, заметил: «В истории был один весьма известный ужин с разговорами о смерти. На нем присутствовали радикальный мыслитель и двенадцать его последователей. Он заявил им, что скоро умрет, а затем дал подробные инструкции, как поступить с его телом и как распространять учение, когда его не станет».

Политические враги во веки веков будут собираться за столом, ведь именно так на протяжении истории принимались ключевые решения. В июне 1970 года Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон и Александр Гамильтон встретились за ужином, чтобы обсудить финансовое будущее только что созданной свободной Америки и решить, в каком городе будет располагаться столица.

Если подумать, то на протяжении тысяч лет стол был самым маленьким и самым эффективным двигателем культуры. Именно за столом в доме Гертруды Стайн Хэмингуэй повстречал Пикассо, что положило начало кубизму. Застольные беседы в имении Альфреда Лумиса в Такседо Парке близ Нью-Йорка привели к изобретению радара, а без этого, возможно, мы не одержали бы победу во Второй мировой войне. Открытие кислорода – результат дискуссий во время ежемесячных обедов Лунного общества[15]. Вирджиния Вульф, Джон Мейнард Кейнс и многие другие английские интеллектуалы, позднее известные как группа «Блумсберри», собирались за столом каждую неделю, и это привело не только к появлению литературы модерна, но и к зарождению кейнсианства – основы современной экономики. Если мы заглянем еще дальше, то нельзя не отдать должное греческим симпозиумам с участием Сократа и Платона, благодаря которым на свет появились демократия и система права.

И пусть даже эти грандиозные вехи истории часто остаются сокрытыми от потомков, обеденный стол был сердцем семьи с тех пор, как наши далекие предки впервые сели за него. Здесь мы лучше узнаем друг друга и познаем себя, учимся разговаривать, впервые слышим о морали и сталкиваемся с несправедливостью. Неважно, был опыт плох или хорош, обеденный стол в каком-то смысле – наш учитель. И, хотя, как вы уже убедились, роль застольной беседы в формировании истории невероятна, у маленьких семейных ужинов весьма скромная репутация.

Если вы решите обсудить смерть за ужином, вот несколько советов. Во-первых, готовьте что-нибудь простое. Если блюдо будет чересчур изысканным, а процесс приготовления обременительным, то гости непременно почувствуют, что мыслями вы сейчас не с ними. Во-вторых, займите их какой-нибудь работой. Если хотите сломать лед, то нет ничего лучше, чем совместная деятельность, даже если речь идет просто о сервировке стола. В-третьих, поднимите первый тост за близкого человека, которого уже нет в живых, и другим предложите рассказать о первом, кто пришел на ум. Старайтесь держаться в рамках минуты.

Выберите три-четыре кодовых фразы из этой книги, но не перестарайтесь: это не соревнование. Пользуйтесь только теми фразами, которые уместно сказать вашим гостям. В то же время пусть формулировки не сковывают вас, если разговор повернет в другое русло. Подмечайте в себе и других попытки сгладить печаль, сопротивляйтесь им. Если ощущаете, что окончательно теряете контроль над ситуацией, держите наготове какую-нибудь легкую фразу, чтобы сменить тему. И в завершении предложите всем собраться в круг, и пусть каждый скажет, чем его восхищает сосед слева. Такая практика гарантирует теплое окончание. Подробнее я говорю о ней в разделе «Как окончить разговор о смерти?» на странице XXX.

Стол – это просто метафора

Хотя я верю в магию, возникающую за обеденным столом, убежден, что то же чувство безопасности, ту же теплоту искренней беседы можно обрести, разговаривая о смерти на пикнике, в баре, во время прогулки по окрестностям. Это может быть актовый зал старшей школы на Вашоне или конференц-зал в Мельбурне. А что до обстановки званого ужина, зачастую это непрактично или дискомфортно для определенных людей. У многих сама мысль о том, чтобы без подготовки да еще и за обеденным столом отвечать на вопросы, вызывает тошнотворное волнение. Кто-то предпочитает записывать мысли и обдумывать их неделями. Другие готовы говорить о смерти, но только абстрактно… по крайней мере, поначалу.

Книги всегда оказывали мощное эмоциональное воздействие, так что можете предложить человеку «Когда дыхание растворяется в воздухе», или «Вторники с Морри», или роман Кейтилин Даути «Когда дым застилает глаза», а затем обсудить прочитанное. Если книга слишком масштабная форма, а ваш собеседник по складу характера отнюдь не читатель книг, всегда можно просто поделиться статьей, эмоциональной квинтэссенцией книги, которая вызовет отклик и сопереживание. Если вы собираетесь говорить с ветераном, пришлите ему статью о том, как солдаты справляются с мыслями о смерти. Возможно, ваш собеседник религиозен, и подойдет статья, которая будет апеллировать к его верованиям. Каждому свое.

Входной точкой могут стать даже кино или театр. Когда мы смотрим фильм, то невольно вовлекаемся эмоционально, благодаря работе зеркальных нейронов: они заставляют нас проецировать сюжет на себя.

Элизабет Коплан – драматург, и театральные постановки помогают ей начать разговор о смерти. Она утверждает, что когда мы смотрим пьесу, то работает наше правое полушарие – творческое. Левое, как известно, отвечает за аналитическую работу. Что касается смерти, вы точно захотите, чтобы ваш мозг работал, как единая машина, ведь в таких вопросах важно и думать, и чувствовать одновременно.

Искусство прокладывает мостик между рациональной и эмоциональной частью сознания.

Однажды Элизабет смотрела драму «Малышка на миллион» с восьмидесятилетним стариком, который упорно отказывался говорить о смерти. Для тех, кто не смотрел фильм, скажу: в конце мы видим, как герой помогает покончить с собой парализованной девушке, навечно прикованной к аппарату искусственной вентиляции легких. После просмотра старик сказал Элизабет: «Будь я на ее месте – хотел бы, чтоб нашелся человек, который сделает для меня то же самое». И, хотя он не посчитал эту реплику разговором о смерти, разумеется, то был именно он[16].

Как и искусство, абстрактные вопросы могут стать входной точкой. Как вы хотите, чтоб вас помнили? Что бы вы рассказали о себе внукам? Отвечайте на вопросы, и когда вы откроетесь, когда покажете свои уязвимые стороны и обозначите готовность говорить, то, возможно, распахнутся двери и в чужую душу. Можете сказать что-нибудь вроде: «Я все думаю о бабуле Герти, о том, какой гостеприимной она была. Я старался быть на нее похожим, ведь это так важно! Именно таким я хотел бы остаться в памяти внуков».

Но не наседайте. Если ваш собеседник не готов поделиться мнением, это вовсе не значит, что он не задумался над вашими словами. Просто дайте ему время.

Как пользоваться этой книгой

Как вы уже поняли, это не совсем обычная книга, так что вам следует кое-что знать о том, что вы держите в руках.

Во-первых, эту книгу не обязательно читать в строгом порядке от первой до последней страницы. Здесь нет никакой повествовательной линии кроме, разумеется, неизменной темы жизни и смерти. Никаких спойлеров. Да, некоторые люди упоминаются больше, чем один раз, но для понимания смысла не нужно знать, о чем они говорили в предыдущих главах.

Во-вторых, хочу предостеречь вас от чтения взахлеб. Книга не очень большая, однако она предполагает серьезную мыслительную, даже медитативную работу. Двигаясь очень быстро, вы рискуете за раз отхватить слишком много эмоционального и слишком много вещей, над которыми следует подумать. Я пять лет собирал эти истории воедино, так что надеюсь, что на то, чтобы переварить их, потребуется по меньшей мере несколько недель.

Перечитывать эту книгу можно снова и снова. Слова на странице будут все те же, но вы изменитесь. И еще… Если читать ее, чтобы как можно лучше организовать «званый ужин о смерти», вы получите совершенно иной эффект, чем если просто отнесетесь к ней, как к научно-популярной литературе. Что до меня, то я все еще практикую «подход новичка»: стараюсь вести себя так, словно впервые затронул тему смерти, ведомый лишь моим желанием открыться.

Эта книга непременно взбесит вас, но не знаю, чем именно – каждому свое. Может, вы встретите информацию, которая не будет вам актуальна. Быть может, вам покажется, что в своих рассуждениях автор зашел слишком далеко. А возможно, какая-то мысль затронет вас так глубоко, что вы предпочтете отбросить ее. И это нормально – пропускайте. Кто знает, вернетесь ли вы к ней снова, но вас точно никто не осудит.

Возможно, у вас вызовет раздражение отсутствие в книге четкого перечня ответов. Вы бродили по магазину или в Интернете, наткнулись на книгу в разделе психологии, и вот – хотите увидеть выводы, рецепты, «универсальную таблетку». Хотите, чтоб было расписано и определено правильное и ошибочное, черное и белое. И да, в ряде случаев однозначные ответы действительно есть. Я пообщался со многими людьми, и кое-кто из них – эксперт в своей теме. Так что я буду писать в том числе и о четких рекомендациях по некоторым темам: как говорить о смерти с детьми, о чем стоит знать, если твой друг убит горем… Да, существует подобие руководства к действию, но книга не ответит на все вопросы.

В этой книге вы найдете истории как знаменитостей, так и тех, кто предпочел остаться анонимным. Частично они подкинут вам идеи, которые подхлестнут совместную работу правого и левого полушарий. Однако смысл этих историй не в том, чтобы снабдить вас неоспоримыми истинами. Скорее их цель – донести простую мысль, что четких ответов не существует, и помочь вам свыкнуться с этой мыслью. Как писал Уэнделл Берри: «Когда мы не знаем, что делать дальше, начинается истинная работа; когда не понимаем, каким путем идти, – истинное путешествие. Разум, не сбитый с толку, не старается мыслить. Лишь тот ручей поет, на чьем пути пороги»[17].

Несмотря на отсутствие однозначных ответов, в книге есть одно золотое правило, которое помогает мне пережить трудные разговоры с семьей и незнакомцами, с друзьями и любимыми, даже с заклятыми врагами. Я твердо знаю, что мне нужно произнести вслух то, что я боюсь сказать. Метод проверенный: просто нужно проявить радикальную честность, когда дело доходит до непростых вопросов.

Поверьте, искренность и прямота поистине заразительны.

Кодовые фразы

Каждая последующая глава начинается с вопроса. Эти вопросы мы задавали в тысячах бесед о смерти, а еще их присылали нам из разных уголков мира, и они звучали, оттачиваясь, снова и снова. Список, разумеется, неполный, однако мы советуем затронуть эти темы в разговорах о смерти с близкими, друзьями, пациентами или незнакомцами.

Если б у вас оставалось только 30 дней жизни, как бы вы их потратили? А если всего один день? Один час?

Прекрасным летним утром поезд мчался из Сиэтла в Портленд. Рельсы шли вдоль берега в низине залива Пьюджет. Одна из моих дочерей в то время жила в Портленде, так что я частенько ездил поездом, и, как и большинство из нас, не имел привычки заводить беседы с попутчиками. Но в тот момент внутри меня зрела мысль, которой я хотел с кем-то поделиться. И, если хорошо подумать, попутчики ведь тоже люди.

В тот день поезд был переполнен, так что я не смог остаться в гордом одиночестве. За моим столиком сидели две женщины. Обе врачи, и обе уволились из государственных клиник, поскольку царящий в системе здравоохранения хаос вызывал у них отвращение и подавлял. До той поездки они не были знакомы, но отнюдь не удивились тому, как быстро нашли общий язык.

Я задал им вопрос: в какой области наша медицина более всего бессильна? Они ответили почти одновременно: «Паллиативная помощь. То, как мы умираем». Дело было в 2012 году, и вопросы о смерти еще не печатались на первых полосах газет. Еще два года оставалось до публикации книги Атула Гаванде «Все мы смертны». Я попросил подробностей, и был буквально раздавлен статистикой, о которой писал в первой главе. Оказалось, что уход из жизни – причина номер один банкротства в Америке и что восемьдесят процентов людей хотели бы умереть в своем доме, но только двадцати процентам это удается.

И тогда я спросил, согласны ли они, что окончание жизни – это одна из самых важных и стоящих тем, на которые американцы не говорят. Обе женщины согласились.

– А если я организую кампанию на национальном уровне и назову ее «Давайте поговорим о смерти за ужином», как вы думаете, поддержат ли меня врачи, страховые компании, пациенты? Получу ли я всеобщее одобрение?

– Определенно.

Мы пожали руки, и хотя я больше никогда не видел этих женщин, но то был сакральный момент зарождения братства.

Я рассказываю эту историю, потому что в ней вся суть движения «О смерти за ужином» и потому что, благодаря ей, я смог сформулировать важный вопрос.

Когда мы всерьез думаем о том, как хотим умереть, когда говорим об этом с другими, то повышаем шанс того, что все именно так и случится.

Я не задаю этот вопрос во время каждого званого ужина, однако, возможно, он самый важный. Будь у вас только тридцать дней, как бы вы их провели? На что похож ваш последний день на Земле? Кого вы хотите видеть рядом?

Возможно, самое важное осознание – осознание того факта, что умираем мы лишь однажды. Мы тщательно продумываем свадьбу, рождение детей – все эти значимые точки, моменты становления. И в то же время продолжаем подсознательно игнорировать тот факт, что мы смертны. Да, может, мы и не в состоянии полностью спланировать последние дни или часы жизни, однако в наших силах проследить, что наши желания озвучены и будут исполнены.

* * *

Некоторые люди утверждают, что предпочли бы умереть в одиночестве. Так же говорил и я. Мне представлялось, что ощутив дыхание смерти, я захочу тихо ускользнуть куда-нибудь в лес и бродить там до самого последнего часа, словно кот. Однако, впервые отвечая на этот вопрос вслух, я сказал нечто совершенно иное. Это не были слова отшельника и одиночки, напротив – я точно осознал, что хочу, чтобы на смертном одре со мной были обе мои дочери. Я понимал, что для нас троих это будет не обуза, а поистине подарок судьбы. Это понимание изменило мое поведение как родителя. Я осознал, что держал детей на безопасном расстоянии, скрывал собственные переживания, отчего и они не ощущали, что могут эмоционально открыться мне. Да, есть вещи, которыми с детьми не делятся, однако в общении с ними нельзя просто отодвигать эмоции в сторону.

Размышления о том, как провести последние дни на планете, заставляют вспомнить, что мы действительно ценим в этой жизни.

Люди говорят: хочу обнимать свою собаку, хочу есть шоколадный торт, хочу смотреть на океан. «Думаю, в последние пару дней я бы жрал грибы, – задумчиво заметил мой друг Джо, – потом съел бы гору огромных пышных блинчиков и занялся сексом».

Я воспользовался фразой про тридцать дней во время самого первого званого ужина. Я жутко нервничал, потому что в числе гостей были президент страховой компании United Healthcare[18], гендиректор компании Weight Watchers[19], генеральный и исполнительный директор конференции по здоровью и медицине TEDMED, журналист Дэвид Юинг Дункан из New York Times и президент по здравоохранению сети Walmart. Вообще меня нелегко поразить списком имен, но это выглядело, как самый ужасный способ пересмотреть наше новое начинание.

Одна из гостей, Оливия Шоу, в какой-то момент отодвинула стул и поднялась, сразу приковав к себе внимание всех. Кажется, у меня мгновенно подскочило давление, ведь до этой минуты я был единственным, кто говорил стоя. Оливия внимательно посмотрела всем в глаза и заявила: «Не знаю насчет вас, но я собираюсь издать последний вздох будучи обнаженной, сидя верхом на моем мужчине и переживая самый дикий оргазм в своей жизни».

Комната разразилась смехом.

Это ее высказывание прорвало плотину, и остаток вечера прошел в атмосфере открытости.

Благодаря Оливии, с тех пор я старался оставить в разговорах место для легкого озорства, для непристойности и пошлости – для всего человеческого.

Невозможно говорить о смерти без юмора и прямоты.

В конце концов, это словно рождение ребенка без радости, слез и смеха. Придавая смерти сакральное значение, мы тем самым игнорируем все человеческое, что есть в этих переживаниях. И неважно, где идет беседа – за столом во время званого ужина или же в шезлонгах на крыльце дома.

* * *

Устраивая «ужин смерти» для своей семьи, Мария невероятно нервничала. Ей уже дважды случалось присутствовать на таких ужинах: один раз – у меня на квартире, и снова – с группой друзей, когда организатором выступала уже она сама. Побывав в роли хозяйки, Мария осознала, каким объединяющим и значимым может быть этот опыт. Так могла ли она лишить его своих родителей и сестру? Это были ее самые близкие люди в этой жизни и смерти. И в этот раз ставки были намного серьезнее, потому что… ну, это семья, в конце концов.

По просьбе сестры Мария заказала пиццу из ресторана неподалеку, дополнив ее домашним овощным супом, салатами и вином. Муж устроил детям их собственную вечеринку наверху, с сэндвичами и кино. И вот, после крепкого коктейля, Мария ощущала, что практически готова к вечеру.

Начиналось все не очень радужно. Сестра Марии Констанс пришла с мужем и детьми, которым было три и пять. Мария не удержалась от удивленной реплики:

– Ого! Не думала, что ты возьмешь с собой детей, – сестра слегка покраснела, однако Мария мгновенно добавила: – Не волнуйся, все нормально, мы отведем их наверх, к кузенам.

Констанс потребовалось время, чтобы вернуться в хорошее расположение духа. Она с самого начала не была в восторге от мысли о подобном ужине, а теперь ее еще и выбил из колеи тот факт, что детей брать с собой не предполагалось.

– Ты могла бы предупредить, я ведь не была в курсе твоих планов, – заявила она сестре.

– Да все нормально, расслабься! – ответила Мария.

Однако до «нормально» было далеко. Муж Констанс отпускал шуточки о том, что во время ужина собирается следить за счетом футбольного матча. «Надеюсь, это никого не смутит?» – спросил он.

– Даже не думай, – с угрозой ответил Питер, отец Марии. Угроза, казалось, была шутливой, но все же не совсем.

Джо, мама Марии и Констанс, которая не терпела ссор, старалась оставаться веселой. Констанс все еще переживала из-за недоразумения с детьми, а Мария нервничала, что все пошло не по плану и что, возможно, не хватит времени поговорить обо всем, пока идет один детский фильм.

И вот началось. Все немного расслабились, когда вспомнили об ушедших близких. Затем Мария задала вопрос про последние тридцать дней, и вот тут-то стало действительно интересно.

Джо заявила, что она не хотела бы знать о том, что это ее последние дни или часы на Земле.

– Ну ладно, мам, но давай представим, что ты все же узнала! – настаивала Мария.

– Я прекрасно тебя поняла, но я бы не хотела знать.

– Кажется, это не по правилам, – заметил Питер.

Джо смирилась и, вдумавшись, сказала, что хотела бы провести последние тридцать дней, гуляя с друзьями, играя в маджонг, проводя время с детьми и внуками. Разговор плавно перешел на то, как разные люди отвечали на этот вопрос во время аналогичных ужинов.

– Довольно часто люди упоминают секс, – заметил Эллиот. Как и для Марии, это был третий его «ужин смерти». – Многие хотели бы умереть во время секса.

«О мой бог, – промелькнуло в голове у Марии. – Эллиот говорит о сексе в присутствии моих родителей». Она была готова к тому, чтобы открыться, стать уязвимой, но не предполагала, что это означает разговоры о сексе с родителями. Она нервно оглядела сидящих за столом, пытаясь понять, испытывают ли они то же смущение и неловкость.

Джо казалась задумчивой.

– Знаешь, мой отец умер именно так, – произнесла она.

– ЧТО?! – воскликнула Мария. Даже Питер выглядел изумленным.

– Ну, то есть технически он умер в больнице, но попал туда после инсульта, который произошел прямо во время секса. Он потерял сознание и уже не приходил в себя до самой смерти.

Джо продолжила, объясняя, что отец чувствовал приближение смерти и отнюдь не в каком-то мистическом смысле. У него была мерцательная аритмия, нарушение сердечного ритма, и ранее он уже пережил микроинсульт. Врачи рекомендовали отцу Джо лечь на обследование, однако он не захотел.

Родился он в 1915 году и вырос в небольшом городке в Техасе. Видел, как несколько членов его семьи умерли от тифа и сражался на Второй мировой. Носил обычную фетровую шляпу и жил простой, порядочной жизнью. Он был вылитый Гарри Трумэн, если б только в речи тридцать третьего президента США звучали нотки техасского выговора. Все пятьдесят лет, что прожил со своей женой, он звал ее «матушка», а она его – «папаша». И наконец, он был набожным методистом, так что верил: раз время истекает, значит, так уж суждено.

Джо вспомнила, как они поссорились в одну из последних встреч, потому что отец не переставая говорил о смерти. «Папа, прекрати, – умоляла она, – ты вовсе не умираешь!» Спустя несколько недель посреди ночи он повернулся к жене. «Матушка, – спросил он, – хочешь заняться любовью?»

Присутствующие за столом были сражены.

– Поверить не могу, что за двадцать пять лет совместной жизни ты не рассказала мне эту историю! – не выдержал Питер.

– Ужас какой! – заявила Констанс, но глаза ее смеялись.

– Просто потрясающе, – сказала Мария. Она любила деда, и была рада, что он закончил жизнь именно так. И это пришлось так кстати к разговору!

И с этой минуты ужин шел просто великолепно. Настала очередь Питера.

– Так странно думать сейчас про «тридцать дней в запасе», – заметил он.

Почти двадцать лет назад, когда ему было 53 года, у Питера обнаружили опухоль толстой кишки. Между постановкой диагноза и операцией, после которой станет ясно, насколько сильно распространился рак, прошла целая неделя, но для него она растянулась на годы. Именно тогда решался вопрос, сколько ему осталось – тридцать дней, или год, или еще тридцать лет жизни.

Ни в одном разговоре за эту неделю с Джо, с родителями и детьми он не коснулся того, как хотел бы прожить остаток дней. Просто не хотел думать об этом. К счастью, операция принесла хорошие новости, и Питер полностью выздоровел после долгого курса химиотерапии. И теперь, твердо стоя по эту сторону смертной черты, он мог куда спокойнее думать о том, как хотел бы прожить оставшуюся жизнь. На протяжении двадцати лет Питер неоднократно думал об этом, и именно теперь за столом смог свести воедино все накопившиеся мысли.

– Первую неделю я бы, наверное, читал, – сообщил он. – Изучал бы все, что лучшие мыслители смогли написать о духовности, смерти, существовании. Нет, к Священному Писанию я бы не стал обращаться, но мне было бы интересно почитать, как философы трактовали его, а также разные буддистские и иудаистские тексты. Я бы хотел знать, что разные религии говорят о смысле жизни. Для меня это была бы возможность раздвинуть границы мышления, углубиться в эти вопросы так, как никогда прежде. А потом я бы отправился в путешествие в незнакомые края. В одиночку.

Многие люди говорят, что хотели бы посмотреть мир перед смертью, но Питером руководило не это желание. Не будучи буддистом, не изучая буддизм, он тяготел к отрешенности.

– Я мечтаю перед смертью выйти за пределы личности, избавиться от всего наносного: от воспитания, отношений, связей. Стать полностью никем прежде чем покинуть этот мир и отправиться в неизведанное.

Но после он хотел бы вернуться домой и действовать совсем иначе. Провести неделю за семейными фотоальбомами, размышляя о прошлом и заново переживая эпизоды из жизни, слушая музыку 60-х, 70-х, 80-х, возвращаясь в те времена и места.

Последнюю неделю Питер хотел бы провести с детьми и внуками. Поговорить о том, что он изучал, что видел и как прожил жизнь. Меньше всего ему бы хотелось уйти не высказавшимся, непонятым.

А последние несколько дней Питер провел бы с Джо, на которой был женат почти пятьдесят лет.

– И тут, – заметил он, – нам не потребуется много разговоров. Просто несколько последних слов друг другу, а потом мы бы сидели вместе в тишине.

Любопытно, что Питер подошел к последнему месяцу жизни как опытный режиссер: от общих планов – к крупным, сужая фокус до тех пор, пока все не исчезнет окончательно. Он поровну поделил оставшееся время на «Жизнь вообще» и «Мою жизнь».

* * *

У Питера было двадцать лет на размышления. Двадцать лет, когда он не чувствовал, что время его подходит к концу.

На краю пропасти вы чувствуете себя совершенно иначе.

Кто-то, как Джо, сам не хочет знать, что конец близок. Кого-то берегут от этого знания врачи (вот и объяснение, почему только один из шестнадцати пациентов способен однозначно описать свои прогнозы[20]). Мы говорим о врачах и пациентах, то есть о людях, которые одинаково напуганы призраком подступающей смерти.

«Я невероятно сочувствую тем, кто умирает, и действительно понимаю, через что они проходят, – говорит Александра Дрейн, занимающаяся предпринимательством в области здравоохранения. – Ведь у меня самой когда-то обнаружили опухоль мозга. И порой мне просто страшно подумать о том, что жизнь конечна».

Алекс утверждает, что прекрасно понимает и политику врачей. «Многие из нас, – говорит она, – составляют список дел, которыми нужно будет заняться сегодня по работе. А есть ли у кого-то в этом списке пункт «сообщить поистине плохие новости»? Держу пари, вы бы с удовольствием ежедневно занимались чем угодно, но не этим. Нет, это не оправдывает докторов, которые вообще не ведут с пациентом бесед о смерти, однако им действительно приходится нелегко. Плюс ко всему, многие пациенты сами дают понять, что не хотят ничего знать, если дела пойдут совсем худо. Словом, понятно, отчего это происходит. Однако это непростительно».

Алекс принимает столь активное участие вовсе не из-за собственного диагноза (она счастливо избавилась от рака), а из-за того, какими ужасными были последние недели жизни ее невестки За. Алекс потребовались многие годы, чтобы мысленно вернуться в те события и понять, как повлияло на За то, что Алекс не поговорила с ней о смерти вовремя.

Через несколько дней должна была состояться свадьба Алекс и Антонио, брата За, так что повсюду царили хаос и волнение. Члены семьи За и Антонио прилетели из Италии, чтобы отпраздновать одновременно и свадьбу, и Новый Год. В это же время За начали мучить головные боли. Другие члены семьи заботились о ее дочери, тогда еще совсем малышке, а За с трудом вставала с кровати и вообще была сама не своя. Среди шутливых замечаний: «Эй, За, не пора ли поднапрячься – все-таки твой брат женится!» – зазвучали и тревожные. Накануне свадьбы кто-то предположил, что у За может быть обезвоживание, так что муж повез ее в местную больницу в окрестностях Бостона, надеясь, что капельница поможет ей прийти в себя. Однако на свадьбе ни За, ни ее муж не появились.

В то время, когда Алекс и Антонио произносили свадебные клятвы, За лежала в томографе. Увидев результаты сканирования, врачи встревожились и немедленно перевезли ее в Бостонский медицинский центр. На следующий день Антонио и Алекс позвонили, чтобы справиться о состоянии За, а ее муж едва мог говорить, потрясенный тем, как стремительно развивалась болезнь. Молодожены отложили медовый месяц и поехали в больницу.

К тому моменту За уже потеряла способность говорить по-английски. Антонио отправился в палату, чтобы помочь переводить с итальянского, а Алекс заговорила с хирургом, который сидел снаружи и не отрывал глаз от экрана компьютера.

– На что смотрите?

– Это снимки ее мозга, – ответил он. – Глиобластома. Я полагаю, последняя стадия.

Алекс на минуту вышла из больницы и позвонила матери, чтобы та нашла информацию в Интернете. В те времена ни у кого еще не было смартфонов с прямым выходом в сеть. Она узнала, что это один из самых кошмарных диагнозов, которые ставят пациентам. Фактически приговор: пятипроцентный шанс, что больной проживет еще пять лет.

За сделали операцию, затем начали лучевую терапию. Никто из семьи, кроме Алекс, не был в курсе прогнозов За. На самом деле они и не хотели этого знать.

Спустя несколько месяцев стало понятно, что радиотерапия не помогла. Врачи советовали сделать повторную операцию. Это до сих пор приводит Алекс в ярость: «Если бы только у них был специалист по паллиативной помощи! – восклицает она. – Он бы никогда не порекомендовал ничего подобного! Ни за что! Зачем снова вскрывать череп и лезть в мозг?» В тот момент и врачи За, и сама Алекс уже знали, что на самом деле надежды на выздоровление нет.

За не знала о положении дел, и это больше всего мучило Алекс. Она снова и снова разговаривала с больничным соцработником, пытаясь убедить его:

– Что если За хочет написать письма для дочери, которые та прочтет, когда станет взрослой, на шестнадцатый день рождения, на свадьбу? Что если она хочет подготовить дочку к мысли, что мамы скоро не станет? Это же ненормально!

– Вы не можете принять это решение за нее, – отвечал соцработник. – Все, что вам остается, – это сказать За, что если бы речь шла о вас, то вы бы хотели знать все.

Алекс хорошо помнит, как сидела подле постели За. Они обе не знали, как приступить к разговору. Наконец За сказала:

– Не хочу говорить об этом.

– Хорошо, За, – ответила Алекс.

Сейчас Алекс вспоминает: «Мне потребовались месяцы, даже годы, прежде чем я смогла спокойно вспоминать об этом. Я была так подавлена смертью За. Сейчас очевидно, что у всех нас было посттравматическое стрессовое расстройство. В каком-то смысле для нее это было пыткой, а нам нужно было время, чтобы снова начать мыслить здраво и дышать полной грудью. И, когда все прояснилось, я никак не могла понять, как же мы позволили этому случиться? Как позволили ей умереть худшей из смертей? Как с этим теперь жить? Мы не дали ей узнать о диагнозе, не предоставили права самой принимать решение. Если б мы разговаривали в кругу своей семьи о смерти раньше, то справились бы в той ситуации».

Смерть За и опыт, который обрела Алекс, привели ее к созданию организации Engage with Grace. Ее миссия – облегчить для людей момент встречи смерти, приучив их говорить о ней и задавать друг другу вопросы о том, чего бы они хотели.

И все же есть один момент в истории За, который Алекс вспоминает не с сожалением, а с облегчением. Когда смерть подошла совсем близко, члены семьи отвели ее врача в сторону и сказали, что хотят забрать За домой.

«Нет, – заявил врач, – ее случай слишком сложный». Алекс, которая так много и активно высказывалась во время болезни За, впала в ступор, встретив это однозначное «нет». Однако Антонио и Джон, муж За, были непреклонны. «Мы везем ее домой», – твердо сказали они.

На следующий день За лежала в кровати, в доме, где она выросла, в окружении знакомых запахов и звуков. Ее двухлетняя дочь забралась в постель к За и положила голову ей на плечо. В больнице девочка избегала контакта с матерью, по-видимому, подавленная и потрясенная всей этой больничной драмой. Впервые за неделю За открыла глаза, полностью придя в себя, и встретилась взглядом с дочерью. А потом закрыла их уже навсегда и умерла в своей постели на следующий день.

Несомненно, Алессия – так звали малышку – впоследствии захотела бы узнать о последних моментах жизни ее мамы. И это поистине подарок судьбы для всех: для матери и дочери, для брата Антонио и мужа Джо, для невестки Алекс – что последнюю ночь За провела дома с семьей и что последним, что увидели ее глаза, было лицо дочки. Болезнь и обстоятельства смерти За трагичны, но Алекс испытывает благодарность от мысли, что в последний момент она увидела нечто столь прекрасное.

Что для вас готовил ваш умерший близкий?

Когда я попросил писателя Тима Ферриса поделиться рецептом, по которому готовил близкий ему покойный, Тим прислал рецепт простой настойки от бессонницы. Яблочный уксус, мед и горячая вода. Он смешивает эти ингредиенты с почти религиозным благоговением. Каждый раз, ощущая этот кисло-сладкий запах, Тим вспоминает одного из своих наставников – доктора Сета Робертса – и глаза его невольно наполняются слезами. Феррис, пожалуй, самый известный экспериментатор нашего времени. Его имя ассоциируется с понятиями биохакинга и персональной оптимизации. Многие из его приключений ведут в неизведанные кроличьи норы, но при этом простая смесь из трех ингредиентов оказалась для него самым действенным лекарством от бессонницы. И самым дорогим сердцу символом отношений, которые он так ценил.

Секрет кулинарии в том, что вычурные и сложные в приготовлении блюда редко остаются в памяти.

Если попросить людей рассказать о самой запомнившейся им трапезе, то никогда не услышишь историю про ужин в «Нома»[21] или в каком-то еще ресторане, получившем звезду Мишлен. Поверьте, я задавал этот вопрос сотням людей. Мэри Фрэнсис Кеннеди Фишер, гастрономический обозреватель из США, писала: «Кулинария была, есть и будет неразрывно связана с искусством, подобным братской любви».

Люди помнят те блюда, которые были приготовлены с любовью.

Наше отношение к еде связано с глубоко личной историей дружбы и любви. И речь не только о романтическом ужине на берегу Сены. Это может быть и большое семейное застолье, ведь, как мы знаем, чем больше людей за столом, тем лучше.

Когда мы вспоминаем блюда, которые готовили наши близкие, когда сами готовим по их рецептам и едим, все наши рецепторы подогревают ожившую память. Кусочек пышной булочки с корицей, шипение латкеса[22] на сковороде, нежная грудинка, тающая во рту, неразборчивые каракули на полях поваренной книги – все это отпечатки прошлых отношений с человеком, которого больше нет с нами. Да, связь с ним скорее всего не была сформирована именно едой, но еда была «свидетелем» формирования этой связи.

Когда Дженне было четырнадцать, ее дедушка умер от инсульта. В последний раз приехав в гости, он, как это обычно бывало, набил их морозилку яблочным пюре. Никто кроме Дженны это пюре не любил: братья и сестры считали его чересчур густым, а родители – слишком сладким. И, хотя Дженна была эгоистична (как все подростки в четырнадцать), она подумала, что здесь кроется смысл: даже после смерти дедушка продолжал кормить ее и заботиться о ней. Она пересчитала все банки пюре, оставшиеся после его смерти. На каждой он заботливо проставил дату изготовления. Съедая ложку за ложкой, она представляла, как дед, страдая от артрита в руках, чистил яблоки, резал их, перемешивал в кашу, запечатывал. Она так тщательно рассчитала все, что этих банок хватило еще на год с момента смерти дедушки. К самой последней банке Дженна так и не смогла прикоснуться, потому что не хотела уничтожать последнее, что сделал ее дедушка.

Это было много лет назад, и она понятия не имеет, что стало с той последней банкой. Зато каждую осень Дженна с дочерьми собирают яблоки, чистят их, нарезают и толкут в яблочное пюре. И каждую осень она рассказывает детям истории о своем дедушке.

* * *

Для знаменитого испанского шеф-повара Хосе Андреса, возможно, самым значимым блюдом стала паэлья. Это национальное испанское блюдо, значимая веха в его развитии как шеф-повара. Однако всякий раз, готовя паэлью, Хосе думает о мальчике по имени Дэвид. Он познакомился с шестнадцатилетним подростком на фермерском рынке Дюпон в округе Вашингтон. Все закончилось тем, что они бродили по рынку в поисках овощей, которые понравятся Дэвиду. У мальчика была агрессивная опухоль мозга, и ему требовалось сменить рацион, чтобы набраться сил в борьбе с болезнью. «Мы ходили по рынку и выискивали овощи, которые он любит, чтобы затем я показал ему, как приготовить с ними паэлью», – вспоминает Хосе. Тем же вечером они делали паэлью на заднем дворе.

«Дэвид с большой страстью относился к готовке, даже разговаривал с едой, прямо как я, – отмечает Хосе. – У него было особое отношение и к пище, и к жизни. Несмотря на мучительную болезнь, Дэвид никогда не хотел, чтобы к нему относились как-то особенно, да и вообще был из тех людей, которые не берут, а отдают. На Рождество его спросили, что он хочет в подарок. Дэвид ответил, что предпочел бы отдать свои подарки другим больным детям, с которыми познакомился в больнице. А когда фонд «Загадай желание» предложил исполнить его заветную мечту, Дэвид попросил передать это право кому-то другому».

С того самого дня они стали хорошими друзьями. «Я пришел к Дэвиду незадолго до того, как болезнь одержала верх. Он лежал в больнице, за окном была весна 2012 года. Дэвид все повторял, что ждет не дождется, когда ему станет лучше и он снова сможет готовить. Звучало так, будто это еда и готовка поддерживали в нем жизнь», – вспоминает Хосе.

О похоронах Дэвида Хосе вспоминает следующее:

– Сотни близких собрались на поминках, мы делились историями и ели ту самую паэлью. Было похоже на вечеринку, и в глубине души я радовался, потому что знал, что именно этого хотел бы Дэвид: друзья и члены семьи, все вместе, за одним столом. Я хотел бы, чтоб и мои похороны выглядели так же. Мне кажется, Дэвид навсегда останется в моем сердце. Он был увлеченным юношей и ежедневно вдохновлял меня. Каждый раз, готовя паэлью с овощами, я улыбаюсь и вспоминаю его. Думаю, что ребятам там, на небесах, здорово повезло иметь такого шеф-повара.

О кулинарных талантах Хосе часто писали в газетах, но на первые полосы осенью 2017 он попал совсем по иной причине. Разочарованный политикой президента США и американских некоммерческих организаций по устранению последствий урагана в Пуэрто-Рико, Хосе нагрузил свои собственные корабли и отправился на острова, чтобы помогать беднякам. Именно он додумался привезти им миллионы теплых блюд (включая паэлью и сэндвичи). Как говорилось в одном из репортажей, «еще ни одно учреждение: ни Красный Крест, ни Армия Спасения – не кормило людей свежеприготовленной пищей после урагана». Думаю, что Дэвид поступил бы точно так же.

* * *

Кэтлин Флинн – современная Джулия Чайлд[23]. Уволившись с работы в большой корпорации в возрасте 36 лет, она сложила чемоданы и отправилась в Париж, чтобы осуществить заветную мечту и поступить в кулинарную школу Le Cordon Bleu[24]. Ее жизнь запечатлена в шикарном и совершенно уморительном романе «Чем острее твой нож, тем меньше ты плачешь» (The Sharper the Knife, the Less You Cry), который стал бестселлером по версии New York Times. Сегодня она учит людей из самых разных слоев общества премудростям домашней кухни.

Несколько лет назад ее мать присоединилась к ней во время книжного тура, и они обе завтракали в кафе в Северной Каролине. Джулия вспоминает: «Официантка принесла несколько больших круассанов, горшочек с мягким сливочным маслом и небольшую плошку темного джема. Мы с мамой болтали, она намазывала масло и джем на круассан, потом откусила кусочек, и глаза ее вдруг расширились. Она положила выпечку и расплакалась».

Кэтлин начала в тревоге спрашивать, в чем дело, но мать лишь полезла в сумочку за носовым платком. Несколько минут спустя, обретя способность говорить, она сказала: «Вкус точь-в-точь как у варенья, которое делал мой отец». Годами мама Кэтлин пыталась сделать такое же, но ничего не получалось. Ее отец не делал никаких записей, и никто не мог добиться такого же вкуса. «Я вдруг вспомнила, как соскучилась по нему», – добавила мать Кэтлин.

Кэтлин прекрасно поняла ее: она сама потеряла отца в тринадцать, и скучала по нему каждый день. Особенно тяжело становилось по праздникам и в значимые даты: во время выпускного или свадьбы. «Если б мне выпал шанс поговорить с ним, то я бы спросила, в чем секрет его рецепта курицы с клецками», – заметила Кэтлин. В течение тридцати лет она пыталась воспроизвести его фирменное блюдо. «Это абсурд, но где-то в глубине души мне кажется, что если я смогу правильно приготовить это блюдо, то верну его. Пусть и на мгновение, всего только на один укус», – вздыхала она.

* * *

Еда, память, вкусы и запахи – все переплетено воедино. Вот почему, желая показать заботу, ощущая потребность сделать что-нибудь, мы приносим другу еду.

Еда питает наши тела, и потому невозможно оставаться в стороне, когда кто-нибудь совсем прекращает питаться.

Каждый год семья Джоди Адамс, шеф-повара и лауреата премии имени Джеймса Бирда[25], собирается на Кейп-Код, чтобы до отвала наесться кукурузы, лобстеров и томатов. Но в тот год ее отец мог есть уже только суп. Больше всего он любил грибной крем-суп, так что Джоди готовила его снова и снова. «На вторую неделю мы вернулись в Бостон, – рассказывает Джоди, – и мне приходилось кормить его с ложечки. К третьей неделе он частенько терял сознание, а потом снова приходил в себя. Я сидела на краю его кровати, сдерживая слезы и держа в руках миску холодного супа, и тут мама дотронулась до моей руки и сказала: «Он просто больше не хочет есть. Пора остановиться». И да, это время действительно пришло».

Еда – это жизнь. Мы существуем благодаря ей, как растения живут благодаря солнечному свету.

Во многих культурах пост символизирует умирание, и это логично для настоящей смерти: когда тело дряхлеет, срабатывает внутренний механизм, заложенный природой, и мы перестаем есть.

Клетки пищеварительной системы раньше других перестают нуждаться в кровоснабжении. Наш великолепный организм перенаправляет кровь к мозгу, легким, почкам и печени. Тогда голод и жажда отступают. Я знаю: размышления не слишком возвышенные, но нам нужно принимать свое тело, и тогда мы сможем проще принять сам факт смерти.

Медсестры в хосписах мудро говорят: очень важно дать умирающему человеку знать, что он может вас оставить. Часто процесс умирания затягивается из-за ощущения, что ради семьи важно оставаться в живых. Вы в силах облегчить страдания близкого, сказав ему: «Все хорошо, мы будем в порядке, иди».

Всегда наступает время, когда нам больше не нужно питаться.

Если бы вы могли спланировать свои похороны, как бы они выглядели?

Представьте, что ваша бабушка решает сама спроектировать свой гроб – выбрать дерево, снять мерки, отрисовать чертеж. Представьте, что она приглашает членов ее клуба по бриджу помочь выпилить его, зашкурить, загрунтовать, покрасить и обить. А что, если она захочет сделать тематический гроб? Может, она без ума от Элвиса, а может хочет быть похороненной в гробу в виде огромной божьей коровки. Может быть, для нее это будет возможностью смело и радостно встретить неизбежное, принять на себя ответственность за собственную смерть, спланировать похороны и поминки. Может, она сделает подробный сценарий, распишет, кто будет произносить речи и петь, закупит все необходимое, договорится о месте на кладбище или о кремации. Может, она хочет выбить лучшую цену, оформить приглашения и точно знать, кто будет писать некролог.

На самом деле можете прекратить представлять, потому что все это уже сделали члены новозеландской организации Kiwi Coffin Club[26], которая день ото дня только растет. В предсмертном видео – наверное, самом вдохновенном предсмертном видео, которое когда-либо снимали – они танцуют, исполняют музыкальные номера и всячески демонстрируют, как их радует сам факт смерти, причем скорой. Они показывают «славные ящики», сделанные по их собственным чертежам: от гроба в стиле Элвиса до гроба, покрытого изображениями лепреконов и трилистников.

Давайте посмотрим правде в глаза: даже похороны должны быть душевными.

Изначально в клубе было 50–60 человек, но он быстро разросся. Сегодня такие клубы возникают по всей Новой Зеландии и даже в Ирландии. Частично по финансовым причинам. Гроб из красного дерева с позолотой сам по себе стоит около 5000 новозеландских долларов, а через клуб он обойдется всего в 200 долларов.

Суровая правда заключается в том, что пожилые люди часто экономят тут и там, но ни на чем не экономят так сильно, как на смерти.

Частично членами клуба движет желание оставить личный отпечаток. Основательница клуба, Кейт Уильямс, в интервью для National Georgaphic выразила это так: «Празднование смерти столь же важно, как и праздник жизни. И логично, что посмертный памятник о человеке должен отражать черты его личности. Мы никогда не задумываемся, что на самом деле смерть – это классно».

* * *

Грег Лундгрен – один из моих любимых собеседников, когда дело доходит до разговоров о смерти. Вот почему его имя так часто всплывает на страницах этой книги. Грег прежде всего художник. В течение последних двадцати лет он закладывает основы сиэтлского искусства. Для северо-западных художников Грег сделал больше, чем любой критик или куратор галереи, и действовал всегда лишь из лучших побуждений. Ум у него творческий, а потому он терпеть не может оставаться в вакууме. Грег исполняет роль мэтра мира искусства так непринужденно, как это сделал бы Том Вулф. Он организовывает всемирно известные биеннале на собственные средства и запускает масштабные публичные инсталляции. Однако истинный бизнес Грега – это «монументы Лундгрена».

Крайне недовольный тем, как сегодня создаются надгробия, Грег решил обратить все свои таланты художника, скульптора и резчика по стеклу на переосмысление концепции надгробных памятников и похоронных урн. Короче говоря, он творит для покойников.

Часто он знакомится с клиентами в то время, когда им вообще трудно с кем-то встречаться: «Они постоянно разговаривают с врачами, с полицией, с похоронным бюро, – рассказывает Грег, – но я становлюсь единственным собеседником, общение с которым их не угнетает, а приносит радость. Я даю им возможность увидеть не различимую на первый взгляд красоту в самой последней главе их жизни».

Грег не только проектирует, отливает и устанавливает надгробия по всему миру. Он решил, что необходимо открыть свой «бутик смерти». Представьте, что известный американский декоратор Джонатан Адлер демонстрирует миру витрину, посвященную воспеванию жизней покойных. Представьте в этом бутике урны, сделанные под заказ знаменитыми дизайнерами, фарфоровые тарелки, отлитые из праха вашего близкого, портреты маслом, написанные, кажется, лучшими голландскими мастерами – одним словом, это целая художественная площадка, цель которой – переосмысление смерти. Как видите, Грег мыслит крайне масштабно.

Сознавая, что его миссия – вдохнуть искусство в образ смерти, однажды Грег понял, что разговаривать нужно не только со взрослыми, но и с детьми. Он опубликовал несколько детских книг, которые рассказывают о смерти. Об одной из них – «Смерть подобна свету» (Death Is Like a Light) – я пишу на стр. XXX. Первый роман Грега «Гринвудское кладбище» (The Greenwood Cemetery) – это история об эксцентричном ученом, который умирает в начале книги. Имущество покойного наследует племянник. Он находит все сумасшедшие изобретения дяди, включая робота по имени ТЕО 3000, который был построен, чтобы увековечить память об ученом.

Племянник послушно устанавливает робота на могиле покойного. Слухи о странном памятнике растут, и дети с окрестностей частенько приходят поиграть с ним, смеются над его выходками. Затем кто-то говорит: «Моя мама любила болтать – давайте поставим ей памятник в виде огромного телефона!» А другой добавляет: «А мой дедушка любил гольф и банановый сплит! Хочу, чтобы и у него на могиле стояло что-то такое, особенное». Один за другим горожане приходят к архитекторам надгробий и заказывают забавные, полные смысла памятники. Из места, которое навевало страх, кладбище превращается в страну чудес, веселья и воспоминаний.

«Если подумать, то скульптурный парк – это ведь просто кладбище для миллионеров. Пожалуй, единственная разница заключается в отсутствии тел», – замечает Грег, добавляя только, что в парке на табличках вместо имен покойных – имена благотворителей. Он полагает, что кладбища должны стать такими скульптурными парками для людей из среднего класса. Это отличный способ почтить память умерших, притом значимый памятник вовсе не обязан быть дорогим.

Грег с головой ушел в создание памятников, таких же необычных, как вымышленный робот ТЕО 3000. Как-то он увидел, как его приятель-скульптор делает фигурки жениха и невесты для свадебного торта. Так нельзя ли сотворить такое же для умерших? У Грега покойники в миниатюре рыбачат, танцуют, читают – словом, занимаются тем, что им нравилось в жизни.

Однако больше всего ему нравятся портреты. «Я заказал друзьям портреты моего отца, – рассказывает он, – и две эти картины стали самым ценным из всего, что у меня есть. За ними скрыто множество разных воспоминаний, целый букет эмоций, связанных с отцом. Одна висит в столовой, я смотрю на нее каждый день за завтраком. Мне кажется, что это хороший способ увековечить память. Уж точно лучше кладбища, куда заходишь только время от времени, или жутковатой погребальной урны. А портреты становятся семейными реликвиями».

* * *

Бриар Бейтс не собиралась превращать водный балет в шоу памяти. Будь ее воля, она бы скорее предпочла просто плескаться в бассейне с друзьями.

Несколько месяцев назад у сорокадвухлетней художницы нашли агрессивную опухоль. «Когда мы поняли, что она умирает, – рассказывала ее подруга Бевин Кили, – я спросила, что в ее вишлисте[27]? Что она надеялась сделать в следующие пять лет? Мы хотели воплотить это за оставшиеся четыре месяца. И все, что она хотела, – претворить в жизнь наброски из ее скетчбука, чтобы эту красоту увидел мир, пока она еще жива».

Seattle Times писала, что художница часами лежала в кровати и смотрела на люстру, сделанную из кукол Барби в купальных шапочках, которые расположились словно в мюзикле Басби Беркли[28]. Поскольку речь шла о Бриар, было совершенно ясно, чем она вдохновлялась. Это был водный балет.

«Водный балет задумывался как выражение радости и бестолковости одновременно, – говорила Бевин. – Нечто способное осветить мир, наполнить его красотой. Бриар говорила, что как художница она подразумевала совершенно простой посыл: будь СЧАСТЛИВ!»

«Когда Бриар попросила меня помочь с постановкой, я не могла отказать, – говорит Кейри Кристи, еще одна подруга Бриар. – И дело было не только в том, что это просьба умирающей женщины. На самом деле я просто хотела провести с ней побольше времени, потому что внезапно ощутила, насколько мне этого не хватает».

Бриар дала четкие указания относительно каждой мелочи, от ткани на костюмы до танцевальных движений. Ее подробные инструкции помогли участникам, которые тоже были преданы общему делу, воплотить замысел Бриар в жизнь именно таким, каким она его видела у себя в голове. Балет назвали «По щиколотку», а местом проведения выбрали большой каменный бассейн в Парке волонтеров в Сиэтле, где так любят плескаться дети.

Спустя несколько недель после смерти Бриар, все ее друзья оделись, накрасились и отправились в парк.

Пятьдесят танцоров по сигналу сбросили верхнюю одежду, плащи и головные уборы. Все они были одеты в зеленые шапочки для плавания, купальники или плавки с цветочными рисунками. Они танцевали в бассейне под песни «Beyond the Sea» Бобби Дарина и «Happy» Фаррелла Уильямса, а маленькую танцовщицу подкидывали в воздух. В финале включилась машина с мыльными пузырями, и зрители, смущенные, но веселящиеся, сами вошли в воду.

Представление получилось творческим, причудливым и полным радости. Его организовали люди, которые любили и поддерживали друг друга. «Балет стал для нас возможностью сотворить что-то жизнеутверждающее перед лицом общей потери, – сказала Бевин. – Это возможность вспомнить обо всем, что мы любим друг в друге и что любили в Бриар, и разделить эту любовь со зрителями».

«Кто угодно может сделать нечто подобное, – добавляет Кэрри. – Надеюсь, многие последуют нашему примеру, потому что жизнь – это удивительный подарок. И только смерть позволяет нам осознать это. Нам всем нужно больше, чем способ почтить память ушедших. Нужен шанс почтить саму жизнь, порадоваться, что мы дышим и существуем. И сделать это нужно вместе».

* * *

Холли не хотела и думать о том, что умирает. Они с мужем сразу отбросили эти мысли. Даже друзьям, которые собрались у ее постели, было строго наказано не обсуждать это и не говорить Холли, что она находится в хосписе.

Это было поистине тяжело. Андреа, подруга Холли, хотела бы поговорить с ней о наступающем конце, может быть, поплакать вместе, но не могла. В последний год жизни Холли все их разговоры оставались поверхностными, хотя когда-то подруги были очень близки. Однако после смерти Холли, по словам Андреа, она смогла понять, что подруга думала о собственной смерти.

Долгое время Холли коллекционировала мягкие игрушки. Она была психоаналитиком, и многие из игрушек использовала в работе. Но все-таки большая часть коллекции принадлежала ей самой: в душе Холли оставалась большим ребенком. Какие-то игрушки она покупала, когда куда-нибудь путешествовала, другие дарил муж на дни рождения.

И вот шли последние недели жизни Холли, и ее мама сидела подле ее постели, как вдруг дочь попросила достать листок бумаги и записать имена всех игрушек. Она не придумывала их на ходу – у всех ее плюшевых питомцев уже давно были имена – однако прежде они существовали только в ее мыслях. И в тот момент, сидя с мамой и диктуя ей выдуманные имена, Холли как бы признавала: я умираю. И потому хочу, чтобы эти имена не ушли вместе со мной, чтобы остался кто-то, кто будет знать их и помнить.

После смерти Холли все ее друзья собрались в ее доме, чтобы устроить поминки. И вот тут-то им предложили приютить у себя кого-нибудь из «пушистых детей», как их называла сама Холли.

Андреа «усыновила» Райли – симпатичного енота с трогательными глазами. Она и другие друзья Холли присылали маме покойной фотографии, демонстрирующие, как плюшевые звери устраиваются в новых домах. И для матери Холли было утешением видеть, как животные обретают новые семьи в лице тех, кто любил Холли.

Андреа – психотерапевт, как и Холли. Райли живет у нее на работе. Хотя ее пациенты взрослые, а не дети, она рассказывает, что они сразу замечают пушистого обитателя кабинета: «Я объясняю им: моя подруга умерла, а это – один из ее плюшевых питомцев, и зовут его Райли. Даже предлагаю подержать его. И некоторые так и делают. Райли – очень уютный парень».

Памятники бывают самые разные: формальные, как стеклянная погребальная урна, зримые, как предмет искусства, символические, как бесплатное мороженое в воскресный день, полные радости, как группа взрослых, танцующих водный балет, или успокаивающие, как маленькая плюшевая игрушка.

Мы не можем изменить сам факт смерти, но в наших силах почтить память умерших радостью, а быть может даже самим создать что-то прекрасное.

Правда ли, что медицина чересчур оттягивает естественный финал?

Билл Фрист, бывший лидер республиканского большинства, вспоминает, как в 1950-х, будучи еще мальчиком, он ездил «на обходы» со своим отцом. «Под обходами я подразумеваю поездки на машине по сельской местности, – говорит Билл. – Мой отец входил в мрачные и темные комнаты, в руках у него был докторский саквояж. Мы навещали тяжело больную женщину. Я смотрел, как отец подходит к ее постели, дотрагивается до плеча, держит ее за руку и говорит с ней. Это было что-то вроде глобальной прелюдии, подготовки к социальному и духовному умиранию».

Мой хороший друг, доктор Айра Бьек, любит напоминать, что «смерть – это не медицинский акт». Однако врачи и медсестры оказываются на линии фронта, на грани между жизнью и смертью. Мы обращаемся к ним, чтобы понять, сколько нам осталось, будет ли больно в конце, что мы можем сделать, чтобы продлить срок жизни, и стоит ли вообще бороться с неизбежным.

В сражении со смертью врачи берут на себя роль арбитра, судьи, целителя, генерала, императора.

Задумайтесь на секунду, каково быть онкологом в наши дни, когда вы должны сказать тридцатилетней матери, что жить ей осталось всего шесть месяцев.

Как же случается, что на одного человека обрушивается такая тяжесть?

Большинство медицинских работников скажут вам, что в рамках существующей модели всем ведают медсестры. Об этом говорит их роль в уходе за умирающим. Список их обязанностей огромен: медсестры постоянно находятся при больном, общаются с его семьей, выполняют множество процедур. И все это в реанимации, где постоянно происходит что-то непредвиденное. А ведь больничная администрация требует тратить на пациента минимум времени и заниматься всем сразу. Быть медсестрой – значит одновременно выполнять роли документа Microsoft Excel, терпеливого священника и выносливого атлета.

Может быть, наша медицинская система в самом деле сломана. Но откуда идут эти повреждения? Дело в том, что, когда на динамичную систему оказывается чересчур большое давление, она разрушается изнутри. Я бы сказал, что от медиков мы должны требовать не больше, а меньше, чем они делают сейчас.

Смерть – это абсолютно точно не медицинский акт. Это дело общественное, общечеловеческое, и нужно, чтобы мы разделили с врачами эту ношу.

В больнице города Гринвилль, Южная Каролина, врач сообщил Анжеле Грант, что у ее отца рак, который убьет его в течение года. Анжела ощущала, что все сказанное было пустым, безразличным, лишенным сочувствия. Ее переполняло горе и чувство вины за то, что из-за ссоры она не разговаривала с отцом весь последний год. Анжела набросилась на врача. «Я дала ему понять, что для него это, возможно, вполне привычный разговор. Но не для нас. Что он равнодушно, совершенно не сопереживая нам, сказал, что мой отец умирает. Муж моей мачехи. Брат моего дяди. Сын моей бабушки. УМИРАЕТ. Я стояла в слезах, полная ярости и смотрела ему прямо в глаза».

И тут я увидела, как взгляд его смягчился, а в глазах мелькнуло сострадание, которого я так ждала. Он сказал: «Мне жаль, если это прозвучало бесчеловечно. Вы правы, я очень часто сообщаю людям нечто подобное, но хочу, чтоб вы знали: я стал онкологом именно потому, что когда-то оказался на вашем месте. Мой отец умирал от рака, я был не в силах помочь ему».

«Мне случалось сталкиваться с такими проявлениями горя, что я опасался за свою жизнь, – писал врач скорой помощи Джей Барух. – Взрослая дочь пациента бросилась на меня с намерением ударить, но вместо этого упала к ногам. А как-то сын пациента – тоже уже взрослый молодой человек – схватил меня за отвороты халата, выдернул из кресла и, отказываясь смириться с тем, что я сказал, потребовал вернуться и сделать все для его умирающего отца. Я видел, как члены семьи в ответ на мои слова просто кивали в каком-то оцепенении, будто уже ждали этого душераздирающего момента, но просто не были уверены, когда именно он случится»[29].

* * *

Нил Орфорд – врач и начальник отделений интенсивной терапии и реанимации в австралийской больнице. Когда он впервые пришел на «ужин смерти», мог много чем поделиться из профессионального опыта. В конце концов, за последние двадцать лет он тысячи раз разговаривал о смерти с пациентами и членами их семей. Он знал, что это такое, когда родственники умирающего пытаются разобраться в запутанной медицинской информации и опциях системы страхования, в то время как на них свалилось непреодолимое горе. Есть у Нила и личный опыт, однако он не слишком распространялся об этом вплоть до последнего ужина. На самом деле, придя туда, он не собирался говорить о своем отце.

В интервью для австралийской газеты Нил писал, что, когда отец умирал, ему казалось, врачи его не слышат. Нил и другие члены семьи опасались, что отцу искусственно продлевают жизнь, а в итоге ему предстоит умереть здесь, в больнице. Врачи и медсестры продолжали твердить о реанимации и искусственной вентиляции легких, но не могли сказать, что случится завтра или послезавтра. Направление на паллиативную помощь пришло только спустя неделю. «Я полагал, что, когда дело дойдет до семьи, я смогу сгладить для них острые углы. Что ж, я ошибался. Этот случай стал ценным уроком, – признается Нил и вспоминает об отце: «Он был уязвим, страдал, а врачи работали очень топорно. За десять дней в больнице отец стал подавленным, все время был в страхе, терял силы и личное достоинство. У него развилась острая задержка мочи, однако он страдал более суток, прежде чем врачи ввели катетер, чтобы опорожнить мочевой пузырь. Еще отец бредил по ночам и был чересчур возбужден, так что мы спросили, не могут ли врачи дать ему успокоительное на ночь. Нам ответили, что это недопустимо вследствие повреждений мозга, однако перезвонили ночью и попросили поговорить с отцом, чтобы он немного расслабился, пока они в срочном порядке организуют успокоительное»[30].

В конце концов, Нил был вынужден присоединиться к команде врачей в качестве медика, чего изначально делать совсем не хотел. Тогда к его словам прислушались. Семье были предоставлены паллиативные услуги, и отец умер мирно. Однако Нил ощущает, что это дорого обошлось всем. Он объясняет это так: «Мой отец страдал, в то время как мог уйти спокойно. Моя семья пострадала, ведь они ощущали вину за то, что вместо лечения были вынуждены добиваться комфортных условий. И я тоже пострадал. Выступая в роли врача, я потратил драгоценное время, в которое мог бы отдаться скорби и попрощаться с отцом, как подобает сыну».

По словам Нила, дело в том, что врач обязан вмешаться в процесс умирания и спасти пациента всеми возможными способами. Доктор Эшли Уитт, работающая в отделении скорой помощи, согласилась с Нилом: «Для многих врачей трудно перейти к паллиативной помощи, потому что мы на самом деле предпочитаем «исправлять», выписывать лекарства, спасать жизни. Но ведь мы не можем спасти всех, а комфортные условия смерти так же важны, как и правильно выполненная реанимация».

Врач обязан реанимировать пациента по требованию семьи, даже если сознает, что это лишь причинит ему страдания. Эшли Уитт рассказывает: «При остановке сердца мы делаем искусственное дыхание. Это значит, что я всем своим весом буду давить на грудину вашего пожилого родителя, и при эффективно выполненной процедуре сломаю ему несколько ребер. Звучит ужасно, но, если этого не сделать, сердце не начнет качать кровь, а это означает смерть. Сердце молодого человека после таких действий скорее всего перезапустится, а вот у стариков шансы куда меньше. Если во время моего дежурства дают команду «код синий», то есть остановка сердца и необходимость проводить реанимационные мероприятия, то я плачу, когда возвращаюсь домой. Мы сильно травмируем их хрупкие немолодые тела, хотя каждый врач знает, что пациент уже обречен. Неважно, будем мы откачивать его десять минут, час или три часа.

Мы ломаем ребра, заставляем страдать в последние мгновения жизни. А окружают пациента не дети, а врачи. Разве это похоже на достойную смерть?»

В таких неоднозначных ситуациях многие замечательные врачи и медсестры ухитряются лавировать между регламентом и состраданием. Из того, что Нил пишет о своих пациентах, очевидно, что многие люди поступают правильно, находясь внутри системы. Настолько правильно, насколько это вообще возможно.

Нил говорит: «Когда у нас есть достаточно времени, мы терпеливы. Мы слушаем, объясняем, повторяем и постепенно проходим весь путь к смерти вместе с пациентом. Мы не спешим: у нас есть время узнать друг друга, начать доверять. И за многие часы, дни, недели мы перестаем замечать только болезнь и начинаем видеть за ней человека».

Молли Джексон, доцент Медицинской школы Вашингтонского университета, хорошо помнит, как ее учили обращаться с умирающими пациентами на третьем году обучения[31]. Ее наставник сказал так: «Вы будете курировать пациента, который умирает от СПИДа, так что вам предстоит удивительный опыт: пройти с ним этот путь до самого конца». Молли казалось, что она готова. Ей не терпелось сесть напротив членов семьи пациента и повести с ними разговор о симптомах СПИДа и преодолении болезни. Каково же было ее удивление, когда, войдя в палату, ее наставник обратился к матери больного со следующим вопросом: «Расскажите, каков из себя Джон?» Сам пациент уже не мог разговаривать.

«В тот момент, – рассказывает Молли, – я поняла, в чем наша настоящая цель. Мы не могли спасти жизнь Джону, поэтому собирались помочь его маме справиться с потерей. Я осознала, что, работая с умирающими пациентами, мы по большей части просто помогаем родственникам сохранить хорошие воспоминания об их близком и о его последних днях».

Она признает, что ей очень повезло с сострадательным, терпеливым наставником и что сейчас далеко не каждый студент медицинской школы получает такой опыт. Из 122 медицинских, образовательных учреждений в США только в восьми программах есть обязательная курсовая работа по уходу за умирающим пациентом[32]. В первой главе я писал, что в систему общих услуг здравоохранения действительно добавили «код разговоров о смерти», но это мало что изменило: далеко не все врачи делают это, далеко не все пациенты готовы услышать их[33]. Объяснить это довольно сложно.

«Врачи понятия не имеют, как говорить о смерти, – рассказывает Тони Бэк, признанный специалист в области паллиативной помощи. – Они понимают, что это очень важно, но не знают, что говорить или делать». Именно поэтому Тони создал некоммерческую организацию Vital Talk. Ее цель – повысить коммуникативные навыки медперсонала. «Наша неспособность вести тяжелые разговоры делает нас поистине бессильными, – продолжает Тони. – В сущности, люди больше говорят о смерти с незнакомцами, чем с врачами. Тридцать процентов умирающих от рака впервые признаются, что умирают, именно в разговоре с незнакомым человеком. Затем в самую последнюю минуту они кидаются к врачу, обуреваемые отчаянием и страхом. Они просят сделать все возможное, но не осознают, что в итоге окажутся на искусственной вентиляции легких, лишенные права на спокойную смерть».

«Все усложняется, когда нужно принять твердое решение, – объясняет Молли. – Да, мы пытаемся общаться с пациентами на равных, объяснять им, как реально будут выглядеть наши попытки помочь им, однако все это очень тяжело. В большинстве случаев мы, к сожалению, не продлеваем жизнь, а лишь продлеваем мучения. И я открыто говорю об этом пациентам и членам их семей. Но им сложно вообразить настоящую картину. Мне кажется, что это свидетельство нашего профессионального провала. Мы часто приносим страдания, заставляем пациента мучиться в конце жизни без надежды на выздоровление».

Надо понимать, что такой подход в новинку как для медперсонала, так и для самих пациентов. Молли училась в медицинской школе в начале 2000-х, так что многие из ее преподавателей придерживались патернализма в лечении, то есть принимали решения за пациента. Ее отец тоже был врачом. Он учился в 1970-х, когда, разумеется, не было никакой четко выработанной системы того, как говорить о смерти с пациентами. Однако тогда у врачей было гораздо меньше возможностей искусственно продлевать жизнь. Предполагалось, что если человек серьезно заболел, то он скорее всего умрет. Теперь медицина значительно шагнула вперед, и нам приходится поспевать за ней, учиться на ходу. Сегодня Молли учит своих студентов активно общаться с пациентами и восхищается их подходом: «Они стремятся работать с пациентом и его семьей как команда. Тратят время на то, что ценно не только для отдельного человека, но и для общества в целом, добиваются справедливости для каждого».

Необходимость выработать новые подходы усиливается тем, что цены на медицинские услуги растут.

Разовый курс недавно одобренного лечения лейкемии составляет 475 000$. Сколько дней жизни вы готовы купить за полмиллиона долларов? На что будут похожи эти дни? Математика просто ужасная.

«Есть большая разница между 72-летним больным и 32-летним, – поясняет Молли. – И мы не можем с уверенностью сказать, что лучше или хуже для каждого из них. Мы должны позволить им самим принять решение».

Есть много особенностей, которые не зависят ни от врачей, ни даже от пациентов. Помните, например, рассказ Анджелы, которая набросилась на доктора из-за собственного чувства вины? Не стоит также забывать о культурных различиях. К примеру, пожилой пациент-кореец подчинится решениям, которые примет его сын, а тот, в свою очередь, считает самым важным сохранить честь отца. Таким образом, акт медицинского вмешательства осложнен человеческим фактором.

Легких и доступных ответов нет, однако во всем этом хаосе и боли есть одно-единственное решение – присутствовать в настоящем моменте.

Тони Бэк – буддист. Он провел годы бок о бок с наставницей, Роши Джоан Галифакс, пересматривая собственные взгляды на профессию врача и осознавая, что прежде его учили лишь закрываться от эмоций идеальным щитом, непроницаемым и несокрушимым. Тони вспоминает: «Роши говорила, что я так не добьюсь успеха. Она снова и снова напоминала мне, как важно отбросить этот щит и жить, руководствуясь принципом «мощный тыл, открытые объятия». Нужно перестать руководствоваться целесообразностью, отбросить жесткие принципы. Входить в палату, не отгораживаясь непроницаемой стеной, но открываясь эмоционально. Такой подход требует практики, потому что поначалу я чувствовал себя совершенно уязвимым».

Умение подстраиваться под пациента действительно приходит с практикой. Тони работал в сфере паллиативной помощи, а потому тянулся к дзен-буддизму, практиковал его в течение последних 15 лет. «В медицинской школе тебе говорят, что способность подстраиваться под пациента – это какая-то магия, что все дело в харизме, – рассказывает Тони. – Однако это лишь результат упорной работы над собой.

В конце концов, если ты не можешь быть собой, если ты не в состоянии обуздать собственные страхи и тревоги, то никогда не будешь в настоящем моменте с пациентом».

Тони подчеркивает важность молчания, необходимость развивать в себе дар оставаться безмолвным, позволяя пациенту открыться. Культура молчания есть не только в буддистских практиках: все религии так или иначе говорят о созерцании, о медитации и умении слушать. Так что попробовать это может любой, кому интересно.

Существует множество способов развить в себе эту способность. Например, «Круглые столы Шварца» (Schwartz Rounds) или «Круглые столы о смерти» (Death Rounds) – мероприятия, на которых медицинские работники собираются, чтобы обсудить смерть и все, что с ней связано. Регулярные «Круглые столы Шварца» подразумевают обсуждения в группе. В состав группы входят врачи, социальные работники и даже священники. Все начинается с краткой презентации темы или отдельного случая, после чего каждый участник может поделиться своими мыслями.

«Круглые столы о смерти» проводятся ежемесячно и подразумевают более абстрактное обсуждение смерти, умирающих, проблем со смертельно больными пациентами. Согласно исследованиям, 76 % участников полагают, что это значимое мероприятие и что подобные курсы должны быть включены в программы обучения студентов-медиков[34]. Что касается «Круглых столов Шварца», то их участники по данным исследований гораздо лучше проявляют сострадание и отзывчивость в отношении пациента и его близких. Они прекрасные командные игроки и успешно помогают пациентам справляться со стрессом и отчуждением[35]. Результаты выглядят многообещающе, но не так-то просто реализовать все это на практике. Особенно с учетом того, что от врачей требуют невероятных достижений в кратчайшие сроки.

Если попытаться со стороны оценить адекватность ухода за умирающими, то чувствуешь себя словно в романе Кафки.

У врачей нет времени выработать нормальные подходы, поскольку им урезают бюджеты. Бюджеты урезают оттого, что врачи обязаны не дать пациенту умереть. Им нужно тратить огромные усилия, чтобы добиться хоть небольшого улучшения. А все это происходит оттого, что у медиков нет времени выработать нормальный подход.

Любопытный вопрос: зная обо всем заранее, видя смерть каждый день, умирают ли врачи и медсестры иначе? Несколько лет назад доктор Кен Мюррей написал статью под названием «Как умирают врачи», которая разлетелась по всему миру. Он отметил, что его знакомые медики отказывались от того лечения, которое предлагали своим пациентам. Доктор Айра Бьек, специалист по паллиативной помощи, также отмечает подобные случаи: «Мои коллеги, у которых обнаруживалось неизлечимое заболевание, как правило охотно пользовались лекарствами, продлевая жизнь до тех пор, пока оно того стоило. На исходе же дней они предпочитали отказаться от всякого медикаментозного лечения».

Однако самые последние исследования на эту тему показывают, что не так уж врачи и отличаются от нас, когда дело доходит до смерти. Почему? «Возможно, дело в том, что они тоже всего лишь люди, – предполагает Айра. – Они тоже ощущают, насколько мимолетна жизнь. И тут уже трудно согласиться с собственными суждениями о том, что дни, отвоеванные благодаря агрессивной терапии, не стоят того»[36].

Из вышесказанного можно сделать простой вывод: одно дело – понимать что-то умом, опираясь на статистику или медицину, и совсем другое – принимать решения о собственных жизни и смерти. Да, мы хотим, чтоб врачи не умирали так, как мы. Хотим, чтобы они умело вели трудные разговоры с пациентами и членами семей. Хотим, чтоб комики были смешными, даже если у них был непростой день.

Стью Фарбер оказался перед лицом такой человеческой дилеммы. Когда-то он основал курсы паллиативной помощи в Медицинской школе Вашингтонского университета, затем стал их руководителем. Развивал центр паллиативной помощи, где молодых врачей учили, как лечить умирающих пациентов. А затем Стью диагностировали лейкемию в последней стадии. К несчастью, вскоре такой же диагноз поставили его жене. В итоге Стью оказался сразу и врачом, и пациентом, и учителем, и сиделкой. По словам жены, даже с учетом всего опыта, Стью с трудом смог понять, когда наступило «достаточно» в отношении его самого.

В интервью Tacoma News Tribune она вспоминает: «Я сидела у постели Стью и сказала ему, что если бы вот тут, возле пациента с семьей и друзьями сидел Стью Фарбер, то он бы сказал, что нам всем пора по домам. Он сел на кровати, посмотрел мне прямо в глаза и ответил: «Да».

У вас есть завещание, инструкции о похоронах, доверенное лицо на случай вашей смерти? если нет, то почему?

Моей маме крепко досталось в первой главе, где я писал о том, что из-за нее в нашей семье было не принято говорить о смерти и болезнях. И все же именно она вдохновила меня заняться этой темой. Как-то вечером мы ехали с концерта фортепианной музыки, и она вдруг заговорила о том, каким видит конец своей жизни. Сказала, что нужно устроить все в доме так, чтобы в комнату на втором этаже могла въехать сиделка, которая будет заботиться о ней, когда придет время. Она не хотела сильно менять жизнь, а мысль о новом доме вызывала у мамы отвращение. Нет, будет лучше, если она встретит смерть в своем маленьком домике на берегу реки Уилламетт. Она не хочет, чтобы мы с братом думали о разных мелочах, поэтому я должен знать, что ее нужно кремировать. Она нашла нужную контору и все уже оплатила.

Теряясь в словах, я пробормотал что-то утвердительное, а она продолжала. Все ее бумаги находятся в двух местах. То, что нам потребуется незамедлительно, – в ее шкафу с пометкой «В случае крайней необходимости». Это рецепты, контакты врачей, медицинские карты, инструкции по уходу, завещание, отказ от реанимации. Ключ от банковской ячейки – в ящике стола, и, согласно документам, мы с братом имеем к ней доступ. В ячейке хранятся номера банковских счетов, информация по акциям, обновленное и нотариально заверенное завещание, где она подробно описывает, как распорядиться всем имуществом. Также там достаточно наличных на случай, если потребуется быстро принимать решения и немедленно расплачиваться.

Я высадил ее у дома, поблагодарил за искренность и столь педантичную заботу и уехал прочь, охваченный двумя совершенно разными чувствами. Во-первых, я испытывал невероятное уважение к ее мужеству, готовности столь основательно обсудить собственную смерть. А во-вторых, мне было невероятно легко. Я не меланхолик, но когда мама только заговорила о смерти, казалось, на мои плечи обрушилось нечто неподъемное. Я вообразил, как тяжело будет потерять ее, какое горе меня ждет, как много потребуется решать в минуты скорби. Эта неизбежная близость смерти навалилась на меня, дышала мне в лицо. А она провернула этот трюк: включила прямоту и искренность – и вся тяжесть исчезла. Груз, о котором я и не подозревал, сняли с моих плеч, ведь мама точно и подробно рассказала, как хочет провести последние месяцы и встретить смерть. И это был один из самых прекрасных подарков, которые я получал от нее за всю мою жизнь.

* * *

У отчима Тайлера было завещание, но он не пересматривал его уже лет пятнадцать, поэтому все его имущество перешло к маме Тайлера, Дори. Когда спустя два года умерла и она, Тайлер стал основным наследником, ответственным за распоряжение их обширной коллекцией произведений искусства. Дори была художницей, и сын унаследовал ее страсть. Вместе со сводными братьями Тайлер поделил некоторые менее значимые экспонаты коллекции, и вскоре он с грустью увидел, что они продаются на eBay. Тайлер признает, что братья вправе распоряжаться наследием как им заблагорассудится, но вся эта ситуация усилила и без того серьезное напряжение между ними. А разрыв возник именно оттого, что Тайлер стал основным наследником и имел больше прав, чем прочие братья.

Даже при самом благоприятном стечении обстоятельств, решение имущественных споров – непростое дело. А если приходится иметь дело с родственниками от нескольких браков, со сводными братьями и сестрами, если речь идет о небольшом наследстве, которое имеет разное значение для разных членов семьи, если один ребенок по завещанию получает преимущество над остальными – все становится еще сложнее, как в случае Тайлера. Часто братья и сестры, не имея представления о воле покойного родителя, устраивают разборки на многие годы вперед.

Один из братьев умер до того, как все имущественные вопросы были урегулированы. В итоге Тайлер и второй его сводный брат не разговаривают друг с другом вот уже шесть лет. «Нам обоим требовалось какое-то время», – поясняет Тайлер. До разрыва они собирались вместе развеять прах родителей, намеренно смешанный в одной урне, на берегу моря, как просила в завещании мать Тайлера. Урна с прахом все еще стоит у Тайлера в шкафу, потому что, по его словам, «он не ощущает себя вправе развеять их прах в одиночку». Останки родителей ждут, пока дети помирятся.

Родной отец Тайлера, который еще жив, любит шутить: «После моей смерти все, что тебе останется, можно будет уместить в обувной коробке. Ни тебе комнат, заставленных картинами и скульптурами, ни огромной коллекции, которую необходимо систематизировать». Однако, шутя, он неизменно добавляет, что постарается устроить все максимально просто.

* * *

Пока Шанель Рейнольдс сидела в коридоре реанимации, в голове ее проносилось множество мыслей. Ее мужу было всего 43 года, и никто из них не ждал, что он умрет, а она будет сидеть в приемной, ощущая, что теряет контроль над собственной жизнью. Она думала – нет, скорее мысленно сетовала: «У меня не все дома». Ее муж попал в велосипедную аварию и умер, а она не только потеряла любимого человека, но еще и понятия не имела, как теперь управлять финансами. Завещания он не оставил, так что Шанель ничего не знала о деньгах и страховке. У нее не было даже номеров банковских счетов и паролей к ним.

По данным на 2011 год, у 57 % американцев нет оформленного завещания. И речь идет не только о двадцатилетних, но и о 44 % людей в возрасте от 45 до 67 лет.

Шанель хорошо помнит, как после смерти мужа неделями сидела с финансовыми консультантами и адвокатами. Она спрашивала их о завещании, о том, как объединить пенсионные начисления. И тут кто-то из них посмотрел на нее и заметил: «Знаешь, никто из нас тоже еще не написал завещания». И тут Шанель подумала: «Что за люди вообще дирижируют этим паноптикумом? Что с нами не так?».

Простая юридическая истина заключается в том, что в случае вашей смерти при отсутствии завещания имущество переходит к наследникам по умолчанию, а решение этого вопроса переходит в руки законников. В конечном итоге вас может не устроить, кто именно и как будет распоряжаться вашим имуществом. Шанель замечает: «Может, вы не хотите, чтобы кто-то из членов семьи нашел в ваших вещах секс-игрушки, а может мечтаете быть похороненным в костюме Элвиса. В любом случае важно сказать об этом заранее и подробно расписать, где именно лежат секс-игрушки и как выглядит костюм».

Это, конечно, один из самых легких сценариев, однако Шанель подчеркивает: «Жизнь может перевернуться в считанные секунды. Вот почему это так сильно ударило по мне. Я ведь белая, из среднего класса, у меня высшее образование и я менеджер проектов, великолепно владею иностранными языками. Когда что-то происходит, я справляюсь с ситуацией лучше прочих. Но смерть моего мужа стала настоящим испытанием, и я действительно думала, что не выдержу».

Собственный опыт вдохновил Шанель создать сайт gyst.com (Get Your Shit Together – «Возьми себя в руки»), где пользователям помогают справляться с такими вещами, как написание завещания или страхование жизни. История Шанель вызвала огромный интерес у агентов и издателей, так что вскоре она написала книгу «Как взять себя в руки» (How To Get Your Shit Together). Очевидно, что в устах человека, который сам прошел через подобное, слова обретают больший вес, чем в устах лектора-юриста. И все же у большинства из нас завещания нет. Что пошло не так? Может, дело в том, что нам неприятна сама мысль о завещаниях и доверенностях? Может, для нашего разума это выглядит такой же рутиной, как и уплата налогов, с той лишь разницей, что здесь сложнее сорвать сроки?

* * *

Хизер Харман двадцать два года, она учится в Университете Друри в Спрингфилде, штат Миссури. Хизер – звезда баскетбола. Учиться ей осталось всего несколько месяцев, ее взрослая жизнь только начинается. И все же она не против поговорить о смерти. На самом деле она полагает, что ее сверстники уделяют этому вопросу недостаточно времени. Получая минимум на летней подработке в магазине, сложно планировать покупку недвижимости, однако в любом возрасте важно заблаговременно оставить указания на случай внезапной смерти. К примеру, пациенты детской больницы Сиэтла заполняют завещания, чтобы команда по уходу заранее знала о том, что важно для ребенка, если в решающий момент он уже не сможет сам рассказать об этом.

В рамках выпускного проекта Хизер решила разобраться, почему же столько студентов колледжа не оставляют распоряжений на случай внезапной смерти. Она организовала четыре званых ужина с разговорами о смерти, в которых принимали участие самые разные студенты Друри – от спортсменов и членов студенческого братства до первокурсников и резидентов общежития. Результаты были поразительными и в то же время предсказуемыми. Из пятидесяти участников исследования половина сказала, что не испытывает проблем с разговорами о смерти. И это гораздо лучше, чем можно было ожидать. Но лишь девять из них когда-либо поднимали эту тему в семье. Хизер изумлялась: «Как ты можешь утверждать, что тебе не тяжело говорить о смерти, если никогда не затрагивал этот вопрос в присутствии близких?».

Хизер подключила к исследованию профессионального координатора, который начал трапезу с того, что попросил присутствующих вообразить лучший день в их жизни. Люди отвечали, что провели бы его с семьей, с друзьями, и на горизонте не маячил бы надвигающийся конец. Затем координатор продолжила: «А теперь представьте, что вы попали в серьезную аварию или тяжело больны, словом, что лучший день вашей жизни вряд ли повторится. Вы бы изменили его сценарий?». Она подчеркивала, что правильного ответа на этот вопрос не существует.

«Для них это был по-настоящему тяжелый момент, – рассказывала Хизер. – Многие отвечали, что не хотят думать об этом. В каком-то смысле они пытались отгородиться от мыслей о собственной смерти… Оставлять распоряжения на этот случай – значит, по их мнению, пессимистично смотреть в будущее. Они говорили, что слишком молоды и что еще далеко до того, чтоб размышлять о смерти».

Люди за шестьдесят часто говорят: «Я просто не хочу быть никому обузой, если заболею». И так же говорили участники проекта Хизер. «Слово «обуза» звучало снова и снова, – утверждает она. – Причем не только в психологическом, но и в финансовом смысле. Для них важнее не обременить свои семьи материально, чем воплотить собственные желания».

Средний возраст участников в группе Хизер – 20 лет. Они находились на стыке между миллениалами и поколением Z, которое принято считать более финансово сознательным. И все же и для тех, и для других деньги имели огромное значение.

Самыми непростыми собеседниками оказались первокурсники. Хизер ощущала, что они сдерживают эмоции, возможно, даже напуганы. Однако она не свернула трапезу и продолжала, полагая, что они могут многое вынести из такого мероприятия. И в конце концов была приятно удивлена, потому что опрос после ужина показал, что все они с той или иной вероятностью собираются поговорить о смерти со своими близкими.

Хизер подталкивает сокурсников в нужном направлении. Для этого она, к примеру, убедила товарища по баскетбольной команде нарядиться на Хэллоуин мрачным жнецом и раздавать по всему кампусу формы, с помощью которых назначают медицинского поверенного. В дальнейшем она намерена устроить вечеринку, где специальными гостями станут студенческие нотариусы.

Без сомнения, Хизер – это замечательное исключение из общего правила. Как мы выяснили, большинство американцев, вне зависимости от возраста, не готовы к смерти – скоропостижной или долгой. Почему бы нам не подготовить все документы заранее на случай, если что-то все же произойдет? К примеру, это можно сделать в процессе оформления медицинской страховки, подавая заявление на вступление в брак или подписывая трудовой договор.

А быть может, нам нужно как-то подтолкнуть общественность, инициировав всеобщее оформление документов на маркетинговом уровне. В городе Ла-Кросс, штат Висконсин, из 52 000 жителей 95 % подписали бумаги о предсмертном уходе. Благодаря этому, за двадцать лет расходы на медицинские услуги для умирающих в Ла-Кроссе снизились на 30 % от среднего уровня по США. И вовсе не нужно быть экономистом, чтобы понять, к какой экономии это приведет в глобальных масштабах. Жители Ла-Кросса приняли неизбежный факт собственной смерти и приложили определенные усилия как сообщество, чтобы обсудить и должным образом спланировать конец жизни.

Ирония же состоит в том, что я сам закончил оформление завещания и прочих бумаг, лишь когда приступил к написанию этой главы. То есть спустя пять лет после того, как начал проводить званые ужины.

Каким было ваше самое значительное столкновение со смертью?

Смерть подобна бриллианту: она безукоризненна и многогранна. С какой стороны ни посмотришь, она источает новый свет и отражает новую точку зрения.

Истории смерти дают нам возможность переосмыслить собственные желания и увидеть новые перспективы. Через подобные истории мы познаем себя, сравнивая собственные чувства и переживания с тем, через что проходит главный герой. А отрицая эти события, теряем способность полностью выразить себя. Вот почему мы читаем литературу, в частности мифы и легенды, вот почему запойно смотрим телевизор, пытаясь отыскать луч надежды.

Лори Андерсон была рядом со своим мужем, легендарным музыкантом Лу Ридом, когда он умирал от рака печени. Лу испробовал все методы лечения и не сдавался до последнего, пока наконец, по словам Лори, «не принял все окончательно». В материале для Rolling Stone она писала, что муж захотел выйти из дома на улицу, где светило утреннее солнце. Он точно знал, что грядет. «Я никогда не видела никого столь же чудесного, как Лу в момент его смерти, – писала Лори. – Руки его выполняли комплекс упражнений из тай-чи, а глаза были широко открыты. Я держала в объятиях человека, которого любила больше всего на свете, и говорила с ним, пока он умирал. Наконец, его сердце остановилось. И ему не было страшно, я прошла с ним весь этот путь до самого конца.

Жизнь – прекрасна, ошеломительна, полна боли, и лучше она не станет. А что же смерть? Думаю, ее величайшая цель – дать выход настоящей любви».

* * *

Лизе было чуть за семьдесят, когда ей поставили диагноз «рак яичников». Ее первым желанием в тот момент было защитить детей. У сына Лизы только что родился первый ребенок, дочь также была впервые беременна. Это было прекрасное время в их жизни, и Лиза вовсе не хотела отвлекать детей своими медицинскими проблемами. Ей потребовалось какое-то время, чтобы рассказать о диагнозе детям. Дочь Лизы, Джемайка, узнала об этом, лишь когда мать приехала навестить ее и выглядела уже очевидно больной. К тому моменту дочери Джемайки исполнилось девять месяцев.

«Помню, как мы с ней сидели на крыльце, и я спросила, не хочет ли она остаться у нас, – говорила Джемайка. – А мама ответила, что не желает умирать в моем доме». Впервые они говорили о смерти так прямо. Джемайка была озадачена: «Но почему? Почему ты не хочешь умереть здесь?». На что мать сказала следующее: «Это твой новый дом, ты только начала обживаться, и я не готова умереть здесь». Для Джемайки все было иначе: она хотела, чтобы мама была рядом. Так же считал и ее брат. Однако Лиза продолжала настаивать на том, что будет для них обузой.

Лиза с мужем думали подыскать квартиру неподалеку, но, прежде чем успели предпринять что-либо, ее здоровье пошатнулось. Как-то ночью, спустя несколько дней, они приехали в больницу, а на утреннем обходе симпатичный доктор (хиппи с внешностью Остина Пауэрса, как описала его Лиза) завел разговор о дальнейших планах больной. Когда он спросил, вернется ли она к дочери после выписки из больницы, Лиза объяснила свою позицию. Врач понимающе покачал головой, но сказал: «Дайте детям возможность позаботиться о вас».

Совет был сильным, он заставил Лизу по-новому взглянуть на ситуацию. Внезапно что-то в ней самой изменилось: она перестала сопротивляться вниманию, была готова просить дочь и сына о чем угодно. Она осознала, что не стоит отвергать их попытки выразить любовь и заботу.

В последние недели жизни Лизы Джемайка много времени проводила с ней в качестве сиделки. «Помню разговор с отцом и братом, они говорили, что это может затянуться на месяцы, даже на годы. Но мне кажется, что это выглядит совсем по-другому для матери с дочерью. Ты видишь болезнь, ежедневно сталкиваешься с ней и в конечном итоге начинаешь жить ею. Моя мать не могла игнорировать свое заболевание. И я тоже. И это было абсолютно нормально, в каком-то смысле даже оказывало целебный эффект. Разбивало сердце, конечно, но когда ты сам участвуешь в процессе, когда видишь, как это тяжело, замечаешь ежедневные изменения, тогда болезнь становится реальной, осязаемой. Наравне с надеждой существует и точка принятия, и я обрела спокойствие, когда смогла смириться с неизбежным. Мой отец и брат то и дело спрашивали, что можно сделать, чтоб она жила подольше. Но я воспринимала ситуацию иначе.

Задолго до тех событий Джемайка работала в Корпусе Мира на территории Африки. Лизе тоже случалось бывать там с ней. Когда они упомянули об этом в разговоре с тем самым доктором, двойником Остина Пауэрса, который и сам работал в программе «Врачи без границ», он с ностальгией вздохнул: «Да уж, они там умеют умирать». Джемайка ощущала в его словах правду. Когда в Гвинее кто-то из жителей готовился умереть, все всегда знали об этом, потому что в доме собиралась толпа народа. «Члены семьи, друзья приходили навестить больных и поддержать родных. Они сидели по полдня, а то и весь день напролет», – вспоминала Джемайка.

Лиза хотела, чтоб в ее жизни все было так же. С момента, когда она переехала в дом Джемайки, двери никогда не запирали. Приходили с визитом родственники и члены семьи, так что в последние недели Лиза вела довольно активный образ жизни. Ее брат с женой проехали тысячи миль, чтобы быть здесь. Невестка Лизы готовила в огромных количествах, а во время ужинов на заднем дворе собиралось от шести до пятнадцати взрослых и не менее двух детей. «Один из лучших и в то же время худших периодов моей жизни», – так описывает все Джемайка. Рядом всегда был кто-то, кто мог помочь во всем, что бы ей ни потребовалось. Когда она открывала холодильник, там неизменно стояла еда, которую приносили люди, заскочившие на минутку. И это был не только символический жест, но и практическая помощь. Джемайка говорит: «То, что мы все собрались вместе, – это прекрасный прощальный подарок моей мамы. Три недели жизни одной семьей, три недели ежедневного праздника, много вина и вкусной еды. И в центре всего была моя мама. Даже в последнюю ночь, когда она была уже без сознания, мы положили ее на террасу и открыли окна, чтоб она могла слышать звуки застолья во дворе».

После смерти Лизы Джемайка была вынуждена признать, что мать сделала им еще один подарок. Поскольку у нее было достаточно времени на подготовку, Лиза взяла на себя всю возможную организацию посмертных мероприятий – от оформления страховки до оценки драгоценностей и решения, кому что достанется. Многое взял на себя и отец. Джемайка ценила эту возможность отдаться горю. Она так размышляет об этом: «Многих выматывают посмертные хлопоты, у нас же не было ничего подобного. Для сравнения: когда в Гвинее кто-то умирает, вам не нужно заполнять множество бумаг. Есть определенные традиции, которые тоже снимают с вас ответственность.

Не нужно принимать множество мелких решений, и можно целиком отдаться скорби».

По профессии Джемайка демограф, так что вопросы рождения и смерти для нее выражаются в основном в числах. Однако, будучи подле умирающей матери, она научилась спокойнее принимать собственную смертность. Когда все было схвачено – от страховки до завещания – Лиза задумчиво сказала: «Все мы умрем. Можно либо смириться с этим, либо устроить из своей смерти дерьмовое шоу для всех окружающих».

Джемайка полагает, что такое внимание Лизы к мелочам помогло ей в самом конце отпустить ситуацию. Лиза говорила так: «У меня была стоящая жизнь, и я прожила ее совсем неплохо. Мне очень повезло. Всегда можно сказать, что ты мог сделать что-то еще. Это правда, но еще можно сказать: «Я хорошо прошел этот путь и теперь готов обрести мир».

* * *

В Бойсе, штат Айдахо, стояла жаркая августовская ночь, душная и полная запахов. Несколько самых влиятельных бизнесменов штата вошли в парадную дверь. Среди них были руководители и исполнительные директора медицинских корпораций Albertson’s и Norco, госпиталя Сент-Мэтьюз, страховой компании Blue Cross Blue Shield. Дом наполнился смехом и теплыми объятиями прибывших. За последнюю неделю гости Бойсе совместными усилиями одолели не менее восемнадцати лунок в гольфе.

Для этих людей не составило труда перейти к серьезным разговорам. Хотя существуют стереотипы о том, что люди в Айдахо обычно замкнуты и что на Среднем Западе вообще не принято вести прямых бесед. Но сегодняшние гости были готовы всерьез говорить о трудных вещах.

Поскольку сегодня здесь собрались люди в возрасте (всем было за пятьдесят, а то и за шестьдесят), то для затравки я задал вопрос о самом значимом столкновении со смертью. Разговор ушел в обсуждение ухода за умирающим родителем. Ведь именно смерть отца или матери погружает нас в этот эмоциональный вихрь из горечи, сожаления, ощущения близости и гигантского катарсиса. Все это – отличительные черты отношений с людьми, которые дали нам жизнь. Я слышал десятки историй о последних днях или неделях заботы об умирающем родителе, о напряжении и смущении, о том, как порой дело доходило до обид или даже ненависти.

Люди за столом с изумлением слушали, как их соседи рассказывают о схожих чувствах. Прежде они ощущали одиночество, стыдились собственных негативных эмоций. А теперь были рады узнать, что такое часто случается. Это напоминает мне истории о матерях, которые не могут вслух сказать, что им тоскливо, что им не нравится материнство и что они ничего не испытывают к новорожденному сыну или дочери. Когда мы стыдимся своих чувств, когда не можем выразить их, они вовсе не перестают быть реальными. Напротив, все это накапливается внутри нас. В ту ночь в Бойсе мы говорили обо всем этом и многом другом.

Аманда Фишер, партнер в крупной инвестиционной компании, оказалась в затруднительном положении несколько лет назад, когда здоровье ее матери сильно ухудшилось и та попала в хоспис в Южном Техасе. Аманде позвонил дядя: с матерью они не разговаривали уже много лет.

На этом месте она немного запнулась, сжала руку мужа и выложила несколько историй о собственном детстве, которые прежде никому не рассказывала.

Мать родила Аманду в шестнадцать и была – тут Аманда выразилась совершенно прямо – наркоманкой.

С этого момента за столом воцарилась определенная атмосфера. Всего несколькими словами Аманда подтолкнула нас к разговорам более глубоким, серьезным и полным темных воспоминаний. Сегодня мы не будем извергать банальности или пользоваться обобщениями. Нет, речь пойдет о простой и грубой правде жизни.

Детство Аманда описала коротко. Мать приходила посреди ночи с новым парнем. Снова и снова забирала она девочку из дома бабушки, а бабушка раз за разом вытаскивала Аманду из опасных ситуаций, пока в конце концов не стала ее опекуном на законных основаниях. За следующие тридцать лет отношения с матерью лучше не стали, однако, когда Аманда услышала, что за три тысячи миль от нее мама то приходит в себя, то снова теряет сознание, внутренний голос сказал совершенно четко: поезжай. Она работала в частной акционерной фирме и сказала боссу, что ей нужно временно переехать к матери. Ее не будет несколько дней, возможно, – неделю.

Неделя превратилась в две, затем в три, дело растянулось на месяц. С приездом Аманды состояние матери несколько стабилизировалось, и они вошли в ту фазу отношений, которой не знали ранее, – словно в давно привычном доме открылась новая дверь. Аманда потеряла работу, пока ухаживала за матерью, но, по ее мнению, это был один из самых важных месяцев в ее жизни. Они обрели близость. Застарелые раны были обнажены, очищены и перевязаны. Аманда наблюдала, как ее мать медленно ускользает из этой жизни. По лицу Аманды текли слезы, когда она говорила о последних минутах матери, о том, какое это великое таинство – держать руку умирающей женщины, которая подарила тебе жизнь.

Два года спустя резко подкосилось здоровье любимой бабушки. В тот момент Аманда уже готовилась стать партнером в фирме, но бросила все, села на самолет до Чикаго и провела следующие три дня в отделении интенсивной терапии. Ужас от мысли о потере бабушки ощущался даже в пересказе тех событий. Это был человек, который спас ее, вырастил в любви, помог простить мать и начать о ней заботиться. Бабушка была для Аманды надежной опорой, человеком, которому она более всего обязана.

Часами Аманда сидела подле кровати бабушки и держала ее за руку. Доктора полагали, что, хотя больная и пребывает в критическом состоянии, вряд ли стоит ожидать серьезных изменений в следующие несколько дней. Так что Аманда взвесила все «за» и «против»: работы становилось все больше, и она еще не забыла, как потеряла место в прошлый раз, заботясь об умирающей маме. Требовалось вернуться в Бойсе и завершить сделку. Аманда решила быстро слетать туда-обратно, буквально за двое суток. Решение было трудное, однако она ощущала, что нужно проявить стойкость и довести дело до конца. Когда она приземлилась, телефон разрывался от сообщений: бабушка потеряла сознание и умерла.

В этот момент Аманде пришлось прервать свой рассказ: она будто бы задыхалась. Она рассказала о сожалении, которое словно нож пронзает ее где-то между сердцем, легким и ребрами. «Я бы отдала все что угодно, – медленно, выделяя каждое слово, сказала она, – чтоб вернуться в тот момент и принять другое решение. Я бы отказалась от работы, дома, яхты… Меня не было с ней в самый последний момент… Я сделала неправильный выбор».

* * *

Гейл Росс – литературный агент. Она полностью отдает себя работе. Однако она не трудоголик, дело скорее в том, что клиенты становятся во многом ее семьей, а книги, над которыми она работает, формируют ее взгляд на мир в той же мере, в какой ее взгляды на мир создают эти книги. Для нее книги – это призвание.

Работа также сблизила Гейл с овдовевшей матерью, которая жила в Нью-Йорке – эпицентре издательского мира. Приезжая из Вашингтона, округ Колумбия, Гейл останавливалась у матери. В течение тридцати лет они проводили вместе два-три вечера в месяц. Ужинали где-нибудь в тихом и спокойном месте, а затем возвращались и смотрели «C.S.I.: Место преступления Нью-Йорк» или «Закон и порядок» – любимые сериалы матери. Пока Гейл росла, в их отношениях были конфликты, характерные для детей и родителей, но теперь они по-настоящему сблизились.

Так случилось, что работа Гейл была связана со смертью. Она много трудилась над книгами о паллиативной помощи, предсмертном опыте, скорби и исцелении. Когда у ее матери диагностировали рак в терминальной стадии, Гейл попала на хорошо знакомую территорию. «Меня окружали люди, которые писали о смерти. Люди, для которых смерть была делом совершенно нормальным, – говорила Гейл. – И вот я сама стала одержима теми же вопросами. Как перестать бояться смерти? Как перестать относиться к ней, словно это тайна, покрытая мраком, и начать видеть часть большого духовного путешествия?»

«Все это не означает, – добавила она, – что я полностью справилась с собственным страхом. Однако из-за специфики моей работы мне не привыкать быть рядом с умирающими».

Поскольку конец был близок, Гейл переехала к маме в Нью-Йорк. «Я полагала, что буду работать, ходить на встречи и одновременно смогу заботиться о матери, – вспоминала Гейл. – Но болезнь развивалась так стремительно, что ничего из этого не случилось. Прозвучит безумно, но за исключением периода, когда мои дети только родились, это было единственное время в моей жизни, когда я была полностью сосредоточена на чем-то одном. Я не вспоминала ни о работе, ни о чем вообще – просто заботилась о маме».

Это выматывало физически и психологически. Гейл знала о хосписах больше, чем обычный человек, и осознавала, что там не будет теплых объятий и услужливых рук постоянно.

Правда заключается в том, что работники хосписов обычно очень заняты.

На дворе стоял декабрь, а значит, на носу праздники. Сотрудники были очень добры, но они не могли быть рядом с мамой Гейл круглосуточно. Да и самой больной вовсе не хотелось, чтобы рядом с ней постоянно находились медсестры. В результате Гейл и ее сестра заботились о матери двадцать четыре часа в сутки. Только уже в последние дни они наняли ночную медсестру, чтобы иметь возможность хоть немного поспать.

В последние несколько недель Гейл даже спала в одной кровати с мамой. Гейл вспоминала: «Как-то она разбудила меня посреди ночи и принялась рассказывать о замечательной средневековой церкви, в которой однажды побывала. А в другой раз заявила, что очень злится на меня, потому что я заставила ее бросить дом и жить в хосписе. Я говорю: «Мам, ты что, ты же в своей квартире», но она все равно твердила, что сервис просто кошмарный».

И вот медсестра разбудила Гейл и ее сестру в 4 утра и сказала, что «это» может случиться в любую минуту. Следующие двенадцать часов девушки по очереди сидели подле матери, затем просто включили кино в гостиной и проверяли ее каждые пять минут. «Мы вошли и заметили, что в ней что-то изменилось, – сказала Гейл. – Казалось, она вот-вот сделает последний вдох. Я дотронулась до ее шеи, отсчитывая пульс, чтобы проверить ее состояние, и спустя мгновение мама действительно вдохнула в последний раз. Да, меня накрыло эмоциями с головой, но это было прекрасно».

* * *

Большинство историй в этой главе об умирающих родителях. Когда во время званых ужинов я задаю такой вопрос, то чаще всего слышу именно о том, как люди заботились о матери или отце перед смертью, потому что все мы скорее всего были или будем в такой ситуации.

Сам я через это не проходил. Я был слишком молод, когда умер мой отец, а жил он далеко от нас. Однако удивительно: даже просто мысль о том, что мне нужно будет позаботиться об умирающей маме, дала нам с ней возможность пересмотреть и улучшить отношения.

С самого моего детства мы с мамой не были очень близки. Насколько я помню, наши отношения всегда строились с определенной дистанцией. Я вовсе не осуждаю ее: она растила нас с братом, пока у отца развивался и прогрессировал Альцгеймер. Это был настоящий кошмар. Кроме того, у нее самой отсутствовал пример материнства. Развитию этих качеств вовсе не способствовало то, что росла она в неполной семье в городе Огден, штат Юта. Во всем мире царила Великая Депрессия, а едва маме исполнилось восемнадцать, она оставила и семью, и мормонскую церковь. Казалось, что ее жизнь по-настоящему началась, когда она встретила отца, но вот спустя всего десять лет его разум начал разрушаться. История моей семьи – это пример того, как судьба сначала дает тебе нечто прекрасное, а затем забирает, и до недавнего времени я бессознательно воссоздавал этот «травматический замкнутый круг».

Со смертью отца неприязнь между мной и матерью усилилась, а затем совместные усилия подросткового кризиса и менопаузы завершили дело. Она выкинула меня из дома в пятнадцать, затем я на год вернулся. Окончательно съехал, когда мне было семнадцать лет. На публике, впрочем, мы всегда умели произвести хорошее впечатление. Моя мама элегантна, очаровательна, очень умна, и мы оба понимали, как следует вести себя в обществе. Конечно, где-то в глубине души мы любили друг друга, но там же жило много злости, боли и взаимных обвинений.

Порой у нас в жизни случаются откровения. Они приходят не по расписанию, но, будучи подлинными, меняют наши жизни.

Некоторые называют это моментом «ясности ума», другие полагают, что их природа божественна. Но как бы то ни было, сильнейшие откровения – это часть человеческого бытия.

Как-то во время медитации я пережил такое откровение в отношении моей мамы, внезапно перейдя от попыток успокоить разум к полному и ясному представлению ее смерти и последних месяцев жизни. Я не думал о том, как это произойдет, не воображал ее смертельно больной, но ясно видел, какова будет моя роль, когда ее жизнь подойдет к концу. Я осознал, что именно я буду рядом с ней, когда неизбежно и неудержимо потекут последние месяцы, недели и дни ее существования.

Прошло девять месяцев, но я не рассказывал ей о своем видении. Как-то ноябрьским субботним вечером в Лос-Анджелесе я сидел на семинаре-тренинге для мужчин. Преподаватель попросил нас подумать обо всех женщинах, которым мы каким-либо образом причинили боль. Не концентрироваться на том, что конкретно случилось, а просто представить тех, с кем мы сделали что-то, о чем жалеем. Он хотел, чтоб мы составили ранжированный список: матери, жены, бывшие, дочери, подруги, любовницы. Времена, когда мы вели себя бессердечно, гадко, были холодны, агрессивны, полны ненависти. «Составьте список, – сказал он. – Запишите все имена». С момента, когда мы начали писать, в аудитории ни на минуту не становилось тихо: все время слышался скрип карандаша по бумаге, и списки росли.

Спустя двадцать минут преподаватель остановил нас и заявил: «Итак, джентльмены, я был не совсем честен. Эти списки – это не просто задание, это адресаты ваших грядущих звонков…»

Попробуйте сейчас вообразить волнение, которое прокатилось по всей комнате.

Преподаватель продолжил: «Хочу, чтоб вы взяли пять первых женщин из списка, не считая тех, кто сидит в тюрьме, или же тех, звонок которым поставит под угрозу вас или ваших близких. Все прочие – ваши цели. Ваш сосед станет вашим партнером на ближайший час: поддерживайте друг друга, пока будете звонить этим женщинам и извиняться. Будьте искренними. Сразу подумайте, за что вы действительно способны попросить прощения – любую фальшь они почувствуют. Пусть эти звонки станут небольшим первым шагом. Дайте им понять, что готовы поговорить обо всем более подробно, но сейчас просто хотите сознаться, что сожалеете о прошлом».

Я сразу же решил, что звонок любой из матерей моих детей – да, речь идет о двух разных женщинах – осложнит нашу и без того непростую историю борьбы за родительскую опеку. На третьем месте в списке стояла моя мать, за ней – женщина, с которой я был жесток на свидании, а затем гениальная коллега, которую я отстранил от работы, хотя она не заслужила подобного наказания. Дальше шли куда менее значимые истории. Большую часть яда я вложил в главные отношения в моей жизни, предпочитая использовать отточенное презрение вместо прямых ударов.

Я позвонил маме и, с бешено бьющимся сердцем, попал на автоответчик, испытав огромное облегчение. Мой партнер Мэтт в это время звонил своей матери, и вот в середине их долгого, очень личного разговора мой телефон завибрировал. «МАМА» – высветилось на экране. Отойдя в сторонку, я поднял трубку.

Мы обменялись любезностями, затем я перешел к делу. Я честно рассказал обо всем, что понял о предстоящем конце ее жизни. Попросил прощения, что не говорил ей этого раньше. Сказал, что, как бы мы ни были далеки друг от друга в эмоциональном плане, она может рассчитывать на меня. Что, когда она выйдет на финишную прямую, я буду рядом, в любой момент. Что она может положиться на меня во всем, что ей не нужно беспокоиться. Что я возьму на себя всю рутину и позабочусь о ней. Мы плакали уже по обе стороны трубки. Уверен, она была так же поражена, как и я, когда на меня снизошло то откровение. Всегда предполагалось, что основной груз заботы о маме возьмет на себя мой брат, ибо такова была его роль в семье.

Сквозь слезы она проговорила, что понимает, как тяжело мне было говорить подобное, и что она ценит это. А затем произошло нечто, что я могу объяснить только волшебством.

Моя мама сама попросила прощения.

Она целиком взяла на себя ответственность за ту отчужденность, которая присутствовала в наших отношениях, и извинялась за то, что отталкивала меня, еще когда я был ребенком.

С самого моего детства мама всегда оборонялась. Все, что было хоть немного похоже на критику от меня, моего брата или от кого бы то ни было, она тут же оборачивала против говорящего. Но, когда я сказал маме, что буду рядом в момент ее смерти, когда она будет слабее и уязвимее, чем когда-либо, сорокалетний лед наших отношений растаял. Столкнувшись со смертью плечом к плечу с мамой, я смог простить ее, увидеть ее в новом свете. Через смерть, через мысли о смерти мы смогли воссоединиться.

Что же касается вопроса, который стоит в заглавии, то для меня он раскрывает наиболее прекрасные моменты заботы о другом человеке. А еще заставляет подумать об испытаниях, которые ждут впереди, и о возможности исправить все, прежде чем мы перевернем финальную страницу жизни.

Почему у нас не принято говорить о смерти?

В горных городках на северо-западе Южной Каролины подавляемые разговоры встречаются с той же частотой, что и кизиловые деревья.

Онколог, лечащий Бекки, ясно понял, что в ее семье не принято говорить о смерти и раке. Отец Бекки выразился так: «Мы здесь не произносим слова на букву «р». Несмотря на это, а, быть может, именно поэтому Бекки записалась на званый ужин о смерти и совместную медитацию. Ради этого она проехала по самому забитому в Америке шоссе за пределами Атланты по пути в маленький городок Серенбе.

Бекки уютно устроилась на плюшевых коврах в экосообществе на курорте, источающем южное гостеприимство. Медитация смерти вот-вот должна была начаться, ее проводила Энжел Грант, чей уверенный голос заполнил темную комнату. Десятки южан легли в «позу трупа» на спину, закрыв глаза.

«Сконцентрируйтесь на вашем теле, на том, как оно реагирует на мои слова, – сказала Энджел. – Сосредоточьтесь на внутренних ощущениях. Здесь нет правильного и неправильного пути…

Из семи миллиардов человек, живущих сейчас на планете, почти никто не будет жив спустя столетие…»

Она на мгновение замолчала, позволяя словам заполнить комнату. Затем продолжила: «Состояние разума в момент смерти необычайно важно: если мы цепляемся за жизнь, ощущаем какое-то препятствие на пути или сопротивление, то наши страдания соразмерно увеличиваются. Некоторые медсестры хосписа рассказывали, что те пациенты, у которых остались какие-то неоконченные дела, незакрытые эмоциональные вопросы, испытывают большую боль, умирая».

«На выдохе начинайте расслаблять мускулы от макушки до стоп, – учила Энджел. – Позвольте себе погрузиться в эту комнату, это тело, этот вдох».

Пока Энджел проводила 75-минутную медитацию, описывая процесс.

Для Бекки ее тело никогда не было «полноценным». Временами оно причиняло неудобство, порой служило инструментом, но никогда не выступало как источник мудрости, как нечто, к чему стоит прислушаться. Она старалась отключиться от всего, что организм сообщал ей.

И вот, получив это новое видение, группа постепенно возвращалась в настоящий момент. Бекки смотрела вокруг и видела в глазах каждого тот же отблеск понимания. Звон тарелок из соседней комнаты привлек внимание группы. Свечи были зажжены, вино разлито по глубоким бокалам, а на столах стояли блюда фермерского Юга. Каждый называл имя умершего близкого, зажигал свечу и поднимал бокал в его честь. А затем Энджел задала тот самый вопрос:

– Почему у нас не принято говорить о смерти? Мы боимся? Что именно нас так пугает?

«Я вообще не из тех, кто любит говорить на публику, – призналась Бекки, – но в тот момент я заговорила первой и полностью раскрылась. Никогда прежде я не могла рассказать, через что прохожу. Я боялась умереть, потому что знала, что моя семья пойдет против всех моих желаний. К примеру, где и как я буду похоронена. Мой рак будто высасывал жизнь из нашей семьи, я создавала сплошную неразбериху, ощущая себя словно слон в посудной лавке. Каждый раз это ощущалось словно напоминание, что я не имею права быть больной. И вот я оказалась в компании умных людей, которых действительно интересовали мои слова. Они слушали и задавали мне вопрос за вопросом. Стоило мне начать говорить, как болезнь внезапно перестала быть такой огромной».

Тот вечер стал первым проблеском на пути Бекки к исцелению. Когда она смогла открыто говорить о смерти, о болезни, которые заполонили все ее мысли с тех пор, как поставили диагноз, то увидела трещину в собственной жизни. К большому огорчению семьи, Бекки решила прекратить химиотерапию и отправилась в путешествие через всю Америку, чтобы поплавать в Тихом океане.

Осенью она собралась посетить уединенное место в Мехико с канадским врачом и писателем Габором Матэ. Каждый день Бекки присоединялась к кружку, организованному Габором. Не имея никакой официальной повестки, группа просто давала волю подавленным эмоциям: боли, страху, гневу, печали. Габор называет этот процесс «сострадательное дознание» и любит говорить, что самое милосердное, что он может предложить другим – это честность. Что касается научной подоплеки, то десятки исследований подтвердили, что подавляемые эмоции, загнанные в глубь подсознания, способны провоцировать болезни[37]. Методы Габора напоминают ритуал исцеления одного из племен Замбии, о котором писал Майкл Мид. Когда член племени заболевает, принято считать, что в человеке поселился «зуб предка». Говорят, что зуб выйдет наружу вместе с правдой, поэтому все племя собирается, и больной дает волю сильным эмоциям, которые испытывает. Зуб «выходит из тела», и всякий присутствующий очищается, стоит лишь болезненной истине прозвучать прилюдно.

И вот Бекки поделилась с группой незнакомцев тем, о чем знали немногие ее близкие: в детстве она подверглась сексуальному насилию, а ее родители игнорировали этот эпизод. Отрицание изнасилования – один из многих способов не говорить о необходимых, трудных вещах, которым научилась Бекки. Но теперь, на четвертой стадии рака, она играла по иным правилам. Она была готова разговаривать обо всем.

В течение трех ночей во время этой духовной практики гости участвовали в церемонии, которая предполагала питье горького отвара из двух трав, растущих в джунглях. На Западе этот отвар называют аяуаска.

В одну из этих ночей шаман, наблюдавший за церемонией, подошел к Бекки и спросил, не хочет ли она провести следующие три месяца на очень жесткой диете: без соли, моллюсков, сахара, свинины, ферментированных продуктов, без молочных и цитрусовых, без сильных специй, таких как чеснок, лук и перец – и вернуться в феврале для очередной серии церемоний с аяуаской. Шаман был уверен, что если она проделает все это, то к концу февраля избавится от рака. В голове у Бекки в тот момент промелькнули все сомнения, которые, вероятно, испытал бы каждый: как же может исчезнуть рак? Неужели она попала в какую-то секту, и ее разум пытаются контролировать? Насколько же глупой нужно быть, чтобы поверить, что прием наркотиков в джунглях и разговоры о чувствах могут исцелить умирающее тело?

Однако, когда к виску приставлен пистолет, вы можете вытворять дикие вещи. Бекки сделала все возможное и следующие девяносто дней провела в состоянии относительного истощения, изо всех сил стараясь поддерживать новую диету. По мере приближения февраля, ее все реже тянуло на сладкое, а в еде она начала видеть не столько средство набить желудок, сколько источник энергии, лекарство. После второй поездки в джунгли Бекки попала на прием к онкологу. Он несколько раз перепроверил ее анализы и просмотрел снимки: у Бекки была ремиссия. И это притом, что на терминальной стадии рака яичников выживаемость составляет 10 %.

Вывод из этой истории не в том, что всем следует рвануть в джунгли и распивать странные отвары с перуанскими шаманами. Я понятия не имею, чем была вызвана ремиссия и как долго она продлилась. Однако Бекки несомненно уже не тот человек, который впервые приехал на Чаттахучи, чтобы поговорить о смерти. Теперь она уверена, что ее опыт, ее эмоциональная боль не должны быть спрятаны, что их нужно разделить. И свет, который она излучает, заразителен. Бекки вновь обрела энергию молодости, изменила отношение к себе и к собственному будущему.

Самый главный вывод, который следует сделать, заключается не в том, что травмирующие события из детства способны погубить вас, а в том, что если говорить о них вслух, то шансы на исцеление существенно возрастают.

Работа Нобелевских лауреатов, психологов Дэниэла Канема и Амоса Тверски, пролила свет на то, почему мы не говорим о чем-либо. Изучив их доводы, можно понять, почему мы избегаем таких тем, как смерть, почему в семье Бекки не произносят слово на букву «р», почему не все население поголовно оформляет донорские карточки и не у всех есть завещание, медицинская доверенность, указания о реанимации, оплаченный участок на кладбище.

Наше отрицание разговоров о смерти, кажется, спровоцировано системной ошибкой мышления. Вот вам шокирующая новость: мы не склонны принимать рациональные решения.

Ведущие экономисты и бихевиористы полагали иначе, а потому удивлялись, что не сбываются их предсказания относительно того, что люди купят или не купят, и как они будут действовать[38].

Канеман и Тверски попытались выяснить, где мы неверно оцениваем реальность и почему наш разум постоянно спотыкается об общие системные ошибки. По итогам их новаторских исследований стало ясно, что в рассуждениях люди оперируют обширной сетью предубеждений и эвристик, то есть паттернов мышления, которые закрепились в наших операционных системах по мере развития человеческого рода. Как писал Канеман в своей основополагающей книге «Думай медленно… решай быстро», «…мы можем быть слепы к очевидному, а также слепы в отношении собственной слепоты».

Многие из этих незримых предубеждений, с которыми мы сталкиваемся ежедневно, имеют отношение к вопросам смертности. Сам я полагаю, что эта тема заслуживает отдельной книги, но наберитесь терпения. Пока что мы лишь заглядываем в кроличью нору, чтобы узнать, сколь она глубока.

Начнем с одного из стереотипов, который во многом определяет табуированность темы смерти: предубеждение по поводу общих данных, также известное как отрицание общих данных.

Именно склонность людей пренебрегать общими данными приводит к тому, что мы предпочитаем оперировать лишь тем, что относится к конкретному случаю.

Есть неоспоримый общий факт, касающийся всех: мы умрем. На данный момент на планете царит стопроцентный уровень смертности, и, возможно, так будет всегда. И все же мы не чувствуем, что умираем. Мы здесь, дышим, думаем, читаем – все это тоже относится к разряду исходной информации. Вот почему мы предпочитаем отрицать раздражающую реальность того, что все мы смертны.

Теперь добавим еще один стереотип мышления – предубеждение нормальности, которое буквально означает: если с нами чего-то не случалось раньше, то оно вряд ли произойдет когда-нибудь в будущем. Мы описываем это ласковым термином ЖТОР, что означает «живем только один раз»[39]. Если опираться на воспоминания, то мы рождались только однажды, и никто из нас не помнит, чтоб умирал. Вот почему почти не получается принимать во внимание возможность смерти.

И раз уж у нас и без того достаточно предубеждений, давайте добавим еще одно: стереотип о вежливости, то есть склонность высказывать мнение максимально корректно, дабы никого не обидеть. Этот стереотип – своего рода безмолвный убийца, из-за которого мы с очень небольшой вероятностью заговорим о смерти с родителем или супругом. С этим предубеждением знакомы врачи и медсестры, которые часто описывают куда более радужные перспективы, чем те, с которыми пациент в итоге сталкивается. Как упоминалось ранее, из 3500 человек с метастатическим раком, участвовавших в исследовании, только 16 % смогли точно описать свои прогнозы[40]. В вопросе смертности нашу «уловку-22»[41] можно описать аккуратным высказыванием Канемана: «Сталкиваясь с трудным вопросом, мы предпочитаем ответить на более простой, при этом не замечая подмены»[42].

Хорошая новость в том, что, пусть мы и слепы к вещам, которые прямо у нас под носом, наш мозг не высечен из камня. Он гибок, живет своей жизнью и постоянно меняется.

Благодаря нейропластичности, в мозгу ежедневно образуются новые связи[43]. Есть старая индейская притча, которая с помощью повествовательной мудрости объясняет вещи, на понимание которых у науки ушло столько времени.

«Дед говорит внуку, что внутри нас есть два волка, которые постоянно воюют друг с другом. Один – хороший волк, который олицетворяет доброту, храбрость и любовь. Другой волк собрал в себе все дурное: жадность, ненависть и страх.

На мгновение внук задумывается, затем смотрит на деда и спрашивает: «Кто же из волков победит?»

Дед спокойно отвечает: «Тот, которого ты кормишь».

Как говорить о смерти с детьми?

Многие люди не помнят, как впервые поняли, что однажды умрут. По их описаниям это мало похоже на внезапное озарение, куда сильнее – на растущее понимание, когда сначала ты не уверен, что зубная фея реальна, а вслед за этим ставишь под сомнение существование Санта-Клауса, магии и рая.

Однако у некоторых этот момент отпечатался в памяти. Дженна не могла сказать точно, сколько ей было лет, но помнила, что в тот момент ехала с семьей на отдых, и они как раз пересекали мост из Коронадо в Сан-Диего. Она вдруг подумала: вот она – я, но однажды я перестану быть собой. «Мне было четыре или пять, – заметила Дженна, – и я до ужаса пугалась мыслей о вечности. Помню, как стояла в ванной, смотрела на свои стопы на полу и вдруг осознала: даже когда меня не станет, мир продолжит жить до бесконечности. Примерно в тот же период, ложась спать по вечерам, я спрашивала родителей, не умру ли я до утра. Так что, да, должно быть, я была несколько одержима этой мыслью».

Стив рассказывал, что ему было примерно десять, когда он играл с мячом у себя в подвале и его вдруг охватило понимание. Сначала проблеск, а затем навязчивая мысль. Он запаниковал, побежал к матери, а она, похоже, была готова: спокойно достала Библию, читала и объясняла, что на небесах его ждет комната. Он признает, что услышать это было приятно, однако слова матери не смогли затормозить экзистенциальный кризис его детства.

Карен была уже постарше – лет одиннадцати или двенадцати. К ней осознание смертности пришло вместе с перевернувшимся автобусом, в котором они с подругами ехали в лагерь. Никто не пострадал серьезно, однако вся суета вокруг этого травмирующего события – родители, спешащие забрать ее и отвезти домой, автобус, лежащий на боку, – произвела впечатление. Тем вечером родители укладывали Карен спать, и она произнесла вслух то, что постепенно начинало укладываться в голове: «Сегодня я могла умереть».

В момент осознания Энджел было пять, и она сидела одна в своей комнате. Энджел рассказала: «Помню, как это приходило ко мне, складывалось, словно мозаика – кусочек за кусочком, по порядку, затем все вместе. Я просто сидела возле кровати и тихо думала про себя: «Я умру. Все умрут». Помню, как смотрела на собственное тело и размышляла: «Однажды его не станет». Я была перепугана, сбита с толку, не могла прекратить вспоминать всех взрослых, которые вели себя, как ни в чем не бывало, словно смертность ничего не значит. А мне хотелось кричать: «Что же вы делаете? Вы что не понимаете, что умрете? Что все мы умрем?». Через какое-то время Энджел поговорила о смерти с каждым из близких взрослых, и каждый высказал какую-то вариацию на тему «о, не беспокойся о смерти, просто не думай об этом».

С той поры Энджел ежедневно думала о смерти.

Каждые вторые выходные Энджел проводила субботний вечер с отцом и мачехой в маленьком городке в Южной Каролине, а на следующее утро они отправлялись в баптистскую церковь. Однажды проповедник сказал: «Если не будете спасены, то после смерти вас ждет Ад».

Энджел была прихожанкой другой церкви, однако картины, обрисованные проповедником, напугали ее. Энджел хотелось быть уверенной в том, что у нее все под контролем, так что она крестилась и в этой церкви тоже. Во время проповеди на следующей неделе священник заявил: «Теперь вы покрестились и будете спасены. Однако если вы не почувствовали разницы, то после смерти вас ждет Ад».

И вот Энджел задалась вопросом: изменилось ли в ней что-нибудь с момента принятия баптистской веры? Чувствует ли она себя иначе?… Да нет, не особенно. И она запаниковала. Должно быть, с ней не сработала эта история со спасением. Каждую ночь, лежа в кровати, она представляла, каково это – гореть в аду.

Она никогда не говорила о своих страхах ни с отцом, ни с приемной матерью. Просто играла с ними в «Монополию» или в «Скраббл» по вечерам в субботу, затем шла спать и думала о походе в церковь следующим утром. Затем начала чувствовать себя действительно плохо субботними вечерами, из-за чего родители часто возили ее в больницу. Никто не мог понять, в чем дело, пока не выяснилось, что у Энджел язва. Один из врачей скорой ласково обратился к ней: «Дорогая, тебя что-то беспокоит?». Она ответила: «Нет». Ведь девочка просто не могла понять, что ее тошнит от страха перед адом. Лишь много позже, уже учась в колледже, она осознала это.

В истории Энджел меня зацепил не ее страх перед адом (хотя, конечно, здесь можно о многом порассуждать), а тот факт, что пятилетняя девочка столкнулась с огромными концепциями жизни и смерти без помощи взрослого, которому она могла бы адресовать вопросы, который поговорил бы с ней честно и мягко. Попробуйте вспомнить, как вы сами осознали собственную смертность. Кто был рядом с вами? Кто помогал вам справиться с этими страшными мыслями?

Когда ребенок задает вопросы, нам хочется, чтобы на все у нас был ответ. Мы боимся, что его отсутствие напугает куда сильнее. И все же в смерти есть многое, что мы не в состоянии объяснить.

Катрина Спейд, основатель компании Recompose, которая перерабатывает человеческие останки в почву, подошла к разговору о смерти с экологической точки зрения. Когда ее детям было два и пять лет, она купала их и рассказывала: «Смотрите, курица ест траву, которая растет у нас во дворе. Потом откладывает яйца, из которых мы делаем блинчики, а скорлупу используем на компост, чтобы удобрить почву, чтобы выросло больше травы, которую съест курица. Это цикл! И когда-нибудь, когда мы умрем, мы сможем зарыться в землю, чтоб наши собственные тела помогли вырастить траву. Кто знает, вдруг когда-нибудь это поможет насытиться какой-нибудь курице. Моя работа, как вы знаете, заключается в том, чтобы этот процесс был более… естественным.

Жизнь и смерть действительно взаимосвязаны, понимаете? И, когда кто-то умирает, процесс начинается заново».

Катрина была внимательна, оставляя детям возможность и для печали. Она рассказывала, что ее сын очень плакал даже по поводу маленьких царапин. Когда она спросила, что же его расстраивает, мальчик сказал: «Каждый раз, когда идет кровь, я вспоминаю, что умру».

«О, ну ладно, – соглашалась Катрина. – Тогда плачь, конечно».

Энджел, в свою очередь, не знала, какой ответ хотела бы услышать, когда ей было пять. Но, когда две ее юные племянницы начали задавать вопросы о смерти, она повела разговор в направлении метафизики и сказала следующее: «Наши тела кажутся твердыми, да? Но, если бы у нас был очень сильный микроскоп, вы бы увидели, что наши тела на самом деле состоят из мельчайших вибрирующих частиц, как и все во Вселенной. Эта вибрация бесконечна, у нее не было ни начала, ни конца. А если конца нет, значит, нет и смерти. И все мы состоим из таких частиц. Стало быть, тела наши могут умереть, но мы не умрем, потому что наши частицы связаны между собой навсегда».

Энджел ощущала потребность дать племянницам твердую почву под ногами, в то время как Грег Лундгрен предлагал совсем иной взгляд. Он учил детей спокойно принимать неопределенность, давая понять, что ответов не существует и что необязательно всегда предвидеть все. На эту тему Грег написал прекрасную детскую книгу «Смерть подобна свету» (Death is Like a Light). «Я обновлял рабочее место, – рассказал он, описывая событие, которое вдохновило его написать книгу, – и заметил, что галогенный прожектор гаснет. Он начал медленно мерцать, затем погас на несколько секунд, и вот наконец отжил свое. В комнате потемнело. Я подумал, что все это очень похоже на смерть: ее невозможно отрицать и нельзя исправить».

Это открытие привело Грега к целой серии различных «может быть», в которых он пытался увязать смерть с объектами и понятиями, которые близки детям.

«Может, смерть – вроде школы: там много нового и много друзей, и ты не вполне уверен, куда направишься, когда все закончится».

«Может, смерть – вроде молочного коктейля со взбитыми сливками, двумя вишенками и помадкой. Когда допиваешь до дна, то уже не помнишь никаких обид».

«Может, смерть – вроде линейки, у которой есть лишь деления до десяти. Но разве это значит, что после десяти нет чисел?»

«Может, смерть – вроде цветка маргаритки или клевера, который уходит в землю, когда окончена весна».

Анастасия Хиггинботам тоже написала детскую книгу на эту тему. «Смерть – это глупо» (Death is Stupid) повествует о мальчике, который пытается осмыслить смерть своей бабушки. Его не устраивают различные пустые отговорки взрослых вроде «теперь она в лучшем месте» или «она наконец-то может отдохнуть». Вместо этого он спрашивает: «А если умру я, то тоже попаду в это лучшее место? Почему же она не могла отдохнуть здесь, со мной, и при этом оставаться живой?»

Анастасия не утверждает, что у нее есть однозначные инструкции о том, как говорить о смерти с детьми. Еще она не говорит детям, даже своим собственным, будто знает о том, что произойдет с нами после смерти. Но в трех вещах она уверена. Во-первых, вы действительно можете уменьшить детский страх перед смертью. Во-вторых, нужно подойти к вопросу с позиции любопытства и активного сотрудничества. В-третьих, следует внимательно следить за детьми, чтобы контролировать то, как они справляются с мыслями о смерти.

Правда в том, что мы часто уходим от вопросов детей, когда они неудобны нам или пугают их.

Например, когда шестилетняя Полли спросила маму, зарыли ли в землю их тетю Кейт, мать ответила, что тетю кремировали.

– Что значит «кремировали»? – спросила Полли.

– О, это когда тело человека превращают в пепел, чтобы потом развеять его в каком-нибудь важном для этого человека месте.

– А как именно тело человека превращается в пепел?

В этот момент мама Полли притормозила. Однако, вспомнив о наставлениях Анастасии, все же ответила:

– Его сжигают, но это совсем не больно. Честно говоря, я об этом не очень много знаю. Хочешь сама узнать о том, как это происходит?

Если ребенок готов сделать следующий шаг – позвольте. Если он уклоняется от разговора – тоже позвольте. И не стесняйтесь быть честными насчет ваших собственных чувств. «Скажите, что не любите об этом думать, – советует Анастасия, – тогда ребенок сможет в ответ сказать – «я тоже».

Один из детей Анастасии до ужаса боялся смерти с шести лет. В течение нескольких лет она каждый вечер приходила к нему перед сном, чтобы успокоить. Иногда Анастасия говорила сыну: «Дорогой, ты думаешь о смерти так много, но мы все пока что живы, и никто из наших близких сейчас не болеет. Так что расскажи мне побольше о том, почему ты так боишься». Сын объяснил, что его пугает мысль о ситуации, когда он не может говорить или двигаться, но все еще думает. Анастасия решила, что эти расспросы – неплохой способ узнать больше о ее ребенке. К чему он клонит, и как это повлияет на ее собственные представления – не только о сыне, но и о смерти. Их разговоры перед сном перешли на тему духа и духовности. Анастасия полагалась на прочитанные книги, добавила чуточку собственного мировоззрения. Так они и продвинулись вперед. Однако, какими бы абстрактными ни были разговоры, Анастасия всегда старалась вернуть сына в реальность. Она говорила: «Смотри, ты сидишь в постели, и ты очень даже живой. Деревья за окном живы. В пространстве вокруг нас нет никакой опасности. Почувствуй биение собственного сердца, ощути, как моя рука касается твоей». Это был способ и для ее самой вернуться в настоящее. Анастасия не пыталась лгать сыну, не говорила просто «не стоит беспокоиться о смерти», но пыталась заставить его прочувствовать реальность.

Однако, как бы ни было комфортно для Анастасии обсуждать смерть с собственными детьми, в какой-то момент она осознала, насколько табуирована тема смерти вообще. Она сидела в книжном магазине в Бруклине и собиралась читать «Смерть – это глупость» детям семи-восьми лет. Маленьким посетителям выдали бумагу, клей-карандаш, картинки с животными, чтоб они могли делать аппликации, пока слушают чтение. И вот тут Анастасию накрыло. Она подумала: «О боже, я собираюсь открыть эту книгу и сказать, что все они умрут. О чем я только думала? Как я могла вообразить, что это нормально?»

Анастасия добралась до страницы, где говорится: «…всякая жизнь в итоге заканчивается», произнесла это вслух, сделала глубокий вдох и подняла глаза. Стояла тишина. Одна из девочек посмотрела на нее своими ярко-голубыми глазами, кивнула и слегка улыбнулась.

В тот момент Анастасия осознала, что само по себе чтение не несет вреда, даже если в нас и заложен определенный культурный код, утверждающий обратное. Она поняла: этот разговор все равно случится в какой-то момент, и она написала эту книгу как раз для того, чтобы облегчить его.

И продолжила читать.

Хотя подходы могут быть разными, дети обычно легко обсуждают смерть. Только по мере их взросления тема превращается в запретную, и они закрываются.

К пятидесяти-шестидесяти годам вероятность повлиять на взгляды людей минимальна: они уже чересчур устоялись. Однако дети способны расти и учиться видеть в смерти не вопрос, которого следует избегать, а нечто неизведанное, достойное любопытства.

Вот почему я поощряю вовлечение детей в разговоры о смерти. Не хотят обсуждать это – хорошо. Но если они задают вопросы, если тянутся к знанию – позвольте им узнать.

Вы верите в жизнь после смерти?

Как-то я проснулся посреди ночи по непонятной причине. Мне было тринадцать. Будильник на ночном столике показывал 3:43 утра, и я предположил, что просто захотел в туалет. Спустился вниз по лестнице, в ванную. Однако причина была в другом. Возвращаясь обратно, я задержался, чтобы бросить взгляд через перила. Дом был огромный, чересчур большой для нашей маленькой семьи. С того места, где я стоял, виднелись гостиная, кухня, столовая. Было тихо. Слишком тихо.

Вернувшись в комнату, я уснул, а когда проснулся утром, меня все еще окружала тишина. Только теперь я знал, что она означает: мой отец умер. Я поднялся с кровати, прошел по коридору в комнату брата и обнаружил, что мама и Брайан рыдают в обнимку. Свидетельство о смерти подтвердило, что сердце отца остановилось в 3:43 утра. Он умер в хосписе, который находился в двадцати милях от нашего дома.

Надо сказать, сплю я крепко: всегда легко засыпал и спал всю ночь напролет как убитый. Не могу сказать точно, что именно произошло в ту ночь и почему. Не знаю, верю ли в призраков, и не уверен, что именно находится по ту сторону черты. Можно предположить, что тема загробной жизни поднимается на большинстве «ужинов смерти», но это не так. В редкие моменты, когда это все же случается, люди не навязывают свои чувства и веру другим.

Смерть – это неизведанная область, где нет экспертов: все мы лишь пытаемся разглядеть что-то в темноте.

Люди часто делятся опытом о пребывании на грани жизни и смерти, и еще чаще я слышу истории о связи между живыми и ушедшими. Можно сказать, что все это мистические выдумки, но это было бы несправедливо. Связь между нашей жизнью и тем, что грядет после смерти, вполне может существовать. Просто нам не дано постичь ее.

В своих «Письмах к молодому поэту» Райнер Мария Рильке советовал не слишком вовлекаться в борьбу с неизведанным. Его часто цитируют, поскольку эти слова находят отклик у многих читателей. Рильке писал: «Не ищите ответов, которые вам не дано найти, ибо сейчас вы не в состоянии ужиться с ними. Смысл в том, чтобы жить всем, что тебе достается. Живите сейчас – с вопросами на устах и в голове. Возможно, когда-нибудь, в далеком будущем вы постепенно и незаметно для себя начнете уживаться с ответом».

* * *

Энджел потеряла близкого друга, Ньюа Хашима, которого в феврале 1998 года застрелил офицер полиции. «Куда бы я ни обратилась за помощью, ничто не могло облегчить ощущение, будто случилось что-то ужасное, и справедливость не восторжествовала, – говорит Энджел. – И, когда к тому же постоянно чувствуешь боль от потери близкого, с этой мыслью сложно ужиться».

За окном спальни Энджел росли секвойи. Когда становилось одиноко, она смотрела на них. Энджел рассказывает: «Порой солнце пробивалось через туман Аркаты[44] и светило в мое окно через листву секвойи. В эти мгновения мне казалось, что Ньюа где-то рядом. Я не понимала почему, но садилась прямо на пол и позволяла этому ощущению охватить меня».

Энджел не тратила время на размышления о том, насколько действительно «верит» в то, что они общаются. Такие мысли мешали чувствовать. Вместо этого она часами сидела в глубокой тишине, поглощенная собственными ощущениями.

«Временами, – добавляет Энджел, – я слышала его голос в голове или мне казалось, что я краем глаза заметила его силуэт. Трудно сказать точно. Я не была уверена – да и, честно сказать, было все равно – реальная связь существовала или это лишь иллюзии моего разума, попытка справиться с потерей. Но после многих месяцев наедине с секвойями мне приснился сон. Мы были вместе, Ньюа катался на роликах, широко улыбаясь. Он сказал, что шаг за шагом уходит от меня к солнцу. «Энджел, тебе придется отпустить меня, ведь ты не даешь мне оторваться от Земли», – сказал он. Внезапно я почувствовала, что все хорошо, что он в порядке и что я более не могу дергать его к себе в попытках успокоить боль, когда ужасно скучаю. Во сне я рыдала от любви к нему и от того, что приняла решение отпустить его. Проснулась в слезах – но с твердым намерением».

Несколько недель спустя подруга Энджел, Бекки (она жила на другом конце страны, в Южной Калифорнии), приехала в Атланту на ярмарку. В одной из палаток она рассматривала браслеты, размышляя, что, возможно, стоит приобрести один и послать его Энджел. Параллельно Бекки разговорилась с ювелиром, которую звали Синтия.

Как это обычно бывает, разговор двух южанок быстро перешел на глубоко личные темы. Синтия рассказала о сыне, которого застрелил полицейский, о том, как тяжело ей было жить в мире, где больше нет ее ребенка. И вот несколько недель назад ей приснился сон. Ее сын пришел к ней, они долго беседовали. В конце концов он посмотрел на нее с любовью и сказал: «Мама, я в порядке. Но ты должна отпустить меня, потому что сейчас ты удерживаешь меня на Земле».

Бекки была единственным человеком, кому Энджел рассказывала о своем сне. Она посмотрела на Синтию и спросила: «Ваш сын… его звали Ньюа?» В ответ та принялась плакать и кивать.

Когда Энджел рассказывает эту историю – что случается не так уж часто – некоторые смотрят на нее изумленно, а некоторые – с сомнением. От последних она просто отмахивается.

* * *

Похожая история произошла у Кэрин Маккэндлесс с ее братом Крисом. О том, что случилось, повествует бестселлер Джона Кракауэра «В диких условиях». В молодости Крис ушел из дома, отказавшись даже от имени, и путешествовал по стране как Александр Супербродяга. Наметив целью Аляску, он отправился на гору Денали, не будучи подготовленным к суровому климату. Он умер спустя 113 дней, совершив ряд ошибок. Целых двадцать лет с момента выхода книги Кракауэра, публика не знала о подоплеке всей истории. Многие считали Криса безответственным эгоистом.

На деле детство Кэрин и Криса было полно жестокости и вранья, и он отправился в путешествие не столько в поисках риска, сколько пытаясь исцелиться. И, хотя Кэрин понимала его лучше, чем кто-либо другой, она не предавала историю огласке, надеясь, что трагедия изменит отношение родителей и заставит их остановить поток лжи. Все становилось сложнее, шли годы, и Кэрин волновалась о наследии Криса, о том, что люди знают лишь часть его истории. Ближе к концу жизни брат искал истину, и теперь Кэрин ощущала, будто стоит на пути у этой истины. Совместная работа с Шоном Пенном над экранизацией «В диких условиях» была важным шагом на пути раскрытия правды. Однако Кэрин оказалась в непростой ситуации, так как на тот момент еще поддерживала отношения с родителями.

В своих мемуарах «Дикая правда» (The Wild Truth) Кэрин писала, что как-то ночью она сидела в гостиной, перечитывая сценарий фильма и ощущая абсолютное смятение. Она разрыдалась и, чувствуя себя полной дурой, обратилась к умершему брату: «Крис, пожалуйста! Я просто не могу сделать это одна. Мне нужно знать, что ты здесь, со мной».

Утром Кэрин разбирала белье из стирки, когда ей позвонила Трейси – подруга, с которой они не общались уже много лет. Та извинилась за неожиданный звонок, но сказала, что ей необходимо рассказать Кэрин о том, что она видела прошлой ночью во сне. Ей приснился Крис.

– Знаешь, кто я? – спросил он.

– Да, ты брат Кэрин.

– Сделай мне одолжение: позвони моей сестре. Скажи, что я рядом.

Трейси извинилась за то, что, вероятно, невольно расстроила подругу. Однако Кэрин заверила, что слова Трейси стали для нее настоящим подарком. Она вдруг ощутила невероятный покой. А еще – что может двигаться вперед.

* * *

Примерно год назад двадцатитрехлетняя племянница Моники, Меган, трагически погибла в автокатстрофе. С детства Меган прекрасно ладила с лошадьми. «Сказать, что у нее был талант – ничего не сказать, – рассказывала Моника. – Это была какая-то сверхъестественная способность общаться с животными, что-то, чему нельзя научиться». Итак, незадолго до смерти Меган приехала в Колорадо, чтобы стать главным погонщиком на ранчо, где разводили бизонов и крупный рогатый скот. Вскоре у нее завязались особые отношения с диким мустангом по кличке Гас, который ранее не подпускал к себе никого. Это было воистину чудо. «Они действовали слаженно, словно машина, – замечала Моника. – Меган тренировала Гаса, а Гас тренировал саму Меган».

После смерти девушки скорбящие члены ее семьи решили совершить поездку в Колорадо, чтобы развеять прах покойной. По замыслу одна из лошадей должна была поехать без наездника. Разумеется, речь шла о Гасе. Он всегда был одиночкой, но во время того заезда держался особенно близко к одному из всадников – Тейе, сестре Меган. «Он не упускал ее из виду», – вспоминала Моника. – Тейя была Меган не только сестрой, но и ближайшей подругой. Друг о друге они всегда говорили: «Мой человек».

Когда процессия прибыла в назначенную точку, отец Меган, Тед, вытащил прах из седельной сумки. «И в этот момент, – описывала Моника, – Гас внезапно лег. Он не упал, а именно опустился на землю, вытянув морду. Глаза его оставались открытыми. Словно квинтэссенция абсолютного горя». Удивительнее всего то, что, по словам Моники, Гас никогда не ложился, кроме как на время сна. А в тот момент вокруг него стояло сорок других лошадей.

У работников ранчо невольно наворачивались слезы на глаза, когда они смотрели на Гаса. Все было очевидно. Лошадь продолжала лежать, пока один из членов семьи не развеял последние останки Моники.

На обратном пути Тейя и ее лошадь отделились от группы. Уже на подъезде к ранчо все собрались у загона и увидели всадника и двух лошадей, скачущих по равнине: Тейю, которая мчалась на полной скорости, сосредоточенно опустив голову, и Гаса, двигавшегося в том же темпе с невероятной синхронностью. Надо заметить, что Меган и Тейя придерживались одного стиля верховой езды, и сейчас обе лошади бежали именно в характерном для сестер галопе. У всех присутствующих не оставалось никаких сомнений: это Меган, она здесь, и сейчас она едет верхом на Гасе, бок о бок с сестрой – в последний раз.

«Мне всегда казалось, что жизнь вроде монетки, – прокомментировала этот эпизод Моника. – Ты можешь видеть одну сторону или другую, но тебе не дано и то, и другое одновременно. Жизнь – лишь одна сторона монеты, смерть – другая. Но они едины».

* * *

Размышления Моники о том, что бытие напоминает монетку, подтверждаются, если поговорить с теми, кто видел обе стороны. Майя Локвуд увидела смерть настолько близко, насколько это возможно для живых. И, как и многие из тех, кто пережил околосмертный опыт, она считала, что это был подарок судьбы.

Это было за девять месяцев до ее сорокового дня рождения. Майя жила в Сан-Франциско одна и подхватила какую-то болезнь, которую сочла обычным вирусом. Она осталась дома, отдохнула несколько дней, затем отправилась на встречу по работе и снова почувствовала себя нехорошо. Этот цикл длился около восьми дней. На второе июля пришелся день из «нездоровых». Майя решила пересидеть болезнь дома, чтобы ко Дню Независимости быть на ногах, а потому написала друзьям, что собирается «залечь на дно». Два дня вестей от Майи не было, а четвертого июля двое близких друзей отправились проведать ее. Они нашли женщину лежащей посреди комнаты, без сознания и обнаженную. Она обмочилась, изо рта стекала зеленая желчь, а к телу было горячо прикасаться.

Друзья позвонили 911, приехала скорая. Следующие несколько дней Майя провела в коме, пока врачи пытались докопаться до сути произошедшего. Они предполагали сепсис или менингит.

До сих пор неясно, что же на самом деле послужило причиной комы, однако Майя винит во всем сепсис.

Спустя четыре дня Майя пришла в себя. Она была дезориентирована, в голове все путалось, и, хотя большую часть времени женщина провела без сознания, она ясно помнила, как мир вокруг нее распадался на части, словно картинка на пиксели. Ярче всего Майя запомнила момент, когда перестала бороться. Она подумала: «Окей, наверное, я умру». И в этот момент закончилась физическая боль, исчезло сопротивление, необходимость сражаться с болезнью и цепляться за жизнь, за все, что было знакомо. Больше не было боли. И тут она осознала, что все мы – лишь часть любви… часть общей энергии любви. Майя призналась мне, что описать этот опыт словами сложно. Просто вздохнула и сказала: «Это было замечательно».

Когда Майя вернулась в Сан-Франциско к привычным работе и жизни, она уже была другим человеком. Внешне мало что изменилось: она не сделала на лице татуировку, не вложила все сбережения в Tesla, зато теперь не тратила время на ненужные драмы. Майя научилась устанавливать четкие границы, что прежде было особенно сложно. Теперь она оберегала свое право расслабиться и отдохнуть. «Те, с кем я была знакома всю жизнь, – призналась Майя, – будут пытаться вовлечь меня в какие-то психологические игры – но теперь я чаще смогу говорить «нет». Никогда бы не подумала, что одно простое слово сможет принести в мою жизнь столько удовольствия и счастья. Я чувствую, словно у меня сгорела операционная система, а может даже весь компьютер целиком, и мне дали новенькую операционную систему. С какими бы вирусами я ни сражалась в прошлом, например, жесткие границы личного пространства, страх, депрессия, беспокойство – все они были стерты. Теперь в моем сознании есть это огромное незанятое пространство, чтобы творить и учиться жить заново».

Майя говорила, что многие люди, пережившие околосмертный опыт, перестают бояться смерти. «Я чувствую, словно мне дан шанс насладиться жизнью сполна, – рассказывала она. – У всех нас от рождения есть пять органов чувств, чтобы исследовать окружающий мир. Он может быть полон любви и наслаждения и так просто устроен. Сейчас мне за сорок, и я готова открыть новую страницу с глубоким чувством покоя на сердце и в разуме. Это невероятный подарок. Околосмертный опыт – это знание о том, что смерти не стоит бояться. Он позволил мне искренне любить жизнь, не увязая во множестве бестолковых мелочей».

Из своего опыта Майя вынесла две главные вещи – радость и любовь. Она думает, что ей дан второй шанс. Он наполняет ее сердце радостью. Не в смысле, что хочется бегать и плясать, просто есть ощущение этой тихой радости в глубине души.

Майя говорила, что хотела бы поделиться с другими этим отсутствием страха перед смертью. «Но еще я думаю, – добавляла она, – что, возможно, это не мое дело. Может, я не тот человек, который должен рассказывать об этом. Но это похоже на бриллиант, бесценный бриллиант. Невероятный подарок».

Любопытно, что околосмертный опыт, как правило, описывается как путешествие в мир света, а вспышки света в разных культурах ассоциируются с концепциями жизни после смерти. Недавнее исследование сперматозоидов, оплодотворяющих яйцеклетки, выявило, что в момент зачатия возникает вспышка света, вызванная высвобождением миллиардов атомов цинка[45]. В общем, чем ярче эта искра, тем здоровее эмбрион.

Не вполне понятно, что делать со всеми историями об околосмертном опыте и призраках, которыми я поделился в этой главе. И я не думаю, что смысл в наличии четкого объяснения. Единственная причина их рассказывать – в том, чтобы ощутить изумление жизнью. Мне кажется, важно не найти точный ответ, а сохранить стремление к нему. Киоко Мори, по-моему, сказала об этом лучше других:

«Все наши рассуждения о смерти на самом деле есть рассуждения о жизни».

Вы когда-нибудь думали об эвтаназии?

Элли Хоффман – человек, которому многие знаменитости звонят, когда собираются придать огласке какие-либо «горячие» новости. Она управляет всеми цифровыми медиа «Фонда Кэтлин Дженнер», а также помогает вовлечь Алишу Киз в публичное обсуждение вопроса о массовом лишении свободы. Элли только закончила с организацией шокирующего признания спикера TED Джин Росеро о том, что при рождении она была мальчиком, когда ей позвонили насчет Бриттани Мейнард. Хотя Бриттани знаменитостью еще не была, ее грядущее заявление обещало стать одной из самых сенсационных новостей.

Большая часть общественности еще не слышала о Бриттани Мейнард. Ей было двадцать девять, у нее диагностировали агрессивную опухоль мозга, и наконец она намеревалась на законных основаниях прекратить жизнь и облегчить эту процедуру для многих других людей. Эвтаназия, о которой мы все чаще слышим как о «смерти с достоинством», не тема для первой полосы. Это чересчур острая тема, чтобы говорить о ней на уровне СМИ. Если вспомнить, какие баталии разворачиваются по вопросу абортов, то вообразите, сколь напряженным станет публичное обсуждение добровольного ухода из жизни. До сих пор на эту тему наложено такое табу, что любые дискуссии мгновенно подавляются.

Элли полетела в Бивертон, пригород Портленда, чтобы встретиться с Бриттани. «Она рассуждала очень логично, – рассказывала Элли. – Я заметила, что мать и муж пытаются убедить ее встретиться с другими докторами, обсудить альтернативные варианты лечения. Однако Бриттани подходила к вопросу рационально, не поддаваясь тем эмоциям, которых ждут от смертельно больных людей. Она взвесила все возможности и рассудила так: «Моя смерть будет ужасной. Тело будет пытаться сохранить жизнь, а мозг – убить меня».

Элли, которая никогда не стеснялась в выражениях, сказала, что Бриттани осознала, что «надежда – та еще сука».

Бриттани и ее семья жили в Калифорнии, когда ей поставили смертельный диагноз. В те времена эвтаназия в Калифорнии еще не была узаконена, так что им пришлось переехать в Портленд. Муж Бриттани, ее мама и отчим тратили драгоценное время на визиты к новым докторам и подтверждение вида на жительство, чтобы хоть получить разрешение на эвтаназию. Все это было нелегко, поскольку с каждой неделей рак все сильнее давал о себе знать.

По словам Элли, Бриттани выводило из себя, что калифорнийское здравоохранение могло предложить ей лишь смерть в хосписе. Девушке хватило решимости провести последние месяцы жизни, рассказывая свою историю и пытаясь сдвинуть ситуацию с мертвой точки для других людей, оказавшихся в аналогичном положении. Она сняла видео, где подробно рассказала о своем диагнозе, о том, как они с мужем только начали жить вместе, когда у нее нашли рак. О том, какое это облегчение – знать, что существует лекарство, которое поможет ей покончить с мучениями, когда она соберется умереть так, как планировала: в кровати, окруженная семьей и друзьями.

Неудивительно, что утренние новости отказались от подобного сюжета, и вот тут-то команда Бриттани выложила на стол козырь. Она знала, что в журнале People есть репортер, который интересовался темой права на смерть, и вскоре People.com согласился опубликовать видео и написать статью о Бриттани. За первые сутки видео посмотрело четыре миллиона человек, а затем о ней услышали сотни миллионов людей. Ее лицо, живое и фотогеничное, оказалось на обложке журнала People. Можно сказать, что они разворошили осиное гнездо, и средства массовой информации просто сошли с ума.

Вообще говоря, никому не понравится, если операторы СМИ будут топтать твой газон, но еще тяжелее, если они снимают сюжет о твоей надвигающейся смерти.

Первого ноября, в день, который Бриттани выбрала, чтобы уйти из жизни, она проснулась в доме, полном близких. Все вместе они вышли на прогулку, а затем Бриттани приняла лекарство и умерла так, как хотела: дома, в кругу семьи.

Спустя два года законодательство в Калифорнии претерпело изменения, и эвтаназия получила «зеленый свет». И здесь сложно переоценить важность истории Бриттани. Элли сказала, что ее подруга по колледжу, у которой была схожая форма рака, воспользовалась «законом Бриттани» и смогла встретить смерть дома – в Калифорнии.

* * *

Хочу прояснить свою позицию. Хотя я полагаю, что Бриттани – удивительный человек, я не являюсь ни сторонником эвтаназии, ни ее противником. Полагаю, что и в тех, и в других аргументах есть своя правда, однако мне кажется, что важнее уловить следующее: если мы не говорим о смерти и связанных с ней вопросах вовсе, то теряем возможность принимать взвешенные и осмысленные решения. Айра Бьек – один из самых ярых противников эвтаназии, и его аргументация лежит не в области религии. Айра – неверующий еврей, которого во многих смыслах можно считать отцом американской паллиативной помощи. Он полагает, что в разговорах о «смерти с достоинством» мы упускаем самую суть: дело не в отсутствии альтернатив, а в недостаточно грамотном медицинском уходе за умирающими.

Как и Айра, я испытываю определенные сомнения в отношении расплывчатых эвфемизмов. Пресловутая «смерть с достоинством», как и «право человека на смерть», – плоды великолепного маркетинга. Айра особо подчеркивает, что у выражения «помощь врача умирающему» на самом деле совершенно иное значение. Как специалист по паллиативной помощи, он делает именно это: облегчает страдания умирающих пациентов, помогает купировать симптомы, оказывает помощь, которая необходима им в конце жизни. Однако все это не эвтаназия. «За более чем тридцать пять лет практики, – утверждает Айра, – мне ни разу не пришлось убить пациента, чтобы облегчить его страдания».

Айра опасается, что даже с учетом всех предосторожностей легализация эвтаназии подвергнет риску людей, уязвимых физически и эмоционально. Он также боится, что попустительство в отношении «медицинского самоубийства» будет воспринято как знак того, что лучше вкладывать деньги в эвтаназию, а не в качественный паллиативный уход. В качестве примера он приводит Нидерланды, где эвтаназия доступна уже в течение многих лет. Там пациенты просили помочь им уйти из жизни в случае нелетальных проблем – обычной боли, тиннитуса или слепоты.

«Полагаю, что преднамеренное прекращение жизни больных – это социально деструктивный ответ на базовые человеческие потребности, – пишет Айра в статье в Los Angeles Times. – Если бы мы умели сохранять цивилизованность в той же мере, что и спокойствие, то могли бы наряду с эвтаназией обсуждать и улучшение предсмертного ухода».

Если бы кто-нибудь из пациентов пришел к Айре, желая уйти из жизни, он бы в первую очередь выслушал больного. Айра бы попросил рассказать ему побольше. Узнал бы, что можно сделать, чтоб уменьшить страдания больного. И наконец он бы сообщил пациенту, что не выписывает рецепты на подобные препараты, однако если больной настаивает, то Айра обязательно найдет врача, который будет готов взять на себя такую ответственность.

Айра во многом вторит сторонникам эвтаназии. Он полагает, что мы достойны лучшей смерти, он милосерден и хочет прежде всего уменьшить страдания пациента. Он справедливо считает, что нам нужно чаще и честнее обсуждать смерть. Однако затем дороги их расходятся. Имея одни и те же цели, Айра и сторонники эвтаназии видят разные пути их достижения.

* * *

Энтони Бэк, основатель Центра паллиативной помощи Excellence, не мог определенно сказать, является он сторонником или противником закона «О смерти с достоинством», принятого в штате Вашингтон в 2008 году. Но то, что он с тех пор видел на практике, поразило его. Люди, которые выбирали эвтаназию, более всего сосредотачивались не на боли или жалости к себе, но на том, как они проживут остаток жизни. Как и Бриттани Мейнард, они старались проложить дорогу для тех, кто выберет тот же путь. И, по словам Тони, эти люди прикладывали куда больше усилий, чтобы подготовить близких к жизни без них.

«Учительница на пенсии, которой диагностировали рак яичников, написала письма дочери и внучке. Эти сообщения из прошлого им надлежало открыть в дни значимых событий: на шестнадцатилетие, на выпускной, на юбилей, в день рождения ребенка, – рассказывал Тони. – А тихий менеджер по персоналу устроил нехарактерную для него шумную вечеринку и насладился компанией всех друзей и знакомых, собравшихся в одном месте. А еще был один профессор пенсионного возраста, который сказал мне: «Теперь я иначе смотрю на каждый новый день. Да, печально будет уйти… но знаешь что? Это была чертовски славная гонка».

Это, разумеется, не означает, что только выбравшие эвтаназию испытывают благодарность и спокойствие. Те, которые решают умереть от болезни естественным образом, также могут разделить эти эмоции. Однако, если верить Бэку, в намерении умереть с достоинством есть нечто, что заставляет людей яснее видеть жизнь.

«Их смелость и откровенность поразили меня, – заключил Тони. – Особенно в свете того, что после интервью я вернулся в свою онкологическую клинику, где пациент за пациентом опускали глаза, когда я предлагал им серьезно обсудить прогнозы. Я пришел к выводу, что в столкновении с собственной смертностью и уязвимостью есть что-то живительное».

Люди, которые хотят приблизить собственную смерть, более всего сосредоточены на независимости и контроле. Это совершенно естественно: отсутствие контроля над жизнью – одна из самых распространенных причин стресса во всем мире[46]. И, если это актуально, когда мы говорим об автомобильном трафике или задержанных авиарейсах, вообразите значимость контроля предсмертных страданий. Снижение стресса, достигаемое за счет обретения большей независимости в определенных вопросах, позволяет людям наслаждаться жизнью и даже способствует исцелению.

Доктор Мари Руварт писала, что, когда ее сестра Марти умирала от мучительного рака кишечника, она заставила печально известного доктора Кеворкяна[47] дать обещание, что он поможет ей свести счеты с жизнью, когда она будет готова. И одно лишь это простое обещание, говорила Мари, помогло Марти снова поесть и удержать еду в желудке. Ее потребность в обезболивающих резко отпала. Эти внезапные перемены граничили с чудом.

«Мы выяснили, что это довольно распространенное явление, – рассказала Мари. – Очевидно, страх болезненной смерти так велик, что сам по себе он негативно влияет на здоровье человека. Когда Марти успокоилась, ее тело получило шанс в какой-то мере исцелиться. В итоге она освободила доктора Кеворкяна от его обещания, но это было уже неважно: Марти ощущала, что контролирует собственную смерть[48]».

Для Тони смерть с достоинством привлекательна не наличием контроля, а более всего тем, как люди, которые выбирают этот путь, идут по нему, как они встречают смерть с полной готовностью. Он описал это так: «Они говорят все, что хотели бы сказать. Получают шанс встретиться со всеми, с кем хотели бы. Они говорят: «Эй, я умираю, это действительно происходит». Как друг или член семьи, вы не раздумываете, когда кто-то собирается умереть и зовет вас».

Есть еще кое-что, что не удивило Тони, но поистине изменило его: семьи умирающих, с которыми он общался. Сталкиваясь с честностью и уязвимостью, все эти дети, родители, друзья откликаются на призыв умирающего с любовью и щедростью, проявляя творческий подход. Речь не о поздравительных открытках Hallmark – нет, это про уровень Pixar. Они успевали подумать обо всем, превосходя мои медицинские навыки, объединялись с пациентом, чтобы создать какое-то Великое наследие, не взирая на то, каким хрупким было их настоящее. Тони вспоминал, как сын пациента сказал ему, что теперь, когда он в состоянии обсуждать смерть родителя, он понимает его. А дочь другой пациентки рассказывала, как они с матерью планировали разбросать некоторые из ее украшений в саду в черноземе, чтобы впоследствии неожиданно находить их.

С тех пор Тони каждый день задавался вопросом: «Могу ли я чаще видеть жизнь так? Могу ли помнить о хрупкости того, что имею сейчас? Могу ли высматривать в отмирающей листве драгоценную вспышку света?»

Какая песня играла бы на ваших похоронах? кто бы ее пел?

Как-то мы с Энджел завтракали перед утренней встречей. Мы выбрали небольшое кафе в Западном Сиэтле, которое оказалось наполовину музыкальным магазином, наполовину забегаловкой. Играла песня Дэвида Боуи «Sound and Vision», я листал ленту в Facebook и неожиданно услышал: «…словно самый яркий свет во Вселенной погас. Мы будем скучать по тебе, звездный человек». Громкое «нет» отозвалось эхом в каждой клетке моего тела. Дэвид Боуи умер, и «Sound and Vision» играла, словно плач по нему.

Никогда прежде смерть музыканта или актера не оказывала на меня такого влияния. Я не осуждал тех, кто глубоко скорбит по знаменитостям, однако до того дня – 10 января 2016 года – я на самом деле не понимал их, и теперь понятия не имел, почему смерть Боуи так сильно потрясла меня. По щекам потекли слезы. Энджел встревожилась и нежно обратилась ко мне. Я почувствовал, что вот-вот разрыдаюсь, словно ребенок.

Я не самый горячий фанат Боуи, но сейчас, вспоминая тот момент, ту огромную скорбь, которую испытал, я понимаю, что сам факт его существования, его невероятно смелое, непоколебимое стремление расширить границы нашего сознания, подтолкнуть нас к грани или попросту сломать ее – все это давало мне ощущение безопасности в этом мире. Боуи бесчисленное количество раз давал многим из нас шанс исследовать наши возможности. Без него мир мгновенно опустел.

Боуи дал понять, что музыка затрагивает те стороны личности, которым не обязательно быть логичными, что она обращается к той части нашего сознания, которой слова не нужны, которая оперирует чувствами. Вот почему музыка и скорбь идут рука об руку. Трудно вообразить себе похороны или поминки без музыки.

Полагаю, что вопрос о том, какую песню вы бы поставили на собственных похоронах, способен разбить лед отчуждения на любом званом ужине.

И при этом это совершенно безопасный вопрос. Вы можете спросить об этом родителей, супруга, бабушек и дедушек, не опасаясь спровоцировать полномасштабную тревогу по поводу того, что вы заставляете их думать о собственной смерти. Мы живем в «эпоху плейлистов», так что этот вопрос может стать отправной точкой, с которой вы совершенно безопасно выйдете на важную тему. Я использую его, когда нужно заговорить о смерти с толпой незнакомцев, и, хотя в ответах зачастую много юмора и рассуждений, вы удивитесь, как быстро разговор становится серьезным.

Меня всегда поражает разнообразие ответов. Кто-то хочет, чтобы Луи Армстронг вернулся из мертвых, чтоб напомнить нам, как прекрасен мир, в котором мы живем[49]. Кому-то нужен Мерл Хаггард, а кто-то хочет, чтоб Тупак в виде голограммы спел «Only God Can Judge Me». Многие пожелания подразумевают нечто не столько эпичное, сколько личное. Например, сестра или лучший друг, которые поют «Over the Rainbow».

Тори Филдс, специалист по паллиативной помощи, ответила на этот вопрос так, словно десятилетиями ждала его: «Я бы хотела, чтоб моя мама спела «Vienna» Билли Джоэла, а когда бы начался второй куплет, моя лучшая подруга подхватила бы ее с битловской «Let It Be». Они словно две стороны одной монеты, «Vienna» подводит итог моей жизни, а «Let It Be» – это то, как я хочу запомниться».

Не очень-то часто ведущую партию на похоронах отводят родителю. Один из немногих законов Вселенной, которые мы признаем, заключается в том, что ребенок должен пережить родителя. Однако Тори диагностировали рак шейки матки, когда ей было всего девятнадцать. Она перенесла семь операций за три года. Затем была ремиссия, но в двадцать девять рак вернулся снова. Сейчас ей тридцать два, и у нее опять ремиссия.

«Vienna» – это татуировка на правом бедре Тори. Эту песню мать пела ей, когда она была маленькой. «Мама была одержима Билли Джоэлом, – вспоминала Тори, – а значит, и я тоже. Она пела мне его песни вместо колыбельных». «Vienna» всегда подходила Тори больше прочих с ее увещеваниями: «притормози немного, сумасшедшее дитя» и «тебе не стать всем, чем ты хочешь быть, пока не придет твое время».

«Я была совершенно безумным ребенком, и постоянно бегала. Бегала так быстро, как могла, – говорила Тори. – Если бы я остановилась на минуту, то просто упала бы, так что я продолжала бежать».

«Рак – это лучшее, что со мной случалось, – добавляла она. – Он дал мне ориентир, понимание того, что действительно важно, кто важен для меня и кто я есть на самом деле. Мама всегда говорила, что «Vienna», должно быть, написана для меня. Эта песня научила меня с уважением относиться к старости и к смерти, показала, что есть вещи поважнее продуктивности, что в конечном итоге неважно, насколько вы хороши в чем-то. Главное быть вообще хорошим человеком. Я надеюсь, что именно таким человеком я запомнюсь для моих друзей, а вовсе не той, которая все время куда-то бежала». Вот почему «Let It Be», по мнению Тори, стала бы идеальным ответом на «Vienna». Она хотела остаться в памяти друзей человеком, который преодолел необходимость непрерывно заниматься чем-то.

Я спросил, каково, по ее мнению, будет ее маме и друзьям петь на ее похоронах. «Мне кажется, они будут очень расстроены», – предположил я.

«Ага, и это нормально, – согласилась она. – В этом-то и вся прелесть – переживать так глубоко. И я думаю, что погружаться в такие вещи – это нормально. Большую часть своей жизни я посвятила созданию пространства для горя в моей семье, в компании друзей. И со временем обнаружила, что, чем больше усилий я в это вкладываю, чем чаще говорю о своей скорби, тем охотнее люди разделяют ее. Я могу лишь надеяться, что так будет и в случае моей смерти».

* * *

Музыкальный небосклон полон ярких звезд. Именами, которые нам хорошо знакомы, музыкой, которую мы знаем наизусть. За каждым из этих имен стоят продюсеры, менеджеры, авторы песен – люди, которые формируют музыканта, точно скульптуру вылепляя его и его творческий путь. Мало кто из закулисных игроков за последние двадцать лет обладал большим влиянием, чем Ричард Николс. В основном, он известен как менеджер группы The Roots, но это лишь одна страница. Ведь было множество музыкантов, которых он наставлял, вдохновлял, склонял к сотрудничеству, которым бросал вызов, на которых злился, подталкивал и уговаривал, пока они не обрели свой истинный голос.

После того, как Николс умер от лейкемии, музыкант Questlove из The Roots написал: «Наша культура предполагает определенный отклик в таких случаях: мы должны составить своего рода заявление о преданности ушедшему человеку, оставить свидетельство о его важности, рассказать о печали, которая охватывает нас. Но нельзя сделать такого заявления, нельзя предоставить такого свидетельства, которое стало бы достаточным откликом на смерть Ричарда. Однако я могу сказать очень просто: в мире был и всегда будет только один Ричард Николс. Знаю, вы подумаете, что так можно сказать о каждом. Но в данном случае это правда»[50].

Когда Ричу диагностировали лейкемию, он завел аккаунт в Twitter – @coolhandleuk – где рассказывал о лечении и делился мыслями о смерти. Рич был из числа современных философов, которые всегда готовы встретиться с трудностями лицом к лицу. Ричард спокойно принимал то, что он может умереть, но его ближайшее окружение не могло смириться с мыслью о мире, в котором не будет Рича. Джинни Сус более 15 лет работала с The Roots, будучи на разных ролях, от продюсера до тур-менеджера, а в последнее время занималась организацией Марша женщин[51] и продюсированием коллектива Resistance Revival Chorus. Она сказала так: «Он и раньше болел, но всегда выздоравливал и казался действительно неуязвимым. Я никогда всерьез не думала, что Рич оставит нас. А потом как-то раздался звонок, и мне сказали: «Тебе лучше приехать. Мы отключаем его от аппаратов». Я прыгнула в машину, и тут же спустило колесо. Мне пришлось менять его, а потом еще шесть часов ехать до Филадельфии. Я была в состоянии шока и раздавлена горем».

В последние несколько недель жизни Рич расписал сценарий финального шоу – собственных поминок. Это была трехчасовая программа, прописанная до минуты. Когда он умер, Алексис, ассистент Николса, оповестил всех артистов, намеченных Ричардом, о том, какие песни они должны будут спеть и в какой момент. Размышляя об этом, Джинни говорила: «Рич продумал то, как люди будут справляться с его смертью. Он был продюсером и спланировал для себя путь из этого мира в другой. Этот сценарий задумывался как целительная церемония».

Эмили Уэллс, талантливая скрипачка и композитор, познакомилась с Ричардом всего за несколько лет до его смерти, однако между ними сразу же завязались близкие дружеские и профессиональные отношения. Как и Джинни, ей позвонили перед тем, как отключать его от аппаратов. Она была в небольшой группе людей, которые проводили Ричарда в последний путь. Через неделю Джинни позвонили снова: Рич вписал ее в сценарий своего поминального торжества. Он хотел, чтоб она выступила.

Эмили подробно пересказала «обряд посвящения», через который прошел каждый, приехавший в тот день на музыкальную площадку Union Transfer в Филадельфии. «Входишь – там всего один вход – и сразу натыкаешься на длинный стол с деревянными ящиками, а в них – плодородная темная земля, – говорила Джинни. – Мы все должны были погрузить руки в эту землю, а затем омыть их в воде. Мы касались одной и той же почвы и мыли руки в одной воде, чтобы почувствовать единение. Это производило поразительный эффект на всех входящих: каждый сразу понимал, что это будут необычные похороны и не получится отнестись к ним, как к рядовому мероприятию. Так же было и при жизни Рича: он не уделял времени тем, кто не отдавался делу полностью. Логично, что прощание с ним прошло в той же атмосфере… Не припомню, чтобы на чьих-то еще похоронах так сильно ощущалось присутствие умершего человека. Это было так красиво и так… смело – срежиссировать все заранее. Пришедшие на похороны ощущали его бесстрашие».

Я хотел узнать, трудно ли петь на похоронах человека, которого ты сам хотел попросить о том же. «Было непросто, – ответила Эмили. – Но тебе и должно быть непросто. Я нечасто сталкивалась со смертью и никогда прежде не испытывала такого душевного подъема, как той ночью. Казалось, все мы парили, шли вверх, словно по лестнице. И те, кто сидел в зале, и те, кто был на сцене. С музыкальной точки зрения это выглядело божественно… Мы должны были работать вместе, чтобы осуществить этот замысел, несмотря на скорбь, которую испытывали. Так что, думаю, в каком-то смысле эта задумка нашла практическое применение нашему горю».

«Были моменты по-настоящему прекрасные, – говорила Джинни. – У The Roots есть песня «Dear God» – одна из самых красивых из тех, что они написали. И, думаю, многие запомнят, как ее исполняли на похоронах Ричарда».

Джинна говорила о том, как сложно это было, но в то же время признает, что это представление стало настоящим подарком, укрепившим отношения между людьми, которых Ричард оставил позади. Джинне это напомнило свадьбу, рождение. Смерть Ричарда дала толчок множеству новых вещей в ее жизни. От природы мы боимся перемен, но в тот момент зарождались и укреплялись новые дружеские связи.

«На следующий день я отправилась в студию и наконец закончила песню, которую назвала «Ричард»[52], – сказала Эмили. – Не хотела ее выключать, потому что была не готова отпустить его. Просто слушала песню по кругу весь день, желая сохранить в памяти этот опыт».

* * *

Похороны деда Рене описала очень эмоционально, с напряжением и несколько неопределенно – именно такими были и отношения деда с семьей. «Он был милым, но я ужасно боялась его», – говорила Рене. Жизнь его отличалась от той, которую вели его дети и внуки. Он вырос на ферме во времена Великой депрессии и был вынужден бросить школу, чтобы работать. Во время Второй мировой он участвовал в Тихоокеанской кампании, а когда вернулся, очень серьезно отнесся к роли кормильца в семье. Он часто выходил из себя по поводу разных мелочей вроде недоеденного обеда. С женой и детьми отношения складывались непросто: дед Рене был не из тех, кому стоит перечить. Однако при этом у него было отличное чувство юмора и блестящий ум. А также тонкое чувство слова, которое связывало его с Рене. «Когда я жила в Великобритании, – вспоминала она, – дед постоянно писал мне письма, где употреблял забавные выражения. Например, килты он описывал как «безумные/прикрывающие корму/подобные эскизу[53]».

Похороны обещали быть непростыми по разным причинам. Во многом из-за того, что никто не знал, как поведет себя шестидесятилетняя бабушка Рене. Она тоже умирала и злилась, что вынуждена жить в доме престарелых, за что дед Рене чувствовал себя виноватым. Кроме того, со всеми детьми отношения у него сложились по-разному. Как вложить в одну надгробную речь все, чем он был, чтобы каждый присутствующий остался доволен?

За дело взялась тетя Рене. Она сильнее прочих сблизилась с отцом, к тому же в прошлом была монахиней, затем служительницей Объединенной Церкви Христа и наконец работала при хосписе, так что другие люди тянулись к ней. Она определенно нашла бы, что сказать.

И вот посреди надгробной речи она вдруг остановилась и запела. Голос у нее был впечатляющий. Тетя исполняла а капелла песню «Oh! My Papa», которую Эдди Фишер написал в 1954 году. «Это было совершенно удивительно, – описывала тот день Рене. – Никто из присутствующих не мог сдержать слез».

Вы бы стали донором после смерти?

«Помню, в тот день в комнате были только я и мой кардиолог, – вспоминала Белла. – Это случилось через год после того, как мне пересадили сердце. Кардиолог сказала мне, что я ни в чем не виновата, что ничем не заслужила эту болезнь, эту ответственность».

Белле было девять, когда выявили проблемы с сердцем, а в старшей школе она пережила сердечный приступ и инсульт. Ее внесли в список на трансплантацию до восемнадцати лет, что давало ей преимущество.

«Я расплакалась, когда мой кардиолог сказала это, – говорила Белла. – Но вовсе не потому, что я не знала, что моей вины в этом нет. Дело в том, что эти слова, сказанные кем-то другим, обретали огромную силу».

Белла спросила у врача, почему у нее нет возможности пообщаться с другими подростками с похожим заболеванием и почему нет групп поддержки для тех, кто подлежит трансплантации. Ведь есть, например, группы для родителей, чьи дети больны раком.

«Ты прекрасно знаешь почему, – ответила кардиолог. – Их просто нет в живых». Подростки часто протестуют против приема лекарств, которые нужны для того, чтобы новые органы правильно работали, лекарств, необходимых им для жизни. Существует определенная сложность в том, чтобы следовать схеме приема медикаментов после трансплантации, а подросткам это дается еще тяжелее. «Рак – всегда плохой диагноз, – сказала Белла. – Но жизнь с трансплантатом выглядит совсем иначе. Это кошмарная ситуация. Кто-то должен умереть, чтобы ты поправился. В конце концов случается чудо, но как теперь с ним жить?»

Как и другие подростки, Белла ощущала внутренне сопротивление. «Со времен больницы у меня остался сильный рвотный рефлекс, – говорила она. – Принимать лекарства непросто. Это вечное напоминание о том, что ты другой, что тебе придется жить с этим». Она часто слышала о детях, которые пропускали прием лекарств или делали что-то не менее вредное, например, принимали наркотики после трансплантации. «Я их понимаю, – призналась Белла (хотя сама она никогда не употребляла). – Я не считаю их пустоголовыми идиотами. После трансплантации жизнь становится гораздо тяжелее, поэтому все реципиенты, с кем я встречалась, принимают антидепрессанты. И если я прекращу терапию, то тоже почувствую это и буду думать, что живу в чужом теле, оно мне не принадлежит и что я должна была умереть. Многих, с кем я говорила, посещают такие мысли».

Холодным мартовским днем Белла легла в больницу, где должна была оставаться до трансплантации, запланированной на июнь. Друзья навещали ее. Они хотели как лучше, но при этом существовали будто бы в другой вселенной. Ее парень писал сообщения с мелочными обвинениями, которых можно ожидать от эмоционального семнадцатилетнего подростка, склонного к перевозбуждению и оказавшегося совершенно не в своей стихии. Друзья старались сделать так, чтоб она не чувствовала себя одиноко. Создали групповой чат, но, чем больше они писали о вечеринках, играх, событиях, на которых Белла не могла присутствовать, тем сильнее она отстранялась. Им было не понять, каково это – столкнуться со смертью. «Белла, – писал один парень из этого чата, – я слишком много плакал из-за тебя, чтобы теперь ты перестала разговаривать со мной».

До трансплантации Белла не очень-то много думала о смерти. Она была больна и большую часть времени проводила в постели, пытаясь справиться с симптомами. Затем ей пересадили сердце, она стала жить относительно нормальной жизнью, но постоянно размышлять о смерти. Какая бы мелочь ни проявилась, она думала, что это снова симптомы болезни. Белла знала, что с большой вероятностью ей придется снова пройти через трансплантацию, хотя и неизвестно, когда именно. «Возможно, в следующем году, а может, через сорок лет, – объяснила она. – Может, вообще не придется, хотя вряд ли. Донорское сердце не живет так долго. Может, пересадят новое, когда мне будет лет пятьдесят. Я слышала, что самый продолжительный случай работы донорского сердца составил тридцать лет».

Вот откуда у Беллы постоянное чувство обреченности, которое, как она сама говорила, не совсем нормально для девятнадцатилетней девушки. Но вместе с тем пришло и огромное облегчение. Белла хотела стать учителем, работать с детьми и не обращала внимание на любое общественное давление по этому поводу. У Беллы не было стремления заработать побольше или заниматься чем-то крутым и модным. Она любила быть с детьми, она была искренне увлечена этим. Наконец у нее есть совершенно ясное представление о том, что имеет значение. Это, по словам Беллы, своего рода просветление. Когда друзья рассказывали об экспериментах с наркотиками, о том, как «едва не откинулись», принимая их, как познали нечто новое, терпение у Беллы иссякало. «Ты вовсе не умирал, – говорила она. – Это я едва не умерла. А вам еще предстоит заслужить подобное».

Белла нашла семью молодого человека, чье сердце бьется у нее в груди. Спустя полгода Белла узнала, что они живут в Анкоридже, где она совсем недавно была на похоронах дяди. Этот юноша, который просто поставил галочку в одной графе в документах, сделал Белле величайший подарок в ее жизни. А еще, наверное, подарил самое тяжелое бремя, которое ей предстоит нести.

Из книги Льюиса Хайда «Дар» можно узнать, что, когда вы покупаете что-то или продаете, вы проводите некую черту, создаете границу. Четко определенные границы необходимы в экономике и деловом партнерстве. У дара, однако, совершенно другая динамичная структура: он порождает связь, растворяет границы, объединяет нас.

Именно по этой причине я никогда не беру плату за организацию «ужинов смерти». Званый ужин – это дар. Он предназначен для того, чтобы создать определенную связь между людьми, а не выстроить экономику. Только так все возвращается нам обратно.

Подумайте: экономика опирается на отношения, а отношения строятся на доверии. Когда мы отдаем что-то просто так, когда делимся чувствами, то выстраиваем это доверие.

Можно даже сказать, что вся наша культура зиждется на дарах и доверии. Неудивительно, что наше общество так нездорово в культурном отношении. Ведь оно построено на экономическом фундаменте, хотя на самом деле это лишь одна из ветвей или плод огромного дерева.

Если человек нуждается в донорском органе (а это, возможно, самый дорогой подарок из тех, что можно сделать), это может породить токсичную связь в нашем мире, основанном на сделках и торговле. А такой токсичный груз – тяжкая ноша для любого человека, не говоря уже о подростке. Наша же задача – связывать души людей, окружать их заботой, «платить вперед» и не забывать о благодарности, чтобы не свалиться от этой непомерной ноши.

* * *

«Хотите ли вы быть донором органов?» – это такой прозаичный вопрос, который чаще всего задают в ходе нудной процедуры получения или продления водительских прав. Вы берете номерок, садитесь в зале ожидания отделения автоинспекции под мягкими флуоресцентными лампами, думая о том, что предпочли бы оказаться где угодно, но не здесь. Вы заполняете документы, внося информацию, которую знаете наизусть: дата рождения, адрес, контакты на экстренный случай. И вот вас просят поставить галочку в графе о готовности стать донором органов на случай, если произойдет что-то немыслимое. Возможно, вы просто пропускаете пункт, не желая думать об этом. День продолжается[54].

Но стоит на мгновение остановиться и поразмышлять об этом – и одна простая галочка превращается в нечто экстраординарное. Один прозаический вопрос ведет к чему-то чудесному. Если не с психологической, то уж, по крайней мере, с медицинской точки зрения. И роль этой галочки возрастает еще больше, если учесть, какие споры о значимости и ценности ведутся в мире донорства.

Когда в 2004 году у Рика Сигала нашли смертельное заболевание сердца, он узнал, что, во-первых, ему нужна трансплантация, а во-вторых, только 12 % жителей Нью-Йорка зарегистрированы в донорской программе. Белла получила новое сердце почти сразу – у Рика ушло на это пять лет. За это время жизнь человека может действительно пойти под откос.

Если тебе нужна трансплантация и ты хочешь жить, то в конечном итоге ты просто ждешь, пока кто-нибудь подходящий умрет.

Рик лежал в Пресвитерианской больнице в Нью-Йорке, когда стая канадских гусей влетела в двигатель самолета компании US Airways. Многие знают, чем кончилась эта история. Капитан Салли сохранил хладнокровие и спас более сотни человек, а позже Том Хэнкс закрепил его статус героя, сыграв Салли в одноименном фильме[55]. Когда Рик услышал о катастрофе, у него возникла мысль: «Это же самолет, полный потенциальных доноров, которые бы отправились прямиком в мою больницу». Осознав это, он пришел в отчаяние. Сын Рика, Грег, объясняет это так: «Раковые больные имеют право ненавидеть химиотерапию. Пациенты, ожидающие трансплантации, расскажут вам о том, как ненавидят себя».

К счастью, в последний момент Рик получил сердце, и с тех пор прошло уже десять лет. Но это были пять лет ада для него и его семьи. Пять лет ужасной болезни. Пять лет, в течение которых он задавался вопросом, почему только 12 % жителей Нью-Йорка считают, что он заслуживает спасения.

Люди отказываются от участия в донорской программе по вполне понятным причинам. Некоторые исходят из религиозных соображений. Правда, многие лидеры католического движения полагают, что донорство – это почетный заключительный акт. Сам Папа Бенедикт XVI пожертвовал орган в эпоху, когда был еще кардиналом.

Другие, особенно люди из маргинализированных социальных групп, не доверяют системе и неохотно вносят свои имена в те или иные реестры, не говоря уже о донорской программе, которая предполагает определенное физическое вмешательство в жизнь человека. Но в отличие от иных областей медицины донорская программа зиждется на людях. В ее основе лежит доброта незнакомцев.

Для Грега именно это было труднее всего в течение пяти лет ожидания. Каждый день он встречал тех, кому, как ему казалось, не было никакого дела до их проблемы. Друзья справлялись о том, как идут дела у отца и могут ли они чем-нибудь помочь. И он говорил: «Да. Зарегистрируйтесь в донорской программе». Но люди игнорировали его просьбы. От этого вся их забота превращалась в пустышку. Разумеется, он не просил буквально отдать сердце отцу – нет, он подразумевал символический жест щедрости и понимания. Но, не встречая никакого отклика, Грег перестал просить, а затем и вовсе говорить об этом. «Это был мучительный опыт. Я чувствовал, что люди не хотели пойти на сущий пустяк, который им буквально ничего не стоил» – вспоминал Грег.

Даже после того, как Рик получил сердце, вопросы донорства не переставали мучить Грега. Он занимался венчурными инвестициями, но теперь не спал ночами, размышляя о донорской системе. Во время болезни отца он часто думал, почему организации, занимающиеся вопросами трансплантации, не обращаются к семьям пациентов с целью пропаганды. Он много размышлял о системе, которая работает некорректно. «Я все не переставал считать, как много людей могло бы получить донорские органы, – рассказывал Грег. – Думал, кто из моих знакомых мог бы сделать пожертвование или выступить в роли партнера. У меня не было семьи, мне было чуть за двадцать, детей тоже не было. Когда вы одиноки и у вас есть деньги и время, то вы тратите их на то, что не дает спать по ночам. Я понял, что должен сделать что-то. Я не мог оставаться в стороне».

Грег стал соучредителем Organize – некомммерческой организации, работающей в сфере трансплантации. Вместе с партнером, Дженной Арнольд, они создали первый централизованный реестр донорских органов и продолжают попытки сделать донорскую программу более простой, упорядоченной и прозрачной. Важнейшая часть этой работы – заставить людей, которым предлагают поставить галочки в документах, задуматься.

Organize выступает за то, чтобы решения об участии в донорской программе принимались не в ненавистных отделениях автоинспекции, а на площадке, которая не вселяет ни в кого ужас, – в социальных сетях. Как бы кощунственно ни звучала просьба пометить хэштегом ваше желание стать донором, но это совершенно законно. Грег и Дженна обратились к тем, кто в 1960-е выстраивал систему регистрации участников донорской программы, и попросили их обновить правила. Вместо того, чтобы насмехаться над сетями, подобными Twitter и Facebook, они одобрили эти платформы как логичное место, чтобы публично заявить о своих намерениях.

Теперь каждый легко может выразить свое намерение стать донором органов. Грег и Дженна также запустили Give and Live – сайт, помогающий оформить донорство почек[56]. Ресурс получил огромную рекламу, когда о нем заговорили на программе Last Week Tonight. Джон Оливер, ведущий программы, разгромил дорогостоящую и опасную систему диализа, сравнив центры диализа с забегаловками Taco Bells. Он также обратился к людям с призывом поддержать программу донорства почек твитами с хэштегом #WhenIDiePleaseTakeMyKidneys[57]. Этот выпуск получил миллионы просмотров на YouTube и взорвал социальные сети. За один день о своей готовности пожертвовать почки заявило больше людей, чем было пожертвовано за предыдущие тридцать лет. В следующем месяце Белый Дом во главе с президентом Обамой провел первый саммит по донорству органов. Грядут перемены – и это невероятно.

Перед нами стоит очень просто решаемая проблема.

Если бы большинство людей принимало участие в донорской программе, мы бы не знали недостатка в органах для трансплантации.

Никакого пятилетнего пребывания в списке ожидания. Никакой боли и мучений, как у Рика за эти пять лет, никакого чувства опустошенности, которое испытывал Грег из-за своих сограждан. Никаких сомнений Беллы в отношении того, стоит ли ее молодость такой жертвы.

Это совершенно ничего не стоит. Сплошные плюсы, никаких минусов.

Да, если у кого-то есть религиозные причины, – понятное дело. Но большинство людей отказываются стать донорами не из религиозных или моральных соображений, а просто потому что им неприятно думать об этом. Потому что проще отметить «нет» или вовсе не ставить никаких галочек. И тогда та отчужденность, которую испытывал Грег, действительно имеет смысл. Ведь все, что вам нужно сделать – это признать, что однажды вы умрете. В конечном итоге нам мешает только страх перед неизбежной правдой.

На что похожа «хорошая смерть»?

По словам Кэти Максвелл, план состоял в том, чтобы поужинать после визита мамы к врачу. Трое братьев и сестер Кэти были в городе, и все они с нетерпением ждали семейного похода в греческий ресторан. Никто не ожидал услышать дурные вести на приеме у врача: мать Кэти, Туди, пребывала в полном здравии. Да, было что-то странное в походке, отчего она и решила посетить доктора, но сколько людей в возрасте за семьдесят вообще столько ходят пешком? И выглядела она фантастически: просто образец здорового человека.

И вот доктор разъяснила все. Она усадила членов семьи и рассказала, что меланома, от которой Туди в прошлом полностью оправилась, вернулась, и рак распространился по всему телу. Врач велела пациентке привести дела в порядок, заявив, что жить ей осталось от шести недель до шести месяцев (Туди умерла спустя пять недель).

Братья и сестры Кэти были совершенно раздавлены этой новостью. Никто не представлял, что делать дальше.

«Мы собирались поужинать!» – заявила Туди. Так они и сделали: отправились в ресторан и в шоке гоняли еду по тарелкам.

«У моей сестры был прекрасный гостевой домик, и мы с мамой переехали туда, – рассказала Кэти. – Все внуки приехали, чтобы попрощаться, а моя дочь Рози даже взяла в колледже академический отпуск на семестр, чтобы помогать нам».

Команда у Туди была просто великолепная. Кэти сама была медсестрой, им помогали сотрудники хосписа, а Рози оказывала бабушке помощь в передвижении, поскольку была физически сильной. Рози принесла любимую книгу Туди «Маленький принц» и днями напролет читала ее вслух. У них было вдоволь времени наговориться. Рози сказала как-то Туди:

– Тебя не будет рядом на моей свадьбе и когда у меня родятся дети. Как же я узнаю, что ты со мной?

– Думаю, я буду появляться в виде сердец в самых неожиданных местах.

С тех пор Кэти и Рози повсюду видели сердца.

За два дня до смерти Туди Рози сидела у ее кровати. В то время бабушка все время мучилась болями, но внезапно начала беспокойно взмахивать руками и заговорила: «О, я… я на этой тропе, и она просто прекрасна! Здесь цветы. И кошка». Рози спросила, есть ли там кто-нибудь. Туди ответила: «Моя подруга, Джуди». Рози продолжала расспрашивать бабушку о том, что та видит, пока наконец Туди не сказала: «Дорогая, чтобы ответить на твой вопрос, мне каждый раз приходится возвращаться к началу тропы».

«Казалось, мама идет на какое-то семейное торжество, – вспоминала Кэти. – Так оживленно она говорила и так была рада видеть всех. Когда мама наконец вернулась в реальность, она попросила принести маленький черный блокнот, куда записывала рецепты и где оставляла для себя разные заметки, и написала: «Мариан». Она сказала, что хочет, чтоб именно Мариан забрала ее». Мариан была старшей сестрой Туди, она умерла в тридцать три года.

Рози продолжала читать бабушке «Маленького принца». В последний день они втроем по очереди читали главы. Вечером Рози спросила у матери: «Ты не против, если я поднимусь и лягу спать с тобой и бабушкой?»

Они уложили Туди спать. Той ночью она скончалась.

«Моя мама всю жизнь чего-то боялась, – говорила Кэти. – Она не верила, что у нее есть иной талант, кроме как растить детей, варить ужины и стирать. Но умерла она с таким изяществом, с такой грацией, каких я не встречала больше ни в ком».

* * *

– Черт подери! Ты не шутил – это действительно горько! – заорал Лестер, и его звучный баритон эхом разнесся по дому сестры. Больной потянулся за водой, чтобы запить. Большую часть жизни виски Crown Royal служил Лестеру утешением, но это была его первая стопка после многих лет воздержания.

В штате Вашингтон, если вы прибегаете к эвтаназии, то опорожняете капсулы с лекарством, смешивая его с водой, фруктовым соком или каким-нибудь ликером. Большинство бывших алкоголиков не выбирают спиртовые субстраты для смеси, которая затуманит их сознание и позволит им ускользнуть окончательно. Они не хотят, чтобы выпивка играла такую значимую роль в последние минуты их жизни. Однако Лестер счел, что замешать смертельный коктейль на основе Crown Royal было бы весьма иронично.

Стол взорвался смехом, когда Салли МакЛафлин дошла до этой части истории. Стоял темный дождливый зимний вечер, мы сидели на берегу озера Вашингтон, вероятно, в самом уютном доме из тех, где мне случалось бывать, и ели курицу «Марбелья» – классический рецепт из кулинарной книги «Кухня для гурманов». Я дал еще один повод для смеха всем присутствующим, когда спросил, что же все-таки это такое – курица «Марбелья». Я считался самым молодым человеком за столом, остальным было в районе семидесяти. Думаю, если вам семьдесят, вы знаете, что это за блюдо.

Меня пригласили на ужин с советом директоров End of Life Washington – некоммерческой организации, которая помогает людям спланировать последние дни жизни. Компания консультировала по любым вопросам, связанным с окончанием жизни, включая эвтаназию, и выступала за возможность добровольного ухода их жизни для смертельно больных. За столом с нами сидела одна из основательниц организации, пионер движения эвтаназии, восьмидесятисемилетняя Шейла Кук («Произносится как «Шила», – сказали мне с твердой нежностью). Люди за столом знали смерть лучше, чем кто-либо, и я захотел услышать, встречали ли они в жизни то, что можно назвать «хорошей смертью».

Салли – исполнительный директор End of Life Washington. Помимо прочего, организация обучает волонтеров приемам медицинского ухода, поэтому Салли впервые увидела смерть, будучи совсем не директором компании, а простым волонтером. «Это была однозначно «хорошая смерть», – заявила она. Салли была рада, что смогла увидеть это. В глубине души она всегда верила, что у человека есть право покончить с жизнью, если он смертельно болен, но все же сомневалась, каково это присутствовать при подобном акте.

И вот так-то мы и пришли к истории про Лестера и виски Crown Royal.

Все началось с сестры Лестера, Мэри. Они с Лестером не общались семнадцать лет, но, когда умерла их мачеха, Мэри нашла брата (он жил в трейлере где-то в Джорджии) и рассказала ему о случившемся. «Какое совпадение, – заметил Лестер, – я ведь тоже умираю». У него был рак кости четвертой стадии.

Жизнь Лестера сложилась непросто: он был «в завязке» много лет и говорил, что работает строителем. Но никто не мог сказать, насколько хорошо он справляется. Мэри связывало с братом трудное прошлое, и она не могла позволить ему умереть одному в Джорджии, в трейлере, где нет ни водопровода, ни электричества. Она перевезла Лестера к себе в штат Вашингтон. Вскоре они позвонили в End of Life Washington, чтобы обсудить варианты ускоренной смерти.

После первой консультации, когда Лестер получил общее представление о том, как будет проходить процесс, Салли заметила, что он встревожился.

– Лестер, у тебя есть какие-то вопросы? – поинтересовалась она.

– Да, – ответил брат. – Я хотел бы знать, что случится после.

– С твоим телом? Или ты имеешь в виду, что будет с Лестером, когда он покинет свое тело?

– Ага, – кивнул он. – Именно это меня интересует.

Салли рассказала Лестеру, что может устроить его в хоспис и что если он захочет, то сможет там поговорить со священником.

Примерно через неделю Мэри снова связалась с Салли и сказала, что Лестер очень расстроен и что он будет рад, если Салли навестит его. «Я не была уверена в том, что собираюсь сказать или сделать, – вспоминает Салли. – Но я подумала, что просто по-человечески поговорю с ним».

Когда они заговорили о том, что тревожит Лестера, он сказал:

– Знаешь, я просто вспоминаю маму и бабушку. Они были благословенными, искренне верили. А потом думаю о своей жизни, о том, как прожил ее, и это просто…

Он на мгновение замолчал, и Салли поддержала эту тишину.

– Я надеюсь, – наконец продолжил Лестер, – что когда пойду к этому свету на другом конце туннеля, то найду там травянистый холм на солнце, с чашечкой кофе и гитарой.

– Именно туда мы тебя и отправляем, – сказала Салли и добавила:

– Знаешь, Стив Джобс сказал нечто безумное, когда умирал, и это дает мне надежду. Если верить свидетельствам, его последними словами были: «Ух ты! Вау! Ничего себе!». Он говорил это с удивлением и радостью.

Глаза Лестера расширились.

Салли заключила:

– Не знаю как тебе, но мне действительно интересно, что же его так удивило.

Тут настроение Лестера изменилось. Они с Салли заговорили об акустической гитаре, которая висела над его кроватью. Узнав, что Салли владеет этим инструментом, он попросил сыграть для него немного. Они оживленно беседовали о музыке Чеда Аткинса, Кеба Мо и Джона Прайна. Лестера мучили боли, но он сел на кровати, забрал гитару у Салли и выжал из инструмента все, что мог. Салли когда-то неплохо играла в группе, а Лестер страдал от боли и был на морфине. И все же в тот момент он играл лучше, чем она когда-либо в своей жизни.

– Какая у тебя любимая песня Чеда Аткинса? – спросила Салли.

– «Vincent», – не задумываясь, ответил Лестер.

Салли была тронута, ведь эта композиция, посвященная Винсенту Ван Гогу, входила в число любимых и у нее.

«Это совершенно на меня не похоже, – вспоминает Салли, – но в тот момент я начала напевать эту песню, и он запел вместе со мной».

Салли и Лестер принадлежали к совершенно разным слоям общества и никогда бы не пересеклись, если бы не столь необычные обстоятельства. Салли – лесбиянка с высшим образованием, живущая на северо-западе столицы, а Лестер – бедняк, который большую часть жизни боролся с алкоголизмом на сельском Юге. Но в тот день они были просто двумя музыкантами, между которыми образовалась странная связь.

Перед уходом Салли сказала:

– Хочу сделать для тебя плейлист. К тому дню, когда я вернусь снова.

Не было нужды пояснять. Они оба понимали, при каких обстоятельствах она вернется.

– Поручу это Кебу Мо, Чеду Аткинсу и Джонни Прайну.

– Добавь немного из того, что нравится тебе, – предложил Лестер.

– О нет, это полностью твоя вечеринка.

Он попытался подарить Салли гитару.

– Нет, я не могу ее взять.

– Почему?

– Сам подумай. Да, мы замечательно пообщались сейчас, но это началось только сорок пять минут назад. А теперь ты завещаешь мне самое дорогое, что у тебя есть?

Лестер рассмеялся:

– Да, полагаю, что ты права.

– Но сама мысль о том, что ты собирался это сделать, значит для меня невероятно много. Спасибо.

Вскоре сестра Лестера позвонила и сообщила, что он готов. Его лекарства больше не действовали, он страдал от боли и был уверен, что его время пришло. И вот тем холодным январским утром под моросящим дождем Салли отправилась к Лестеру в последний раз. Она сидела с ним и его сестрой, пока ее коллега готовила препарат. Только Лестеру было позволено прикасаться к нему. Сначала он принял лекарство от тошноты, которое требовалось выпить за сорок пять минут до основного препарата. Коротая время в ожидании, Салли и Лестер слушали составленный ею плейлист и рассказывали Мэри, которая не была фанаткой подобной музыки, чем прекрасна та или иная песня.

«Музыка действительно взбодрила его и расслабила, – сказала Салли. – Когда препарат был готов, я сообщила ему об этом, но добавила, что он не обязан его принимать». Но Лестер сказал: «Давай уже покончим с этим». Он опрокинул стопку и выругался, когда лекарство коснулось его губ.

Салли вспоминала: «В одном кресле сидела его сестра, в другом – я. Он попросил включить музыку. Джон Прайн пел: «У нас была квартирка в городе, и нам с Лореттой нравилось жить там». Лестер потянулся за гитарой и начал подыгрывать, а я – подпевать. Он вторил мне, и я подумала, что этот парень ни за что не умрет, столько в нем столько жизни».

Но вот он перестал играть, положил руку на гриф и закрыл глаза.

До последнего визита к Лестеру Салли чувствовала себя неуютно. Когда-то она была католичкой, затем отошла от веры. Она знала, что смерть Лестера изменит ее навсегда, но думала: «Что если Церковь все же права? Что если они совершают ошибку?». Однако сидя рядом с Лестером в тот день, она ощущала невероятное достоинство, нежность, красоту этого момента. Ей вовсе не казалось, что она совершила смертный грех, когда помогла ему уйти из жизни.

Салли положила руку поверх руки Лестера и сказала: «Благослови тебя Господь». А потом ушла.

Впоследствии Мэри написала Салли: «Знаете, что было прекрасно в смерти Лестера? Я сомневаюсь, что у вас много пациентов, которые глотают лекарства, а затем небрежно снимают гитару со стены и начинают играть и петь. Какой памятный момент! Спасибо».

Лучше всего у Салли в памяти отпечатался тот момент, когда она только встретила Лестера. Он тогда разбирался со своими страхами. Не страхом смерти, а того, что будет после. «Ну что ж, теперь ему это известно», – заключила она.

Лестер стал точкой отсчета для всего, чем Салли занималась с тех пор. Благодаря ему она не ощущает никаких противоречий и уверена в своем деле. Таким образом, для Салли, Мэри и Лестера это действительно была хорошая смерть.

Как следует распорядиться вашим телом после смерти?

Скотт Крейлинг – один из наиболее влиятельных специалистов в области здравоохранения на Западе, хотя он и слишком скромен, чтобы признать это. Будучи президентом компании Regence Blue Shield в Айдахо и директором фонда Cambia Health, он осознал, что понятия не имеет, каковы желания его собственных родителей по поводу их последних дней. Отношения с отцом-стоиком у Скотта временами складывались непростые, так что он с трепетом вылетел из Бойсе в Тусон, чтобы задать родителям ряд вопросов о дополнительном уходе, о том, чего бы они хотели в конце жизни, и наконец о том, как поступить с их телами после смерти.

Мать Скотта заявила, что хочет, чтоб ее прах развеяли с молодого вулкана Маунт-Худ в штате Орегон, недалеко от отеля «Тимберлайн Лодж»[58]. Однако затем ход беседы сменился, и стало ясно то, чего не было видно раньше: Скотт заметил у матери явные признаки Альцгеймера на ранней стадии. Вся тяжесть болезни ложилась на плечи отца. С учетом столь драматического поворота, Скотт быстро определил, что не только его мать нуждается в постоянном уходе, но и отцу необходима некоторая помощь в повседневной жизни. Он спросил родителей, не хотят ли они переехать к нему в Бойсе. Через месяц все вещи были погружены в семейный автомобиль, и они покатили по западным равнинам. В течение первых полутора лет родители жили в независимом учреждении при содействии опекунов. Затем оказались в разных домах престарелых и виделись друг с другом пару раз в неделю. Они также проводили много времени с внуками, со Скоттом и его женой.

Когда здоровье матери ухудшилось еще сильнее, Скотт и отец вернулись к ее предсмертным пожеланиям. Однако, сосредоточившись на маме, Скотт позабыл про отца и в какой-то момент осознал, что его желания все еще остаются тайной. Он знал только, что отец хочет быть кремирован. Но как поступить с прахом? Однажды, сидя за бургерами и пивом в Red Robin», он поднял эту тему.

– Отличный вопрос, – заметил отец Скотта. – Я не особенно думал об этом. Полагаю, мне казалось, будто ты захочешь просто сидеть и смотреть на урну с прахом… Какой у меня выбор?

Еще два года назад у Скотта и его отца никогда не состоялся бы подобный разговор. Им было трудно обсуждать даже ежедневную рутину, не говоря уже о смерти и посмертном наследии.

– Ты можешь выбирать, что захочешь, – сказал Скотт. – Взгляни на себя. Ты и пилот, и гребец, и игрок в гольф…

После долгой паузы отец снова заговорил:

– Ты можешь развеять мой прах с самолета над предгорьями Бойсе?

– Да, это я могу, – ответил сын.

После разговора отец то и дело напоминал Скотту о самолете и прахе, словно хотел убедиться, что его желание действительно будет исполнено.

Как-то в январе Скотт получил сообщение о том, что состояние его матери ухудшилось и ее подключают к кислороду. Он бросил все и рванул к ее постели. Скотт вспоминал: «Да, у нее был Альцгеймер, но при этом она продолжала узнавать меня. Я играл для нее песни, рассказывал истории, показывал ей картинки, молился за нее, говорил, что все мы любим ее и что, если она хочет уйти, пусть уходит спокойно. Она повернулась ко мне, сжала мою руку, улыбнулась – и перестала дышать». Три дня спустя отец Скотта, у которого никогда не было проблем с сердцем, скоропостижно скончался от сердечного приступа.

Этим летом Скотт и его сестра встретятся, чтобы почтить память отца и исполнить его желание.

Общение с родителями изменило отношение Скотта к жизни. Он стал одним из самых громких лидеров мнений в сфере смерти и связанных с ней вопросов. Он собирал десятки самых влиятельных генеральных и исполнительных директоров Айдахо на званые «Ужины смерти», проводил саммиты, пытаясь изменить модели паллиативного ухода в Бойсе и по всему штату. Также вел активную пропаганду разговоров о смерти от лица Cambia – крупнейшей страховой компании в Вашингтоне, Орегоне, Айдахо и Юте.

Как я понял из истории Скотта, даже профессионалы от здравоохранения не поднимают определенные темы в разговорах с близкими. Благодаря мужеству и простому набору вопросов, Скотт смог определить состояние матери, спросить родителей, не хотели бы они переехать поближе к нему и внукам. Он обеспечил им надлежащий уход, уменьшил страдания, улучшил собственные отношения с отцом и узнал о его желаниях, чтобы искренне почтить его память после смерти.

Я воображаю себе ту тупую боль после смерти родителей у Скотта без этих «мер предосторожности». Нет сомнений, что он был в глубоком горе: он потерял обоих родителей одного за другим. Но в этом горе есть смысл, это не просто сплошная стена боли.

Не зная, как почтить память ушедших, мы еще сильнее разрушаем себя изнутри и дольше приходим в себя.

Четкие ритуалы, ясные способы выразить свою любовь к ним – это мощное оружие, вложенное в наши руки.

* * *

Почти 80 % населения Индии идентифицируют себя как индуистов. Это более миллиарда человек или одна седьмая населения мира. Поэтому, разговор о ритуалах смерти в Индии не маленькая дискуссия, а скорее то, что влияет на большую часть земного шара (и даже больше, если учитывать диаспору: индусы – вторая по величине община иммигрантов первого поколения в Соединенных Штатах).

Такова статистика, а она подразумевает реальных людей. Альпа Агаруол сидела за своим столом в штаб-квартире Microsoft в Редмонде, штат Вашингтон, когда ей позвонили и сообщили, что ее отец смертельно болен. Через восемь часов она была в Мумбаи, у постели отца. Он то терял сознание, то приходил в себя. Вследствие алкоголизма его органы отказывали один за другим. Альпа была с ним, когда он умер.

Женщинам запрещено исполнять прощальные обряды во время религиозных церемоний. Веды (религиозные тексты) выражаются по этому вопросу предельно ясно. Вся ответственность ложится на старшего сына. Если его нет, то на двоюродного брата или дядю. В церемонии нет места для дочери, женщинам категорически запрещено даже присутствовать во время шамшаат гхаат – ритуальной кремации.

Последние обряды, как и сама смерть, представляют собой мощное сочетание нежного и грубого. Один индуистский обычай требует накрывать глазницы золотыми монетами, класть в руки рис, а тело украшать цветами – все это символы изобилия, которое ждет умершего в кармическом путешествии. Тело кремируют на открытом огне, сопровождая сожжение молитвой и мантрами. Затем наступает время для капал крийя – возможно, самой жестокой части ритуала по западным меркам. Череп умершего протыкают восьмифутовым бамбуковым копьем. Это непросто как эмоционально, так и физически: в этот момент ритуала голова часто скрыта под грудами деревянных бревен и пеплом от сожженных цветов и кожи.

Череп протыкают по разным причинам: от чисто практических до мистических. Прежде всего, полость не будет гореть на открытом огне, если не раздробить ее на куски. Также принято считать, что душа находится в области третьего глаза, за лбом, и этот милосердный жест освобождает ее на пути к следующему воплощению. Существует и еще более мистическая причина: многие индуисты считают, что темные духи могут вселиться в череп умершего, если найдут его нетронутым.

Альпа решила, что будет присутствовать на церемонии и что именно она совершит капал крийя. Будь ее брат в Мумбаи, он поучаствовал бы в обряде на равных. Родственники по отцу – более ортодоксальная часть семейства – пытались остановить ее, в то время как менее традиционная материнская сторона поощряла и помогала. Альпа помнит, как смотрела на лицо покойного отца, спрашивая себя, чего хотел бы он. Она еще росла, когда отец «застрял» между традиционным и современным. Но в глубине души Альпа знала, что он хочет, чтобы именно она исполнила его последний обряд. Ей пришлось многократно умолять священника дать разрешение на выполнение этих традиционно патриархальных обязанностей. Переговоры продолжались несколько часов, пока тело готовили к погребению. Но оно того стоило. Слезы, заливавшие лицо Альпы в течение всей двенадцатичасовой церемонии, дали ей возможность полностью оплакать отца.

Ритуал – мощная и несовершенная наука. Со смертью ритуалы были слиты воедино на протяжении всей истории человечества. Лучше всего это проявляется в нашем отношении к телам умерших.

Когда мы думаем о том, чего хотим, важно понимать, что мы отталкиваемся от тысячелетних традиций.

В книге «Сила мифа» (The Power of Myth) Джозеф Кэмпбелл писал: «Ритуал есть проигрывание древнего мифа. Участвуя в ритуале, вы участвуете в мифе. А поскольку миф – проекция глубинной мудрости нашей психики, то, принимая участие в ритуале, вы как бы воссоединяетесь с этой мудростью, которая так или иначе дана вам от рождения. Ваше сознание переосмысливает многовековую мудрость в контексте современной жизни».

Кэмпбелл, возможно, зашел слишком далеко, однако Альпа точно знала, что ей нужно почтить память отца. Порой требуется огромное мужество, чтобы попросить то, в чем мы действительно нуждаемся.

* * *

Катрина Спейд, основательница Recompose, которая, как вы помните, превращает человеческие останки в почву, десятки раз слышала стоны от людей, которые прошли через девять кругов ада в попытках похоронить близкого. Обычно она слышала, что кто-то отправился в похоронное бюро и хотел чего-то простого. Но там его заставили почувствовать, будто не покупать гроб – это позор для умершего. А однажды человек сказал Катрине: «Я должен был бальзамировать свою сестру, потому что таков закон». Она знала, что не существует такого закона, но ей вовсе не хотелось говорить людям, что их обманули, использовали в своих интересах.

У меня, как и у Катрины, нет желания ругать похоронную индустрию. Большинство людей, работающих в похоронных бюро, сострадательны и хотят поступать правильно в отношении своих клиентов. Но следует также отметить, что похоронный бизнес переживает не лучшие времена. Большинство похоронных бюро предлагают как кремацию, так и бальзамирование или захоронение. Но доля кремаций резко возросла и, по оценкам, достигнет 70 % к 2030 году. Поскольку доход от кремации составляет всего одну четверть дохода от похорон, математика довольно простая. Добавьте к этому, что строгие правила не позволяют похоронной индустрии адаптироваться в достаточной мере. Они не всегда могут, например, предложить экологичные варианты. Налицо проседание экономики [1]. А там, где экономика проседает, всегда начинают продавливать продажи.

Суть в следующем:

знайте, с чем имеете дело, прежде чем отправляться в похоронное бюро. Будьте образованным потребителем.

Неважно, планируете ли вы собственную смерть или разбираетесь с чьей-то еще. Надо помнить, что у вас больше двух вариантов. Кремация и захоронение все еще наиболее распространены в Соединенных Штатах, но люди по всему миру переосмысливают это. Они вспоминают более древние практики и выбирают вариант, который соответствует их базовым ценностям.

Один из вариантов – так называемые зеленые захоронения. Брайан Флауэрс – генеральный директор The Meadow, естественного могильника на севере штата Вашингтон. Основная идея The Meadow и других подобных захоронений заключается в том, что тело возвращается в землю, а питательные вещества переходят к живым организмам. Тело питает почву, позволяя всходить растениям.

Брайан считал, что с ростом популярности кремации мы утратили смысл ритуала погребения. Он подчеркивал, что в течение тысяч лет наши предки собирались вместе и несли мертвых к месту захоронения. Есть смысл в физическом акте, когда вы несете чье-то тело на плечах, как есть смысл и в копании могилы.

Горе имеет физическую природу.

Выкладываясь физически, мы отпускаем горе, исцеляемся посредством поминального шествия. Брайан хорошо помнил похороны, на которых задействовали буддийский посох. На каждом третьем шаге посох ударялся о землю, звенели колокольчики. Этот звон помогал участникам оставаться в настоящем моменте. «Наши предки тратили до 70 % своего времени на ритуалы, – говорил Брайан. – Так что ритуалы имеют значение» [2].

Маркус Дейли – гробовщик. Первый гроб он смастерил для собственной семьи, когда у жены его сына случился выкидыш. Он отснял шокирующее видео, в котором описывал, каково это – своими руками обрабатывать дерево, снова и снова натирать его песком и как никогда в жизни ощущать, что это конец. «Бенедиктинцы утверждают, что необходимо работать и молиться. Думаю, это как раз мой случай», – говорил Маркус. Как и Брайан Флауэрс, он говорил о телесности скорби. Маркус считал, что одно из главных качеств гроба – то, что его можно держать, нести. Он думал, что нести на своих плечах кого-то близкого очень важно, и, сталкиваясь со смертью, люди хотят ощущать, что сыграли важную роль, когда взвалили на себя эту ношу. В погоне за удобствами можно лишить себя шанса обрести силу, которая поможет жить дальше» [3].

Катрина тоже понимала важность ритуалов, которые окружают смерть, – как физических, так и символических. Ее организация Recompose не только предоставляет место для захоронения, но также работает над новыми формами выражения скорби. Когда человек умирает, семье предлагают принять участие в обработке тела, в мытье и одевании (все не без помощи специально обученного персонала). После переодевания тело умершего помещают в специальный сосуд с углеродосодержащим материалом вроде древесной стружки. Благодаря естественным процессам микробной активности, тело разлагается быстро. Всего за тридцать дней оно превращается в плодородную почву. Члены семьи могут взять эту землю и использовать ее для удобрения сада или мемориального дерева. Таким образом еще раз провести некий ритуал.

Знаю, что у многих читателей описание этого процесса вызовет отвращение. Но как заметила Катрина, «если вы действительно хотите вообразить нечто мерзкое, изучите подробнее ритуал бальзамирования. Вот это действительно гадость».

Катрина выросла на ферме в Нью-Гэмпшире и всегда чувствовала глубокую связь с природной цикличностью. Разложение – процесс осмысленный и согласующийся с ее жизненными ценностями.

А ведь есть еще и Похоронный Костюм Бесконечности (Infinity Burial Suit). Он разработан двумя дизайнерами и представляет собой саван, созданный из нити, покрытой грибными спорами. Грибы обладают сверхъестественной способностью поглощать токсины. Если вас отправляют в последний путь в таком саване, то ни свинец, ни пестициды, присутствовавшие в вашем теле, не уйдут в почву. Вы можете спросить: «Да кто вообще в здравом уме отправится на тот свет в костюме из грибов?» Но, как оказалось, на создательницу костюма Джэ Рим Ли уже обрушились сотни просьб предоставить опытные образцы. Ранее ее компания Coeio успешно выпустила Forever Spot – версию «грибного костюма» для домашних животных.

Урны Bios будут использовать ваш пепел, чтобы помочь вырастить дерево. Algordanza, компания, базирующаяся в швейцарском Куре, возьмет тысячи долларов за то, что обрушит на ваш пепел гигантское давление, превратив вас в бриллиант, – весьма блестящий вид захоронения. Cremation Solutions будут хранить ваш пепел в пользовательской фигурке: вы можете добавить накидку или увековечиться в костюме Женщины-кошки.

Если теперь у вас появились определенные сомнения по поводу экологии, если для вас все это выглядит таким же утопическим, как стенд на Comic-Con, вы во многом правы. Традиционные похороны и кремация до сих пор являются наиболее распространенным способом распорядиться останками. И никто не может предсказать, в чем кто-то другой обретет смысл.

Кэти Максвелл, которую вы встречали на странице XXX, собралась вместе с братьями и сестрами после кремации матери, и они разделили ее прах. Свою часть она развеяла в Айове через год после маминой смерти рядом с местом, где похоронены бабушка и прабабушка. А потом Кэти осознала, что хочет оказаться там же, когда придет время, так что заказала надгробный камень и для себя.

«Сестра отвезла маму в Пеббл Бич, – продолжила Кэти, – а один из братьев хранит ее останки на работе. У старшего брата мама всегда в гостиной. Я развеяла небольшую часть праха в Индии, еще немного – на озере возле курорта в Колорадо, где она работала в старшей школе. И еще немного – возле лимонного дерева в моем саду. Мама повсюду, и это ощущается правильным».

Кремация или захоронение, естественный способ или похоронное бюро, грибной костюм или лимонное дерево.

Самое главное – понять, что именно важно для вас и ваших близких. Людям нужен доступ к разной информации и наличие вариантов, чтобы они могли с головой уйти в рефлексию, в мысли о том, чего действительно хотят.

В конце концов, если бы речь шла о выборах, уверен, вы, как и я, не захотели бы получить только половину бюллетеня.

* * *

Кассандра обеспечивает себя тем, что выращивает на ферме в Кейп-Бретоне, Новая Шотландия. В любой момент можно встретить ее швыряющей тюки сена, доящей коз, а то и увидеть, как они с детьми превращают живых цыплят в мясо. Она дочь ветеринара, так что в этом мире чувствует себя естественно и комфортно. Она рядом, когда животные рожаются, и она же помогает им без мучений уйти из жизни. Еще Кассандра из тех людей, которые всю жизнь вынуждены справляться с горем. Отчасти, как ей кажется, потому, что в момент ее зачатия умерла ее бабушка. Кассандра верила, что утроба ее матери была местом скорби. Она искренне горевала по бабушке, и это стало частью Кассандры. Ее интерес к вопросам жизни и смерти только возрастал. Став старше, получив научные степени по социологии, геронтологии и архитектуре, она взялась за изучение феноменов горя и утраты.

Возможно, поэтому посмертная история Джерри, ее дорогого друга и соседа, казалась Кассандре такой логичной. Он был фермером, поэтом, активно высказывался за коммунизм. Когда его жену Сью спросили, какие похороны хотел бы иметь ее муж, она не колебалась ни минуты. Джерри мечтал быть похороненным на своей земле. Он бы не хотел нанимать чужих людей ради того, что могут сделать его родные и близкие.

И вот Кассандра переключилась в режим организации «похорон на дому». Прямо из кухни Джерри она обзванивала коронеров, муниципальные службы, местные похоронные бюро, патологоанатомов. Что можно сделать? Как им лучше устроить церемонию? Друзья спрашивали, чем могут помочь, и Кассандра активно раздавала поручения. Несколько человек соорудили гроб для Джереми в его собственной мастерской. Другие поехали к судмедэксперту, чтобы забрать тело после вскрытия и привезти его домой. Старый фермерский грузовик превратился в катафалк. Поминки состоялись на ферме Джереми. Сразу после службы в церкви трактор повез скорбящих по снегу обратно к дому, а потом к тому месту, которое Сью выбрала для его могилы (рядом был похоронен старый конь Джерри по кличке Виски). Все по очереди бросали землю в могилу и передавали друг другу бутылку виски.

По словам Кассандры, это было необычайно красиво и важно. Все – от кухонных звонков до земли, бросаемой на крышку гроба – стало частью живительного процесса скорби. Создавалось целое сообщество людей сильных духом. В итоге Кассандра организовала онлайн-школу по уходу за смертельно больными в Канаде. Для нее общественная помощь умирающим, то есть объединение усилий с целью позаботиться о них без излишнего медицинского или корпоративного вмешательства, – это возвращение традиции помощи тем, кто слаб, болен или осиротел.

«Я вижу довольно четкую параллель между нашим движением и движением слоуфуд[59], – говорила Кассандра. – Я понимаю, откуда оно возникло: люди идут в магазин, видят завернутое в целлофан мясо и ощущают беспокойство. Их дети не понимают, откуда берутся яйца и что свинина когда-то была живой свиньей. Они не могут точно сформулировать свои страхи, но понимают, что еда оказалась здесь не естественным образом. И вот человек стоит в продуктовом магазине и чувствует этот разрыв. Самая нормальная реакция – постараться вновь ощутить взаимосвязь всего живого. Или, по крайней мере, узнать, что лежит у тебя в тарелке. В конце концов некоторые решают выращивать еду себе на прокорм на заднем дворе».

Кассандра наблюдала гнев людей в отношении системы здравоохранения и похоронной индустрии. «Люди видят, что делает распорядитель на похоронах или специалист по паллиативной медицине, и думают, что тоже должны поучаствовать, но не знают как» – объясняла Кассандра. Вот почему она активно выступает за возрождение похоронных ритуалов. Кассандра считала, что необходимо разрушить сложившиеся стереотипы о том, как выглядит смерть, и использовать это как шанс для восстановления утраченных связей.

В США и Канаде наблюдается растущая тенденция предлагать членам семьи умершего посильное участие, не связанное с медициной. Многие практикующие называют себя «повитухами смерти». В онлайн-курсе Кассандры также есть небольшое отступление, где предлагаются такие модули, как «Посмертный уход за телом» и «Празднование смерти и ритуалы с телом покойного». Но, рассказывая другим людям о таких вещах, Кассандра не берется провести членов семьи через все ритуалы.

Этим летом Кассандре позвонила женщина. У нее умер отец, и она пожелала нанять Кассандру, чтобы та помогла ей омыть тело и последовательно прошла с ней через все этапы подготовки к погребению.

«Я не отказывала ей, – объяснила Кассандра, – но сказала, что она может сделать это самостоятельно. Я выяснила, что по профессии она медсестра, так что компетентнее меня в этом вопросе. В течение пяти дней мы ежедневно разговаривали, и в итоге она не стала приглашать меня на похороны. Для меня это было величайшей победой».

Женщина провела похоронный обряд в сарае на участке, поскольку похоронила отца на его собственной земле. Она получила от Кассандры все, в чем нуждалась, и поняла, что это ее собственная история.

Есть ли какие-то аспекты смерти, о которых не следует говорить?

В разговоре с кем-то, кто прожил достаточно, уместно употреблять расхожую метафору о том, что жизнь подобна вечеринке. Но, если чья-то жизнь лишь началась, – что же это за праздник? Если даже с восьмидесятилетним стариком трудно заговорить о смерти, то как рассказать о ней восьмилетнему ребенку со смертельным диагнозом? Нет на свете таких слов. Однозначное «нет», которое мы ощущаем внутри, перекликается со строками из мюзикла «Гамильтон»: «Ты держишь ребенка в руках, сжимаешь его изо всех сил и стараешься оттолкнуть невообразимое». Детская смерть – это последний рубеж. Мы не хотим и не можем думать о ней. Это отторжение происходит на уровне инстинктов, как защита от боли, однако нужно помнить, что исцелиться от страхов можно лишь встретившись с ними лицом к лицу. Я думаю, что Стивен Левин, заговоривший о смерти открыто одним из первых, выразился лучше прочих:

«Когда ваш страх переплетается с чужой болью, он обращается в жалость, а когда чужая боль сплетается с вашей любовью – рождается сострадание». [1]

Линетт Джонсон фотографировала больных детей. Большинство из них умирали. Для каждой семьи она с любовью вручную делает альбом с фотографиями. Это вовсе не похоже на обычный сувенир, речь идет об изделии необыкновенной красоты и мастерства. Это подарок, память, возможность запечатлеть эмоциональный момент. В течение многих лет другие фотографы говорили Линнет, что не выдержали бы этого. Она обычно отвечала: «О чем вы говорите? Когда ощущаешь, что действуешь правильно, все становится намного проще».

Она прошла долгий путь от единственного фотографа до основателя некоммерческой организации Soulumination. Кроме больных детей они также фотографируют неизлечимо больных взрослых с их маленькими детьми. Сейчас в Soulumination работают шестьдесят фотографов. И это только в Сиэтле. Линетт вдохновила волонтеров не только смотреть, но и документировать невообразимое.

Линетт не искала этой работы – работа сама нашла ее. Более двадцати лет назад ребенок ее невестки умер в утробе, хотя должен был вот-вот появиться на свет. Трудно вообразить, но врачи из больницы отправили невестку Линетт домой – все еще беременную – и назначили роды на следующий день. Каким-то образом ей хватило силы духа попросить Линетт принести одежду для нерожденной малышки, чтобы одеть ее перед кремацией. Еще невестка попросила побыть рядом во время родов и сделать несколько фотографий ребенка.

Линетт вошла в комнату сразу после родов и достала красивое платье и шляпку, которые когда-то принадлежали ей самой. Родильная сестра вела себя по-настоящему черство, по-другому и не скажешь. Она не желала мыть и одевать ребенка и очень громко возмущалась тому, как трудно это сделать из-за тонкости кожи младенца. «Вы слишком носитесь с этим», – давала она понять своим поведением. Отца девочки в это время в комнате не было, Линетт замерла, однако тут заговорила только что родившая мать: «Заткнись! – закричала она. – Ты говоришь о моем ребенке!». Линетт сделала несколько фотографий. Сколько могла в том состоянии.

Спустя пять лет Линнет наняли фонографом на свадьбу. Она встретилась с женихом и невестой заранее, чтобы получше узнать их. Невеста работала в детской больнице Сиэтла, ухаживала за очень больными пациентами. «Я могу фотографировать детей для членов их семей», – вырвалось у Линетт, прежде чем она осознала серьезность этого предложения. Невеста ответила, что это просто замечательная идея, а Линетт подумала: «Что ж, если я смогла сделать это для своей невестки, то смогу для кого угодно».

Трудно подсчитать, сколько радости приносят эти фотографии членам семей. Линетт, которая далека от религии, говорит, что снимать этих детей словно идти по святой земле. Часто ее вызывают, когда принято решение снять ребенка с аппаратов. По мере удаления трубок, проводов и иных свидетельств медицинского вмешательства родителям открывается лицо ребенка – часто впервые. Линетт старается запечатлеть все: от их первого изумленного вздоха до последнего.

Кто-то скажет: «Зачем фотографировать то, что, возможно, станет худшим моментом вашей жизни?». И все же к Линетт часто обращаются за помощью. Доказательство ценности того, что она делает, – благодарственные письма, которые получает Линетт. Один из родителей писал: «Трудно выразить, как много эти снимки значат для нас. Мы можем вернуться к прежней жизни, не забывая ни мгновения из того, что было». Другой сообщал: «Прошло ровно три года со смерти моей дочери, которая сражалась с раком, и я глубоко благодарен вам за то, что вы собрали эту удивительную памятную коллекцию фото, которую мы сможем навсегда сохранить в семье». А вот слова еще одного: «Эти фото ухватили суть моей девочки, показали, какой красивой, сильной, необузданной и совершенной она была. Прошлый год стал поистине трудным, но вы были с нами и смогли запечатлеть любовь и силу нашей семьи».

Многие родители впоследствии готовы стать волонтерами или пожертвовать денег в организацию Линетт. Они приносят с собой новые истории. Одна мать сказала, что никогда не ложится спать без коробки, где лежат сделанные Линетт фото. Она держит ее под кроватью в пределах досягаемости, чтобы успеть забрать их, если ночью вдруг случится пожар.

Потеря ребенка приносит скорбь столь сильную, что невольно хочется отвернуться. Но если не делать этого, если всмотреться, то поймешь, что хоть ты и не в силах забрать боль, но можно быть ее свидетелем.

А это уже кое-что значит.

Часто люди говорят, что избегают упоминать о мертвом ребенке в присутствии родителей. «Не хочу напоминать им об этой боли», – говорят они. Но родители и без того никогда не забывают о своем горе. Отворачиваясь, мы лишь оставляем их с горем один на один.

* * *

Грег Лундгрен, который, как вы помните, создает прекрасные надгробия и памятники из стекла и камня, обнаружил, что чаще всего он получает заказы от родителей, потерявших своих детей. «Я видел людей в самом уязвимом состоянии, – говорил он. – Ко мне приходили матери, которые рассказывали, что, возможно, покончат с собой. И, если их не станет, мне следует поговорить о завершении надгробия с кем-то из родственников. Но я видел, каким сильным может быть человек. Я видел, как жены хоронят мужей, влюбляются и снова выходят замуж. Я видел тех, кто собирался покончить с собой, и видел, как они снова смеются. Это свидетельство того, насколько силен человеческий дух. Люди в конечном итоге исцеляются».

Грег имел возможность наблюдать семьи в течение длительного периода времени. Он говорил: «Я не вижу их горя ежеминутно, час за часом, наши встречи нерегулярны, словно точечные снимки. Я вижу, как многие люди оправляются от горя. Не полностью, не до конца, но они сопротивляются. И это делает сильнее меня».

Я точно знаю, о чем говорит Грег, потому что в моей жизни была Диана Грей.

Сейчас Диана – президент фонда имени Элизабет Кюблер-Росс, однако когда-то она была совсем другим человеком. Сыну Дианы, Остину, было четыре, когда ему поставили крайне редкий диагноз – болезнь Галлервордена-Шпатца (нейродегенеративное отложение железа в мозгу). Ей сказали, что он ослепнет, перестанет ходить и умрет через два года. Болезнь прогрессировала крайне быстро: во вторник он еще покачиваясь ходил, а в пятницу уже был прикован к инвалидному креслу. Через несколько месяцев Остин с трудом владел рукой, не мог даже поднести ложку ко рту.

Каждую неделю Диана водила его на «свидание» в книжный магазин Barnes & Noble, и однажды с полки на нее свалилась книга Элизабет Кюблер-Росс «Дети и смерть» (On Children and Death). Диана вспомнила, что читала ее в колледже, но теперь тема казалась куда более актуальной, чем прежде. Эта книга перевернула ее жизнь, подтолкнула действовать так, как подсказывает чутье. Элизабет разрешила Диане проводить время с Остином и жить, делать то, что я хотела: раздвигать мебель, включать музыку и танцевать с ребенком на руках».

Все вокруг твердили, что она должна отправиться во все возможные больницы, должна бороться, сражаться, драться насмерть. Но Диана знала, что есть вещи куда важнее. Элизабет разожгла огонь в ее душе, который помог противостоять всеобщему преклонению перед медициной.

В истории Дианы и Остина было много моментов, когда она поступала именно так. Остину было семь, когда Диана взяла его и дочь дошкольного возраста в поход. Туристы смотрели на нее как на сумасшедшую, а Диана катила коляску Остина по неровной тропинке, в то время как дочь стояла на подножке. Они добрались до верхней точки любимого водопада и смотрели, как подростки скатываются по нему, точно по водной горке. Диану охватили воспоминания о собственном детстве, когда она делала точно так же, и мысли о том, что Остин никогда так не сможет. «Мы так долго ждали этого момента, так что мне пришлось приспосабливаться на ходу», – вспоминала Диана. Она попросила дочь оставаться на той стороне водопада, где за ней присматривала подруга, затем вытащила Остина из коляски и понесла его боком через водопад. Диана остановилась, чтобы окунуть пальцы ног сына в воду. «О боже, смотри, как холодно! – сказала она. – Мы идем прямо сквозь водопад!» Затем она опустила Остина на землю, вернулась и повторила трюк с дочерью. «Вот что значит быть родителем, – заключила Диана. – Это значит – создавать моменты волшебства для своего ребенка».

После того как Остин три года был прикован к постели, Диана хотела, чтоб он вновь почувствовал, каково это – плыть, парить в невесомости. Как-то жарким днем она предложила дежурной медсестре взять дополнительную кислородную трубку (с кислородом Остину дышалось легче) и закрепить ее как-нибудь, чтобы он мог поплавать в бассейне снаружи. Медсестра пришла в ужас: «Так нельзя, ты убьешь его!» Диана остановилась. «Но тут мне показалось, – вспоминала она, – будто Элизабет шепчет мне на ухо: «Не будь безрассудна, но живи». Я снова все обдумала. Может ли вода попасть в кислородную трубку? Мы можем повредить ее? Я поняла, что все будет хорошо. Я так хотела, чтоб мой сын жил, хотела дать ему так много, как смогу. Поэтому, когда дежурная медсестра сменилась, я обратилась к новой с той же просьбой. Она ответила: «Да, давай сделаем это!»

Они задействовали всю свою изобретательность, и вот Диана спустила Остина вниз по ступенькам, к бассейну. Он не мог говорить, но, по словам матери, издал одобрительный возглас. Он плыл, он чувствовал свободу. Диана сделала ему такой подарок.

Все эти годы (между началом болезни Остина и его смертью прошло около девяти лет) Диана молилась об одном. Вовсе не о том, чтоб сын выжил. Нельзя было выжить с такой болезнью, и она знала это. Но Диана хотела, чтобы он ушел сам, чтобы не проходить через добровольный отказ от еды и воды[60].

И все же это случилось. Однажды Остин поранился, когда медсестра переворачивала его. Он не мог говорить, но кричал и плакал, а врачи не могли определить источник боли. Диана позвонила ведущему специалисту в этой области, но ответов не было даже у него, а боль не утихала.

Диана собрала этический совет через свою церковь, поскольку в хосписе, где ухаживали за Остином, не было собственного комитета по этике. Она не хотела слышать советы друзей или близких, не хотела поддержки. Диана хотела мнения независимых людей. В церковь пришли некоторые члены общины, персонал и несколько знакомых Дианы. В конце концов они пришли к выводу, что, каким бы ни было решение Дианы, они поддержат его. Диана понимала, что ответственность лежит на ее плечах и ей придется жить с этим.

«Когда все было кончено, – говорила Диана, – я ощущала огромную вину и стыд. Впервые после смерти Остина я пошла в церковь и услышала там, как кто-то сказал: «Наконец-то». А еще через двадцать футов кто-то другой прошептал: «Ты слышал, что она убила своего сына?» Я приняла причастие и, стоя на коленях, решила, что никто и никогда не поймет, каково это – быть на моем месте. Это только между мной и Богом, и я не собиралась отказываться от ответственности за то, что сделала».

Диана с дочерью на какое-то время уехали из города, чтобы попутешествовать и вспомнить, как это – жить среди людей, ходить в рестораны, летать на самолете. Годами мир Дианы ограничивался прогулками на природе и комнатой десять на четырнадцать футов, в которой жил Остин.

В горе Диана снова обратилась к Элизабет. В каком-то интервью для журнала Time после событий 11 сентября, репортер спросил у Элизабет: «Разве это не величайшая трагедия?» На что та ответила: «А вы слышали о Холокосте? Читали о Второй мировой войне? Я не отрицаю, что 11 сентября было кошмаром, не подумайте, но это не величайшая трагедия всех времен». Диана про себя старалась думать так же. Она потеряла ребенка, но в истории человечества был Холокост. Да, для нее этот мальчик был целым миром, но это лишь один ребенок.

Вернувшись из путешествия, Диана встретила на парковке продуктового магазина старого знакомого. Он спросил, готова ли Диана вернуться к писательской деятельности. Этот приятель слышал, что один издатель хотел бы получить книгу об опыте работы в хосписе. В конце концов Диана согласилась, а в один прекрасный день на ее столе оказалась визитная карточка фонда Элизабет Кюблер-Росс. До сих пор Диане неизвестно, как она туда попала. Она позвонила в поисках чего-нибудь стоящего, и череда событий закончилась публикацией книги «Чай с Элизабет» (Tea with Elisabeth). Роль Дианы в фонде стала более существенной, когда ее пригласили войти в правление, а пять лет спустя предложили стать президентом компании. Живым голосом Элизабет.

«Элизабет научила меня, что смерть – это часть жизни, но далеко не вся жизнь, – признавалась Диана. – Любовь Остина все еще жива, он все еще мой сын, и я ежедневно чувствую это. Вчера я встречалась с женщиной, которая сказала: «У меня есть сын. Он больше не с нами. Я все еще ощущаю себя его мамой. Сына больше нет в этом мире, но его дух все еще рядом».

Сложно увидеть светлую сторону в потере ребенка, однако можно сделать два вывода. Во-первых, тем, кто проходит через это, нужны другие люди, свидетели. А во-вторых, как отметил Грег Лундгрен,

человек может выдержать многое, потому что от природы он боец.

«Думаю, мы гораздо сильнее, чем можем представить, – говорила Диана. – Мы способны пережить многое. Я не умерла от душевной боли, хотя и сильно мучилась. Мозг приказывает легким дышать – и мы дышим. Да, случилось нечто ужасное, но, раз оно уже произошло, что ты намереваешься делать дальше?».

* * *

Не считая детской смертности, суицид – это самая непростая для обсуждения тема. Большую часть времени кажется, что мы не в состоянии выразить свои чувства по этому поводу.

Карен Уайатт – врач хосписа, с которой вы познакомились в первой главе. Когда ее отец покончил с собой, никто из друзей не знал, что сказать или сделать. Карен ушла в себя, погрузилась в скорбь от потери близкого. «Я боялась, что люди, не знавшие отца, станут осуждать его, – вспоминала она. – Этого я бы не смогла вынести. Боялась, что религиозные люди начнут говорить, что он отправился в ад. Поэтому я вообще старалась не общаться с кем-либо, отгораживалась стеной от мира. Мне было не с кем поговорить, не к кому обратиться за помощью. Это причиняло чудовищную боль».

Карен – писатель, и она пользовалась этим, чтобы справиться с болью, осмыслить ситуацию и исцелиться. Даже с учетом этого ей потребовалось десять лет, чтобы прямо написать о смерти отца и озвучить написанное. Еще через десять лет она решилась поделиться записями с мамой.

«Мама сказала, что не хочет ни говорить об этом, ни слышать», – вспоминала Карен, подчеркивая, что со смерти отца тогда минуло уже двадцать лет. Но на следующий день мать вдруг сказала: «Я хочу услышать. Включи мне один из этих рассказов». Карен поставила ей запись, где говорила о посещении могилы отца. Они плакали и весь день и всю последующую ночь говорили о его смерти. В течение двадцати лет Карен считала, что мать и брат винят ее в смерти отца, ведь она была врачом и работала с людьми, у которых были суицидальные мысли. Но мама сказала ей: «Я думала, что вы считаете виноватой меня». Брат признался: «Мне казалось, что вы с мамой вините меня: я работал с ним и был последним, кого он видел перед смертью».

Карен сформулировала чудовищный эффект от самоубийства близкого. Это прозвучало кратко и душераздирающе: «Это смертельное наследие суицида. Каждый из нас нес свою ношу вины. Если кто-то в вашем окружении добровольно уходит из жизни, вы горюете совсем иначе, потому что такое горе идет рука об руку с глубочайшим чувством вины».

Это ужасно, что мы не говорим о самоубийстве и не говорим о тех душевных ранах, которые стали ему причиной. Самый очевидный пример – военные. В 2016 году Министерство США по делам ветеранов сообщило, что ежедневно более двадцати ветеранов пытаются покончить с собой. Исследования выявили четкую корреляцию между наличием ПТСР и попытками суицида, а также мыслями о суициде. А при посттравматическом расстройстве необходимо, в первую очередь, говорить о травме, которая стала ему причиной.

В течение двадцати лет психолог Джо Рузек работал с ветеранами, уделяя особое внимание пониманию истоков появления ПТСР и работе с ними. Он называет причины высоких показателей ПТСР у военных в отставке, которые, вероятно, ни у кого не вызовут удивления: военные ежедневно подвергаются смертельному риску, видят достаточно смертей вокруг, ощущают вину, переживают длительный стресс. Кажется, будто все ужасы, с которыми сталкиваются люди в зоне боевых действий, должны быть стерты из памяти по возвращении домой. Но этого не происходит.

«Ваши званые ужины с разговорами о смерти – любопытная вещь, – сказал Джо. – По большей части эффективное лечение ПТСР предполагает откровенные, эмоциональные беседы определенного толка. Во многом это терапия, направленная на работу с психологическими травмами, где людям предлагается подробно обсудить все, что они пережили в зоне боевых действий, снова прочувствовать, что они испытывали тогда. Вот почему мы полагаем, что избегание болезненных воспоминаний, отсутствие откровенных разговоров провоцирует стресс и приводит к хроническому ПТСР. Мы поощряем обсуждение случившегося, потому что после таких бесед пациенты перестают бояться собственных эмоций, утверждаются в мысли, что могут выздороветь и по-новому посмотреть на негативный опыт прошлого».

Конечно, есть моменты в жизни, когда молчание обретает смысл. Например, Карен в течение какого-то времени не могла говорить о самоубийстве отца. И это естественно – каждый движется в собственном темпе. Однако я ощущаю, что чем ужаснее и невыразимее была чья-то смерть, тем более нам нужно выразить нашу готовность слушать. По словам Меган Дивайн, писателя и спикера, «самое лучшее, что можно сделать, – это показать, что вы человек, который способен выдержать все до мельчайших деталей».

Будь у вас возможность продлить жизнь – на сколько лет вы бы ее увеличили? на двадцать, пятьдесят, сто, навсегда?

На этот вопрос нет правильного ответа, как и на другие кодовые фразы, приведенные в этой книге. Но он неизменно вызывает споры. Вот некоторые из моих любимых ответов:

«Я бы продлил свою жизнь лет на двадцать. Есть ощущение, что через пятьдесят лет многие вещи потеряют изначальный смысл. Двадцать дополнительных лет означают, что можно успеть воплотить большую часть из списка предсмертных желаний».

«Не думаю, что мои счастье или радость зависят от того, конечна моя жизнь или же бесконечна (но не осуждаю тех, кто так считает). Так что я бы пожил еще пару столетий, чтобы потом когда-нибудь ощутить, что готов уйти».

«Если жизнь сложится удачно, то я хотел бы пожить достаточно, чтобы построить осмысленные отношения с возможными внуками, то есть лет на двадцать подольше».

«На самом деле я уже подозреваю, что доживу до ста лет, но совсем не хочу этого. Пережить всех, кого знаешь, кажется весьма грустной перспективой».

«Вот самый простой ответ: я хотел бы жить до тех пор, пока само слово «жить» еще имеет смысл».

«Я хотел бы жить, пока не настанет день, когда я больше не смогу держать на руках внука, когда забуду имена детей, перестану водить машину, готовить себе еду и ходить самостоятельно. И когда потеряю своего последнего большого друга. Я видел, как может быть одиноко, когда переживаешь остальных. Будет замечательно, если день моей смерти настанет лет через пятьдесят. И есть еще кое-что: не уверен, что хочу жить в мире, где климат меняется столь бесконтрольно. Думаю, что буду сильно скучать по временам, когда мы могли наблюдать естественную красоту мира, в котором нам предназначено было жить».

Есть один человек, его зовут Чжун Хен. Он не хотел жить вечно, но желал бы дожить до того дня, когда мы поймем, способно ли человечество обратить вспять процесс старения. Долгое время его интерес носил в основном академический характер. Чжун задумался о том, можем ли мы вообще остановить старение. Научное сообщество отвечает на это однозначно отрицательно, но Чжун чувствовал, что здесь нет жестких рамок. Он считал, что нельзя ни доказать, ни опровергнуть теорию о том, что старение – это вариативный фактор, что это определенная программа, заложенная в нас. Под вариативностью Чжун имел в виду то, что в процесс старения можно вмешаться и, теоретически, настроить его под необходимые параметры. «Итак, – подумал он, – если предположить, что это изменяемая черта, то исследования будут иметь огромный потенциал».

Чжун Хен – врач, который превратился в управляющего хеджевым фондом и учредил премию Пало-Альто в области долголетия. Это научное соревнование, которое, по крайней мере, внешне, ставит целью победить старение.

Когда умер тесть Чжуна, его интерес из академического стал личным. Он был очень близок с отцом жены. Эта смерть опустошила Чжуна куда сильнее, чем он мог предположить. Тесть умер от сердечного приступа, потому что был уже очень стар.

Потеряв близкого человека, Чжун начал думать об эволюции биологии потери в целом. Он утверждал, что изначально мы не были приспособлены скорбеть на том уровне, на каком испытываем скорбь сегодня. Люди жили в маленьких племенах, где все приходились друг другу близкими родственниками. Теперь отношения между людьми и жизнь в целом другие. Мы вовлекаемся в более глубокие связи с большими группами людей. Если рассматривать все как глобальный организм, то со смертью одного человека отмирают и эти возникшие связи.

«После смерти тестя я могу сказать, что это действительно больно, – говорил Чжун. – И эту боль испытывают люди по всему миру».

Чжун задумался, что он может сделать, чтобы люди как можно дольше не теряли друг друга, чтобы провели вместе куда больше времени, не только проживая свою жизнь, но и углубляя связи с другими.

Цель Чжуна – улучшить то, что он назвал «гомеостатической способностью». Чтобы описать этот процесс, он провел аналогию с игрушками-неваляшками: когда мы молоды, наше тело прекрасно восстанавливается самостоятельно. Старение – это потеря гомеостатической способности к восстановлению, присущей нашему организму. Что если этот процесс можно приостановить или даже обратить вспять? Представьте, что пятидесятилетний мужчина не чувствует хруста в коленях, когда бежит. Да, он может ощутить легкую скованность и дискомфорт, но затем организм его быстро восстановится. И не вследствие уколов кортизона, а потому что его тело возвращается в «базовое» состояние, точь-в-точь как неваляшка.

«Мы говорим о том, чтобы вернуть организму функции, которые он утратил, – пояснил Чжун. – К тому же это означает меньше трат на здравоохранение и помогает людям намного дольше оставаться здоровыми. То есть мы подразумеваем радикальные перемены в нынешней системе».

Чжун считал, что все мы гарантированно умрем, но не от старости, а от болезней, которые наступят раньше. Он называл их «пращами и стрелами жизни» (имеются в виду инфекции и травмы).

Его работа – это не рыцарское желание бросить вызов смерти, но стремление улучшить качество нашей жизни на функциональном уровне, чтобы время, которое люди проводят вместе, не было омрачено постоянным увяданием. Поэтому

сегодня величайшие усилия по достижению бессмертия есть попытка не столько победить смерть, сколько обуздать жизнь.

«Летом накануне смерти отца Кимберли, – вспоминал Чжун, – мы всей семьей сидели у костра на берегу реки Коннектикут. Я хорошо помню тот момент. Дети еще не выросли, родители были с нами. И я тогда подумал, что сейчас самое лучшее время моей жизни. Мне было за сорок. Говорят, что в эти годы должен начаться кризис среднего возраста. Но мои дети, которых я любил больше всего на свете – со мной, любящие меня люди – рядом, бабушки и дедушки еще не покинули нас. Что за прекрасный период жизни – средний возраст! Я думал, что никогда уже не будет так хорошо, как сейчас».

Во многом Чжуна интересовал вопрос «как именно этого достичь», то есть практическое воплощение, но существуют и серьезные дискуссии на тему «должны ли мы» пытаться победить старение.

Лесли Хейзлтон, семидесяти одного года от роду, говорила со сцены TED: «Сознаем мы то или нет, но бесконечная жизнь стала бы плоским, невыразительным существованием, день за днем, буквально до скончания веков. Бессмертие лишило бы нас возможности жить, принесло бы скуку и отсутствие смысла, а это признаки хронической депрессии. Так что последнее, чего я бы хотела, – никогда не умирать». Аудитория попала под ее элегантное, а порой и жестокое обаяние Лесли. Ее речь возникла как ответ на беседу за коктейлем со сторонником движения «Конец старению». Очевидно, он не совсем представлял, с кем разговаривает.

В течение пятидесяти лет Лесли занималась вопросами бессмертия, загробной жизни, веры, религии – самыми серьезными вопросами, с которыми мы сталкиваемся. Она обладала умом, сравнимым по остроте с ножом хирурга, и чувством слова, напоминающим стиль Грэма Грина и Вирджинии Вульф. «Он был вдвое моложе меня, – говорила Лесли о своем собеседнике, – и, поскольку я, очевидно, куда ближе к смерти, он ошибочно предположил, что эта перспектива должна ужасать меня. Он был шокирован тем, что я не боюсь умирать, и, кажется, решил, будто дело в том, что я совершила по жизни какие-то серьезные ошибки».

В том разговоре она спросила своего молодого собеседника: «Что плохого в смерти?»

Этот вопрос шокирует простотой и ошеломляет абсолютной ясностью. Он ставит под сомнение все, что мы принимаем как должное: ночь темна, а смерть – это плохо. Но, возможно, смерть есть дар или, по крайней мере, определяющая человеческая черта. Лесли настаивала: «Нам нужны концовки, потому что самое основное окончание заложено в нас самих. То, что я смертна не отрицает смысла, а создает его.

Важно не то, как долго я живу, а как именно я живу.

И я намерена жить замечательно вплоть до самого конца. Все мы смертные существа в бессмертной Вселенной».

Нил де Грасс Тайсон, популярный писатель и астрофизик, в знаменитом интервью Ларри Кингу говорил, что именно осознание ограниченности времени побуждает его действовать. Понимание, что однажды он умрет, заставляло его фокусироваться на жизни. Важно совершить что-то, сказать кому-то, что любишь, именно сейчас, а не позже. Если мы живем вечно, зачем вообще вставать с постели по утрам? Ведь в этом случае всегда есть завтрашний день. Такой жизни Грасс не хотел.

Джейсон Сильва рассуждал о продлении жизни в течение десяти лет и больше всех моих знакомых поддерживал научные прорывы в этой области. Он вел телешоу «Игры разума» (Brain Games) и был известен серией роликов на YouTube под названием «Моменты страха» (Shots of Awe), где со страстью обсуждал древнейшие философские вопросы. Разговаривать с ним – все равно что наблюдать ураган.

Джейсон не испытывал никаких сомнений по поводу продления жизни. Он говорил: «Если бы разработали какую-то радикальную технологию, которая бы не просто продлевала жизнь, но и улучшала здоровье, то я бы согласился попробовать при условии, что это безопасно. Неважно, были бы это биотехнологии, операционное вмешательство, структурные изменения на молекулярном уровне или преодоление гравитации. На самом деле, полагаю, это своего рода моральное обязательство для человечества – найти способ преодолеть смертность и смерть».

Я попросил его подробнее рассказать, почему он считает, что мы обязаны преодолеть смерть. «Быть смертным, который мечтает о бессмертии, – невыносимая ноша, – пояснил он. – Мы одновременно и боги, и черви, потому что обладаем сознанием, способным вместить понятие бесконечности. Смерть превратилась в нечто навязанное человечеству и перестала быть приемлемой. Я испытываю глубочайшую любовь. Я люблю свою семью, друзей, музыку, искусство, поэзию, возможность узнавать новое и испытывать чувства. Люблю удивляться и ощущать благоговение. Мне невыносимо думать о том, что все это закончится. Чем выше интеллект живого существа, тем больше его тревожит смерть и тем сложнее объяснить ее смысл».

Наши с Джейсоном взгляды расходятся. Если когда-либо станет возможным продлить жизнь, то меня беспокоит, как это повлияет на планету, которая и без того испытывает недостаток ресурсов. Я думаю о разрыве между богатыми и бедняками, который станет еще больше.

Нельзя обсуждать лишь часть головоломки, не глядя на картину в целом.

Еще меня волнует, что перестав воспринимать смерть как данность, мы утратим нечто важное. Я спросил: «Ты не думаешь, что существует определенный смысл в том, чтобы смириться с бренностью бытия?»

«Не хотел бы показаться черствым в отношении тех, кто примирился со смертью, принял ее, – ответил Джейсон. – Думаю, они обрели покой, и это прекрасно. Как и те, кто верит в Бога и загробную жизнь, они, вероятно, лучше спят по ночам. Я вовсе не считаю, что этот опиум не годится. Думаю, это лучший наркотик, если хочешь жить спокойно, но я не таков. Я задаю слишком много вопросов».

Питер Тиль, соучредитель PayPal, как-то сказал: «Мысль о смерти демотивирует, в то время как идея бессмертия побуждает нас действовать». Лесли Хейзтон на это ответила: «Как одна из тех безумных, которые воображают, что умрут, я нахожу слова Тиля поразительными. Он говорит о бытии языком корпоративного управления, сводит все к мотивационной чепухе. Кажется, Тиль всерьез верит, что факт смерти обесценивает жизнь, словно бытие – это вопрос статистики, и его ценность можно высчитать, как годы жизни. В мире Тиля нас поднимает по утрам с кровати не любовь к жизни, а надежда на то, что мы сможем проснуться и следующим утром. Что до меня, то мне трудно вообразить более удручающую картину. Мечта Тиля – это мой кошмар».

* * *

Я борюсь с избеганием темы смерти, принятым в нашей культуре. И хочу подчеркнуть, что эта книга прежде всего посвящена причинам, по которым мы не говорим о смерти вообще. Я полностью признаю страх перед смертью и думаю, что вполне естественно испытывать его на уровне инстинктов в разрезе биологии или философии. На самом примитивном биологическом уровне наши сердца созданы, чтобы биться, а мы – с целью продолжать нашу генетическую линию.

Много лет назад книга Майкла Поллана «Ботаника желания» (A Botany of Desire) полностью изменила мое представление о том, как и почему люди (и большинство растений и животных) запрограммированы реплицировать собственную ДНК через семя, потомство или копирование какой-то части клеток. Автор отправляет нас в путешествие по миру природы от первого лица, иллюстрируя ее мудрость в игровой форме. В его книге семена четырех растений желают быть повторно произведенными и распространиться на максимально возможную территорию. Поллан показывает картину с точки зрения семени. Вместо того, чтобы рассуждать о человеческом желании сажать семена и выращивать фрукты, он переворачивает уравнение и показывает, как люди управляются этими разумно спроектированными растениями. С некоторой навязчивостью и кропотливостью Поллан демонстрирует, как люди исполняют требования, заложенные в ДНК яблок, марихуаны, картофеля и тюльпанов. После прочтения этого шедевра вы больше не сможете смотреть на фрукты, не проникаясь уважением к невероятно умному устройству этой системы.

Думаю, что поиски бессмертия связаны не столько с желанием ловить рыбу в одном и том же идеальном месте в течение тысячелетий, сколько с тем фактом, что внутри нас есть аналогичные семена, в которых заложено на программном уровне стремление к воспроизводству, продолжению, размножению. Подумайте о R2-D2 – роботе из «Звездных войн», который был запрограммирован доставить сигнал бедствия, посланный принцессой Леей джедаю Оби Ван Кеноби. Этот робот шел на большой риск, чтобы доставить послание. По сути, все мы одновременно яблоко и Джонни Эпплсид[61], дроид R2-D2 и принцесса Лея, и это чертовски сбивает с толку. Мы достаточно умны, чтобы понимать, что плод, то есть мы сами, рано или поздно умрет, даже если наша ДНК будет жить в наших потомках.

Эрнест Беккер в своей книге 1977 года «Отрицание смерти» (The Denial of Death), удостоенной Пулитцеровской премии, выражается менее изящно: «Человек буквально расколот надвое: он сознает собственную уникальность в том, что возвысился над всем земным, и все же он вернется в землю, чтобы слепо и тупо сгнить и исчезнуть навсегда».

Я полагаю, что именно от ДНК, а вовсе не от эго, исходит сигнал к самовоспроизводству, а мы просто путаем их. В этом, как мне кажется, ошибаются Сильва и Тиль. Наша культура не позволяет эго просто исчезнуть после того, как мы что-то создали.

Культурный след – это отличная возможность, гарант того, что мы сохранимся в мире, даже когда биологически наше существование будет завершено.

Неудивительно, что по мере приближения старости наши амбиции уменьшаются.

Попробую упростить эту аналогию. В традиционном сообществе старейшинам надлежит думать о благе сообщества, мужчинам – о себе, а женщинам – о потомстве. Многие мужчины приходят в ужас, когда снижается их либидо, поскольку их ценность заключается в способности распространять ДНК. Доказательство тому – растущий рынок лекарств от эректильной дисфункции. Ожидается, что он будет оцениваться в 3,2 млрд. долларов к 2022 году. Женщины также испытывают огромный стресс, когда их «биологические часы» начинают замедляться.

Неважно, как сильно люди стараются скрыть или замаскировать это, но они по сути своей биологические существа. Будь цветок мудрее, он бы не выбрал цвести, а вместо этого постарался сохранить энергию, поскольку плодородие наступает после неизбежной смерти цветка. Но у него нет выбора. Жизнь предназначена для того, чтобы проживать ее. Что касается людей, то зачастую мы не позволяем себе «цвести». Как напоминает нам Беккер, «вина возникает в нас от ощущения нерастраченности, оттого, что мы копим в себе непрожитые годы».

Подводя итог глубокому рассмотрению вопросов жизни и первобытных страхов, я надеюсь, что теперь мы сможем выражаться яснее. Боимся ли мы говорить о смерти или боимся смерти как таковой? Боимся ли мы умереть или боимся не оставить подлинного следа в этом мире? Возможно, мы все же способны отбросить все эти предположения и волнения и принять тот факт, что просто жить, а затем умереть – вполне достаточно. Ибо, как метко поставила вопрос Лесли, «что плохого в смерти?»

Что вы бы хотели оставить после себя?

Я слышал самые разные ответы на вопрос о наследии. Для большинства людей, у которых есть дети, все очевидно. Но больше всего мне нравится, когда разговор выходит за рамки очевидного.

«Почему бы людям не основать трастовый фонд и не проплатить магазину мороженого раздачу бесплатных рожков по пятницам?» – рассуждал Грег Лундгрен. Он любил поразмышлять о наследии и думал написать книгу, где опишет нестандартные способы оставить след в мире. «Или можно договориться с цветочным магазином, чтобы его сотрудники раздавали красные розы в определенный день недели, – продолжал Грег. – Или, если ваша бабушка была балериной в молодости, можно учредить стипендию, помогающую юным танцовщицам получить образование. Если начать думать об этом, то обнаружится множество вариантов, как оставить наследие вне зависимости от количества денег».

Хотя Дори, мать Тайлера, о которой я писал на странице ХХХ, не говорила напрямую о том, что хочет оставить после себя, сын и так понимал это. Она была талантливой художницей, иллюстратором и коллекционером и умерла от рака груди, когда Тайлеру было двадцать семь. Все ее работы, как готовые, так и неоконченные, перешли к нему. Как и ее любовь к искусству. Тайлер тоже был художником, но, по его мнению, далеко не таким талантливым. Он работал арт-директором в крупном издательстве и сотрудничал с самыми разными выдающимися людьми: от дизайнеров-вундеркиндов и разработчиков программного обеспечения до писателей и иллюстраторов мирового уровня. Понимание того, почему определенные идеи выстреливают или проваливаются, по его словам, досталось ему от матери. «Она была прирожденным учителем, – рассказывал Тайлер, – и больше всего в жизни ценила возможность передать людям умение понимать искусство, это пробуждение, которое вы переживаете, когда проникаете в суть творческого процесса. Порой она разговаривала с теми, кто отрицал современное искусство, утверждая: «Я этого никогда не пойму, такое мог нарисовать и дошкольник». Если разговор завязывался, то в конце концов она могла переубедить их, заставить увидеть мысль, вложенную в работу».

Тайлеру потребуются годы, чтобы разобраться в коллекции матери. «Я чувствую, что буду заниматься этим до самой смерти, – говорил он о наследии, доставшемся ему от матери и отчима. – И много думаю о том, как я вписываюсь во все это. Где кончаются их личности и начинаюсь я. У меня есть собственное мнение о том, как строить мою жизнь, о том, куда я хочу двигаться и что хочу видеть вокруг. И в то же время я знаю, что моя жизнь – это венец всего, что было до меня».

* * *

Когда я спросил о наследии во время званого ужина, который устраивал, то увидел нечто, похожее на острую боль в глазах Сэнди. Я ждал, что она расскажет о Нигерии: был знаком с ее историей, но такое нельзя вытянуть насильно. Она сидела и внимательно слушала, как другие люди отвечали на вопрос; многие говорили о детях. Сэнди не стала родителем, хотя и была любящей тетей в своей семье и преданным наставником для многих людей. Она столкнулась со смертью и много думала о том, что останется после нее, и вот, когда пришла ее очередь говорить, Сэнди рассказала именно ту историю, которую я ждал.

Это была четвертая поездка режиссера Сэнди Чиоффи в Нигерию. Она собиралась взять ряд заключительных интервью для своего документального фильма «Нефть» (Sweet Crude), но нигерийские военные захватили всю команду в плен. «Эти мальчишки были напуганы не меньше нашего», – вспоминала Сэнди. Людей погрузили в фургоны и повезли в неизвестном направлении. Сэнди и члены съемочной группы попросили разрешения включить музыку на айподах. Это было стратегическим ходом: они хотели разрядить батареи, чтобы похитители не могли добраться до их личных данных.

В голове у Сэнди крутились мысли о близком конце, когда съемочную группу вывезли из зоны боевых действий, где они были задержаны местными вооруженными силами. Под дулом пистолета их привезли назад в их отель, а затем они оказались в бункере в компании преступников, захвативших их в плен. Было очевидно: их продали группе боевиков. Вероятность освобождения существенно снизилась. В команде был лидер нигерийской общины по имени Джоэл, который подтвердил опасения Сэнди: если не случится чуда, то их, вероятно, убьют, но только после того, как используют для шантажа и ложных обещаний.

К счастью, большинству из нас никогда не придется смотреть в глаза смерти, но это довелось пережить Сэнди, и она тогда по-настоящему прозрела.

Сэнди осознала, что ответственность за их гибель будет возложена на то самое местное движение, которое они собирались защищать.

Когда у них еще была связь, члены съемочной группы смогли отправить пару сообщений, прежде чем их телефоны были конфискованы. Один сигнал SOS направился Марии Кантуэлл, помощнику сенатора, а другой – Клиффу, члену группы. В сообщении Клиффу было одно простое слово: «Площадь». Он сразу понял, что это значит, и принялся уничтожать любые несущественные кадры, все карты и списки контактов. Затем закачал как можно больше данных на четыре флешки, которые приклеил за унитазом в ванной. Этим же методом воспользовался фотограф, запечатлевший знаменитые кадры бунта на площади Тяньаньмэнь. И только по этой причины Запад увидел свидетельства того рокового дня в Китае.

А в бункере Сэнди, не подозревая о том, что сообщения достигли адресатов, продолжала думать о местных повстанцах и борцах за свободу, с которыми подружилась за годы работы. Большая группа людей вела кровопролитную войну с нигерийским государством. Правящий режим существовал на деньги Chevron и других транснациональных нефтяных корпораций. Они качали нефть из дельты на протяжении десятилетий, губя земли, которые фермеры и рыбаки называли домом. Сэнди чувствовала вину за свое «белое» происхождение. Ощущение социальной ответственности обрушилось на нее тяжким бременем. Неужели все усилия последних лет пропадут зря? Сэнди охватил ледяной страх, что их плен и смерть спровоцируют беспощадный геноцид фермеров и рыбаков, которые приняли ее в свою семью и храбро делились историями. Невыносимо видеть, как ваша смерть влечет за собой множество других смертей. Очень немногие люди когда-либо попадали в подобное положение.

Несмотря на часы, проведенные в детстве с монахинями церкви святого Патрика в Бруклине, Сэнди не верила в благосклонного Бога, готового поприветствовать ее, и не знала, что случится с ней после смерти. Но при этом она четко осознавала, что хочет оставить после себя.

Во время многочасовых допросов и требований сделать ложные заявления о ее фильме и работе, которую она выполняла в Нигерии в течение последних пяти лет, Сэнди не прекращала думать о своем трехлетнем племяннике. Она знала, что ложное свидетельство, скорее всего, станет для Адама одним из немногих источников информации о работе тети и смысле ее жизни. Она смотрела в лицо похитителям и продолжала защищать свою миссию в Нигерии.

Через несколько часов после того, как сообщения были отправлены, сенатора США Марию Кантуэлл разбудили посреди ночи. Несмотря на поздний час, она немедленно включилась в дело. Ее команда должна была убедить Госдепартамент, что информация исходит из надежного источника, что граждане США подвергаются смертельному риску в Лагосе и что каждая секунда на счету. Очень трудно перевести дело на высший уровень, но, к счастью, им сопутствовала удача.

В сыром бункере зазвонил телефон Сэнди. Охранники посмотрели на похитителя, и он, ко всеобщему удивлению, передал трубку Сэнди. Это была представительница американского консульства. Она задала Сэнди несколько простых вопросов о ее физическом состоянии и местонахождении, а затем попросила передать телефон главному похитителю. Сэнди передала телефон охраннику. Тот выслушал, фыркнул, положил трубку и отдал несколько приказов своим людям. Через несколько минут они исчезли.

Через полчаса нигерийский военный отряд вошел в бункер и отвез их в военную тюрьму в Абудже. Прежде чем съемочную группу вернули домой, глава нигерийской разведки пригласил Сэнди к себе в кабинет и, откинувшись на спинку стула и жуя сигару, рассмеялся: «Вы, должно быть, очень знамениты в Америке». Она продолжала смотреть на него, сбитая с толку столь беззаботной откровенностью. Все еще смеясь, он рассказал, какой политический вес потребовался, чтобы вовремя отыскать их и вернуть под опеку США. Глава разведки явно был удивлен, что Сэнди выберется из его коррумпированной страны живой.

Дома история Сэнди стала главной новостью. Через неделю она послала нигерийского друга в гостиничный номер, чтобы вернуть файлы и закончить фильм. Ее усилия стали последним толчком к принятию Сенатом законопроекта о перераспределении расходов многонациональных компаний в странах, где имеют место вооруженные конфликты. Теперь правительство имело возможность своевременно получить сигнал, если корпорации начинали вооружать ополченцев или совершать что-либо столь же вопиющее.

Когда Сэнди закончила рассказ, свечи превратились в огарки, а вино иссякло. Все замолчали на мгновение, обдумывая ее слова. Из рассказа Сэнди можно многое почерпнуть, и все старались уложить это в голове. Прежде всего, ясность, которую она обрела на пороге смерти, и ее желание оставить память о жизни, прожитой бескорыстно. Это действительно повторяло кредо Стюарта Бранда[62], который заявлял: «Мой клиент – цивилизация».

Мы ощутили ответственность перед следующим поколением и желание оставить им в наследство месседж о честности и упорстве – следы на снегу, по которым они могли бы отыскать верную дорогу.

* * *

Когда Бад еще был маленьким мальчиком, живущим близ лесов Иллинойса, он коллекционировал найденные исторические объекты. Стоит только вспахать поле – и новые сокровища попадали в его руки. Так родилась любовь к археологии на всю жизнь. Бад никогда не переставал пополнять коллекцию – сначала как рейнджер парка, а затем как владелец антикварного магазина. К моменту его смерти в коллекции были такие вещи, как бутылки опиума, плетеные корзины, глиняная посуда, африканские бусы, рыболовные снасти, сувениры из национальных парков и старинные ловушки для уток.

Эмили познакомилась с Бадом только в колледже. Он с женой Эвелин были близкими друзьями бабушки Эмили, которая настояла, чтобы внучка встретилась с ними. Эмили изучала археологию, и бабушка знала, что ей придется по душе хобби Бада.

Во время первой встречи Бад привел Эмили в комнату, заставленную от стены до стены антикварными шкафами и полками с его обширной коллекцией. «Это было похоже на археологический музей с открытым хранилищем», – восхищенно описывала комнату Эмили. Бад вносил в каталог каждый предмет из коллекции, старательно записывая год их поступления и тип объекта, присваивал им товарный номер.

Он достал некий предмет из шкафа. «Ты знаешь, что это такое?» – спросил он, показывая ей зеленоватый каменный инструмент, который относился к очень древней традиции.

«Фольсомская традиция?» – спросила Эмили. Она угадала. Бад был крайне впечатлен, что девушка распознала свидетельство этой древней североамериканской культуры.

Между студенткой и восьмидесятилетним стариком быстро завязалась дружба. Он пообещал показывать ей коллекцию, когда Эмили будет приходить. «Самое странное, что у него там было, – вспоминала она, – это человеческий позвонок с воткнутым в него наконечником стрелы. Бад подобрал его где-то в пустыне».

Эмили еще училась в колледже, когда Бад и Эвелин спросили, не согласится ли она стать попечителем их имущества. «Я тогда плохо понимала, что это значит, – вспоминала Эмили, – но осознавала, как важно для них получить мое согласие. Я сказала «да».

Эмили чувствовала, что семьи Бада и Эвелин не разделяют их интереса к коллекции, поэтому пара волновалась, что их наследие останется неоцененным, когда их не станет. Что до Эмили, то она не думала об этом, пока не умерла Эвелин, а следом за ней, спустя несколько лет, Бад.

Я спросил Эмили, почему Бад не раздал коллекцию при жизни. Она сказала, что для него это были слишком памятные вещи, чтобы расставаться с ними. Бад помнил, где и когда нашел их, ему нравилось обладать ими. Эмили чувствовала, что он хотел бы отдать все это в какое-нибудь образовательное учреждение или археологический музей. Туда, где о коллекции будут заботиться, где она будет использоваться для обучения.

«Коллекционеры, – задумчиво заключила Эмили, – часто считают себя дворецкими при своей коллекции».

* * *

Один из самых удивительных моментов в истории Люси и Пола Каланити – это рождение Элизабет Аркадии Каланити (она же Кади) всего за два года до смерти Пола. В тот период он уже был на терминальной стадии рака. Как Пол иронично писал в книге «Когда дыхание становится воздухом» (Breath Becomes Air), «это было то, чего мы хотели всегда, – приставить еще один стул к нашему обеденному столу». Я спросил Люси о том, как было принято это решение. «Мы знали, что это чистое безумие, – ответила она. – Мы понимали, что ждет Пола, что рак, скорее всего, заберет его. Очевидно, что тут требовалась вся семейная поддержка, которую только можно получить, и готовность к неопределенности.

Вряд ли кто-то, собираясь рожать ребенка, думает, что это будет легко. Нужно смириться с неизвестностью.

На самом деле Пол вел себя куда увереннее, чем я. Он даже хотел близнецов».

В книге Люси спрашивала Пола: «Ты не думаешь, что тебе будет больнее уходить, если придется оставлять здесь ребенка?» Пол отвечает: «Разве это не будет здорово?» Позже он добавил: «Лучше бы нам сосредоточиться на том, чтобы жить, вместо того, чтобы думать о смерти».

Мои собственные родители приняли решение рожать меня, понимая, что отец, вероятно, не увидит, как я оканчиваю колледж. Возможно, даже не доживет до моего выпускного в средней школе. Они, должно быть, понимали, как тяжело придется мне. И все же мы с Люси пришли к выводу, что именно трудности, с которыми сталкиваются дети, формируют характер, необходимый для процветания. «Родители хотели бы, чтоб их детям никогда не пришлось пробиваться, но трудности на самом деле обогащаю личность», – сказала она. И я живое тому подтверждение: смерть отца, через которую я прошел в самом начале жизни, совершенно точно сформировала некоторые из определяющих черт моего характера.

Пол так выразился в отношении будущего дочери и ее жизни без него: «Надеюсь, я проживу достаточно, чтобы у нее остались хоть какие-то воспоминания обо мне. У слов существует возможность жить вечно, и сперва я думал, что мог бы написать ей какие-то письма, которые она прочтет в будущем. Но что бы я сказал? Я понятия не имею, какой моя девочка будет в пятнадцать. Не знаю даже, привыкнет ли она откликаться на прозвище, которое мы ей дали. У этой девочки все впереди, а у меня – если только не произойдет что-то невозможное – все уже в прошлом. Наши жизни пересеклись так ненадолго, и есть, возможно, только одна вещь, которую я мог бы сказать. Я бы хотел, чтобы дочь не забывала, какой невероятной радостью наполняла последние мои дни. Чтобы она помнила это тогда, когда в ее жизни настанет момент оценить себя, свой вклад, рассказать о том, кем она была, что делала и что значила для мира. Речь не о той радости, что всегда оставляет жажду большего, но о той, что позволяет уйти с миром. Прямо сейчас это значит для меня невообразимо много». [1]

Люси дописала книгу Пола, и она стала лучшим бестселлером по версии New York Times на целых двенадцать недель (и еще больше года оставалась в их списках). Люси оказалась в центре внимания. Незнакомые люди все время задавали ей вопросы про Пола, и это невероятно помогало.

В скорби больше хочется ощущать, как эта потеря связывает тебя с другими людьми, чем притворяться, что все в порядке.

Во время книжного тура Люси смогла закрепить и продолжить наследие Пола. Это было для очень важно для нее.

Наследие Пола живет в Кэди, в той невероятной энергии, которую Люси привносит в этот мир, и в его книге – в этом глубоком, искреннем исследовании того, как жить, когда ты на пороге смерти.

Как долго следует предаваться скорби?

Карла Фернандес была на выпускном курсе колледжа, когда ее отцу, Хосе, диагностировали рак мозга. Он умер год спустя, и в последние шесть месяцев Карла ухаживала за ним, пока все ее подруги заканчивали колледж, путешествовали и жаловались на парней, с которыми встречались. Они немногое могли бы понять из того, что составляло реальность Карлы.

Традиционные группы поддержки не устраивали Карлу. Там все было по строго установленному порядку, там понимали только определенный набор эмоций. В центре круга стояла коробка с салфетками, в комнате было флуоресцентное освещение, не предполагалось никакого вступления. Это место ощущалось безликим. Карла ушла с такого собрания, села на автобус и приехала в бар к друзьям. Ей нужна была поддержка, ощутимая связь с людьми, чтобы чувствовать себя нормально. Но даже друзья Карлы в какие-то моменты осекались и замолкали, не зная, что сказать.

Вскоре она переехала в Лос-Анжелес и во время собеседования в журнале GOOD познакомилась с девушкой, которая в тот день только приступила к работе. Леннон Флауэрс была ее родственной душой. Обе только начинали строить карьеру и обе встречались с музыкантами. В разговоре Карла мельком упомянула, что ее отец недавно скончался. Она ожидала неловкого молчания, но вместо этого Леннон сказала: «У меня то же самое».

Мама Леннон умерла от рака, когда дочь училась в колледже, и она ощущала, что эта тема слишком запутанная, чтобы обсуждать ее с друзьями. «Каждый раз, когда я вспоминала о маме в разговоре, – говорила Леннон, – мне тут же хотелось извиняться перед собеседником за то, что поставила его в неловкое положение, и обещать, что этого не повторится».

Независимо от того, как сложится с работой в GOOD (которую, кстати, Карла в итоге получила), Карла и Леннон решили, что им стоит как-нибудь встретиться, поужинать и поговорить обо всем подробнее.

Карла знала еще нескольких женщин, которые тоже теряли кого-то, и пригласила их присоединиться. «Было немного неловко и напряженно сперва, но через полчаса я подняла тост за отца – и шлюзы распахнулись, – вспоминала она. – Впервые многие из нас могли выпустить все это наружу».

Они говорили о горе, о том, на каком они сейчас этапе, а также о более практических аспектах потери. «Что делать, если на первом свидании парень спрашивает, чем занимаются родители? – интересовалась Карла. – Стоит солгать? Сменить тему? Существует много таких практических вопросов, на которые ни у кого из нас не было правильных ответов».

К концу вечера все признали, что произошедшее в ту ночь было особенным и необходимым, и решили как-нибудь повторить это. Они собирались раз в месяц в течение года. Некоторые знакомые двадцати-тридцати лет, узнав о том, что делали Леннон и Карла, захотели присоединиться. И так постепенно родилось сообщество «Званый Ужин», существующее на энтузиазме и завязавшихся отношениях людей в возрасте от двадцати до тридцати лет, которые потеряли кого-то близкого.

Когда Леннон и Карла зарегистрировали организацию и начали приглашать туда людей со всего мира, они получили негативную ответную реакцию от более традиционного сообщества поддержки. В конце концов, никто из женщин не учился на психотерапевта, их имена не предварялись различными титулами и учеными степенями. «Все это было весьма опасно, мы играли с огнем, – вспоминала Леннон. – Я вспоминаю, как нам давали понять, что это неправильно – создавать пространство, где люди могут быть самими собой. Это безумие, что мы живем в культуре, где разговоры о смерти считаются опасными».

Эти две женщины, которых связала невероятно тесная дружба, много думали о том, как их поколение справлялось с горем и как группа сверстников, стремящихся «делиться всем» вообще появилась в поколении людей, которые не привыкли говорить на тяжелые темы. Хотя привычка бесконтрольно вываливать все вызывает ряд негативных ассоциаций, в целом Леннон и Карла считали, что это не только полезно, но и необходимо. «У нас нет рамок, ритуалов или систем верований, чтобы понять непознаваемое, – рассказывала Карла. – Я думаю, именно отсюда возникает ощущение, что мы существуем в тишине. Людям не за что зацепиться. Мы привыкли быстро заглушать горе и возвращаться к обычной жизни, но, по моему мнению, это невероятный процесс.

Это важно – отдать умершим дань за то, что они вообще были в нашей жизни, отдать дань жизни в целом. Отказываться заглядывать за этот занавес – значит оказывать себе медвежью услугу».

С января 2014 года «Званый Ужин» вырос от нескольких десятков человек до более чем четырех тысяч людей, которые регулярно встречались за более чем 230 столами в ста с лишним городах по всему миру. Один из великих уроков, которые Леннон и Карла извлекли в ходе работы по развитию организации, – горе никогда не исчезает полностью. Часто оказывалось, что люди, желающие вступить в их сообщество, потеряли кого-то годы и даже десятилетия назад. Бессмысленно мерить горе временной шкалой, где есть начало и конец. «В культурном смысле нам следует перейти от банального представления о пяти фазах горя к тому, что мы постоянно меняемся, но все еще ощущаем пустоту на месте того, что потеряли», – сказала Леннон.

У горя нет временных границ, а точнее, оно не имеет вообще никакой взаимосвязи со временем.

Речь идет о том, чтобы отпустить тех, кого мы любили, то совместное будущее, которое мы когда-то представляли. Это означает отпустить какую-то часть себя. Так появляются раны, а все раны заживают с разной скоростью.

Вот почему вопрос «Как долго нам следует предаваться горю?» в некотором смысле вводит в заблуждение, хотя это все-таки отличный способ начать разговор. Если говорить о горе в контексте времени, то часто труднее всего приходится именно в первый год, а по прошествии времени становится легче, но не всегда и не полностью. Горе ничем не похоже на болезнь, которую нужно преодолеть. В нем нет ничего, что «должно» произойти. В течение жизни мы ощущаем горе по-разному. По правде говоря, мы ощущаем его по-разному даже в течение одного дня.

* * *

Говорят, что мы не столько боимся смерти, сколько последующей скорби. Думаю, над этим стоит поразмыслить: вопрос довольно неоднозначный. Дело в том, что потеря близкого – это две смерти, а не одна. Мы теряем человека, которого любим. Он исчезает, непостижимо стирается из настоящего и, что еще больнее, из будущего. Люди любят ощущение бесконечного потенциала, магию жизни, любят воображать, что будущее – это цветной узор бесконечных возможностей. Когда кто-то умирает, разрушается целая экосистема. Все будущие моменты стираются, и для многих из нас это похоже на воровство. Итак, смерть близкого – это первая смерть.

Вторая смерть – здесь математика становится немного сложнее, так что держитесь – это та часть нас, которая также должна умереть. Это нечто внутри, что было связано с этим человеком. Чем крепче связь, тем тяжелее вторая смерть. Один из основных этапов многих древних ритуалов – позволить умереть этой части нашей личности.

Свадьба – это празднование союза, его рождение, но еще это похороны для нашего одиночества. Если не дать внутреннему одиночке умереть у алтаря, могу заверить вас, новый союз будет недолгим.

Ритуал бар-мицва предполагает walkabout[63] – длительную пешую прогулку, во время которой вы отпускаете детский опыт, чтобы освободить место для будущего опыта и знаний.

Шанель Рейнольдс, потерявшая мужа в тридцать четыре года, говорила об этом так: «Вы не просто оплакиваете умершего – вы оплакиваете того человека, которым были до его смерти. Меня часто спрашивают (особенно те, кто лишь ступил на эту тропу), станет ли потом легче. Я подтверждаю, что станет. Но тогда все будет ощущаться иначе».

Шанель теперь совсем не тот человек, каким была до аварии, в которую попал ее муж. Леннон и Карла отличаются от девушек, которыми были до потери родителей.

Эта идея словно круги на воде:

мы говорим не только о человеке в горе, но и о его окружающих. Когда кто-то меняется, ему становится сложно общаться с людьми так, как прежде.

Диана Грей, которая, как вы помните, потеряла сына и руководила фондом Элизабет Кюблер-Росс, все время говорила об этом с людьми, переживающими горе. Они жаловались ей: «Мама не понимает, каково быть на моем месте. Лучший друг отвернулся от меня. Мои друзья меня оставили». И Диана с теплотой в голосе отвечала им: «Так происходит, милый, потому что они всего лишь люди. Во времена горя нужно держаться своего племени». Диана признавала, что ее слова причиняли боль. Но это не значит, что она ошибалась. Диана говорила таким людям, что они уже не те, что раньше. Важно осмыслить эту перемену, дать ей пространство, оплакать потерю личности. Диана спрашивала: «Раз вы стали кем-то другим, то не думаете ли вы, что вашим друзьям тоже будет нелегко привыкнуть к этому?». «Мои друзья должны любить меня таким, какой я есть», – слышала она в ответ.

Другими словами, друзья должны оставаться верны. Но слово «верность» свидетельствует о том, что вы судите их. «Некоторые люди просто не могут вынести вида умирающего ребенка, – говорила Диана, – а кто-то – вида человека в горе».

Неосуждение, которое Элизабет Кюблер-Росс так активно проповедовала, означает, что вы позволяете людям быть там, где они хотят; что люди в горе могут общаться с теми, кто готов быть рядом, пожертвовать своим временем, чтобы сосредоточиться на позитивных сторонах жизни, а не на негативных; что они могут оставить рядом свободное место, как сделали Леннон и Карла, потому что никогда не знаешь, что или кто появится в твоей жизни. Иногда людям нужно просто найти друг друга.

* * *

Леннон и Карла подмечали в своих сверстниках некоторое отчуждение, и их званые ужины были попыткой почувствовать связь в горе. Религиозные традиции делали это с древних времен: предлагали соратников, способных поддержать во времена эмоционального хаоса.

Шэрон Броус – очень влиятельный раввин в Америке. Среди прочего она умела удивительно ясно мыслить. Когда мы заговорили о ритуале и его значении в еврейской традиции, мне показалось странным, что она принялась рассказывать, как ее муж поступил на факультет кино, а она в то же время начала учиться на раввина. Но все было взаимосвязано.

Муж Шэрон, Дэвид, пришел на первое занятие в киношколу в Нью-Йорке. Профессор раздал видеокамеры, разделил студентов на группы по четыре человека и отправил в город с инструкцией. У них было восемь часов на создание фильма длительностью три-пять минут. «Дэвид говорил, что это был очень неприятный опыт, – объяснила Шэрон. – Он был взволнован и испытывал энтузиазм по поводу первого задания, а в итоге они целый день провели в спорах». Конечный фильм получился ужасным, и так произошло в каждой группе. Дэвид был совершенно выбит из колеи.

На следующий день профессор снова отправил группы снимать трех-пятиминутный фильм за восемь часов, но на этот раз снабдил их более подробными инструкциями. В фильме предполагался самый простой сюжет, который можно себе представить: «А» нужно что-то дать «Б». «Б» отвергает то, что предлагает «А». И «А» каким-то образом реагирует.

В этот раз группы смогли создать нечто удивительно прекрасное.

Это и было искусство.

«Я думаю, что в этом смысл ритуалов, особенно религиозных, – подвела итог Шэрон. —

Мир прекрасен, но он слишком велик. Люди не знают, как охватить его. Но, если у вас есть сосуд, вместилище для опыта, – значит, у вас есть шанс создать нечто удивительно прекрасное».

В иудаизме после того, как человек умирает, необходимо как можно скорее провести похороны. «В этом есть безотлагательная простота, – пояснила Шэрон. – Вы понятия не имеете, что делать, чем занять руки. Все, что вы знали, кануло в Лету. Но традиции подталкивают вас, говорят, чем следует заняться».

Еврейский ритуал сталкивает человека с новой реальностью. Прежде всего семья должна засыпать гроб землей. «Это может показаться безжалостным, – говорила Шэрон, – но люди помнят звук, с которым земля падает на крышку гроба. Этот момент становится самым важным в период первоначальной скорби. В этом есть что-то первобытное. Звук подталкивает нас к принятию истины: нашего близкого больше нет в этом мире».

Дальше необходимо отсидеть шиву. Это значит, что семья отправляется домой и остается там в течение семи дней, а к ним приходят посетители. Как и в случае погребения, существует определенный порядок. Посетители приносят еду, затем ждут, пока кто-то из семьи задаст тему для разговора. Таким образом, шива помогает найти ответ на самый бесполезный из вопросов – «чем я могу им помочь?». Вы приносите пищу, ждете, пока хозяева дома заговорят, и поддерживаете беседу.

Шэрон рассказала: «Есть определенная мудрость в том, чтобы предоставить людям пространство, где они могут плакать и делиться историями, смеяться, быть окруженными любовью и едой в течение семи дней. Иначе они могли бы забыть поесть, забыть, что можно смеяться, не знали бы, как плакать, и не хотели бы беспокоить людей, рассказывая истории. Этот ритуал создает вместилище для горя, с которым нелегко справиться. Шива – это действительно долго, ее трудно высидеть в течение семи дней. Некоторые полагают, что достаточно и трех, но я думаю, что есть что-то в отсутствии компромиссов, что возвращает людей к реальности потери и горя».

В последний из семи дней люди выходят из дома и вместе идут по улице. Можно молчать или петь. По словам Шэрон, это способ сказать себе: «Да, человек, которого я любил, умер. Но я все еще жив». Люди во всем мире ежедневно ходят на работу или в школу. Отсидевшие шиву не делали этого в течение семи дней. Но теперь они вновь видят мир вокруг и мягко возвращаются в страну живых.

Следующий этап – групповое чтение кадиш, молитвы скорбящего о мертвых. «Дело не в том, что эти слова выражают настоящие чувства скорбящего, – объясняла Шэрон. – Как правило, это не так. Я пришла к мысли, что дело не в словах, а в определенной вещественной форме, которую мы наполняем своим горем. Человек держит в руках книгу, такая же – у кого-то, кто рядом с ним, и ее же держали в руках его бабушка и дедушка. И, когда в конце произносится «Yitgadal v’yitkadash shmei Rabbah», вся община отвечает единогласным «Аминь!». Это такой способ сказать: «Я с тобой. Я не в силах забрать твою боль, но могу поддержать тебя».

«Это напоминание о том, что ты не один», – говорил Амихай Лау-Лави, раввин из Нью-Йорка, в жизни которого было несколько тяжелых моментов. Особенно в карьере: он был открытым геем и при этом религиозным лидером, к тому же происходил из весьма набожной семьи (его дядя был Главным раввином Израиля). Когда три года назад умер отец Амихая, он улетел в Израиль на похороны и оставался с матерью в Иерусалиме в течение следующего месяца. Многие люди хотели читать кадиш вместе с ним, но он был далеко. У Амихая возникла идея воспользоваться достижениями технологий. В определенный момент люди звонили ему, Амихай говорил несколько слов, а потом они вместе читали кадиш. Это повторялось спустя неделю.

Кадиш лучше всего читать в группе – по факту, согласно традиции, это должен быть миньян[64] – и оттого, что это случилось по телефону, ничего не поменялось. Вот почему Амихай предложил друзьям продолжать звонить ему каждый четверг в три часа дня, чтобы затем вернуться к работе.

Амихай делал так уже в течение трех лет. «Иногда люди просто произносят свое имя, – говорил раввин. – Иногда мы делимся поэзией. Затем читаем кадиш. Весь этот процесс занимает минут 20–30. Число звонков колеблется от пяти до пятидесяти, а иногда и больше. Я не настаиваю на миньяне или на том, чтоб все участники были евреями.

Важно, чтобы скорбящие не оставались в одиночестве, а вместо этого побыли вместе, почувствовали связь с чем-то большим, трансформировали горе в созерцательный момент».

Ортодоксальные евреи высказались против этой инициативы, поскольку Амихай вносил изменения в древний ритуал. Однако многие, кто вовсе оставил иудаизм, напротив, встретили предложение Амихая с энтузиазмом.

Исламские ритуалы, связанные со смертью, по своей сути очень просты. Хишам Фараджалла, который входит в Совет попечителей мечети Идрисс в Сиэтле, объяснил, что, когда мусульманин умирает, тело омывают и окутывают тканью. Саван символизирует защиту, его простота также имеет смысл. «Мы рождаемся ни с чем, – сказал Хишам, – и мы уходим ни с чем». Над телом читают молитву, его кладут в особое углубление в земле, а не в гроб[65], так, чтобы его лицо было обращено к Мекке. Все это происходит в очень короткие сроки. В исламе умерших хоронят как можно скорее: прямо в день смерти, если удастся. Соболезнования выражают либо у могилы, либо в доме покойного, и в течение трех дней соседи и друзья готовят для семьи умершего. Все прочее, по словам Хишама, – это личное дело скорбящих. Он сказал, что после смерти его отца люди приходили еще несколько месяцев, что приветствовалось, но не требовалось. Еще многие жертвуют на благотворительность от имени умершего человека и включают его в свои ежедневные молитвы.

Процесс, описанный Хишамом, универсален, но мусульмане живут по всему миру, и исламская культура сильно варьируется от места к месту. Аманда Сааб, например, выросла в мусульманских традициях, в которых ритуалы, связанные с горем, занимают гораздо больше времени. Аманда была первой серьезной конкурсанткой реалити-шоу, которая носила хиджаб, и ее платок вызвал поток негативных писем и даже смертельных угроз. В ответ она пригласила этих незнакомцев в дом и начала серию обедов под названием «Ужин с соседом-мусульманином». Смелая идея Аманды заключалась в следующем: если бы люди лучше понимали, что значит быть мусульманином, в мире было бы меньше ненависти и жестокости к ним. Ведь большинство мусульман проповедуют мир.

На одном из таких обедов Аманда рассказала мне о похоронных ритуалах в местах, где она выросла. Она сказала, что обычно все собираются в мечети перед погребением. Семья покойного сидит за столом рядом с телом: женщины с одной стороны, мужчины – с другой. Прочие люди, одетые во все черное, выстраиваются в очередь, чтобы выразить соболезнования. Это полный эмоций, мрачный день. После похорон местная община обеспечивает всех пришедших едой.

В последующие дни дом покойного заполнен посетителями. Семью постоянно поддерживают: приносят еду, разговаривают с ними об умершем. Как и в шиве, еда здесь имеет большое значение. Ее нужно приносить в течение трех дней, но можно и дольше. Обычно, когда говорят о пище, подразумевают нечто, что дает нам жизнь. А здесь еду приносят, когда чья-то жизнь окончена, потому что считается, что в скорби люди не в состоянии позаботиться о себе. Интересный парадокс. Так что довольно важно, чтобы был кто-то, кто накормит тебя, если случится нечто ужасное.

Спустя неделю проводят sbouh, то есть поминки. Все снова собираются в мечети, семья сидит за длинными столами, пришедшие выражают соболезнования. Затем следуют молитва, панегирик, поминальные речи и еще одна трапеза. Аналогичные поминки проводят на сороковой день и на годовщину смерти. Затем, спустя год-два, семья собирает всю общину в честь покойного. На этот раз еду приносят члены семьи, чтобы разделить ее со всеми. Все проходит более беззаботно, хотя есть место и для слез, и для горя.

Для меня в описанном процессе примечательно то, насколько тщательно спланирован ритуал скорби. В первые дни после смерти горе ощущается иначе, чем спустя неделю или месяц. Тем не менее, оно все еще есть через год или два. По прошествии времени поминки обретают более праздничный характер. Первое время от скорбящей семьи ничего не ждут – по существу, они лишь стараются держаться вместе и оставаться на плаву. Однако спустя несколько лет они способны почтить память любимого человека с энергией, которой не было прежде, и поблагодарить членов общины за то, что те были рядом.

Я спросил Аманду, не думает ли она, что публичный траур – это слишком. В конце концов, не могу представить, что я хотел бы постоянно находиться в окружении людей сразу после смерти близкого человека. Не говоря уже о том, чтобы сидеть за столом и разговаривать с каждым из длинной очереди скорбящих. Как насчет пространства для личного горя? «Я определенно чувствую, что иногда это слишком, – ответила Аманда. – Как быть, если нужно поплакать в одиночестве? Если не хочешь быть окруженной всеми этими людьми? Если приходится тратить все свои силы, которых и так нет, на попытки вести себя уважительно по отношению к посетителям? Бывали случаи, когда я ощущала, что члены семьи не хотят всего этого. Они кивали, пожимали руки, но на самом деле были в этот момент где-то далеко. Думаю, что культура пересиливает их личные предпочтения. Ведь поддержка общины в этом случае может иметь значение, недоступное скорбящему.

Возможно, в горе не сознаешь, как важно ощущать чужое плечо, не быть в одиночестве. Но позже обязательно оценишь это».

* * *

Когда Кора внезапно потеряла брата (ему было всего сорок два года), ею овладело желание присоединиться к нему. Горе было так велико, что даже муж и дети не могли отвлечь ее. Сила скорби Коры пугала людей: они беспокоились за ее психическое здоровье. «В нашей культуре нет места для этих темных чувств и такой глубокой печали», – писала она.

Кору держала на плаву поговорка: «Ты скорбишь ровно с той же силой, с какой любишь». Именно это она и ощущала. В других культурах с пониманием относятся к желанию последовать за умершим. Кора подчеркивала, что на Ближнем Востоке распространенными словами утешения считается фраза «не умирай с мертвыми», которая подразумевает, что человек, конечно, хочет умереть вслед за своим близким, но не стоит делать этого.

Кора хотела, чтоб другие люди понимали, насколько мрачным становится мир и что это нормально. В трогательной статье для Huffington Post она писала: «Ваша боль нормальна, социально приемлема и даже описана в культурах, менее подверженных страху, чем наша. Если вы скажете, что хотите умереть, я не забью тревогу, а вместо этого отвечу: «Я знаю». Конечно, именно этого вам и хочется».

Мы пытаемся вытащить людей из пучины горя, потому что это страшно, и страшно видеть такое.

Мы по природе – делатели, мы стремимся исправлять вещи. Но нет никакого способа исправить горе.

Раввин Сьюзан Голдерг, или просто «ребе Сьюзан», – бывший хореограф, мать и руководитель одной из синагог на юге Калифорнии. А еще она послужила прототипом для героини сериала Netflix «Очевидное» (Transparent). Когда я разговаривал с ребе Сьюзан, она призналась, что узнала много о горе, просто слушая людей, которые переживали его. Слушать кого-то означало также понимать язык тела, и танцевальное прошлое Сьюзан особенно помогало в этом. Она прекрасно осведомлена, как горе влияет на нас на физическом уровне. Людей поражает то, как сильно они устают. Нужно беречь силы, чтобы иметь возможность глубоко окунуться в горе.

«Еще я заметила, что люди говорят о своего рода «волнах горя», – говорила Сьюзан. – Я сравниваю их с океанскими волнами. Кажется, так людям проще воспринимать эти приливы и отливы. Горе проходит сквозь вас, и порой кажется, что эта волна печали никогда не закончится, настолько она велика и всеобъемлюща. Но в конце концов горе уходит дальше. Тогда вы ощущаете, что вам дана передышка. А потом приходит чувство вины. В голове возникают вопросы: «Почему я больше не скорблю? Разве я должен ощущать облегчение оттого, что горе отступило?» Сьюзан учила людей не цепляться за горе, а просто наблюдать, как оно проходит.

Другая вещь, которую человек ощущает на физическом уровне – это гнев. Сьюзан всегда старалась поговорить со всеми членами семьи, чтобы объяснить им, что злость – это лишь часть процесса скорби.

Гнев выражается в глупых мелочах, человек, например, может злиться, потому что не находит свою обувь. Нужно, чтоб все понимали: в первое время речь идет не об обуви. Просто нервы людей обнажены.

Я считаю важным подчеркнуть, что хотя я выступаю за то, чтобы больше говорить о смерти, и убежден, что это существенно улучшит наши жизни, но все же разговоры о смерти не спасают от горя. Меган Дивайн, которая много пишет и обсуждает смерть, выразилась весьма красноречиво: «Принятие факта смерти не делает саму смерть нормой». Люди, переживающие утрату, рассказывали ей, что все речи в стиле движения «позитивного отношения к смерти» (в основе которого лежит вера, что смерть – это естественный и здоровый процесс) порой не помогали, а пролетали мимо. Существует огромная пропасть между «говорить о смерти» и «в действительности потерять человека и скорбеть о нем».

«То, что вы принимаете смерть как факт, не означает, что вы не будете ощущать утраты, когда умрет кто-то близкий, – писала Кейтилин Даути, в прошлом работник крематория и писательница. – Это значит, что вы сможете окунуться в горе вместо того, чтобы задаваться большими экзистенциальными вопросами вроде «Почему люди вообще умирают?» или «Почему это случилось именно со мной?» Смерть не случается с кем-то конкретным, она рано или поздно настигает всех». [2]

Потеря любимого человека – это не то, что можно когда-либо преодолеть окончательно. Но я верю, что возможно нести эту потерю в себе и в то же время двигаться дальше.

Что бы вы хотели съесть, будь это ваш последний ужин?

В США смертная казнь узаконена в тридцати двух штатах. Как бы вы ни относились к этому, факт остается фактом. Большинство заключенных в камерах смертников могут выразить пожелания в отношении последнего ужина. В нашей правоохранительной системе, которая не славится мягким отношением к преступникам, этот формальный жест выделяется, признавая (по крайней мере, на уровне льгот) заключенного человеком.

Я не мог не заинтересоваться, что именно заключенные хотели съесть в свой последний ужин. В серии фотографий No Seconds фотограф Генри Харгрейвз отразил, какие заказы делали приговоренные смертники. Его привлекала гастрономическая тематика, потому что когда-то Генри работал барменом в ресторане. Рассказывая на телеканале CBS о тех временах, он вспоминал: «То, как люди делали заказ, как раскладывали еду по тарелке, как ели… Я чувствовал, что могу многое рассказать о человеке только по тому, какой заказ он сделал».

Виктора Фегера повесили в Айове в возрасте двадцати восьми лет. В качестве последнего ужина Фегер попросил принести одну-единственную оливку с косточкой. Из всех фотографий для Харгрейвза эта – самая любимая. Он вспоминал в интервью для CBS: «Это так контрастирует с нашими привычными представлениями. Каким мы видим последний ужин? Что ж, воображение рисует картинку чего-то внушительного. А этот парень попросил всего одну оливку. Знаете, это так просто и красиво! Это своего рода финал. Как будто окончательная остановка в конце жизни».

Чтобы спросить близких о том, что они хотели бы съесть в последний ужин, не нужно упоминать смертный приговор – да и вообще касаться темы смерти. К счастью, этот вопрос относят к списку безвредных, почти причудливых. Такие можно встретить в какой-нибудь статье в New York Times вроде «36 вопросов, которые помогут влюбиться». Это безопасный способ начать разговор о предсмертных желаниях, о подготовке к финалу, и все это даже не попадет под статью #разговорыосмерти.

Хотя это вопрос из числа легкомысленных, я склонен согласиться с Генри Харгрейвзом. Действительно, можно многое узнать о человеке из того, как он относится к еде. Поэтому я попросил нескольких людей, чьи имена уже упоминались в этой книге, рассказать, что бы они съели, будь это их последний ужин. Интерпретацию оставляю на ваше усмотрение.

Айра Бьек:

Что ж… Не знаю, насколько я проголодаюсь за несколько часов до смерти. Однако если бы я был политическим заключенным, приговоренным к смерти утром (несомненно, за мои левые наклонности), я бы выбрал карбонару с феттучини и пирог с кокосовым кремом на десерт.

Тони Бэк:

Я бы хотел, чтоб мой последний ужин был пронизан любовью и искренними намерениями людей, которые выращивали продукты, готовили их, кормили меня, сидели бы рядом, пока я ем, и убирали со стола. Может, это будет просто редиска с чьего-то огорода на домашнем хлебе с капелькой масла и солью. И я хочу, чтобы этот ужин позволил мне и людям, с которыми я разделю еду, хотя бы на мгновение ощутить любовь, заботу и желание, с которыми мы кормили, заботились и оберегали друг друга в течение всей жизни.

Самые важные вещи всегда те, которые ты отдаешь и берешь взамен.

Анастасия Хиггинботам:

Теплый, свежий хлеб. Много масла. Суп – тыквенный, или бататный, или зеленый, или все три сразу. Черный и кайенский перец. Я была бы так счастлива. Я бы меньше боялась. Эта еда заставляет меня чувствовать такую любовь к жизни, что я, возможно, была бы почти готова смириться со смертью.

Люси Каланити:

Шоколадно-арахисовый пирог. Это был мой любимый десерт в детстве, и у меня есть личная традиция: где бы я ни оказалась, я всегда буду заказывать шоколадно-арахисовый пирог, если он есть в меню (даже если я не планировала есть десерт!). Так что обычно я ем этот пирог неожиданно – это приносит еще больше радости. Думаю, будет правильно, если моя последняя трапеза станет запланированным (на этот раз) удовольствием.

Билл Фрист:

Я не уверен, что бы я выбрал, но как врач я рекомендовал бы своим пациентам:

• Морковь (чтобы хорошо видеть, особенно в темноте)

• Кофе (бездонная чашка, чтобы в полной мере уловить чувство нескончаемой вечности)

• Шпинат (чтобы набраться сил)

• Молоко (чтобы отдать дань самому первому ужину в нашей жизни)

Я часто думаю о последнем ужине, и есть одно блюдо, которое не выходит у меня из головы. Шеф-повар по имени Морган Бранлоу делал мне удивительную пасту в конце некоторых волшебных вечеров, которые мы проводили в нашем ресторане в Портленде, Орегон. Ресторан Clarklewis все еще открыт, но это блюдо исчезло вместе с тем сумасшедшим гением. Какое-то время наш ресторан был самым оживленным и, возможно, самым привлекательным на всем Северо-Западе. Казалось, будто это кусочек Нью-Йорка в промышленном районе Стамптона[66]. Хорошо спланированный вечер в таком месте похож на идеально исполненный балет: все ваши усилия ушли на постановку, и вы до краев наполнены энергией и опьянением зрителей.

В конце этих вечеров Морган тайком приносил мне теплое блюдо из цельнозерновой пасты кавателли ручной работы с печенью кальмара, обжаренной в Vin Santo[67] и приправленной жареными каштанами. Думаю, это было своего рода благодарностью за возможность проявить свой талант перед таким количеством благодарных клиентов. У нас сложились непростые отношения, но этот жест был наполнен любовью. Каждая ложка вышибала мой дух в астрал, и я должен был держаться, когда возвращался обратно в тело. Что-то в сочетании жира печенки кальмара, текстуры идеальной пасты, округлости и почти скрытого вкуса каштана и медового запаха вина позднего урожая выбивало меня из равновесия.

Думаю, это самое близкое к внетелесному опыту состояние, в которое меня когда-либо погружала еда.

Как бы вы хотели ощущать себя на смертном одре?

«Меня преследовали люди, которые считали меня Смертью или называли Умирающей Леди, – говорила Элизабет Кюблер-Росс. – Они думали, что после трех десятилетий исследований смерти и жизни после смерти, я могу считаться экспертом в этой области. Я же считаю, они упускают суть. Единственный неоспоримый факт моей работы – это важность жизни».

Нет ни одного человека, который сделал бы больше, чтобы вывести тему смерти из тени и повысить осведомленность людей о смерти, чем швейцарский психиатр и писатель Элизабет Кюблер-Росс. В вопросах смерти она все равно что Эйнштейн в физике. Есть сведения, что Элизабет умерла ужасной смертью. Мне говорили, что она боролась со смертью и что ее смерть в конечном счете дискредитировала работу всей ее жизни.

Вот что говорится в свидетельствах: «Кюблер-Росс сидит в захламленном углу своего дома в пустыне, курит сигареты «Данхилл», смотрит телевизор и ждет смерти… Десятилетия работы с неизлечимо больными мало что сделали, чтобы облегчить ее собственный переход в Великое Ничто… Ее голос с немецким акцентом слаб и полон горечи… Вопрос ее собственного наследия заставил Элизабет пересмотреть представления о жизни, смерти и «другой стороне». [1]

Единственная проблема этой статьи и вышеупомянутых источников (которые остаются неназванными) в том, что они, по-видимому, ошибаются. Я довольно близко общался с сыном Элизабет, Кеном, который заботился о ней в последние дни. Как-то я попросил Кена вновь мысленно вернуться в те времена.

В 1994 году, в возрасте шестидесяти восьми лет, Элизабет оказалась в центре ВИЧ-драмы. В те времена страх перед неизвестной болезнью распространялся, словно лесной пожар. Элизабет работала над открытием хосписа для брошенных ВИЧ-положительных детей на ее собственной земле, в сельской местности в Виргинии. Идея не пользовалась большой популярностью у местных, и ее дом обстреляли, взломали и разрушили. Когда Элизабет вернулась туда, то обнаружила, что ее имущество сгорело дотла, а любимую ламу застрелили. Пропало все, над чем она работала всю жизнь.

Через неделю Кен уговорил Элизабет поехать в Скотсдэйл, но на День матери у нее случился обширный инсульт. Вся левая сторона тела была парализована.

В течение последних девяти лет жизни Элизабет страдала от недостатка подвижности (что было, несомненно, очень трудно для такой энергичной семидесятилетней женщины), болезненной невропатии, депрессии и вполне обоснованных злости и горечи, связанных с потерей здоровья и дома.

«Судьба нанесла ей сокрушительный удар, – сказал Кен, – и она разозлилась, но ни на минуту не отказалась от своих теорий. Все это было просто смехотворно и относилось к разряду того, что пишут в брошюрах, чтобы продать побольше. Как сказала бы мама со своим швейцарским акцентом, «чушь собачья».

За несколько недель до смерти Элизабет сказала Кену, что не готова умереть. Это звучало удивительно, учитывая ее умение говорить о смерти, но она не стала вдаваться в подробности. Кен признался, что ему потребовалось несколько лет, чтоб понять, о чем говорила Элизабет. Он вспоминал: «Мама всегда говорила, что если ты усваиваешь уроки, то получаешь разрешение закончить школу. Она никак не могла выучить свой урок, который состоял в том, чтобы научиться любить себя и заботиться о себе. Она с трудом пускала других на руководящие роли и разрешала им контролировать ее жизнь. Когда мама наконец усвоила этот урок, ей было позволено «закончить школу».

Семья пошла на паллиативную седацию, и последнюю неделю жизни Элизабет провела в бессознательном состоянии. «Она не хотела мучиться от боли, так что мы дали ей морфий, чтобы она могла умереть спокойно, – рассказал Кен. – Она скончалась вечером, в своем доме. Рядом были только я и моя сестра».

Смерть сложна, а смерть знаменитости, особенно человека неоднозначного, дает еще и выплеск самым разным эмоциям.

Но я считаю, что желание навесить ярлык в данном случае – позор.

Никто из нас не скажет, что мы будем чувствовать, когда достигнем края, когда будем оглядываться на собственную жизнь.

Здесь не может быть никаких «должен». Независимо от того, что Элизабет испытывала перед смертью – а это известно только ей одной – никто не может осудить ее за это. Посмертное осуждение – это реальная проблема, вроде того «шепота стыда», который окружает процесс родов. Были ли это «хорошие» роды? Должна ли мать испытывать стыд, если она сделала эпидуральную анестезию, или кесарево сечение, или вообще была без сознания во время рождения ребенка? Точно так же мы поступаем в отношении смерти. Была ли это «хорошая» (то есть достойная) смерть? Цеплялся ли человек за жизнь, когда требовалось отпустить ее? Если поведение не соответствует прописанному сценарию, то на головы согрешивших обрушивается вина.

«У большинства людей нет моментов трансформации на смертном одре, – говорил Б. Дж. Миллер, бывший директор хосписного центра Zen. – И если наметить себе эту цель, то в конце будешь думать только о том, что потерпел неудачу». [2]

Стыд проникает в каждый аспект нашей жизни, а смерть обладает способностью растворять его.

Как утверждает автор бестселлеров доктор Брене Браун, «стыду нужны три вещи, чтобы возникнуть: скрытность, замалчивание и осуждение». Эти три компонента, по существу, описывают мир смерти и умирания в последние пятьдесят лет – мир, который Элизабет так старалась вывести на свет.

Десять лет назад я потерял дорогую подругу и помню, как тяжело было на похоронах. Я не смог заставить себя пойти на поминки: выпивка и рассказы о ней были противоположны тому, что мне требовалось. Мое решение ранило ее дочь: из-за моего отсутствия она чувствовала себя покинутой. Я понимал, как глубоко ее горе. Однако стыд сковывал меня, останавливал и парализовал.

Когда мы стыдим детей, нам хочется, чтоб они не только прекратили вести себя определенным образом, но и почувствовали себя плохо из-за совершения какого-то поступка. С физиологической точки зрения стыд заставляет нас бороться, бежать или замереть – и в таком состоянии сложно двигаться вперед.

Когда мы стыдим друг друга за отношение к смерти, то буквально замораживаем собственную способность к исцелению.

Дело в том, что, как и при рождении ребенка, мы не всегда можем контролировать ход событий и не в наших силах предвидеть, как мы будем себя чувствовать. Когда в конце жизни возникает боль, то нами овладевает огромное желание избавиться от нее.

Перед смертью Рут охватил страх. Она ходила в методистскую церковь, верила в рай, но теперь, когда ее сердце почти не билось, испугалась. Маргарет, ее дочь, с огромной добротой принялась успокаивать ее. Она вообразила небеса – так, как ей казалось, видит их Рут – и заговорила. Маргарет описывала, как Рут ступит на травяное поле, а солнце будет согревать тело. Говорила, что все в порядке, что она, Маргарет, в порядке и что покойный муж Рут ждет ее на том травяном поле. Неважно, что сама Маргарет не верила ни одному слову. Она лишь хотела избавить маму от страха в последние мгновения ее жизни.

Когда Оливер Сакс узнал, что смертельно болен, он ощутил не только страх, но и «…внезапную четкую концентрацию и способность видеть перспективу». Сакс говорил: «У меня нет времени на что-то несущественное. Я должен сосредоточиться на себе, своей работе и друзьях. Больше не хочется каждый вечер смотреть новости, обращать внимание на политику или споры о глобальном потеплении». И дело не в том, что его это больше не волновало, но все это – проблемы будущего. А он старался жить в настоящем моменте. Хотя, на мой взгляд, этого тоже нельзя предвидеть.

Сакс писал: «На уровне генов и нейронов судьба каждого человека – стать уникальной индивидуальностью, найти свой собственный путь, жить своей жизнью, умереть своей смертью». [3]

Я не могу уйти от параллелей между рождением и смертью и давно задавался вопросом: что исследование одного может рассказать о другом?

Энн Драпкин Лиерли задалась целью узнать, что представляет собой «хорошее рождение». Она развернула обширный исследовательский проект, который стал основой для ее книги «Хорошее рождение» (Good Birth). Энн обнаружила, что хорошие роды не связаны с акушерством, родильными центрами и больницами. Суть кроется за ними: контроль, свобода воли, личная безопасность, сплоченность, уважение и знание. Мы не можем всегда предлагать их умирающим, даже нам самим они не всегда доступны. Но мы можем попытаться. Можем предложить заботу, сочувствие и отсутствие осуждения. Элизабет указала нам путь много лет назад. Нам просто нужно следовать ему.

Что бы вы хотели услышать о себе на собственных похоронах?

В предложении «Поразмыслите, что бы вы хотели написать на надгробном камне» нет ничего нового. И все же как часто вы обсуждаете это с теми, кого любите? У меня была уникальная возможность побывать на собственных похоронах вживую, и это заставило меня думать на совершенно новом уровне. Мои друзья устроили это для меня вместо вечеринки на сорокалетие. В итоге я скорее узнал о том, что значит быть любимым, чем услышал какие-то новые слова, которые мог бы поместить на надгробие.

У нашего сердца есть две основные функции. Одна половина готова приветственно принимать кровь, богатую питательными веществами, прокачивать ее через легкие, чтобы снова насытить кислородом. Другая половина задумана для обратного: выкачивать насыщенную кровь, распределяя ее с исключительной точностью и силой. Сердечные приступы случаются, когда система идет наперекосяк, когда наша способность давать и получать теряет равновесие.

Болезни сердца – по-прежнему убийца номер один в Америке. Наша культура придает большое значение выражению любви, объятиям, признательности, похвале. Не то чтобы все это практикуют, но оно есть как своего рода культурный императив.

Мы никогда не обсуждаем, не пишем инструкций и не строчим посты в блогах о том, как нужно принимать и дарить любовь, о том, что это тяжкий труд.

Мне оставалось три месяца до моего сорокалетия, когда любовь всей моей жизни и я решили, что нам нужно сделать перерыв – возможно, навсегда. Когда перерыв стал реальностью, на моем эмоциональном горизонте появился другой призрак: предстоящий день рождения. Стоило мне узреть его темную фигуру, как пелена печали перестала перекрывать дождливое октябрьское небо на острове Вашон, где мы прожили вместе три года. Неужели я действительно проведу свой сороковой день рождения в одиночестве? Должен ли я встретить его, размышляя о разорванных отношениях? Неужели эта женщина, которую я считал своей спутницей жизни, ушла окончательно?

Я не фанат рефлексии в одиночестве, так что я сразу разослал всем близким письма по мейлу, попросил освободить этот день в календаре. Я обещал полный отрыв от реальности на все выходные где-нибудь на побережье Северной Калифорнии (однако в детали благоразумно не вдавался). Смогут ли они бросить дела ради меня? К счастью, сорок утвердительных ответов за сутки наполнили мой почтовый ящик, так что я перестал паниковать по поводу надвигающегося одиночества. Неделю спустя я получил ответ от одного из моих самых старых, самых непочтительных друзей – Мэтта Уиггинса.

Он считал, что мы должны почтить мои седины, заставив меня притворяться мертвым в течение нескольких часов, в то время как мои близкие будут рассказывать о своих обидах и произносить хвалебные речи, полные любви. Многие говорят, что хотели бы поприсутствовать на собственных похоронах, и я подумал, что все же попаду в компанию Тома Сойера[68] и Огастуса Уотерса[69].

День, когда я должен был умереть, наступил после вечера, полного застольных бесед и музыкальных представлений, которые кого угодно заставили бы позеленеть от зависти. Я провел его в относительном одиночестве, прерываясь на долгий массаж. Мало ел, часами медитировал в сауне и холодных ваннах, порадовал свое тело ароматическими маслами и оделся в белые струящиеся одежды. Ведь когда еще выпадет шанс подготовиться к собственным похоронам?

Сумерки медленно поползли вверх по холму и, когда я закрыл глаза, меня подвели к тому, что, как я понял, было гробом – к счастью открытым. Шарканье ног и распределение тяжести ясно дали понять, что команда носильщиков стояла по обе стороны гроба. Я смущенно рассмеялся, ощутив, что друзья подняли затею на новый уровень, заказав кедровый гроб.

Меня обдало теплым кислым запахом виски. Я улыбнулся, думая о бутылке, которая, я уверен, обошла всех носильщиков. Гроб опустился, сопровождаемый шепотом, и только одна свеча мерцала где-то вдалеке. Я не открывал глаз, но по тусклой темноте под веками понял, что мои друзья прячутся в тени.

Кэти Максвелл нарушила неловкое молчание, напомнив, что мы находимся на земле, принадлежавшей индейцам племени мивок, и что недавно она организовала похороны старейшины племени – в этом самом месте. Она дала понять, что выбрала элегантный ритуал мивок в качестве модели для нашего мероприятия. Когда Кэти упомянула мое имя, одна моя подруга разрыдалась не на шутку. Это были те болезненные рыдания, которые редко услышишь даже на настоящих похоронах.

Следующие несколько часов я провел неподвижно, словно опавший лист. Правда, я не мог сдержать слез, которые собирались под веками большую часть времени. Сначала люди говорили о том, откуда они меня знают. Боль утраты чередовалась с беспощадным юмором и искренностью. Затем последовали жалобы и хвалебные речи. Высказанные обиды были реальными, пронизанными болью, и за каждую из них я был благодарен. Я обнаружил, что легко могу переварить любые высказанные эмоции, моменты недопонимания и сожалений. Я увидел, в каких аспектах мои отношения с друзьями подвергались угрозе, как они видели меня, перед кем я должен извиниться, а кому – открыться с большей щедростью. Я знал, что когда выйду из гроба, то смогу отполировать каждую душевную связь, пока она не заблестит, как новая.

Что меня действительно выбило из колеи, так это любовь. Невыносимая, неподдельная, полная искренности, льющаяся из уст людей, которыми я восхищаюсь больше всего. Это было просто чересчур: я чувствовал жар при каждом движении, моя кожа горела, и мне негде было спрятаться.

Эти люди любили меня. Я открыл им свое сердце, они видели все мои страхи и проблемы – и все равно любили меня.

Я не мог уклониться, не мог переключить канал, не мог даже покраснеть или поблагодарить их. Я должен был просто лежать и принимать их любовь.

И тут меня осенило.

Если я не знаю, как правильно принимать любовь, тогда что я могу знать о том, что значит жить? Я пользовался только одной стороной сердца, заботясь о людях (и избегая тех, кого я больше не хотел любить). Я нарастил массивные сердечные мышцы – односторонние и подверженные опасности. В тот день я не придумал эпитафии для своего надгробия, но этот странный подарок принес мне четкое понимание: нам следует сосредоточиться на принятии любви. Размышления о смерти снова не породили во мне ужаса перед будущим. Вместо этого они указали, как следует строить настоящее.

Таковы были мои выводы после своих прижизненных похорон. В более широком смысле, полагаю, можно заключить, что проведение подобного мероприятия – это возможность роста и развития, которые для каждого человека будут разными.

Мне повезло, что я смог встать из гроба в конце дня. Многие люди, решившие посетить собственные похороны, делают это, потому что знают, что скоро умрут, и, черт возьми, хотят присутствовать на собственном чествовании.

Именно так было с Джессикой, подругой Мэри Элизабет Уильямс, которая умирала от рака. Изначально она планировала устроить небольшой день рождения, но гости ткнулись в закрытую дверь, потому что ее пришлось срочно везти в больницу. Именно тогда она изменила намерения. «Я хочу собрать всех вместе, – сказала Джессика, – чтобы услышать нечто хорошее». В ответ муж Джессики рассказал, что в первый же вечер их знакомства понял, что она будет любовью всей его жизни. Это случилось в тот самый момент, когда она спела «Space Oddity», стоя у пианино.

«Что произойдет, если мы в силу своих возможностей постараемся принять собственную смертность? – думала ее подруга Мэри Элизабет. – Если мы перестанем до самого последнего вздоха притворяться, что все наладится? Что если бы мы оставили место для горя – не только для собственного, но и для скорби того, кто уходит в мир иной?… Требуется невероятная сила и открытость, чтобы в какой-то момент сказать: «Вот она, моя смерть. Она пришла, так что обними меня и скажи, что любишь».

Нужно быть невероятно мужественным, чтобы добровольно позвать смерть и перестать трястись в ожидании «света в конце туннеля».

Не натягивать счастливое выражение на лицо, не строить планов на будущее – просто смириться с неизбежностью того, что один из вас уходит». [2]

Джон Шилдс тоже решил провести прижизненные похороны в последние дни. Он был смертельно болен и воспользовался канадским законодательством, позволяющим эвтаназию, назначив дату смерти. И вот он подумал, что перед этим хотел бы устроить вечеринку в ирландском стиле – с музыкой, выпивкой и тостами.

«Люди один за другим говорили Джону слова любви, восхищения и благодарности, – писала Кэтрин Портер в статье для New York Times. – Они благодарили за то, что его дверь неизменно была открыта, когда их сердца оказывались разбиты, за дружбу и за мужество». [3]

Джону нужно было услышать все это. Он выразил ответную благодарность, а затем, когда настало время прощаться, улыбнулся и сказал: «Увидимся».

Как закончить разговор о смерти?

Вместе мы прожили все нелегкие истории, рассказанные в этой книге. Заглянули в места, которые обычно предпочитаем обходить стороной, куда мы бы не отправились ни в одиночку, ни даже в компании друзей. Я знаю, что уже говорил об этом, но это простая истина, которую стоит повторить: в этих землях у вас нет правильных ответов. Хотя нам и дан некий компас, коим, по моему мнению, является способность испытывать благодарность.

То, как мы заканчиваем разговоры о смерти, имеет решающее значение. Неважно, сидим ли мы за столом или едем по шоссе. Гораздо важнее, чтобы, говоря о смерти, люди чувствовали эмоциональную защищенность.

Благодарность обладает способностью соединять сердца.

Мне вспоминаются мудрые слова Стивена Дженкинсона. «Привычка испытывать благодарность требует практики», – говорил он. Вот почему я начинаю каждый «Званый ужин смерти» с воспоминаний об ушедших близких и заканчиваю его, выражая восхищение живыми, которое называю «благодарностью по кругу». Благодарность по кругу – это ритуал, который сотни раз облетел земной шар, но начался он с Кэти Максвелл. Это была практика, с помощью которой Кэти хотела создать вежливую атмосферу за обеденным столом.

За пару дней до первого причастия своего сына Чарли Кэти заглянула в магазин безделушек в Дариене, штат Коннектикут, в поисках какого-нибудь памятного подарка. Она увидела самодельную чашу, по краю которой шла надпись: «Ты – дитя Божье навеки». Эта чаша показалась ей идеальным подарком, а когда Кэти принесла ее домой, у нее возникла идея.

Любой родитель-одиночка знает, что во время обеда можно почувствовать себя тюремным надзирателем, а у Кэти было трое не по годам развитых детей. Поэтому она решила наполнить чашу виноградным соком за ужином в день причастия. Кэти сказала детям, что они будут играть в новую игру под названием «Чаша благословения». Прежде чем приступить к еде, все должны были передать чашу по кругу, сказать что-нибудь приятное о людях, сидящих за столом, а затем сделать глоток виноградного сока. Кэти придумала весьма удивительный способ проводить причастие на дому.

Поначалу ей приходилось немного учить детей, но со временем они овладели вечерним ритуалом. Каждому ребенку, когда он уезжал создавать собственную семью, Кэти дарила по Чаше благословения. Она лепила эти чаши из глины, превратив внучку в подмастерье, а затем писала по краю слова «Прошу за стол».

Независимо от религиозных взглядов, ежедневные аффирмации вашей семье (или кому бы то ни было еще) могут привести к огромным переменам. Версия, которую мы практикуем на «ужинах смерти», не рассматривается как причастие. Мы не просим людей передавать чашу, но каждый ужин заканчивается подобным ритуалом. Когда мы обсуждаем напряженные темы, особенно те, которые люди склонны подавлять, необходимо задуматься о пространстве, созданном этими разговорами и о том, как помочь людям вернуться после них в реальный мир, где обсуждать смерть не принято. Мы хотим закрепить ощущение законченности: люди должны знать, когда можно отправиться домой. К тому же хорошо завершить ужин небольшим приливом окситоцина, который наше тело продуцирует, если мы чувствуем себя любимыми или оцененными.

Ритуал начинается с того, что кто-нибудь высказывает восхищение в отношении своего соседа справа или слева. Этого первого человека никогда не назначают: он вызывается сам. Каждый выбирает только одного человека, которому высказывает восхищение.

Если благодарят вас, то ваша задача – принять эту благодарность. Не отмахнуться, не начать выказывать ответное восхищение – просто сказать «спасибо».

А затем повернуться к следующему человеку, заглянуть в глубь себя и рассказать, что именно в нем поражает вас до глубины души. Возможно, рядом с вами сидит новый знакомый, и вы скажете, что у него волшебные туфли. Может, это человек, с которым вы прожили много лет, но у вас не было возможности в полной мере оценить его за все эти годы. Говорите то, что кажется рискованным и чересчур эмоциональным, и я обещаю: если вы говорите искренне, то эта благодарность будет оценена. Когда круг завершен, люди, которым пришла пора уходить, прощаясь, не чувствуют дискомфорта.

Прошло почти пять лет, прежде чем я решился устроить «ужин смерти» с мамой и братом. Я ездил по всему миру, организовывая званые ужины, но никак не мог послать два самых важных приглашения. Короче говоря, я понимаю, как это трудно, и не претендую на звание эталона. Последние двадцать лет я работал денно и нощно, чтобы «оживить атмосферу за обеденным столом», но я все еще с удовольствием ел в постели с двумя моими дочками за совместным просмотром «Парков и зон отдыха»[70].

Когда я сел за стол в кругу своей семьи, неловкость можно было ложкой есть. Я знаю, как разговаривать с незнакомцами или друзьями, но было что-то чересчур интимное в том, что за столом сидели мои родственники. К тому же нас было всего четверо. К нам присоединился мой двенадцатилетний племянник Финн. Я заранее предложил брату заказать для Финна пиццу и отправить его в кино, однако он хотел, чтобы сын присутствовал на моем званом ужине. Правда, в тот день на работе у брата случился аврал, так что Финн пришел совершенно не готовым, и мы потратили какое-то время, объясняя ему, что сейчас будет происходить. Когда он понял, что мы намерены обсуждать смерть, то встал и вышел из-за стола – немедленно.

Мы нарушили сразу несколько моих золотых правил. Во-первых, никогда не обрушивать ни на кого неожиданную беседу о смерти и не приглашать на званый ужин, не предупредив о его цели. Согласие – это ключ. Во-вторых, как я уже писал выше, с детьми стоит обсуждать смерть, только если они изъявляют сильное желание.

Короче говоря, все шло просто ужасно.

Финн вернулся в середине нашего ужина, чтобы быстро поесть, и дал нам понять, что считает идею кошмарной. «Зачем рушить хороший ужин, которым люди пытаются наслаждаться, разговорами… об этом?» – спросил он. Финну было так некомфортно, что он не произнес больше ни слова. По крайней мере, так объяснил его поведение мой брат, когда Финн вылетел из-за стола как пробка, едва закончив есть.

Несмотря на все бедствия, это был, без сомнения, самый значимый, памятный и приятный ужин с моей семьей.

Как так получилось? Приход и уход Финна не могли испортить разговор такой глубины. Мы не пререкались, слушали друг друга, и мои родные проявляли себя с лучшей стороны. Моя мама еще раз извинилась за то, что была не лучшей матерью, призналась, что очень мало рассказывала нам о своей жизни. А затем согласилась с тем, что нам трудно было понять ее, не зная событий и жизненного опыта, которые сформировали ее личность. И что нам, должно быть, было трудно уважать ее выбор, не зная, кто она на самом деле. Мой брат Брайан продемонстрировал свою исключительную способность говорить и открываться эмоционально. Я был поражен его полной откровенностью и мыслями, которыми он поделился. Жаль, что я не снимал тот ужин на видео, потому что он говорил с большей проницательностью, чем любой другой участник моих званых ужинов.

Для меня это был один из моментов, когда я не чувствовал себя беженцем. Я всегда ощущал легкое отчуждение, словно был отделен от семьи. Но тем вечером – и это было буквально вчера – я смог ясно увидеть, что те качества, которые я ценил в себе, берут начало в моих матери и брате. Например, исключительное нежелание моей матери повиноваться правилам и принимать что-либо как должное, ее невероятная сила характера и независимость. Там, где я прежде видел упрямство и негатив, теперь прорисовывались лучшие стороны ее личности. И чувствовал, что моя мама и Брайан разделяли это ощущение, как будто мы трое впервые видели друг друга. И все благодаря четырем простым вопросам, которые я задал за столом. Все четыре я упоминал выше, и в тот момент они показались мне наиболее правильными. Перед ужином я написал подробный сценарий, тщательно обдумывая, какие вопросы задавать, но не стал следовать ему. Казалось, лучше по необходимости обращаться к памяти, не теряя нити разговора. Однако мы все же начали с тостов в честь любимых, которых больше нет с нами, и закончили благодарностью по кругу.

Более двух тысяч лет назад философ Эпикур (который тоже считал обеденный стол своего рода священным местом) учил, что отрицание смерти есть корень человеческих неврозов. Его слова подчеркивали нашу уязвимость в отношении смертности: «Мы можем защититься от многого, но что касается смерти, то все люди живут в городе, не окруженном стеной». И поскольку все мы граждане этого города, то у нас есть возможность узнать многое о себе и друг друге. Такие разговоры углубляют нашу способность сопереживать и объединяют сильнее, чем любая другая тема. Как напоминает нам Рам Дасс, «все мы лишь провожаем друг друга на дороге к дому».

Мне нравится думать о тысячах людей, которые обсудили друг с другом смерть. Один из моих любимых образов выглядит так: члены семьи (или даже один человек) моют посуду и задувают свечи в конце вечера, обдумывая слова родных и близких, ступая на эту неизведанную территорию.

Это приводит меня к мысли, что нет никакого правильного способа закончить разговор о смерти, как нет правильного способа начать его.

Смерть идет с нами рука об руку в течение всей жизни, и лучшее, что мы можем, – это поближе познакомиться с нашим постоянным спутником.

Благодарности

Прежде всего, спасибо моей бесстрашной коллеге Дженне Лэнд Фри. Без ее блестящего ума, ясности мышления и настойчивости эта книга так и осталась бы черновиком в документе Google, лежащим где-то на облачном хранилище. Спасибо нашему жизнерадостному и мудрому редактору Рене Седлиару, а также Мириам Риад и нашему боевому агенту Гейл Росс, которая поверила в эту книгу раньше, чем должна была. Спасибо Ричарду Харрису за то, что дал старт этому процессу и познакомил меня с Гейл. Спасибо остальной моей издательской команде в Hachette: Майклу Питчу, Сьюзен Вайнберг, Джону Радзевичу, Лиссе Уоррен, Кевину Ганноверу, Алексу Кэмлину, Джозефине Мур и Кристине Марре. Спасибо моему партнеру, лучшему другу и постоянному духовному спутнику Энджел Грант, которая принесла свет в большое количество темных мест, не теряя поразительной проницательности и сострадания. Спасибо моим друзьям и первым читателям за замечательные комментарии. Это Дебра Мьюзик, Лесли Хейзлтон, Тиффани Вендель, Майя Локвуд, Элеонора Клеверли, Дрим Хэмптон. Они полировали эту книгу в течение бесчисленных часов. Я также очень, очень благодарен десяткам людей, которые согласились открыто поделиться своими историями для этой книги. Я смиряюсь перед их доверием.

Спасибо моим дочерям Августе и Вайолет, которые научили меня говорить от чистого сердца и терпели, пока я продирался через эти страницы. Спасибо матерям моих дочерей за то, что они произвели на свет таких необыкновенных людей. И спасибо всем людям, защищающим инициативу «О смерти за ужином», а также каждому, у кого хватает смелости взять в руки книгу с подобным названием или посетить «ужин смерти».

Спасибо моим первым партнерам, Майклу Эллисворту и Кори Гатчу, а также дизайнерской фирме Civilization и лично Скотту Маклину за то, что они неожиданно выступили в защиту нашей инициативы в Университете Вашингтона. Огромное спасибо нашим партнерам в Австралии – Ребекке Бартел и Университету Дикина, нашему бразильскому партнеру Тому Алмейде. Спасибо Криттике Шарме и Санаму Сингху из Индии. И напоследок спасибо Санни Сингх и моим партнерам в Round Glass за то, что поделились этой работой с миллионами людей по всему миру.

Книги, которые стоит прочитать

Being Mortal: Medicine and What Matters in the End. Atul Gawande.

When Breath Becomes Air. Paul Kalanithi.

The End of Your Life Book Club. Mary Anne Schwalbe.

The Five Invitations: What the Living Can Learn from the Dying. Frank Ostaseski.

The Death Class: A True Story About Life. Erika Hayasaki.

Mortality. Christopher Hitchens.

Extreme Measures: Finding a Better Path to the End of Life. Dr. Jessica Nutik Zitter, MD.

DyingWell: Peace and Possibilities at the End of Life. Ira Byock.

The Four Things That Matter Most: A Book About Living. Ira Byock.

God’s Hotel: A Doctor, a Hospital, and a Pilgrimage to the Heart of Medicine. Victoria Sweet.

A Year to Live: How to Live This Year as If It Were Your Last. Stephen Levine.

Who Dies? An Investigation of Conscious Living and Conscious Dying. Stephen Levine.

When the Body Says No: Understanding the Stress-Disease Connection. Gabor Maté.

The Deepest Well: Healing the Long-Term Effects of Childhood Adversity. Dr. Nadine Burke Harris.

Still Here: Embracing Aging, Changing, and Dying. Ram Dass.

Smoke Gets in Your Eyes: And Other Lessons from the Crematory. Caitlin Doughty.

From Here to Eternity: Traveling the World to Find the Good Death. Caitlin Doughty.

The Year of Magical Thinking. Joan Didion.

Stiff: The Curious Lives of Human Cadavers. Mary Roach.

On Death and Dying: What the Dying Have to Teach Doctors, Nurses, Clergy and Their Own Families. Elisabeth Kü̈bler Ross.

The Last Lecture. Randy Pausch.

Final Gifts: Understanding the Special Awareness, Needs, and Communications of the Dying. Maggie Callanan and Patricia Kelley.

The Wild Edge of Sorrow: Rituals of Renewal and the Sacred Work of Grief. Francis Weller.

The Tibetan Book of the Dead: The Great Book of Natural Liberation Through Understanding in the Between. Padma Sambhava (compiler), Robert Thurman (translator), the Dalai Lama (foreword), Karma Lingpa (collaborator).

Being with Dying: Cultivating Compassion and Fearlessness in the Presence of Death. Joan Halifax and Ira Byock.

Standing at the Edge: Finding Freedom Where Fear and Courage Meet. Joan Halifax and Rebecca Solnit.

Die Wise. Stephen Jenkinson.

Knocking on Heaven’s Door. Katy Butler.

The Cost of Hope: A Memoir. Amanda Bennett.

The December Project: An Extraordinary Rabbi and a Skeptical Seeker Confront Life’s Greatest Mystery. Sara Davidson.

Наши сетевые ресурсы

Команда проекта «Поговорим о смерти», объединившись с глобальной организацией здравоохранения Round Glass, расширила список наших платформ и ресурсов, куда можно обратиться по вопросам смерти и умирания.

Death Over Dinner. www.deathoverdinner.org.

Веб-сайт, с которого началась эта книга. Содержит всю информацию, необходимую для организации «ужина смерти».

Death Over dinner – Doctors and Nurses. www.deathoverdinner.org/medical.

Сайт, созданный нами совместно с признанными лидерами мнений в американской медицине. Предназначен для профессионалов в области медицины и здравоохранения.

Death Over Dinner – Jewish Edition. www.deathoverdinner-jewishedition.org.

Наша коллаборация с фондом REBOOT, еврейской общиной IKAR под руководством раввина Шэрон Броус, а также более чем тридцатью раввинами.

Death Over Dinner – Australian Edition. www.deathoverdinner.org.au.

Коллаборация с десятками медицинских экспертов Австралии.

Death Over Dinner – Brazil. www.deathoverdinner.org.br.

Коллаборация с десятками медицинских экспертов и духовных лидеров Бразилии.

Death Over Dinner – India. www.deathoverdinner.org.in.

Коллаборация с десятками медицинских экспертов и духовных лидеров Индии.

Living Wake. www.livewake.com.

Необходимый минимум для содержания умирающего или проведения прижизненной поминальной службы для близких, которых мы любим и которые еще не умерли.

The Endless Table. www.endlesstable.org.

Коллекция рецептов и воспоминаний, оставшихся от ушедших близких.

Death Questions. www.deathquestions.org.

Мы опросили сотни экспертов по вопросам ухода из жизни, задали им всевозможные вопросы о смерти и умирании – и ответы просто поражают.

Death Reading Room. www.deathreadingroom.com.

Актуальный ресурс статей, подкастов, выступлений и иного краткого контента по вопросам конца жизни.

The Will Bank. www.thewillbank.org.

Ресурс для хранения завещания, указаний по уходу, медицинских документов и прочего.

WeDie. www.wedie.org.

Уникальное пространство, предназначенное для тех, кто готовится умереть и желает принимать взвешенные решения и совершать сознательный выбор.

Advance Directive for Dementia. www.dementia-directive.org.

Легкий способ выразить ваши желания по медицинскому уходу, если вы или ваши близкие страдаете от болезни Альцгеймера или старческой деменции.

Aspire. www.aspirehealthcare.com.

Сеть специализированных клиник, предоставляющих комплексную медицинскую помощь на дому пациентам, сталкивающимся с тяжелым заболеванием.

Before I Die. www.beforeidie.city.

Глобальный общественный арт-проект, который переосмысливает наши отношения со смертью и друг с другом.

Calico. www.calicolabs.com.

Calico – исследовательская компания, которая использует передовые технологии, чтобы лучше понимать биологию наших тел и влиять на продолжительность жизни.

Coeio. www.coeio.com.

«Похоронный костюм» – экологичный продукт. Предохраняет почву от токсинов, которые могут содержаться в теле умершего.

Coffin Clubs. www.loadingdocs.net/thecoffinclub.

Группа мятежных творцов из Новой Зеландии, которые предпочитают смеяться в лицо смерти, создавая удивительные и сумасшедшие гробы.

The Conversation Project. www.theconversationproject.org.

Обширный набор ресурсов, предназначенных для того, чтобы помочь людям рассказать о своих пожеланиях по предсмертному уходу.

The Dinner Party. www.thedinnerparty.org.

Сообщество в основном двадцатилетних и тридцатилетних, каждый из которых пережил значительную потерю. Они собираются вместе за столом, чтобы поговорить о пережитом и о том, как события прошлого продолжают влиять на их жизни сегодня.

Elisabeth Kübler-Ross Foundation. www.ekrfoundation.org.

Фонд, который продолжает работу великого первопроходца в вопросах смерти и умирания.

End of Life University. www.eoluniversity.com.

Серия видеороликов, которые представляют собой углубленные образовательные интервью, повествующие обо всех аспектах конца жизни.

Everplans. www.everplans.com.

Безопасный цифровой архив завещаний, трастов и страховых полисов; важные учетные записи и пароли; предварительные директивы и отказы от реанимации, предсмертные пожелания и похоронные предпочтения.

Future File. www.futureftle.com

Комплексная и простая в использовании система планирования наследия.

GYST. www.gyst.com.

Онлайн-сервис, благодаря которому вы сможете без проблем оформить все необходимые документы, шаг за шагом, прежде всего – завещание, директивы по уходу и медицинскую страховку.

The Longevity Prize. www.paloaltoprize.com.

Премия Пало-Альто за долголетие – это научное соревнование, где на кону 1 000 000$, а участники пытаются остановить процесс старения.

Meet Grace. www.meetgrace.com.

Отличный онлайн-хоспис и справочник по оказанию помощи.

Modern Loss. www.modernloss.com.

Ресурс, где у людей есть возможность искренне выразить свои чувства, сообщество, объединенное чувством потери и скорбью.

National Suicide Prevention Lifeline (US). www.suicidepreventionlifeline.org.

Lifeline предоставляет круглосуточную, бесплатную и конфиденциальную поддержку людям, попавшим в беду, профилактические и кризисные ресурсы для вас или ваших близких, а также практический опыт, необходимый профессионалам.

The Order of the Good Death. www.orderofthegooddeath.com.

Группа профессионалов похоронной индустрии, ученых и художников, изучающих способы подготовить сообщество, которое так ужасает смерть, мысли о том, что они неизбежно смертны.

Recompose. www.recompose.life.

В Recompose разработали технологию постепенного превращения человеческих останков в почву, чтобы наша смерть принесла новую жизнь. Они предлагают постепенное разложение в качестве альтернативы кремации или захоронению.

Tomorrow. www.tomorrow.me

Удобное мобильное приложение, где можно составить завещание, назначить опекуна, застраховать жизнь.

Veterans Struggling with PTSD (US). www.ptsd.va.gov.

Огромный ресурс, целиком посвященный исследованиям травм и посттравматическому стрессовому расстройству.

Vital Talk. www.vitaltalk.org.

Организация активистов, возглавляемая ведущими врачами, которые обучают других врачей говорить о смерти с пациентами.

We Croak. www.wecroak.com.

Мобильное приложение, появившееся из бутанской поговорки о том, что для счастья человеку нужно созерцать смерть пять раз в день.

Zen Hospice Mindful Caregiver Education. www.zenhospice.org.

Программа, включающая в себя социальные, медицинские и духовные практики, которые помогают врачам-паллиатологам и медперсоналу, ухаживающему за умирающими, не терять сострадания, но при этом сохранять спокойствие. Таким образом, предотвращается профессиональное выгорание, а врачи получают возможность лучше ухаживать за больными.

Кодовые фразы

Какая песня играла бы на ваших похоронах? Кто бы ее пел?

1. Questlove, “On the Passing of Richard Nichols, the Firs tVoice in My Book,”Vulture.com, July 20, 2014, www.vulture.com/2014/07/ questlove-richard-nichols-tribute-obit.html.

2. Песня “Richard” попала на альбом «Promise», который был выпущен лейблом Thesis & Instinct Records в 2016 году.

Как следует распорядиться вашим телом после смерти?

1. Из презентации Тани Марш “The Death Salon,” Seattle, Washington, September 10, 2017.

2. См. выше.

3. Dan McComb, “The Coffinmaker,” Vimeo, https://vimeo.com/65019294.

Есть ли какие-то аспекты смерти, о которых не следует говорить?

1. Stephen Levine, A Year to Live: How to Live This Year as If It Were Your Last (New York: Harmony, 1997).

Будь у вас возможность продлить жизнь – на сколько лет вы бы ее увеличили? На двадцать, пятьдесят, сто, навсегда?

1. “Erectile Dysfunction Drugs Market Worth $3.2 Billion by 2022,” Grand View Research, July 2016, www.grandviewresearch.com/press-release/global-erectile-dysfunction-drugs-market.

Что вы бы хотели оставить после себя?

1. Paul Kalanithi, When Breath Becomes Air (New York: Random House, 2016).

Как долго следует предаваться скорби?

1. Cora Neumann, “No One Tells You This About Loss, So I Will,” Huffington Post, June 1, 2016, www.huffingtonpost.com/cora-neumann/no-one-tells-you-this-about-loss-so-i-will_b_10154122.html.

2. Caitlin Doughty, Smoke Gets in Your Eyes: And Other Lessons from the Crematory (New York: W. W. Norton, 2015).

Как бы вы хотели ощущать себя на смертном одре?

1. Don Lattin, “Expert on Death Faces Her Own Death / Kubler-Ross Now Questions Her Life’s Work,” San Francisco Gate, May 31, 1997, www.sfgate.com/news/article/Expert-On-Death-Faces-Her-Own-Death-Kubler-Ross-2837216.php.

2. Jon Mooallem, “One Man’s Quest to Change the Way We Die,” New York Times magazine, January 3, 2017, www.nytimes.com/2017/01/03/magazine/one-mans-quest-to-change-the-way-we-die.html.

3. Oliver Sacks, “My Own Life,” New York Times, February 19, 2015, www.nytimes.com/2015/02/19/opinion/oliver-sacks-on-learning-he-has-terminal-cancer.html.

Что бы вы хотели услышать о себе на собственных похоронах?

1. “Underlying Cause of Death, 1999–2013,” CDC, https:// wonder.cdc.gov/ucd-icd10.html.

2. Mary Elizabeth Williams, “Have Your Funeral Before You Die,” Salon, January 28, 2018, www.salon.com/2018/01/28/have-your-funeral-before-you-die.

3. Catherine Porter, “At His Own Wake, Celebrating Life and the Gift of Death,” New York Times, May 25, 2017, www.nytimes.com/2017/05/25/world/canada/euthanasia-bill-john-shields-death.html.

* * *

Примечания

1

Фут – единица измерения длины, равная 30,48 см.

2

Amy S. Kelley, Kathleen McGarry, Sean Fahle, Samuel M. Marshall, Qingling Du, and Jonathan S. Skinner, “Out-of-Pocket Spending in the Last Five Years of Life,” Journal of General Internal Medicine 28, no. 2 (February 2013): 304–309.

3

“Where Do Americans Die?” Stanford School of Medicine, Palliative Care, https://palliative.stanford.edu/home-hospice-home-care-of-the-dying-patient/where-do-americans-die.

4

«Из 122 медицинских школ по результатам исследований только в восьми обнаружены курсы, посвященные смерти» Susan Svrluga, “Doctors Need to Learn About Dying, Too,” Washington Post, January 15, 2016, www.washingtonpost.com/news/grade-point/wp/2016/01/15/doctors-need-to-learn-about-dying-too/?noredirect=on&utm_term=.8324597d6ac9.

«На вопрос о том, насколько хорошо базовое сестринское образование подготовило их к предоставлению ухода за смертельно больными, 71 % опрошенных оценили обучение как неадекватное, и 62 % оценили общее состояние ухода за смертельно больными пациентами как неадекватное», Kathy Hebert, Harold Moore, and Joan Rooney, “The Nurse Advocate in End-of-Life Care,” Ochsner Journal 11, no. 4 (Winter 2011): 325–329.

5

“Elder Abuse Statistics,” Nursing Home Abuse Center, www.nursinghomeabusecenter.com/elder-abuse/statistics.

6

Gina Roberts-Grey, “Keeping Secrets Can Be Hazardous to Your Health,” Forbes, October 24, 2013, www.forbes.com/sites/nextavenue/2013/10/24/keeping-secrets-can-be-hazardous-to-your-health.

7

“Cortisol,” You and Your Hormones, www.yourhormones.info /hormones/cortisol

8

Christopher R. Longwood and Dara N. Greenwood. “Joking in the Face of Death: A Terror Management Approach to Humor Production,” Humor: International Journal of Humor Research 26, no. 4 (2013): 493–510.

9

Soul – душа, illumination – освещение, показ, просвещение (прим. пер.).

10

Tuesdays with Morrie’ Author Mitch Albom on Morrie’s Lasting Lessons,” CBS This Morning, May 12, 2017, www.cbsnews.com/news/tuesdays-with-morrie-author-mitch-albom-lasting-impact

11

Американская компания, специализируется на выпуске одежды и обуви для отдыха на свежем воздухе (прим. пер.).

12

Райдер – перечень требований музыканта, артиста или выступающего лектора к организаторам мероприятия (прим. пер.).

13

Краудфандинг (с англ. crowd – толпа, funding – финансирование) – метод финансирования через добровольное коллективное пожертвование множества доноров, реализуемый на популярных интернет-ресурсах (прим. пер.).

14

Аутсорсинг (от англ. outsourcing) – использование внешнего источника или ресурса.

15

Лунное общество Бирмингема – клуб и неофициальное ученое общество видных деятелей британского Просвещения, включавшее промышленников, натурфилософов и интеллигенцию, заседания которого проводились между 1765 и 1813 годах в Бирмин-геме, Англия.

16

С презентации “The Death Salon,” Seattle, Washington, September 10, 2017.

17

В пер. Элеоноры Мельник.

18

Крупнейшая компания США в области медицинского страхования.

19

Компания, предлагающая товары и услуги для оказания помощи по формированию здоровых привычек (прим. пер.).

20

Pang-Hsiang Liu, Mary Beth Landrum, Jane C. Weeks, Haiden A. Huskamp, Katherine L. Kahn, Yulei He, Jennifer W. Mack et al., “Physicians; Propensity to Discuss Prognosis is Associated with Patients’ Awareness of Prognosis for Metastatic Cancers,” Journal of Palliative Medicine 17, no. 6 (June 2014): 673–682.

21

Ресторан скандинавской кухни в Коопенгагене, Дания. В Красном гиде Мишлен он оценен в две звезды из трех возможных (прим. пер.).

22

Традиционное блюдо еврейской кухни, которое готовится на Хануку, по вкусу и форме схоже с картофельными оладьями (прим. пер.)

23

Джулия Чайлд (15 августа 1912 – 13 августа 2004) – американский шеф-повар французской кухни, автор кулинарных книг, телеведущая.

24

Самая крупная школа гостиничного сервиса и кулинарии в мире, включающая в себя 35 школ, расположенных на 5 континентах.

25

Кулинарная награда. Часто ее называют «Оскаром» в мире гастрономии (прим. пер.).

26

Kiwi – расхожее национальное прозвище новозеландцев, Coffin – гроб (прим. пер.).

27

Вишлист (от англ. Wish List – список желаний) – список, в котором прописаны все желания человека, начиная от мелочей и необходимых вещей и заканчивая глобальными мечтами.

28

Басби Беркли Уильям Энос (29 ноября 1895 – 14 марта 1976) – американский режиссер. Его хореография была похожа на танец в калейдоскопе, настолько высока была математическая точность сложных ритмичных движений.

29

Jay Baruch, “I’m an Ambassador to Nightmares. My Medical Training Didn’t Prepare Me for That,” STAT, September 7, 2017, www.statnews.com/2017/09/07/emergency-physician-death-families.

30

Neil Orford, “Give Death Its Due in a System Focused on Life,” Sydney Morning Herald, July 7, 2015, www.smh.com.au/comment/ hospitals-must-shift-focus-of-endoflife-care-from-disease-to-people-20150706-gi6joz.html.

31

Мнение, выраженное здесь, принадлежит доктору Джексону и не отражает мнения вашингтонского университета или преподавательского состава.

32

Christine Cowgill, “Urgent Need for Better End-of-Life Training,” Today’s Geriatric Medicine, June 26, 2013; www.todaysgeriatricmedicine.com/news/ex_062613.shtml.

33

Chris Hayhurst, “Why Providers Are Slow to Adopt New Medicare Codes,” Athena Insight, November 9, 2017, www.athenahealth.com/insight/why-providers-are-slow-adopt-new-medicare-codes.

34

Catherine Lee Hough, Leonard D. Hudson, Antonio Salud, Timothy Lahey, and J. Randall Curtis, “Death Rounds: End-of-Life Discussions Among Medical Residents in the Intensive Care Unit,” Journal of Critical Care 20, no. 1 (March 2005): 20–25.

35

Colleen F. Manning, Michelle Acker, Laura Houseman, Emilee Pressman, and Irene Goodman, “Schwartz Center Rounds Evaluation Report: Executive Summary,” Goodman Research Group, February 2008, www.theschwartzcenter.org/media/PTXAAE65CHR5UU4.pdf.

36

Ira Byock, “At the End of Life, What Would Doctors Do?” New York Times, June 30, 2016, https://well.blogs.nytimes.com/2016/06/30/at-the-end-of-life-what-would-doctors-do.

37

See Gabor Maté, When the Body Says No: Exploring the Stress Disease Connection (New York: Wiley, 2011). Также см. Sandra P. Thomas, Maureen Groer, Mitzi Davis, Patricia Droppleman, Johnie Mozingo, and Margaret Pierce, “Anger and Cancer: An Analysis of the Linkages,” Cancer Nursing 23, no. 5 (October 2000): 344–349; FJ Penedo, et al. “Anger Suppression Mediates the Relationship Between Optimism and Natural Killer Cell Cytotoxicity in Men Treated for Localized Prostate Cancer,” Journal of Psychosomatic Research 60, no. 4 (April 2006): 423–427; Petty Reynolds, Susan Hurley, Myriam Torres, James Jackson, Peggy Boyd, and Vivien W. Chen, “Use of Coping Strategies and Breast Cancer Survival: Results from the Black/White Cancer Survival Study,” American Journal of Epidemiology 152, no. 10 (November 2000): 940–949.

38

Писатель Майкл Льюис отлично осветил эту тему в книге Money Ball, где продемонстрировал неправильное мышление в спортивном мире, когда дело доходило до выявления талантов и выбора правильных проектов. Оказывается, компьютеры и алгоритмы лучше побеждают в World Series, чем мы, полагаясь на собственное мышление, инстинкты и «рациональные умы».

39

Англ. YOLO – you only live once (прим. пер.).

40

Pang-Hsiang Liu, Jane C. Weeks, Haiden A. Huskamp, Katherine L. Kahn, Yulei He, Jennifer W. Mack et al., “Physicians’ Propensity to Discuss Prognosis Is Associated with Patients’ Awareness of Prognosis for Metastatic Cancers,” Journal of Palliative Medicine 17, no. 6 (June 2014): 673–682.

41

«Уловка-22» – термин, введенный фантастом Джозефом Хеллером для описания логического парадокса между взаимоисключающими правилами. Человек, обязанный исполнять подобные правила, не в состоянии ничего контролировать, поскольку попытка нарушения автоматически подразумевает соблюдение этих норм. Герой Хеллера рассуждает так: только сумасшедший военный летчик продолжит летать, выполнив свою норму. Все, что ему нужно сделать – попросить освободить его от полетов на основании сумасшествия, однако этим он продемонстрирует, что он не сумасшедший, так как перед лицом опасности заботится о своем здоровье. А следовательно, он должен продолжать летать (прим. пер.).

42

Daniel Kahnemann, Thinking, Fast and Slow (New York: Farrar, Straus, and Giroux, 2013).

43

Edward L. Bennett, Marian C. Diamond, David Krech, and Mark R. Rosenzweig, “Chemical and Anatomical Plasticity of Brain,” Science 146, no. 3644 (October 30, 1964): 610–619.

44

Арката – город в округе Гумбольдт, штат Калифорния (прим. пер.).

45

Francesca E. Duncan, Emily L. Que, Nan Zhang, Eve C. Feinberg, Thomas V. O’Halloran, and Teresa K. Woodruff, “The Zinc Spark Is an Inorganic Signature of Human Egg Activation,” Scientific Reports 6, no. 1 (July 2016): 24737.

46

Ira Byock, “We Should Think Twice About ‘Death with Dignity,’” Los Angeles Times, January 30, 2015, www.latimes.com/opinion/ op-ed/la-oe-0201-byock-physician-assisted-suicide-20150201-story. html.

Больше информации: см. Robert Sapolsky, Why Zebras Don’t Get Ulcers, 3rd ed. (New York: Holt Paperbacks, 2004). See also William R. Stixrud and Ned Johnson, The Self-Driven Child: The Science and Sense of Giving Your Kids More Control Over Their Lives (New York: Viking, 2018).

47

Джейкоб «Джек» Кеворкян – американский врач армянского происхождения, популяризатор эвтаназии. Прозвища – «Доктор Джек», «Доктор Смерть», «Доктор Суицид».

48

Mary J. Ruwart, “Assisted Suicide Doesn’t Take Lives… It Saves Them,” Fina lExit Network Newsletter 16, no. 3 (Summer 2017).

49

Имеется в виду песня Луи Армстронга «What a Wonderful World» (прим. пер.).

50

Questlove, “On the Passing of Richard Nichols, the First Voice in My Book,”Vulture.com, July 20, 2014, www.vulture.com/2014/07/ questlove-richard-nichols-tribute-obit.html.

51

Масштабная акция протеста, состоявшаяся после инаугурации президента США Дональда Трампа. В Марше женщин приняли участие около 2 миллионов человек (прим. пер.).

52

Песня “Richard” попала на альбом «Promise», который был выпущен лейблом Thesis & Instinct Records в 2016 году.

53

Зд.: непереводимая игра слов: дед Рене пишет, что килты у исконных британцев «daft/aft/draft» (прим. пер.).

54

Стоит отметить, что здесь и далее автор пишет об американской организации донорской программы. В России действует презумпция согласия на посмертное донорство: это значит, что после смерти любой человек становится потенциальным донором, если при жизни он (или его законные представители) не оформил письменный отказ (прим. пер.).

55

Речь идет о фильме Клинта Иствуда «Sully», который в 2016 году вышел в России под названием «Чудо над Гудзоном» (прим. пер.).

56

Почки – один из немногих органов, которые можно без особого вреда пожертвовать при жизни (прим. пер.).

57

«Когда я умру, прошу, заберите мои почки» (прим. пер.).

58

Именно там Стэнли Кубрик снимал свой знаменитый фильм «Сияние» по роману Стивена Кинга (прим. пер.).

59

Противники системы быстрого питания (прим. пер.).

60

Процедура паллиативной седации – контролируемое введение седативных препаратов с целью уменьшения сознания пациента до уровня переносимости невыносимых симптомов. Часто сопровождается снижением питания и гидратации организма (прим. пер.).

61

Фольклорный персонаж, который по легенде первым начал сажать яблоневые деревья на Среднем Западе Америки (прим. пер.).

62

Писатель, редактор каталога «Вся Земля», основатель ряда глобальных организаций (прим. пер.).

63

Традиция уходить walkabout распространена в различных культурах – например, у австралийских аборигенов. Часто под этим термином подразумевается духовное путешествие с целью обрести себя (прим. пер.).

64

В иудаизме кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для проведения религиозной церемонии (прим. пер.).

65

Шариат запрещает гробы, поэтому могилы просто укрепляют кирпичом и досками для защиты тела от животных. Тела располагают в боковом углублении, чтобы на них не попадала вода при поливе растений (прим. пер.).

66

Одно из расхожих названий Портленда (прим. пер.).

67

Сорт вина (прим. пер.).

68

Тома и Гекльберри Финна сочли погибшими, когда они отправились в плавание на плоту, но в итоге друзья вернулись точь-в-точь к собственным похоронам (прим. пер.).

69

Персонаж книги «Виноваты звезды» и одноименного фильма, который провел репетицию собственных похорон (прим. пер.).

70

Американское ТВ-шоу телеканала NBC.

Content

Майкл Хебб
Поговорим о смерти за ужином. Как принять неизбежное и начать жить

Глава 1 Дозволяем говорить

Прогнозы

«Мягкая» революция

Глава 2 Рассылаем приглашения

Оценка готовности

Кто, что, где, когда и как?

Вопрос поднят

Стол – это просто метафора

Как пользоваться этой книгой

Кодовые фразы

Что для вас готовил ваш умерший близкий?

Если бы вы могли спланировать свои похороны, как бы они выглядели?

Правда ли, что медицина чересчур оттягивает естественный финал?

У вас есть завещание, инструкции о похоронах, доверенное лицо на случай вашей смерти? если нет, то почему?

Каким было ваше самое значительное столкновение со смертью?

Почему у нас не принято говорить о смерти?

Как говорить о смерти с детьми?

Вы верите в жизнь после смерти?

Вы когда-нибудь думали об эвтаназии?

Какая песня играла бы на ваших похоронах? кто бы ее пел?

Вы бы стали донором после смерти?

На что похожа «хорошая смерть»?

Как следует распорядиться вашим телом после смерти?

Есть ли какие-то аспекты смерти, о которых не следует говорить?

Будь у вас возможность продлить жизнь – на сколько лет вы бы ее увеличили? на двадцать, пятьдесят, сто, навсегда?

Что вы бы хотели оставить после себя?

Как долго следует предаваться скорби?

Что бы вы хотели съесть, будь это ваш последний ужин?

Как бы вы хотели ощущать себя на смертном одре?

Что бы вы хотели услышать о себе на собственных похоронах?

Как закончить разговор о смерти?

Благодарности

Книги, которые стоит прочитать

Наши сетевые ресурсы

Кодовые фразы

Примечания