Эула Бисс

Откровенно об иммунитете. Вакцинация

EULA BISS

ON IMMUNITY: AN INOCULATION

This edition published by arrangement with Frances Goldin Literary Agency, Inc. and Synopsis Literary Agency

© Eula Biss, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Предисловие

Задумывались ли вы над тем, как иногда бывают нам дороги те или иные наши мысли, доводы, утверждения и даже заблуждения? Как на нас может влиять та или иная информация?

Мир, в который мы верим и что создаем вокруг себя, – это совокупность полученных знаний и приобретенного опыта. И здесь все зыбко, потому что наши знания могут быть ограничены, а наш мозг может все время совершать мыслительные/логические ошибки, даже этого не замечая.

А еще мы можем начинать соответствовать той среде, в которую нас «помещают», которую для нас «создают», уподобляться ей. Как писал М. Горький, «если все время человеку говорить, что он свинья, то он действительно в конце концов захрюкает». Человек поверит в ту реальность, которую мы будем создавать вокруг него, и будет считать, что она единственно правильная и никакие другие не имеют право на существование.

Например, сейчас мы знаем, что длительное употребление морфина вызывает наркотическую зависимость, отнимает жизнь и здоровье, разрушает все сферы жизни человека. Об этом написана масса научных работ. Мы знаем все стадии заболевания, химическую структуру наркотического вещества, его воздействие на организм, всю «физику» и «химию», происходящую внутри, этап за этапом.

В школе детям иногда показывают научно-популярные фильмы о наркотиках, проводится пропаганда и активная борьба на уровне каждого государства с их нелегальным распространением и проблемой наркотической зависимости среди людей.

Знание истории, химии, анатомии и физиологии человека, знание причинно-следственных связей, формирование правильных семейных ценностей и морали уберегает нас от ошибок выбора и наставляет на правильный жизненный путь.

Этот момент для большинства людей абсолютно очевиден и не вызывает никаких сомнений.

Теперь давайте смоделируем такую ситуацию: человек рождается и попадает в среду, где знаний о пагубном влиянии морфина просто еще не существует или они намеренно скрываются.

30 лет он жил в искаженной реальности, в реальности с ограниченными знаниями, где для него «выбиралась» только определенная информация, которая не давала возможности смотреть на вещи объективно.

Любого человека при желании можно убедить в чем угодно. Даже в том, что морфин полезен для вашего здоровья, позволит улучшить качество вашей жизни, продлить красоту, молодость, счастье (спойлер: но в реальности это совершенно НЕ ТАК).

Для формирования «нужного» нам «вашего» мнения нужно лишь время, умение манипулировать и работать в нужном ключе с вашими самыми главными страхами, формирование сильной и на первый взгляд очень логичной теории о пользе (иногда вреде) чего бы то ни было, а лучше даже создание теории заговора (нам запрещают употреблять морфий, потому что не хотят, чтобы мы радовались жизни и жили счастливо).

«Абсурд же», – подумают многие, прочитав эти строки.

А может, и вы мыслите также абсурдно, когда думаете о прививках, потому что все это время вы жили в искаженной реальности, которую вам навязали?

Прививки все-таки связаны с аутизмом?

Приводят ли они к смерти и инвалидности?

Что мы должны выбрать для своего ребенка?

Какому авторитету верить и следовать?

Готовы ли вы бросить вызов самому себе и попробовать найти ответы, логику, пройти по увлекательному пути размышлений и расследований? Готовы ли вы побыть детективом, обсудить честно и открыто все «за» и «против» и сделать СВОЙ выбор, от которого зависит здоровье ВАШИХ детей и здоровье целого человечества? Осознать свои страхи, взглянуть на своих сородичей, пройти весь их путь вместе с ними и попробовать научиться на чужих ошибках, а не на своих?

В этой книге нет осуждения и навязывания чьего-то мнения. Здесь разобраны позиции и мнения как противников, так и сторонников вакцинации. И я вам очень рекомендую ее прочесть, потому что порой ошибки, которые совершает человек, слепо веря своим заблуждениям, могут стоить ему жизни.

Всем известный создатель компании Аpple Стив Джобс перед смертью глубоко сожалел о том, что отказался от традиционной медицины в пользу альтернативных методов лечения. По мнению многих специалистов, своевременное хирургическое вмешательство позволило бы ему продлить жизнь или даже полностью излечиться. Всего 9 месяцев, пока он игнорировал болезнь, лечился травами, иглоукалыванием и «очистительными» клизмами, в конечном итоге стоили ему жизни.

Он все понял и осознал слишком поздно, о чем говорил почти в каждом своем интервью. И никакие деньги, ученые из Гарварда и врачи с мировым именем не смогли ему помочь, потому что время было упущено. Он сделал свой первый выбор и ошибся.

Не совершайте те же ошибки, учитесь на чужих, развивайтесь, мыслите, ограждайте себя и свою семью от неправильного выбора.

Ваша доктор

Ольга Белоконь

Откровенно об иммунитете. Вакцинация

С благодарностью моей матери,

посвящается всем другим матерям

* * *

Первый рассказ об иммунитете я услышала от моего отца, врача, когда была еще совсем маленькой. Это был миф об Ахилле, мать которого попыталась сделать его бессмертным. В одном варианте мифа она огнем выжгла из него смертность, и все тело Ахилла стало неуязвимым, за исключением пятки, куда было суждено вонзиться отравленной стреле, ставшей причиной его гибели. Согласно другой версии, мать окунула Ахилла в реку Стикс, реку, которая отделяет мир живых от мира мертвых. Мать держала свое дитя за пятку, опять-таки оставив одно место уязвимым.

Когда Рубенс писал картины жизни Ахилла, он начал свой цикл со Стикса. На фоне темного неба виден зловещий силуэт летучей мыши; в отдалении ладья перевозит мертвеца через реку. Мать держит младенца за пухлую ножку, а голова и грудь ребенка находятся под водой. Ясно, что это не просто купание. Трехглавый пес, стерегущий подземный мир, свернувшись, лежит в основании картины, где тельце ребенка соприкасается с водой; создается впечатление, что Ахилл погружается в свирепого зверя. Формировать человеку иммунитет, делать его невосприимчивым к поражениям – учит нас картина – задача небезопасная.

Для того чтобы подготовить детей к превратностям жизни, моя собственная мать каждый вечер, перед сном, читала нам вслух сказки братьев Гримм. Я не так хорошо помню жестокость, которой прославились эти сказки, как их волшебство – золотые груши, растущие в саду возле замка, мальчика размером с пальчик, двенадцать братьев, превращенных в двенадцать лебедей. Но от меня, маленького ребенка, не ускользнуло, что родители в этих сказках имели обыкновение так простодушно давать себя обманывать, что ставили в опаснейшее положение своих детей.

В одной из сказок какой-то человек соглашается отдать дьяволу то, что стоит за его мельницей. Он-то думал, что пожертвует яблоней, но, к своему ужасу, первое, что он видит за мельницей, – это его собственная дочь. В другой сказке женщина, страстно желавшая иметь ребенка, забеременела и захотела отведать плод растения рапунцель, который рос в саду злой колдуньи. Женщина посылает мужа украсть это растение, но он был пойман и пообещал отдать свое дитя колдунье, которая заперла девочку в высокой башне без дверей. Но девы, запертые в башне, могут спускать из окон свои длинные волосы.

То же самое было и в греческих мифах, которые мама читала мне позже. Царь, услышавший зловещее пророчество, не смог удержать свою дочь в заточении бездетной. Зевс посетил ее в виде золотого дождя; она забеременела и родила сына, который и убил царя. Когда дитя Эдип, оставленный на горе умирать, был спасен пастухом, судьба не смогла уберечь его от исполнения пророчества, которое предсказало, что он убьет своего отца и женится на своей матери. Да и Фетида так и не смогла ни выжечь, ни утопить смертность своего сына Ахилла.

Дитя невозможно уберечь от судьбы, но это не останавливает богов, которые все равно пытаются это сделать. Мать Ахилла, богиня, взявшая в мужья смертного человека, слышала пророчество, что ее сын умрет молодым. Она изо всех сил старалась избежать исполнения пророчества и даже переодела Ахилла в женскую одежду, когда началась Троянская война. Когда он схватил меч и был изобличен, мать попросила бога огня сделать для него щит. Щит был украшен изображениями солнца и луны, земли и океана, городов – мирных и охваченных войной, полями – вспаханными и сжатыми; щит Ахилла был изукрашен вселенной во всей ее двойственности.

Первая история, которую рассказал мне мой отец в детстве, была не об Ахилле, а другой древний миф. Когда папа рассказал мне сюжет, я поняла, почему я перепутала эти две истории. Герой первой сказки стал невосприимчивым к оружию после того, как был искупан в крови дракона. Но к его телу в одном месте прилип древесный лист, и это место на спине осталось уязвимым. После многих победоносных битв этот герой был убит предательским ударом в спину.

Иммунность – это миф, считают авторы этих историй, и ни один смертный никогда не сможет стать неуязвимым. Мне было легко мириться с этой истиной до тех пор, пока я не стала матерью. Рождение сына повергло меня в двойственное состояние: с одной стороны, я ощущала свою силу, но с другой – полную беспомощность. Я так часто торговалась с судьбой, что мы с мужем даже стали играть в забавную игру, спрашивая друг друга, какую болезнь мы хотим подарить ребенку, чтобы предотвратить другие заболевания. Это была пародия на невозможное решение в приложении к родительству.

Когда сын был маленьким, я слышала множество вариантов пожелания: «Самое главное – чтобы он был в безопасности». Я спрашивала себя: «Неужели это единственное, что имеет значение?» – почти так же часто, как и пыталась понять, действительно ли я берегу его от опасностей. Я была уверена, что не смогу защитить его от судьбы, какова бы она ни была. Но тем не менее я была полна решимости уберечь его от случайностей и подвохов, описанных в сказках братьев Гримм. Я никогда не допущу, говорила я себе, чтобы мой сын был проклят из-за моей беспечности или жадности. Я думала, что никогда не скажу дьяволу: «Можешь взять все, что стоит за мельницей», а затем обнаружу, что за мельницей стоит мое дитя.

* * *

Накануне рождения сына был первый теплый день весны. Когда у меня начались схватки, я прогулялась до конца пристани, к кромке воды, где утреннее солнце уже взломало льдины на озере Мичиган. Муж взял с собой видеокамеру и попросил меня сказать что-нибудь для будущего, но звук моего голоса не записался, поэтому слова мои были потеряны для потомства. Но на лице моем не было никаких признаков страха. Все время долгих родов, продолжавшихся весь тот солнечный день, я воображала себя плывущей в озере, которое, вне моей воли, стало сначала темным, потом огненным, а потом бескрайним. К вечеру следующего дня, когда сын наконец появился на свет, моросил холодный дождь, и я уже не могла сказать, что не испытываю страха.

Той весной новый штамм гриппа, пришедший из Мексики в Соединенные Штаты, распространился по всему миру. Я не следила за ранними сообщениями об эпидемии, так как была слишком сильно занята: по ночам я прислушивалась к дыханию сына, днем подсчитывала кормления и срыгивания, а также следила за его сном. Сейчас я не в состоянии прочитать записи, которые делала тогда в дневнике, – их очень много, иногда между записями промежуток всего в несколько минут. Вероятно, все записи сводятся к регистрации пробуждений, сна, кормлений и плача. Я искала закономерности, стараясь понять, почему ребенок плачет. Только много позже я поняла, что заставляло его плакать – это была непереносимость коровьего молока. Вредные для него белки коровьего молока, которое я пила, проникали в мое молоко, которым он питался. В то время такая возможность просто не приходила мне в голову.

К концу лета в новостях стали показывать толпы людей в хирургических масках в аэропортах. В тот момент была официально объявлена пандемия нового гриппа. Хлеб в церквях во время причастия давали на зубочистках, а в самолетах убрали с сидений подушки и одеяла. Сейчас меня удивляет, насколько неважным и незначительным мне все это тогда казалось. Все это стало частью фона материнства, когда подушки и одеяла стали вещами, которые при неосторожном обращении могут убить ребенка. В колледжах регулярно стерилизовали все поверхности, к которым «часто прикасаются», а я в это же время кипятила все, что попадало в рот моему ребенку. Было такое впечатление, что вся страна присоединилась ко мне в паранойяльной страсти ухода за ребенком. Подобно многим другим матерям, я знала об одном синдроме, который без всяких предупреждающих симптомов проявлялся внезапной смертью младенца. Вероятно, поэтому я не чувствовала особого страха перед гриппом – это была просто одна из многих других забот. Я знала, что стены в нашем доме были покрыты свинцовыми белилами, что в воде присутствует шестивалентный хром, а в книгах, которые я читала, было сказано, что, когда ребенок спит, надо включать вентилятор, потому что даже просто застоявшийся воздух может задушить ребенка.

Когда я теперь ищу синоним слову «защитить», мой словарный запас подсовывает мне слова «щит», «убежище» и «безопасность», но в конце концов у меня остается только одно слово – «прививка». Это был главный вопрос, когда родился мой сын: буду ли я его прививать? Тогда я понимала это так: вопрос заключался не в том, защитят ли его прививки, а в том, насколько рискованны прививки и стоит ли принимать этот риск. Стану ли я рисковать, как Фетида, окунувшая маленького Ахилла в воды Стикса?

Мои знакомые мамочки стали обсуждать вопрос о том, стоит ли прививать наших детей против нового вируса гриппа, задолго до того, как вакцина стала доступной. Мы слышали, что этот штамм вируса особенно опасен тем, что он новый для человека, как вирус, ставший причиной эпидемии испанки в 1918 году, эпидемии, в ходе которой умерло больше пятидесяти миллионов человек. Но мы слышали также и то, что вакцину делают в спешке и что она не была добросовестно испытана.

Одна мамочка сказала нам, что у нее случился выкидыш, когда она, будучи беременной, болела сезонным гриппом, и теперь она была за прививку. Другая мать говорила, что ее ребенок всю ночь после сделанной прививки дико кричал, и она не станет рисковать, делая новую прививку. Каждый обмен мнениями относительно вакцины против нового штамма вируса сводился к старой дискуссии об иммунизации, в которой на одну чашу весов кладут то, что известно о болезни, а на другую – все, что неизвестно о вакцине.

Между тем вирус продолжал распространяться, и одна моя знакомая из Флориды рассказала, что вся ее семья только что перенесла грипп H1N1 и что этот грипп есть всего лишь неприятная простуда. Но другая мамочка – из Чикаго – рассказала, что здоровый девятнадцатилетний сын ее подруги перенес инсульт после того, как его госпитализировали с гриппом. Я поверила обоим этим рассказам, но они не поведали мне ничего нового в сравнении с тем, что пытались донести Центры по контролю и профилактике заболеваний США (CDC), а именно что грипп может быть безвреден в одних случаях и весьма серьезным – в других. В такой ситуации мне показалось, что вакцинация будет мудрым решением. Моему ребенку уже исполнилось полгода, а я только что вернулась на работу в крупный университет, где в последние недели семестра почти все студенты отчаянно кашляли.

Той осенью в газете New Yorker была опубликована статья, в которой Майкл Спектер писал, что грипп прочно занимает место в десятке ведущих причин смерти в этой стране и что даже легкие пандемии убивают миллионы людей. «Несмотря на то что вирус H1N1 новый, – писал он, – вакцина новой и неизведанной не является. Она была сделана и испытана точно так же, как всегда делают и испытывают вакцины против гриппа». Некоторым моим знакомым мамочкам не понравился тон этой статьи. Они нашли его оскорбительным по той же причине, по какой я нашла ее убедительной, – она не давала никаких поводов сомневаться.

Постоянным рефреном в разговорах с другими матерями звучал довод о том, что пресса – это ненадежный источник информации, правительство ни на что не способно, а большая фармацевтика развращает и разрушает медицину. Я могу согласиться со всеми этими мнениями, но меня тревожит мировоззрение, согласно которому доверять нельзя вообще никому.

Собственно, это было не самое подходящее время для доверия. Соединенные Штаты ввязались в две войны, которые не приносили пользы никому, кроме тех, кто заключал военные контракты. Люди теряли свои дома и работу, а правительство выручало финансовые учреждения, которые были слишком крупными, чтобы лопнуть, и использовало деньги налогоплательщиков для поддержки банков. Казалось вполне вероятным, что правительство блюдет интересы крупных корпораций, а не благосостояние граждан.

Когда улеглось первое потрясение, вызванное экономическим кризисом, пошли разговоры о «восстановлении общественного доверия», хотя все эти заклинания, скорее, уменьшали потребительскую уверенность. Мне очень не нравится термин «потребительская уверенность», и я каждый раз ощетиниваюсь, когда меня убеждают верить в себя как в мать. У меня мало уверенности – потребительской и любой другой, – но я склонна считать, что уверенность менее важна, чем доверие, которое выходит за рамки собственного я. Даже теперь, много лет спустя после рождения сына, я продолжаю живо интересоваться точным значением слова «доверие», особенно в законодательном и финансовом смысле. Доверие – в смысле приписывания ценности тому, кто в конечном счете ею не располагает, – определяет более или менее мое понимание того, что значит иметь ребенка.

К концу октября все матери, которые продолжали обсуждать вакцину против гриппа, дружно заговорили о том, как трудно сделать ребенку прививку. Мой сын ждал своей очереди у педиатра больше месяца. Другие мамы ждали в длинных очередях по спискам колледжей и средних школ. Пока мы ждали, одна мамочка, которая решила не вакцинировать своих детей, сказала нам, что слышала, будто в вакцине против гриппа H1N1 содержится добавка под названием сквален. Ей возразила другая мать, сказав, что сквален добавляют в вакцину в Европе, а не у нас. Мать, упомянувшая сквален, не была в этом уверена – где-то обсуждали, что и в американской вакцине тоже есть сквален. «Что значит – где-то?» – спросила одна моя подруга. «Интересно, – подумала я, – а что такое, собственно говоря, сквален?»

Женщины, с которыми я обсуждала достоинства противогриппозной вакцины, владели активным техническим словарем, абсолютно мне в то время незнакомым. Они употребляли такие слова, как адъювант и конъюгат, а также знали, в каких вакцинах используют живые вирусы, а в каких – нет. Они все знали о вакцинах других стран и были подкованы относительно добавок, содержавшихся в вакцинах. Многие из этих женщин были, как и я, писателями. Нет ничего удивительного, что я начала воспринимать этот технический язык и информацию, которой мы обменивались, чисто метафорически.

Сквален обнаруживается в организмах множества живых существ, включая и человека; у нас он синтезируется в печени. Он циркулирует в крови, и мы даже оставляем его в отпечатках наших пальцев. Некоторые европейские вакцины против гриппа действительно содержат сквален из масла печени акулы, но в США его в вакцину не добавляют. Присутствие сквалена в разговорах при его отсутствии в вакцине напоминало о любопытном свойстве тимерозала, ртутного консерванта, который был удален из всех детских вакцин за исключением противогриппозных еще в 2002 году. Прошло уже больше десяти лет, но страх перед ртутью в вакцинах до сих пор жив.

Моему сыну наконец сделали прививку от гриппа – в конце ноября. Мы не знали еще, что самое худшее было уже позади, так как пик эпидемии пришелся на октябрь. Помню, я спросила медсестру, содержится ли в вакцине тимерозал, но спросила, скорее, из чувства долга, нежели от искренней озабоченности. Я уже подозревала, что если эта вакцина и вызывает какие-то проблемы, то они не связаны ни с тимерозалом, ни со скваленом.

* * *

«Что это?» То была первая фраза, произнесенная моим сыном, и долго это было единственное, что он мог сказать. Пока сын учился говорить, я узнала, как часто в нашем языке отражаются части тела при назывании частей разных предметов. «Мы снабжаем стулья ножками и спинками, – пишет поэт Марвин Белл, – а бутылки – горлышками». Способность создавать и понимать метафоры такого рода дает нам язык, который и сам целиком состоит из метафор. Анализ практически любого слова позволит выявить, как говорил Эмерсон, «ископаемую поэзию», метафоры, которые прячутся под современным употреблением слова. Например, слово «обязательный» мы использовали как синоним слова «непременный», но еще лет сто назад его употребляли как синоним слов «любезный» и «надежный», выражения «умеющий держать слово»: какой обязательный человек!

«Наши тела порождают наши метафоры, – пишет Джеймс Гири в книге «Я есть другой», – а наши метафоры порождают образ наших мыслей и поступков». Если мы заимствуем наше понимание мира у наших собственных тел, то представляется неизбежным, что вакцинация в этом смысле весьма символична: игла протыкает кожу, это зрелище впечатляет так сильно, что многие люди от него падают в обморок; при этом под кожу еще вводят какое-то чужеродное вещество. Метафоры, которые мы находим в этом действе, поистине вызывают страх; нам начинают мерещиться насилие, разложение и порча.

Британцы называют прививку «уколом», а американцы с их любовью к огнестрельному оружию – «выстрелом». Как бы то ни было, но вакцинация – это насилие. Если же вакцинацию делают с целью предупредить заболевание, передающееся половым путем, то насилие в умах несведущих людей трансформируется в насилие сексуальное. В 2011 году кандидат в президенты от республиканской партии Мишель Бахман предупреждала о «вредоносной» вакцине против вируса папилломы человека и утверждала, что неправильно «принуждать невинных двенадцатилетних девочек к навязанной государством прививке». С ней согласился ее соперник Рик Санторум, добавив, что бесцельно «силой вакцинировать маленьких девочек по принуждению правительства». Одни родители уже тогда жаловались, что вакцина «не подходит для девочек столь юного возраста», а другие боялись, что вакцинация приведет к еще большей половой распущенности.

В девятнадцатом веке введение вакцины оставляло на коже рубец. Это отметка зверя, опасались многие. В своих проповедях один англиканский архиепископ в 1882 году уподобил вакцинацию инъекции греха, «омерзительной смеси разврата, покрывательству человеческого порока и праздных вожделений, что в последующей жизни может затуманить дух, очернить душу и ввергнуть ее в ад».

Вакцинация уже давно не оставляет на теле рубцов, но страх быть помеченным остался. Мы боимся, что вакцинация приведет к аутизму или к какой-нибудь из болезней иммунитета, которыми мы так часто страдаем в нашем индустриальном обществе: сахарному диабету, бронхиальной астме или аллергии. Мы боимся, что вакцина против гепатита B приведет к рассеянному склерозу, а прививка от дифтерии, столбняка и коклюша – к внезапной детской смерти. Мы боимся, что введение нескольких вакцин одновременно приведет к перегрузке иммунной системы и что множество вакцин может ее просто уничтожить. Мы боимся, что формальдегид, содержащийся в некоторых вакцинах, может вызвать рак или что содержащийся в них алюминий приведет к разрушению мозга.

В девятнадцатом веке многие считали вакцины смесью «аспидного яда, крови, внутренностей и выделений крыс, летучих мышей, жаб и щенков». Вакцина была органическим веществом, нечистотой, ее рассматривали как первопричину многих болезней. Вакцину считали ведьминым варевом. Надо сказать, что в те времена вакцинация и в самом деле была опасной. Не потому что у детей могли отрасти коровьи рога или копыта, как опасались некоторые, но потому что при вакцинации по способу «из руки в руку» могли передаваться такие болезни, как сифилис. При способе «из руки в руку» гной из пузырька, который образовывался на коже недавно вакцинированного человека, прививали другому. Даже после того, как при вакцинации перестали вводить телесные жидкости других людей, большой проблемой оставалось бактериальное заражение из-за несоблюдения асептики. В 1901 году из-за введения вакцины, зараженной столбняком, от него умерли девять детей в Кэмдене (штат Нью-Джерси).

Теперь наши вакцины, если они сделаны правильно, стерильны. В некоторых вакцинах есть вещества, которые подавляют рост бактерий. Но теперь, как говорит активистка Дженни МакКарти, мы боимся в вакцинах «проклятой ртути, эфира, алюминия и антифриза». Теперь наше ведьмино варево состоит из вредных элементов и химических соединений. На самом деле, в вакцинах нет ни эфира, ни антифриза, но упоминание этих веществ говорит не о вакцинах, а о нашем индустриальном мире. Оно говорит о химикатах, которые мы обвиняем в ухудшении нашего здоровья, в загрязнении окружающей среды.

В 1881 году одна листовка, озаглавленная «Вампир вакцинации», предупреждала об «универсальном загрязнении», которому подвергает вакцинирующий «чистое невинное дитя». Известные тем, что они питаются кровью детей, вампиры были в то время самой подходящей метафорой для человека, который, делая прививку, наносил рану младенцу. Сосавшие кровь чудовища были отвратительны, но викторианские вампиры могли выглядеть соблазнительно. Темная сексуальность вампира усиливала страх того, что в самой вакцинации было что-то сексуальное, и эта тревога только увеличивалась от известий о случаях заражения венерическими заболеваниями при вакцинации по способу «из руки в руку». Викторианские вампиры, как и викторианские врачи, ассоциировались не столько с порчей крови, сколько с экономической коррупцией. Викторианцы изобрели платную медицину, и, поскольку врачи стали доступны только богатым, они стали вызывать подозрение у рабочего класса.

Граф Дракула Брэма Стокера – кровожадный буржуа. В его замке огромные груды золотых монет, а когда ему наносят удар кинжалом, из его плаща сыплются такие же монеты. Но трудно представить себе, как Дракула вводит вакцину. Из всех метафор, предложенных на многочисленных страницах «Дракулы», больше всего ему подходит метафора болезни. Дракула прибывает в Англию таким способом, каким может прибыть новая болезнь, – в лодке. Он созывает орды крыс, и его заразительное зло распространяется от первой укушенной им женщины на ее детей, которых она, сама того не сознавая, пожирает по ночам. Особенно страшным Дракулу делает то, что он чудовище, чудовищность которого заразительна.

К 1897 году, когда была опубликована книга о Дракуле, микробная теория болезней была общепризнанной, но в начале века эту теорию высмеивали все, кому не лень. Подозрение, что микроорганизмы определенного типа вызывают болезни, буквально витало в воздухе столько лет, что сама теория уже казалась устаревшей к тому моменту, когда Пастер продемонстрировал присутствие бактерий в воздухе с помощью двух пробирок с питательным бульоном: одна была закупорена, вторая – нет. Среди охотников за Дракулой, «стерилизовавших» его гробы с тем, чтобы он не мог найти в них убежище, были два врача, которые разошлись в диагнозах. Более молодой врач не мог заставить себя поверить в вампиров, несмотря на очевидность, и старый врач произнес страстную речь о пересечении науки и веры.

«Позволь мне сказать, друг мой, – говорит он, – что сегодня в науке об электричестве делаются такие вещи, которые показались бы кощунственными тем самым людям, которые открыли электричество и которых самих едва за это не сожгли на костре, как колдунов». Далее он вспоминает Марка Твена: «Я слышал об одном американце, который так определяет веру: “Это то, что делает нас способными поверить в вещи, которые, как нам хорошо известно, не существуют”. Он имел в виду, что мы должны иметь открытый ум и не должны давать маленькой правде мешать поступи великой истины, чтобы эта правда, как маленький камешек, не стала причиной крушения огромного поезда».

«Дракула» как раз об этом – о проблеме соотношения доказательства и истины, а не только о вампирах. Книга утверждает, что одна истина может подорвать другую, она поднимает вечный вопрос: верим ли мы, что вакцинация более чудовищна, чем болезнь.

* * *

«Глубоко в душе каждого человека гнездится страх остаться одному в мире, забытом Богом, незаметным в огромном скопище миллионов и миллионов людей», – писал Кьеркегор в 1847 году в своем дневнике. Это был год, когда он закончил «Дело любви» – произведение, в котором утверждал, что любовь познается не в словах, а по ее плодам.

Я прочитала первые пятьдесят страниц, когда училась в колледже, но в изнеможении оставила это чтение. На этих страницах Кьеркегор трактует заповедь: «Ты должен возлюбить ближнего своего, как самого себя», анализируя ее буквально слово за словом. Исследовав природу любви, он обращается к словам «как самого себя», а потом объясняет, что означает «ближнего своего», после чего трактует значение выражения «ты должен». С помутившейся головой я оставила чтение вскоре после заданного Кьеркегором вопроса: «Но кто есть ближний?» На этот вопрос философ частично отвечает так: «Ближний – это тот, кого философ назвал бы другим, посредством чего может быть испытана эгоистичность любви к себе». Я прочла достаточно, чтобы озаботиться идеей о том, что надо поступать по вере, а возможно, даже выступать ее воплощением.

Из глубин моего детства всплыло воспоминание о том, как мой отец с энтузиазмом объяснял, что такое эффект Доплера, на примере звука машины скорой помощи, которая обогнала нас на дороге. Когда мы смотрели на закат над рекой, где мы жили, он описывал эффект рассеяния Рэлея, отсечение коротких волн атмосферой, из-за которого облака и трава казались красноватыми, а к вечеру трава приобретала более насыщенный зеленый цвет. Однажды в лесу он вскрыл отрыгнутое совой содержимое ее желудка и извлек оттуда маленький мышиный скелетик. Отец восхищался природой намного чаще, чем говорил о человеческом организме, но о группах крови он всегда говорил с воодушевлением.

Людям с первой резус-отрицательной группой крови можно переливать кровь точно такой же группы, но зато их кровь можно переливать людям с любой другой группой. Именно поэтому людей с первой группой и отрицательным резусом называют «универсальными донорами». Отец как-то сказал, что у него тоже кровь первой группы и резус-отрицательная, а значит, и он универсальный донор. Он говорил, что сдавал кровь часто, потому что его кровь была всегда востребована для экстренных переливаний. Подозреваю, что он тогда уже знал то, что я открыла только много позже – что у меня тоже первая группа резус-отрицательной крови.

Я понимала словосочетание «универсальный донор» не столько в этическом, сколько в медицинском смысле, еще до того, как узнала, какая группа крови у меня. Но я не думала об этическом смысле этого словосочетания, как о фильтре медицинского образования, через который мой отец пропустил свою католическую веру. Я воспитывалась вне церкви, никогда не была у причастия, и поэтому мне никогда не напоминали, что Иисус отдал свою кровь, чтобы мы могли жить, когда отец говорил об универсальном доноре. Но я уже тогда верила, что мы обязаны другим нашими телами.

Я помню, что всякий раз, когда отец в лодке отплывал от берега, он брал с собой спасательный жилет, на котором несмываемой краской было написано: «Донор органов». Это была шутка, в которую он тем не менее искренне верил. Когда он учил меня водить машину, то дал мне совет, полученный им самим от своего отца, моего деда: когда ведешь машину, ты отвечаешь не только за нее, но и за машину, которая едет впереди, и за машину, которая едет сзади. Учиться вести три машины сразу было утомительно, и иногда на меня нападало оцепенение, которое случается и сегодня, когда я веду машину. Но, получив права, я вписала свое имя на бланк «Донор органов».

Самое первое решение, которое я приняла за моего сына в тот момент, когда его тело отделилось от моего, было сдать его кровь из пупочной вены в банк крови. К тридцати годам я сдавала кровь только один раз, в колледже, как раз, когда читала Кьеркегора. Мне хотелось, чтобы мой сын начал свою жизнь, дав банку кредит, а не влезая у него в долг. Это пожертвование крови состоялось до того, как мне, универсальному донору, после родов пришлось перелить два пакета крови, драгоценной крови, полученной из того же банка.

Если мы представим себе действие вакцины не только как влияние на отдельно взятый организм, но и как влияние на совокупный организм сообщества, то будет правильно думать о вакцинации как о создании банка иммунитета. Вкладами в этот банк являются пожертвования тех, кто не может или не хочет защищаться за счет собственного иммунитета. Этот банк работает по принципу популяционного иммунитета, и именно за счет создания такого иммунитета массовая вакцинация становится более эффективной, чем вакцинация индивидуальная.

Любая вакцина может оказаться неэффективной у конкретного индивида, а некоторые вакцины, например против гриппа, менее эффективны, чем другие. Но когда достаточное число людей привиты даже не очень эффективной вакциной, у вирусов возникают большие трудности с переходом от хозяина к хозяину, и эпидемия прекращает распространяться, щадя тех, кто не был вакцинирован, и тех, у кого действие вакцины оказалось неэффективным. Именно поэтому шанс заразиться корью даже у вакцинированного человека выше в населенном пункте, где вакцинированы очень немногие, чем у невакцинированного человека, живущего в населенном пункте, где вакцинировано большинство жителей.

Невакцинированный человек в такой ситуации защищен организмами других людей, в которых вирус не может размножаться. Но вакцинированный человек, окруженный организмами, гостеприимными к вирусу, становится уязвимым, если вакцина не сработала или если иммунитет, вызванный вакцинацией, ослаб. Мы защищены в этой ситуации от болезни не нашей кожей, а тем, что находится вне ее. Именно здесь начинают стираться границы между нашими телами. Дарования крови и органов перемещаются между нами; кровь и органы покидают одни тела и входят в другие, и то же самое происходит с иммунитетом; он становится трастовым фондом, а не личным счетом. Те из нас, кто пользуется коллективным иммунитетом, обязаны своим здоровьем ближним.

Когда моему сыну было шесть месяцев, на пике пандемии гриппа H1N1, одна мамочка сказал мне, что не верит в стадный иммунитет[1]. Это теория, сказала она, и она относится к коровам. То, что стадный иммунитет может стать предметом веры, до этого просто не приходило мне в голову, хотя, конечно, есть что-то оккультное в идее того, что невидимое защитное покрывало накинуто на все население.

Понимая, что я плохо разбираюсь в механизме этого волшебства, я стала искать в университетской библиотеке статьи о стадном иммунитете. Я узнала, что еще в 1840 году один врач заметил, что если вакцинировать от оспы только часть населения, то эпидемию можно полностью остановить. Косвенная защита появляется, правда, временно, после того, как большое число людей приобретут естественный иммунитет после перенесенного во время эпидемии заболевания. В эру до вакцинаций от детских болезней, таких как корь, эпидемии приходили волнами, после которых наступали периоды затишья, длившиеся до тех пор, пока не подрастало определенное число детей, не обладавших иммунитетом к болезни. Стадный иммунитет, как поддающийся наблюдению феномен, кажется теперь неправдоподобным, только если мы будем думать, что наши организмы полностью отделены друг от друга. Впрочем, большинство из нас думает именно так.

Само выражение «стадный иммунитет» предполагает, что мы являемся стадом, ожидающим, видимо, когда нас отведут на бойню. При этом сама собой напрашивается прискорбная аналогия с выражением «стадное мышление», которое стало почти синонимом непроходимой глупости. Быть в стаде, считаем мы, глупо. Те из нас, кто изжил в себе стадное мышление, предпочитают мышление пограничное, согласно которому мы представляем себе наши организмы как изолированную усадьбу, за которой мы – хорошо ли, плохо ли – ухаживаем сами. Согласно такому стилю мышления, состояние здоровья соседней усадьбы не влияет на нас, пока у нас самих все в порядке.

Если мы изменим метафору стада на метафору улья, то, вероятно, идея коллективного иммунитета покажется нам более привлекательной. Медоносные пчелы – это матриархальные благодетели окружающей среды, которые всецело зависят друг от друга. Здоровье каждой отдельно взятой пчелы, насколько нам известно из данных об эпидемиях, уничтожающих ульи, зависит от здоровья всего роя. В книге «Мудрость толпы» журналист Джеймс Суровецкий детально описывает поведение пчел-разведчиков и способы общения, используемые пчелами для сбора нектара. Сотрудничество пчел, считает Суровецкий, являет собой пример коллективного решения проблем, от которого зависит и наше человеческое общество.

Хотя есть много свидетельств о том, что толпа часто принимает плохие решения – на ум сразу приходит суд Линча, – Суровецкий считает, что большие группы совершенно обыденно решают сложные проблемы, что недоступно отдельным индивидам. Группы людей, если они достаточно разнообразны и вольны не соглашаться с другими, могут проявить мыслительные способности, недоступные для самых лучших экспертов. Группы способны находить потерянные подводные лодки, предсказывать поведение фондовых рынков и обнаруживать причины новых болезней. В марте 2003 года, когда таинственное респираторное заболевание убило в Китае пять человек, Всемирная организация здравоохранения наладила сотрудничество лабораторий десяти стран, чтобы найти причину того, что сейчас называют тяжелым острым респираторным синдромом (ТОРС). Лаборатории, которые сами по себе являются группами, работая совместно, делились друг с другом данными и обсуждали результаты в ходе ежедневных конференций. К апрелю они выделили новый вирус, вызывающий болезнь. Ни один отдельный человек не руководил единолично поиском возбудителя, ни один человек не мог приписать себе честь этого открытия. Наука, напоминает нам Суровецкий, является сугубо коллективным предприятием. Наука – продукт стада.

* * *

Мой сын получил все положенные прививки, но одну стандартную иммунизацию ему провели не вовремя. Это должна была быть его первая вакцинация, от гепатита B, которую делают обычно вскоре после рождения. За несколько месяцев до родов, когда я по заснеженным улицам еле притащила в дом подержанную детскую кроватку и принялась освобождать для нее место среди шкафов и полок, я, будучи любознательным университетским преподавателем, стала читать статьи об иммунизации. Еще до беременности я знала о распространенных страхах перед прививками. Но я не была готова к умопомрачительной сети сцепленных между собой опасений, которые я открыла во время беременности: относительно вакцинаций было огромное число гипотез, мелких нюансов, связанных с добавками, и противоречащих друг другу взглядов.

Поняв, что объем материала настолько огромен, что я не смогу им овладеть за время, оставшееся до родов, я пошла к педиатру, которого выбрала в лечащие врачи для моего будущего ребенка. Когда я попросила рекомендаций, несколько подруг назвали мне его имя, его же мне порекомендовала акушерка, сказав, что он находится «немного слева от центра». Когда я спросила педиатра, в чем смысл такой ранней вакцинации от гепатита B, он ответил: «Это очень хороший вопрос». Он сказал это таким тоном, что я поняла: он с удовольствием на него ответит. Вакцина от гепатита B, сказал он, – это вакцина для внутреннего города, призванная защитить детей наркоманов и проституток. Мне же, как сказал доктор, беспокоиться не о чем.

Этот врач знал тогда обо мне только то, что мог прочитать по моему внешнему виду. Он совершенно правильно предположил, что я не живу во внутреннем городе. Мне не пришло в голову объяснить доктору, что, хотя я и живу в благополучном районе Чикаго, по соседству от меня живет множество людей, которых имеют в виду, говоря о населении внутреннего города. Ретроспективно я испытываю стыд оттого, что не смогла понять его расовый код. Почувствовав большое облегчение от того, что эта вакцина не для таких людей, как я, я не смогла понять, что он на самом деле имел в виду.

Убеждение в том, что меры государственного здравоохранения направлены в первую очередь не на таких людей, как мы, широко распространено среди таких людей, как я. Государственное здравоохранение, полагаем мы, существует для людей, у которых всего меньше, чем у нас: меньше образования, меньше гигиенических навыков, меньше доступа к квалифицированной медицинской помощи, меньше времени и меньше денег. Я слышала, как матери, принадлежащие к тому же классу общества, что и я, говорили, например, что правила стандартной иммунизации группируют вместе сразу много прививок, потому что бедные матери не могут посещать врача достаточно часто для того, чтобы делать все прививки по отдельности, а их ни много ни мало двадцать шесть. Неважно, что едва ли найдется такая мать – и я в том числе, – которая не посчитает утомительным такое большое число визитов к врачу. Это, как мы, кажется, говорим о стандартной схеме вакцинаций, для таких людей, как они.

В статье, опубликованной в журнале «Материнство», журналистка Дженнифер Маргулис прямо пишет о том, что новорожденные дети рутинно получают прививку от гепатита B, и искренне интересуется, почему ее убеждали сделать ее дочери прививку от «передающейся половым путем болезни, заболеть которой у нее нет никаких шансов». Но гепатит B передается не только половым путем, но и через телесные жидкости, поэтому в большинстве своем дети заражаются от своих матерей. Дети, рожденные матерями, инфицированными вирусом гепатита B – а женщины могут не знать о своем заражении, – почти неизбежно будут инфицированы, если им не сделать прививку в течение двенадцати часов после родов. Вирус может передаваться от ребенка к ребенку при тесном контакте, а люди любого возраста могут быть носителями вируса без всяких симптомов. Подобно вирусу папилломы человека и ряду других вирусов, вирус гепатита B является канцерогеном и с довольно высокой вероятностью вызывает рак у людей, заразившихся в молодом возрасте.

Одна из загадок иммунизации против гепатита B заключается в том, что вакцинация людей только из «групп высокого риска», что было главной стратегией органов здравоохранения, не привела к снижению заболеваемости. Когда в 1981 году была разработана эта вакцина, ее рекомендовали вводить в первую очередь заключенным, работникам здравоохранения, гомосексуалистам и внутривенным наркоманам. Десять лет спустя рекомендации изменились: вакцину стали вводить всем новорожденным. Только после этого заболеваемость снизилась. Только массовая вакцинация привела к уменьшению числа инфицированных, и теперь у детей гепатит B практически не встречается.

Концепция «групп риска, – пишет Сьюзен Сонтаг, – оживляет архаичную идею о запятнанных сообществах, осужденных на эту болезнь». Как оказалось, оценить риск заболевания гепатитом B намного труднее, чем думали раньше. Есть риск, связанный с половыми отношениями с единственным партнером, или риск, связанный с прохождением по родовым путям. Во многих случаях источник заражения так и остается неизвестным. До того как я осознала, как много крови я потеряла во время родов, я была против прививки и не хотела вакцинировать сына. Я не принадлежала к группе риска в тот момент, когда он родился, но к тому времени, когда я приложила его к груди, мне перелили много чужой крови, и мой статус изменился.

Когда в 1898 году началась последняя в США эпидемия оспы, некоторые считали, что белые не подвержены этой болезни. Ее называли «негритянской чесоткой», а там, где ею страдали иммигранты, оспу называли «итальянской чесоткой» или «мексиканскими прыщами». Когда оспа разразилась в Нью-Йорке, полицию направили в итальянские и ирландские кварталы, чтобы помочь принудительно вакцинировать их обитателей. Когда же оспа добралась до Миддлборо (штат Кентукки), то всех чернокожих, отказывавшихся от вакцинации, иммунизировали под дулом пистолета. Эти кампании ограничили распространение болезни, но все риски вакцинации, которые в то время заключались в заболевании столбняком и другими инфекциями, обрушились на самые уязвимые слои населения. Бедным пришлось дорого платить за защиту привилегированных.

Дебаты по поводу вакцинации тогда, как и сейчас, часто воспринимались как дебаты по поводу полноты научного знания, хотя их можно было с такой же легкостью понимать как споры о власти. Рабочие, протестовавшие против принудительной бесплатной вакцинации, введенной британским правительством в 1853 году, тревожились отчасти за свою свободу. Столкнувшись со штрафами, тюремными сроками и конфискацией имущества в случае отказа от вакцинации детей, они иногда сравнивали свое положение с положением рабов.

Вакцинация, как и рабство, поднимает некоторые важные вопросы относительно права человека на собственное тело. Однако, как заметила историк Надя Дурбах, противники вакцинации употребляли слово «отмена» как метафору личной свободы, а не как борьбу за какие-то общие идеалы и цели. Их позиция не имела ничего общего с героическим самопожертвованием Джона Брауна, который был повешен вместе с двумя своими сыновьями за безнадежную попытку освободить рабов, тех, кто противился вакцинации, волновало совершенно другое. «Противники вакцинации охотно обращались к политическим, риторическим и эмоциональным ценностям рабов, как и к ценностям колониальных народов Африки, – пишет Дурбах об этом движении в Британии, – но еще охотнее они утверждали, что страдания белых англичан намного важнее страданий угнетенных африканцев». Другими словами, эти люди переживали за таких же, как они сами.

В своей истории антипрививочного движения Дурбах часто возвращается к идее о том, что противники вакцинации рассматривали свои тела «не как потенциальный источник заражения, опасный для социального организма, а как тело, в высшей степени уязвимое к заражению и насилию». На самом деле, конечно, их тела были и заразными, и уязвимыми одновременно. Но там и тогда, где и когда тела бедняков считались органами здравоохранения, опасными для окружающих, сами бедняки видели в этом свидетельство своей беззащитности и бесправия.

Тогда бедняки были правы, утверждая, что они не абсолютно опасны, но я подозреваю, что для нас имеет смысл признать, что мы не только абсолютно уязвимы. Средний класс может быть «под угрозой», но и мы, как люди, обладающие телами, – просто в силу этого факта – являемся одновременно и опасными. Даже маленькие детские тела, которые мы сегодня склонны считать абсолютно уязвимыми, тоже опасны в своей способности распространять болезни. Вспомним одного непривитого мальчика из Сан-Диего, который в 2008 году вернулся из Швейцарии, где заболел корью, а затем заразил двух своих братьев, пятерых одноклассников и четырех детей в приемной врача. Трое из этих детей были слишком малы для вакцинации, и один заболел настолько тяжело, что его пришлось госпитализировать.

Анализ данных Центров по контролю и профилактике заболеваний США (CDC) показывает, что непривитый ребенок – это, как правило, белый отпрыск поздно вышедшей замуж матери, имеющей диплом колледжа, живущий в домохозяйстве с доходом 75 тысяч долларов в год или больше, то есть такой же, как мой ребенок. Непривитые дети, как правило, концентрируются в одном районе, что повышает вероятность их заражения и передачи болезни, если она уже циркулирует в популяции, другим, не до конца привитым детям. Под не до конца привитыми я подразумеваю детей, которые получили не все положенные вакцины, как правило, эти дети черные, рождены молодыми незамужними матерями, часто переезжают с места на место и живут в нищете.

«Вакцинация работает, – объяснял мне отец, – за счет того, что большинство защищает меньшинство». Он имел в виду меньшинство населения, которое особенно уязвимо в отношении данной болезни. Пожилые в случае гриппа. Новорожденные в случае коклюша. Беременные женщины в случае краснухи. Но когда относительно состоятельные белые женщины вакцинируют своих детей, то мы – эти женщины – участвуем в защите некоторых бедных черных детей, чьи матери-одиночки недавно переехали на новое место жительства и просто не смогли, даже если у них было такое намерение, полностью вакцинировать своих детей. Это полная инверсия исторического применения вакцин, которое было когда-то лишь одной из форм телесного порабощения бедных ко благу привилегированных. Есть сермяжная правда в том, что, строго говоря, здравоохранение существует не для таких людей, как я, но посредством нас, точнее, посредством наших тел современное здравоохранение осуществляет свои профилактические меры.

* * *

«В садике мы говорили о микробах». Эту фразу произнес мой сын после одного из своих первых дней в детском саду. Местоимение и глагол в прошедшем времени были настоящим вызовом для него, и он несколько минут сосредоточенно молчал, составляя предложение, прежде чем произнести его вслух. Он держал в руке модель «микроба», сделанную из ершиков для чистки трубок, и эта модель действительно напоминала микроб, который я недавно видела на электронно-микроскопической фотографии бактерии в учебнике иммунологии. Я листала его, пока сын был в садике. «И что ты о них узнал?» – спросила я. «Микробы очень-очень маленькие и очень-очень грязные», – восторженно сообщил он, радуясь возможности поделиться своими знаниями. «Верно, – согласилась я, – и поэтому надо мыть руки в садике, чтобы смыть микробы и чтобы они не попали на других деток». Он серьезно кивнул: «От микробов можно заболеть. От них кашляют».

Разговор на этом закончился, потому что мой двухлетний сын двумя фразами озвучил все мои познания о возбудителях инфекционных болезней. Этот разговор меня отрезвил. Через некоторое время после него я посмотрела это слово в медицинском словаре, который напомнил мне, что оно употребляется в двух значениях. Germ – это микроорганизм, способный вызвать заболевание; а также часть организма, из которой может вырасти новая ткань. Мы используем одно и то же слово для обозначения причины заболевания и того, что порождает рост. Естественно, корень греческого слова germ переводится как семя.

Мы нуждаемся в микробах. Без соприкосновения с микробами, как нам теперь известно, иммунная система ребенка становится склонной к нарушениям. В 1989 году иммунолог Дэвид Страхан предположил, что наличие у ребенка старших братьев и сестер, принадлежность его к большой семье и проживание в не чрезмерно стерилизованной среде защищает ребенка от бронхиальной астмы и аллергии. Эта «гигиеническая гипотеза» утверждает, что чистота и стерильность могут быть избыточными.

Когда гигиеническая гипотеза получила широкое признание, ученые принялись искать какую-то одну детскую болезнь, которая могла предупреждать аллергию, но затем стало ясно, что, вероятно, в профилактике аллергии важнее наличие в окружающей среде разнообразных микробов. В 2004 году микробиолог Грэхем Рук выдвинул гипотезу «старых друзей», в которой предположил, что здоровье детской иммунной системы обеспечивается не перенесенными относительно новыми инфекционными заболеваниями, а в результате экспозиции к древним микробам, которые сопровождают нас с тех времен, когда мы были охотниками и собирателями. В число этих «старых друзей» входят паразиты и черви, а также бактерии, населяющие кожу, легкие, нос, глотку и кишечник.

Гигиеническую гипотезу до сих пор некоторые понимают в том смысле, что не надо предупреждать инфекционные заболевания. «На основании того, что мы знаем, – поучала меня одна подруга, – такие болезни, как корь, могут быть очень важны для нашего здоровья». Но коренные жители Америк много тысяч лет нормально жили без кори, до тех пор пока ее не завезли в Западное полушарие – с опустошительным результатом. Даже если мы сумеем искоренить вирус кори с помощью вакцинации, что теоретически возможно, на Земле останется огромное количество других микроорганизмов. Например, в чайной ложке морской воды содержится около миллиона различных вирусов. Возможно, мы не так часто сталкиваемся с таким количеством микробов, с каким это возможно, но недостатка в них на Земле пока не ощущается.

Вакцинации пока привели к вымиранию только одного вируса – вируса натуральной оспы. Но на Земле беспрерывно появляются вновь и вновь образующиеся новые вирусы, так как эти сущности способны к невероятной генетической вариабельности. Из всех микроорганизмов вирусы являются самыми вредными и неприятными. Вирусы – это таинственные существа, являющиеся по самой своей природе паразитами и вампирами. Нельзя назвать их неодушевленными, но вирусы, строго говоря, не являются и живыми. Они не едят, не растут и вообще не живут в том смысле, как живут другие существа. Вирус должен проникнуть в живую клетку и обосноваться в ней, для того чтобы воспроизвести себя или сделать еще что-нибудь. Сам по себе вирус – это всего лишь нечто, лишь немногим большее, чем крошечный фрагмент генетической информации; вирусы так малы, что их невозможно увидеть под световым микроскопом. Оказавшись внутри живой клетки, вирус использует аппарат жизнедеятельности этой клетки для собственного размножения. Для описания работы вируса часто прибегают к метафоре фабрики: вирус проникает в клетку и заставляет ее оборудование производить тысячи новых вирусов. Меня вирусы поражают своей сверхъестественностью – они ведут себя как зомби, разрушители клеток, вампиры.

При случае вирус может инфицировать организм так, что вирусная ДНК включается в геном хозяина и начинает передаваться его потомкам. Невероятно большая доля человеческого генома состоит из остатков древних вирусных частиц. Часть этого генетического материала, насколько нам сегодня известно, не играет никакой функциональной роли, некоторые при определенных условиях запускают процесс канцерогенеза, а некоторые в процессе эволюции стали необходимы нам для выживания. Клетки, формирующие наружную оболочку человеческой плаценты, связываются друг с другом за счет активности гена, который очень давно возник из вирусной ДНК. Хотя вирусы не могут размножаться без нас, мы и сами не можем размножаться без некоторых, позаимствованных у них вещей.

Наша собственная адаптивная иммунная система, часть защитной системы нашего организма, которая обеспечивает нас генетической памятью и длительно сохраняющимся иммунитетом, как считают некоторые ученые, получила свои гены от вируса. Некоторые из наших лейкоцитов комбинируют и рекомбинируют свой генетический материал подобно генератору случайных чисел, тасуя последовательности ДНК и создавая огромное разнообразие клеток, способных распознавать немыслимое число разных патогенов. Эту технологию использовали вирусы, прежде чем мы ее у них переняли. Писатель Карл Циммер заметил о людях и вирусах: «Нет никакого “Мы и они”».

* * *

Предостережения, обнародованные Центрами по контролю и профилактике заболеваний (CDC) в связи с появлением нового вируса гриппа, в большей степени, чем что-либо еще, породили производство невиданного разнообразия сортов антибактериального мыла и ручных санитайзеров. Обеззараживающие салфетки продавали в продуктовых магазинах, дозаторы санитайзеров стояли там же на кассах. Большие дозаторы были установлены на входах в аэропорты, в почтовых отделениях и в отделе выдачи нашей библиотеки. Санитайзеры оставались там еще долго после того, как эпидемия угасла.

Я очень неохотно обрабатываю руки обеззараживающими растворами. Мой отец, руки которого были покрыты трещинами от частого мытья в госпитале во время обходов, внушил мне скептицизм в отношении всего, что сулит нам уничтожение микробов. Отец утверждал, что не все микробы надо уничтожать. Убийство микробов вместо их смывания напоминало ему о временах крестовых походов, когда один аббат, когда его спросили, как отличить истинно верующего от еретика, ответил: «Убивайте всех, Бог на том свете узнает своих».

Пока ручные санитайзеры уничтожали без разбора все бактерии и все вирусы, ученые обнаружили вещество триклозан в моче беременных женщин, в крови пупочной вены новорожденных и в грудном молоке кормящих матерей. Триклозан, антимикробный агент, содержащийся в зубной пасте, ополаскивателях для полости рта, дезодорантах, очистителях и стиральных порошках, среди прочего, является активным ингредиентом во всех антибактериальных мылах и многих санитайзерах.

Мы знаем, что триклозан в низких концентрациях останавливает рост и размножение бактерий, а в высоких дозах он их убивает, причем триклозан не различает «хорошие» и «плохие» бактерии. Мы знаем, что триклозан можно обнаружить в сточных водах, реках и в питьевой воде. Он содержится в мясе рыб всех морей и океанов мира, в организмах земляных червей и в крови дельфинов-афалин. Но при этом неизвестно, что все это значит для экологии.

Результатом исследований, в которых использовали несчастных мышей, крыс и кроликов, стало признание триклозана не слишком токсичным соединением для человека. Правда, последствия постоянного его воздействия пока никому неизвестны. Несмотря на протесты со стороны одной крупной химической компании, Управление по контролю за качеством пищевых продуктов и лекарственных средств (FDA) распорядилось продолжить исследование триклозана по Национальной токсикологической программе в 2008 году. Скотт Мастен, токсиколог, участвующий в этой программе, бесстрастно сказал мне в личном разговоре: «Я не покупаю антибактериальное мыло, и не потому, что я его боюсь, а потому, что от него нет никакой пользы». В ряде исследований было показано, что мытье антибактериальным мылом не более эффективно, чем мытье обычным мылом и водой. Триклозан вводят в мыло, говорит доктор Мастен, только потому, что компании нашли бездонный рынок для сбыта антибактериального продукта, который, как обещают производители, способен не только мыть, но и убивать микробы.

Я сказала Мастену, что меня интересует, насколько сопоставим риск от применения триклозана с риском от некоторых компонентов вакцин. Наша экспозиция к триклозану является постоянной, его можно обнаружить в моче людей, которые никогда не пользовались продуктами, содержащими триклозан. Для сравнения, наша экспозиция к следовым количествам веществ, содержащихся в вакцинах, ограничивается, в лучшем случае, парой десятков раз. Но я сказала доктору Мастену, что мне не хотелось бы совершить ошибку и преувеличить опасность триклозана в свете этого сравнения. «Проблемы оценки сравнительного риска достаточно трудны», – согласился он. Вероятно, что для человека риск экспозиции к триклозану низок, но любая степень риска, напомнил он мне, становится неприемлемой, если от вещества нет никакой пользы.

Страх перед вакцинацией нелегко приглушить высказываниями многочисленных экспертов о том, что польза от применения вакцин намного перевешивает вред. Серьезные побочные эффекты от введения вакцин возникают редко. Но трудно количественно определить, насколько редко, отчасти потому, что многие осложнения, связанные с введением вакцин, могут возникать и при заболеваниях, предупреждать которые должны эти вакцины. Натуральные корь, свинка, ветряная оспа и грипп могут стать причиной энцефалита (воспаления головного мозга, сопровождающегося его отеком). Мы не знаем, какой была бы заболеваемость энцефалитом в популяции, в которой никто не болеет и никого не вакцинируют. Но мы знаем, что в одном из тысячи случаев заболевания корью возникает коревой энцефалит, а после прививки энцефалит наблюдают в одном из трех миллионов случаев введения вакцины против кори, свинки и краснухи. Это настолько редко, что ученые не могут с уверенностью утверждать, что этот энцефалит является следствием вакцинации.

В 2011 году был обнародован подготовленный комитетом из восемнадцати экспертов доклад о «побочных эффектах» прививок, основанный на анализе 12 000 исследований вакцинаций. Доклад был направлен в Институт медицины. Были обнаружены убедительные данные о том, что вакцина от кори, свинки и краснухи может очень редко вызывать энцефалит с включением телец кори у людей со скомпрометированной иммунной системой. Кроме того, введение этой вакцины может сопровождаться лихорадкой с судорожными припадками, которые обычно протекают достаточно легко и являются преходящими. Вакцина против ветряной оспы может вызвать заболевание ветряной оспой, в частности у лиц с ослабленным иммунитетом. Шесть различных вакцин могут вызвать анафилактическую реакцию у людей с выраженной аллергией. Инъекции любой вакцины могут привести к обмороку и боли в мышцах, что является следствием самой инъекции.

В докладе особо подчеркивается, что значительно труднее установить, какие осложнения не вызываются введением вакцин. В то время как имеется достаточное число доказательных данных в пользу того, что какая-то вакцина может вызывать и вызывает определенные осложнения, нет никаких данных, с помощью которых можно доказать, что какое-то осложнение не может иметь место при введении вакцины. Тем не менее комитет считает, что имеющиеся данные позволяют отвергнуть какую-либо связь между введением вакцины от кори, свинки и краснухи и развитием аутизма. Этот доклад был опубликован вскоре после того, как общенациональный опрос показал, что четверть всех родителей уверены, что вакцины вызывают аутизм. Половина родителей выразили озабоченность по поводу серьезных побочных эффектов вакцинаций.

«Восприятие риска – интуитивные суждения, высказываемые людьми относительно опасностей мира, в котором они живут, – отмечает историк Майкл Вильрих, – может упорно сопротивляться любым доказательствам, высказываемым специалистами». Мы не проявляем страха в отношении вещей, которые с наибольшей вероятностью причиняют нам вред. Мы много ездим на машинах. Мы пьем алкоголь, ездим на велосипедах и ведем сидячий образ жизни. Тем не менее мы сохраняем высокую тревожность в отношении вещей, которые, по статистике, едва ли могут быть для нас опасными. Мы боимся акул, хотя самыми опасными для человеческой жизни тварями являются комары.

«Знают ли люди, какие риски сопряжены с большим числом смертей, а какие – с малым? – спрашивает правовед Касс Санстейн. – Нет, не знают. На самом деле, они в этом отношении часто очень грубо ошибаются». Санстейн основывает этот вывод на работе Пола Словика, автора книги «Восприятие риска». В проведенном автором исследовании людям предлагали сравнить риск различных причин смерти. Словик обнаружил, что большинство людей считают, будто в результате несчастных случаев умирает больше людей, чем от заболеваний, и что убийства являются более частой причиной смерти, чем самоубийства. Оба эти ответа на самом деле неверны. В другом исследовании было показано, что люди точно так же переоценивают риск смерти от таких разрекламированных и драматизированных причин, как рак или торнадо.

Можно, вслед за Санстейном, истолковать эти результаты как неспособность людей верно оценить риск. Но восприятие риска касается не только его измеримой, количественной стороны, в данном случае речь идет, скорее, о неизмеримом страхе. Наши страхи внушаются нам историей и экономикой, социальными силами и стигмами, мифами и кошмарами. Так же как в случаях других стойких убеждений или верований, наши страхи дороги нам. Когда мы сталкиваемся с информацией, противоречащей нашим глубинным убеждениям и верованиям, как обнаружил Словик в одном из своих исследований, мы больше склонны сомневаться в информации, нежели в себе и своей вере.

Велосипеды, сообщает New York Times, «являются самыми опасными потребительскими товарами, а на втором месте, с небольшим отрывом, следуют кровати». Однако эта статистика не вызывает у меня ни малейшей тревоги, хотя я большая любительница кататься на велосипеде и валяться в кровати. Я вожу сына на багажнике велосипеда и разрешаю ему спать в моей кровати, несмотря на то что один плакат, на котором изображен ребенок, спящий в обнимку с мясницким ножом, предупреждает меня: «Ребенок, спящий с вами в одной постели, подвергается приблизительно такой же опасности». Пренебрежение статистическим риском такого рода со стороны таких людей, как я, обусловлено хотя бы отчасти тем, что мы не желаем жить, подчиняясь диктату опасности. Рождение сына, которое подвергло мое здоровье большему риску, чем я предполагала до беременности, дало понимание, что о некоторых рисках все же стоит задумываться. «Рождение детей, – говорила мне одна подруга, у которой были уже взрослые дети, – это самый большой риск в нашей жизни».

«Вероятно, дело не в том, – рассуждает Санстейн, – что люди правы в фактах, а в том, чего они пугаются». И люди действительно пугаются. Мы запираем двери, забираем детей из государственных школ, покупаем оружие и ритуально обрабатываем руки санитайзерами только для того, чтобы подавить разнообразные страхи, большинство которых – это страхи перед другими людьми. Но, с другой стороны, мы – каждый по-своему – бываем абсолютно бесшабашными. Мы опьяняемся ради удовольствия. Это противоречие приводит Санстейна к беспокойству о том, что регулирующие законы, основанные на приоритетах публики, могут породить атмосферу «паранойи и пренебрежения». Очень много внимания уделяется минимальным рискам, но очень мало – реальным угрозам.

Паранойя, как считает теоретик Эва Седжвик, может быть заразительной. Она называет это «сильной теорией», имея в виду, что широкая, упрощающая теория может искажать наше мышление. Паранойя очень часто сходит за интеллект. Как замечает Седжвик, «обобщения, сделанные на основе чего угодно, за исключением критической параноидной позиции, представляются нам теперь наивными, ханжескими или угодливыми». Она не считает, что параноидное мышление непременно является обманчивым или неверным, но оно пренебрегает другими подходами к ценностям, не столь сильно зиждущимися на подозрениях. «Паранойя, – пишет Седжвик, – некоторые вещи понимает хорошо, но другие – плохо».

Интуитивная токсикология – таким термином Словик определяет способ, каким большинство людей оценивают риск контакта с различными химическими соединениями. Исследования автора показывают, что этот подход разительно отличается от подходов профессиональных токсикологов и приводит к иным результатам. Для токсиколога ядовитость определяется дозой. Любое вещество, принятое в избытке, может стать ядовитым. Например, вода в очень большой дозе может быть смертельной для человека, и гипергидратация в 2002 году убила одного участника Бостонского марафона. Но большинство людей предпочитают думать о веществах либо как об абсолютно безопасных, либо как о безусловно опасных, независимо от дозы. Это же мышление мы распространяем на экспозицию и считаем, что контакт с определенными веществами, каким бы ограниченным и кратковременным он ни был, непременно принесет нам вред.

Исследуя этот тип мышления, Словик предполагает, что люди, не являющиеся токсикологами, склонны применять «закон заражения» к токсичности. По их мнению, так же, как кратковременный контакт с микроскопическим вирусом может привести к тяжелому и длительному заболеванию, контакт с любым количеством вредного вещества навсегда поразит наш организм. «Быть зараженным, – отмечает Словик, – имеет свойство “все или ничего”, это все равно, что быть живой или беременной».

Страх загрязнения основывается на распространенном в нашей и других культурах убеждении, что при контакте некое вещество может заразить нас какой-то своей «сущностью». Мы будем навеки загрязнены, если прикоснемся к загрязняющей субстанции. Из этих субстанций мы больше всего боимся тех, которые сделаны нашими же руками. Хотя с этим едва ли согласятся токсикологи, многие люди считают природные соединения менее вредными, чем синтетические, сотворенные человеческими руками. Вопреки всем данным, всем свидетельствам и доказательствам, мы верим, что природа к нам полностью благосклонна.

* * *

Одно из привлекательных свойств альтернативной медицины заключается в том, что она не только предлагает альтернативную философию или альтернативное лечение, но и альтернативный язык. Если мы чувствуем, что внутри у нас скопилась грязь, нам предлагают «чистку». Если мы чувствуем, что нам чего-то не хватает, то нам предлагают «добавки». Если мы чувствуем, что в нашем организме полно токсинов, то нам предлагают «детоксикацию». Если мы боимся, что ржавеем от старости, то есть окисляемся, то нам предлагают «антиоксиданты». Эти метафоры направлены на источники наших базовых тревог. Язык альтернативной медицины понимает, что в таких ситуациях нам нужно что-нибудь безусловно хорошее.

Большая часть фармакологических средств, которые предлагает нам научная медицина, могут быть в равной степени и хорошими, и плохими. Мой отец имел обыкновение говорить: «В медицине очень мало по-настоящему хороших методов лечения». Хотя это само по себе, видимо, верно, мысль о том, что наша медицина так же порочна, как мы сами, не доставляет особой радости. А когда мы хотим радости, успокоения, комфорта, одним из самых тонизирующих слов, которые произносит альтернативная медицина, становится слово «натуральный». Под этим словом подразумевают медицину, не замутненную человеческой ограниченностью, изобретенную целиком природой, или Богом, или, на крайний случай, чьим-то могучим интеллектом. В медицинском контексте слово «натуральный» стало обозначать для нас «чистый», «безопасный», «доброкачественный». Правда, использование слова «натуральный» в значении «добрый», «хороший» означает, что мы давно и надежно оторвались от природы.

«Очевидно, – пишет натуралист Уэнделл Берри, – что чем более искусственной становится среда обитания человека, тем большую ценность приобретает слово “природный” или “натуральный”». Если, утверждает он далее, «мы будем рассматривать человеческую и природную экономику как необходимо противоположные, то мы впадем в противопоставление, которое грозит уничтожить и то, и другое. Дикие и домашние животные теперь часто считаются раздельными ценностями, не имеющими ничего общего друг с другом. Тем не менее они не представляют собой полярности – такие, как добро и зло. Между ними могут быть переходные ступени, и они должны существовать».

Предоставление детям возможности приобрести иммунитет к инфекционным заболеваниям «естественно», без вакцинации, многим кажется очень привлекательным. Многое в этой привлекательности зависит от нашей веры в то, что вакцина – это нечто по своей сути неестественное, ненатуральное. Вакцины находятся в маргинальной области восприятия, где-то между людьми и природой, как скошенный луг за околицей, обрамленный дремучим лесом. Вакцинация – это приручение дикой природы, это обуздание вируса, напоминающее о приучении лошади к поводьям, но действие вакцины зависит от естественной реакции организма, такой же, как на бывший когда-то диким вирус.

Антитела, вырабатываемые иммунной системой после вакцинации, делают не на фабрике, они возникают в человеческом теле. «В фармацевтическом мире, – отмечает писательница Джейн Смит, – проводится строгое разграничение между биологическими и химическими сущностями, то есть между лекарствами, которые делаются из живых субстанций, и лекарствами, которые синтезируются из химических соединений». Используя ингредиенты, полученные из убитых или живых организмов, вакцина призывает иммунную систему продуцировать свою собственную защиту. Живые вирусы в вакцинах ослаблены, иногда их ослабляют пассажем, пропуская через множество животных хозяев с тем, чтобы эти вирусы не могли уже инфицировать здорового человека. Самое неестественное и ненатуральное в вакцине то, что она, если все идет хорошо, не вызывает при введении заболевания или ухудшения самочувствия.

Инфекционные болезни – это главный механизм выработки естественного, природного иммунитета. Чувствуем ли мы себя здоровыми или больными, болезни все равно проходят через наши тела. «Вероятно, мы все время носим в себе какие-то болезни, – говорит один биолог, – но мы редко явно заболеваем». Только в тех случаях, когда болезнь проявляется недугом, плохим самочувствием, мы начинаем считать это неестественным, в «противоположность обычному ходу природных вещей». Если у ребенка чернеют пальчики при гемофильной инфекции, если столбняк намертво смыкает человеку челюсти и выгибает дугой его тело, если ребенок, больной коклюшем, кашляет так, что не может дышать, если выкручиваются и усыхают ножки при полиомиелите, то в таких случаях болезни уже не кажутся нам естественными, природными и натуральными.

Пока Христофор Колумб не высадился на Багамах, Америки не знали европейских и азиатских эпидемических болезней. Там не было оспы, гепатита, кори, гриппа. В Западном полушарии никогда не встречались с дифтерией, туберкулезом, холерой, тифом и скарлатиной. В книге «1493 год» Чарльз Манн пишет: «Первая эпидемия, по-видимому, это был свиной грипп, разразилась в 1493 году». Завезенные европейцами земляные черви и медоносные пчелы навсегда изменили экологию Америк, крупный рогатый скот и яблоневые сады изменили ландшафт, а новые болезни выкосили большую часть населения. В течение следующих двух столетий от болезней, подаренных европейцами, умерли три четверти коренных жителей Америк. Считать такое развитие событий «природным» выгодно тем, кто впоследствии колонизовал эту землю, само оно не отвечает определению природного как «не произведенного руками человека и не вызванного его вмешательством». Хотя сейчас невозможно восстановить американскую экосистему в ее доколумбовом состоянии, наши усилия по ограничению распространения эпидемических заболеваний за счет вакцинаций можно считать пусть малым, но вкладом в улучшение этой среды обитания живых существ.

«В истории последних столетий есть темные пятна: истребление бизонов на западных равнинах, уничтожение береговых птиц промысловыми охотниками, почти полное уничтожение эгреток в погоне за их перьями», – писала Рэйчел Карсон в книге «Молчание весны». Она писала ее в конце пятидесятых годов, когда в обществе царил страх атомной войны, и предупреждала, что следующим темным пятном будет выпадение «новых типов осадков». Пестициды и гербициды, произведенные после войны, часть из которых изначально задумывалась как боевые отравляющие вещества, распылялись с самолетов над тысячами акров полей и лесов. Один из этих пестицидов, ДДТ, проникал в грунтовые воды, накапливался в рыбах и убивал птиц. Даже сейчас, больше пятидесяти лет спустя, ДДТ обнаруживается в организмах рыб и птиц всего мира, а также в молоке кормящих матерей.

Публикация «Молчания весны» в 1962 году привела к созданию Агентства по защите окружающей среды и запрещению производства ДДТ в США. В книге проводилась идея о том, что здоровье людей зависит от здоровья экосистемы в целом, но Карсон не использовала слово «экосистема». Она предпочитала пользоваться метафорой «сложная сеть жизни», в которой каждое возмущение в одной части сети отзывалось сотрясением всех ее частей. Книга «Молчание весны», пишет биограф Карсон Линда Лир, «доказала, что наши тела не являются границами жизни».

Да, наши тела – это не границы, но ДДТ страшна не совсем тем, чего боялась Карсон. ДДТ, предупреждала она, есть частая причина рака. Эта гипотеза не была подтверждена в ходе проводившихся в течение десятилетий после выхода в свет книги исследований. Многочисленные исследования здоровья рабочих заводов и ферм, где была самая высокая экспозиция к ДДТ, не смогли выявить какую-либо связь между ДДТ и онкологическими заболеваниями. Изучение отдельных форм рака не обнаружило никаких данных в пользу того, что под воздействием ДДТ возрастает частота таких опухолей, как рак молочной железы, рак яичек, рак печени или рак предстательной железы. Я сказала об этом моему отцу, онкологу, и он вспомнил, как ДДТ разбрызгивали по всему городку, где он жил. Он тогда был мальчишкой; они с братьями сидели дома, пока шло опрыскивание, но, когда цистерны уезжали, они выбегали на улицу и играли под деревьями, с листьев которых стекал раствор, а в воздухе висел характерный запах. Он нисколько не возмутился тому, что Карсон преувеличила опасность ДДТ, а некоторые вещи изложила неправильно, потому что, как он сказал, «она сделала свое дело». Она пробудила нас от спячки.

«Немногие книги сделали больше для изменения нашего мира в лучшую сторону, – признает журналистка Тина Розенберг. – ДДТ убил лысых орлов, так как накопился в окружающей среде, – пишет она. – “Молчание весны” теперь убивает африканских детей из-за того, что это мышление не выветрилось из человеческого сознания». Вину за это следует возложить прежде всего на нас, наследников «Молчания весны», а не на саму книгу, но, как бы то ни было, малярия снова подняла голову в тех странах, где ДДТ перестали применять против комаров. Один африканский ребенок из двадцати умирает сегодня от малярии, а у еще большего числа наблюдают необратимые поражения мозга вследствие перенесенного заболевания. Неэффективное лечение, токсичные профилактические средства и наносящие вред окружающей среде инсектициды по-прежнему используются, потому что до сих пор не существует эффективной вакцины против малярии.

К сожалению, ДДТ до сих пор остается одним из самых эффективных средств борьбы с малярией в некоторых регионах планеты. Обработка раствором ДДТ внутренних стен домов один раз в год практически искоренила малярию в некоторых районах Южной Африки. В сравнении с распылением ДДТ над большими площадями в США, такое применение ДДТ практически не оказывает вредного воздействия на экологию. Но ДДТ все равно остается не самым удачным решением. Очень немногие компании в наше время производят ДДТ, инвесторы отказываются финансировать его производство, а многие страны просто не используют запрещенное почти повсеместно средство. «Вероятно, самым худшим, что случилось с малярией в бедных странах, – пишет Розенберг, – является ее искоренение в странах богатых».

Колонизация и работорговля принесли малярию в обе Америки, где она долгое время встречалась почти везде, на севере доходя до Бостона. Малярия никогда не свирепствовала в этой стране, как в Африке, но тем не менее искоренить ее было трудно. Начиная с двадцатых годов двадцатого века были вырыты тысячи миль дренажных канав, осушены болота, окна повсеместно застеклены, а над местами скопления комаров были распылены тысячи тонн содержащих мышьяк инсектицидов. Этого было достаточно для того, чтобы уничтожить очаги размножения комаров и отпугнуть от людей насекомых, распространявших малярию. В качестве последнего штриха раствором ДДТ обработали стены миллионов домов, а инсектицид распылили с самолетов над огромными площадями. К 1949 году с малярией в США было покончено. Среди прочих преимуществ, достигнутых благодаря этому свершению, можно назвать рост экономики. Мэтью Бондс, экономист Гарвардской медицинской школы, сравнивает глобальные эффекты заболеваний с организованной преступностью или чиновничьей коррупцией. «Инфекционные болезни, – говорит он, – систематически воруют человеческие ресурсы».

«Как нескончаем каталог болезней!» – пожаловалась Карсон подруге, когда воспаление глаз лишило ее возможности читать собственные сочинения. Работа над «Молчанием весны» уже застопорилась из-за язвы желудка, пневмонии, стафилококковой инфекции и двух опухолей. Она никому не говорила о раке, который убил ее вскоре после выхода книги в свет. Она не хотела, чтобы книгу опубликовали по причинам, отличным от научных данных. Так, ее личная история о борьбе с раком была рассказана в историях об уменьшении численности белоголовых орлов, о невылупившихся птенцах и о мертвых дроздах в пригородах.

Но, хотя Карсон и предполагала, что ДДТ вызывает рак, она понимала пользу инсектицидов в профилактике заболеваний. «Ни один ответственный человек, – писала она, – не станет утверждать, что разносимые насекомыми болезни можно игнорировать». Химические соединения должны применяться в случаях реальной угрозы, предлагала она, а не в «мифических ситуациях». Она призывала к осознанному, разумному применению ядохимикатов, а не к пренебрежению судьбами африканских детей. Но непреходящая сила ее книги обусловлена не нюансами, а тем ужасом, который она вселила в людей.

«Молчание весны» начинается с «Легенды завтрашнего дня», в которой Карсон описывает идиллический пейзаж с дубами, папоротниками и полевыми цветами, пейзаж, который стремительно превращается в пустыню, где больше не поют птицы. На следующих страницах тяжело заболевают рабочие, собиравшие апельсины, домохозяйка, ненавидящая пауков, заболевает лейкозом, а мальчик, бежавший встречать с работы отца мимо только что опрысканного картофельного поля, умирает той же ночью от отравления пестицидами. Это история ужасов, в которой творение человека, созданное им чудовище, обращается против него самого. Подобно Дракуле, это чудовище плывет по воздуху, как туман, а затем медленно ложится на землю. Так же как сюжет «Дракулы», сюжет «Молчания весны» – это противопоставление добра и зла, человеческого и бесчеловечного, естественного и неестественного, древнего и современного. В «Дракуле» чудовище есть порождение древности, а в «Молчании весны» зло приходит в обличье современной жизни.

* * *

Триклозан уничтожает нашу окружающую среду и медленно всех нас отравляет – таков был мой вердикт после того, как я начала читать статью о его токсичности. Или, наоборот, триклозан безвреден для людей и окружающей среды – об этом говорилось в той же статье. Будучи не в силах согласовать эти данные, я позвонила автору одной из прочитанных мною ранее статей, ученому из FDA, у которого оказался очень приятный голос. Я объяснила ему суть моей проблемы, и он ответил, что с удовольствием бы мне помог, но он не дает интервью в прессе. Мне никогда не приходило в голову, что я пресса, хотя как раз в то время я писала статью для журнала Harper’s.

Расстроенная, я положила трубку и уснула, уткнувшись лицом в груду статей о стадном иммунитете. Проснувшись и посмотрев на себя в зеркало, я увидела, что у меня на щеке отпечатались буквы: munity[2] – англицизм от латинского munis, «услуга», «любезность». «Ты и вправду пишешь о любезностях, а не об иммунитете», – сказала мне подруга несколько месяцев спустя. Пожалуй, это была правда, но ведь я писала и о том, и о другом.

Пока я на велосипеде ехала за сыном в детский сад, размышляя о пользе или вреде триклозана, пошел дождь. Я бегом пробежала квартал, неся своего смеющегося сына, и мы укрылись в публичной библиотеке. Там он наугад выбрал несколько книжек с яркими картинками. Пока он выбирал, я мучилась вопросом: пресса я или нет? Я поняла это как более широкую проблему принадлежности, причастности. Я считаю, что не принадлежу к журналистскому цеху, хотя мои статьи и публикуются в прессе. Если противоположностью журналиста является поэт, то я, пожалуй, и журналист, и поэт.

Сын вернулся с книгой об инопланетном ребенке, девочке, которая заблудилась на Земле, где никто не говорил на ее языке, с еще одной книгой о летучей мыши, живущей с птицами, которые почему-то не спали, вися вниз головой, и книгой об обезьяне, которую сородичи дразнили за то, что она ходила на двух ногах, а не на четырех. Сына позабавило название с игрой слов «Двухфутовая Гакки» или «Двуногая Гакки», но суть конфликта до моего ребенка не дошла. Почему, удивлялся он, других обезьян волнует, что Гакки ходит на двух ногах? «В этой разнице они чувствуют угрозу», – ответила я. «Что такое угроза?» – спросил он.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы определить «угрозу», потому что в это время я листала книги. Причастность и непричастность, принадлежность и непринадлежность – это очень частая тема детских книг, а может быть, и самого детства, но я была удивлена тем, что все три книги были, собственно, об одном и том же. Они все были посвящены проблеме «мы» и «они». Летучая мышь не принадлежала стае птиц, хотя и жила с ними, а маленькая инопланетянка была чужой на Земле. В конце концов летучая мышь воссоединилась с мамой, а инопланетянку спасли ее инопланетные родители, но некоторые вопросы остались: «Как можем мы быть такими разными и в то же время чувствовать себя такими похожими?» – спрашивает одна птица летучую мышь, а другая птица интересуется: «И как можем мы чувствовать себя такими разными, если мы так похожи?»

Птицы и летучие мыши могут относиться к разным классам животных, но и те, и другие могут летать – это вам скажет любой ребенок. «Звездная луна», книжка про летучую мышь, позволяет спутать категории и размыть границы. Но мышление «мы» и «они» настаивает на том, что некто может принадлежать либо к одной категории, либо к другой – здесь нет места двусмысленной идентичности или «родному пришельцу». Никакой альянс между птицей и летучей мышью невозможен, как нет и места на Земле инопланетянам, а развивающейся обезьяне нет места в стаде. И вот так противопоставление между «мы» и «они» становится, как предупреждает Уэнди Берри, «противопоставлением двух сущностей, которое грозит уничтожить их обоих».

«Я знаю, что вы на моей стороне», – заметил как-то один иммунолог, когда мы обсуждали политику вакцинаций. Я не согласилась с ним, но только потому, что чувствовала себя некомфортно по обе стороны баррикад в том виде, как я их для себя очертила. Дебаты по поводу вакцинации можно определить тем, что философ науки Донна Харауэй назвала бы «неприятным дуализмом». Этот дуализм натравливает науку на природу, общество на частных лиц, истину на воображение, самость на других, мысль на эмоции и мужчин на женщин.

В качестве метафоры для обозначения конфликта в связи с вакцинациями иногда употребляют выражение «война между матерями и врачами». В зависимости от того, кто именно употребляет эту метафору, воюющие стороны могут характеризоваться как невежественные матери и образованные врачи, обладающие интуицией матери и интеллектуальные врачи, заботливые матери и бессердечные врачи или иррациональные матери и рациональные врачи – сексизм плещет с обеих сторон.

Может быть, вместо того чтобы вести войну, в которой мы в конечном счете сражаемся сами с собой, нам стоит принять мир, в котором мы все являемся иррациональными рационалистами. В этом мире мы все неразрывными узами связаны и с природой, и с технологиями. Как пишет Харауэй в своей провокационно-феминистской книге «Манифест киборга», мы все – «киборги, гибриды, мозаики и химеры». Она провидит наступление мира киборгов, в котором люди перестанут бояться своего единения с животными и машинами одновременно, не будут бояться перманентной частичной идентичности и противоположных точек зрения.

Все, кто был вакцинирован, считает ученый Крис Хэблс Грей, становятся киборгами. Вакцина программирует наш организм на реакцию на болезни и на модифицированные технологией вирусы. Будучи одновременно киборгом и кормящей матерью, я подсоединяю мое модифицированное тело к молокоотсосу, современному механизму, чтобы обеспечить своего ребенка самой первобытной пищей. Садясь на велосипед, я становлюсь отчасти машиной, отчасти человеком, и это сотрудничество подвергает меня опасности травмы. Наша технология расширяет наши возможности, но при этом подвергает нас опасности. Хорошо это или плохо, но это часть нас, и это не более естественно, чем неестественно.

Когда несколько лет назад одна подруга спросила, родился ли мой сын «естественно», у меня было искушение ответить, что это были животные роды. Когда во время моих родов начала прорезываться головка, я попыталась руками раздвинуть плоть и вытащить ребенка из моего чрева. Во всяком случае, мне так рассказывали, сама же я не помню, чтобы у меня было намерение разорвать себя пополам. В тот момент я была в равной степени человеком и животным. Или я не была ни тем, ни другим – как сейчас. Харауэй считает, что «мы никогда не были людьми». Наверное, мы никогда не были и современными.

* * *

Вакцинация – это предшественница современной медицины, а вовсе не ее продукт. Корни ее уходят в народную медицину, и первыми, кто начал делать прививки, стали фермеры. У английских доярок восемнадцатого века лица не были обезображены оспой. Никто не знал, почему это так, но все могли воочию видеть, что это правда. В то время в Англии оспой болели почти поголовно, и те, кто выжил, носили на лице шрамы, память о перенесенной болезни. Народная мудрость знала, что если доярка подоила корову с пустулами на вымени и если у нее на руках возникнут такие же пузырьки, то она не заразится оспой, даже если будет ухаживать за больным этой болезнью.

К концу столетия, когда водяные колеса промышленной революции начали вращать механические прялки на ткацких фабриках, врачи обратили внимание на воздействие коровьей оспы на доярок и на всех, кто доил коров. Во время эпидемии оспы 1774 года один фермер, уже заразившийся оспой, взял штопальную иглу и ввел гной из пустулы на вымени коровы в руки своей жены и двух маленьких сыновей. Соседи его были в ужасе. У жены рука покраснела и распухла, и она довольно долго болела, прежде чем поправилась, но у мальчиков реакция была очень легкой. Они много раз за свои долгие жизни контактировали с больными оспой, иногда просто для того, чтобы продемонстрировать свою неуязвимость, но ни разу не заразились.

Спустя двадцать лет сельский врач Эдвард Дженнер извлек гной из пустулы на руке доярки и внес его в царапину на плече восьмилетнего мальчика. У мальчика возникла лихорадка, но он не заболел. Дженнер наблюдал, что при контакте с больными оспой мальчик не заболел. Воодушевившись и осмелев, Дженнер поэкспериментировал с несколькими десятками человек, включая и собственного грудного сына. Очень скоро процедура стала известна под названием, данным Дженнером коровьей оспе, которую он по-латыни называл variolae vaccinae — от латинского слова vacca, что и означает «корова». Это животное обессмертило свое родовое название в вакцинах.

Дженнер имел все основания считать, что вакцинация работает, но он не знал почему. Это новшество было основано на наблюдении, а не на теории. Дело происходило за сто лет до открытия первого вируса и задолго до того, как стала понятна причина оспы. Хирургия еще не знала анестезии, а хирурги не стерилизовали свои инструменты. Пройдет еще столетие, прежде чем будет признана микробная теория, и намного больше столетия до экстракции пенициллина из гриба.

Основные механизмы вакцинации не были новостью и тогда, когда бесстрашный фермер штопальной иглой вакцинировал своих детей. В то время вариоляция, практика целенаправленного введения людям гноя из пустул больных, переносящих легкую форму натуральной оспы, чтобы привитые перенесли легкое заболевание, но не заболели тяжелой формой, была в Англии новостью, хотя на Востоке, в Китае и Индии, вариоляцию практиковали к тому времени несколько сотен лет. В Америку, правда, вариоляция попала из Африки. Эту процедуру объяснили пуританскому священнику Коттону Матеру, и сделал это его ливийский раб Онесимус. Когда Матер спросил его, болел ли он оспой, Онесимус ответил: «Да и нет». Он имел в виду, что ему привили оспу в детстве, как и многим другим рабам, рожденным в Африке.

Матер, жена и трое детей которого умерли от кори, убедил местного врача привить двух рабов и собственного сына во время эпидемии оспы 1721 года. После того как эти первые три пациента поправились, врач привил оспу еще нескольким сотням человек, выживаемость которых во время эпидемии была выше, чем у тех, кто остался непривитым. Матер, автор обвинения, выдвинутого против женщин во время процесса Салемских ведьм, что даже в то время сочли перегибом, начал в своих проповедях говорить о том, что вариоляция – это божий дар. Эти проповеди были столь непопулярными среди пуритан, что в окно дома Матера бросили зажигательную гранату с запиской: «Коттон Матер, нечестивый пес, будь ты проклят! Я привью тебя бомбой, да испепелит тебя оспа».

Вариоляция приобрела популярность в Англии приблизительно в то же время. Пропагандировала ее Мэри Уортли Монтегю, которая привила своего шестилетнего сына и двухлетнюю дочь после того, как в Турции наблюдала эту практику. Монтегю, жена британского посла, потеряла от оспы своего брата, и ее собственное лицо было сильно обезображено оспой. Принцесса Уэльская, также переболевшая оспой, организовала испытание вариоляции на преступниках, осужденных на смертную казнь. Заключенные пережили эпидемию, и не заболели, и были освобождены за свое мужество. Принцесса, позже ставшая королевой, после того как ее муж стал королем Георгом II, привила от оспы всех своих семерых детей.

К тому времени, в 1733 году, Вольтер опубликовал свое «Письмо относительно английской нации». Тогда в Англии вариоляция практиковалась очень широко, хотя ее продолжали бояться во Франции. Сам перенесший тяжелую оспу, Вольтер предположил, что если бы французы усвоили вариоляцию с такой же готовностью, как англичане, то «до сих пор были бы живы двадцать тысяч человек, умерших в Париже от эпидемии оспы 1723 года».

Когда Вольтер писал «О прививке», в Англии этим словом в первую очередь обозначали прививку почки или побега, что делают при выращивании яблонь, когда стебель одного дерева прививают к корням другого дерева. Было множество методов прививки оспы, включая вдыхание носом порошка из высушенной и растертой пустулы или протягивание инфицированной нити сквозь кожную перепонку между основаниями большого и указательного пальцев кисти; однако в Англии чаще всего для прививки делали надрез кожи или отсепаровывали лоскут кожи от подлежащей ткани и вносили в рану инфекционный материал. Это было похоже на надрез коры, в который вставляли привой. Когда слово «прививка» впервые использовали для обозначения вариоляции, это была метафора пересадки болезни, которая принесет собственные плоды на корне чужого тела.

* * *

Наше понимание иммунитета остается в высшей степени зависимым от метафор, даже на техническом уровне. Иммунологи описывают деятельность наших клеток такими терминами, как «интерпретация» и «коммуникация», давая им исключительно человеческие характеристики. В 1984 году три иммунолога пришли в сильное волнение, осознав возможность того, что клетки организма, из которых он состоит, используют систему знаков и символов – своего рода язык – для общения между собой. Проведя семнадцать часов в автобусе с кругом зрелого сыра «Таледжо» и итальянским изданием книги Умберто Эко «Теория семиотики», они решили, прочитав несколько пассажей книги с помощью одного итальянца из той же компании, что лучшее знание семиотики, изучение использования и интерпретации знаков и символов может помочь им в изучении иммунологии.

Когда я узнала о созванной после этого конференции по «иммуносемиотике», я сильно заинтересовалась, так как решила, что конференция будет посвящена обсуждению метафор, ибо метафора – это один из инструментов семиотики. К моему разочарованию, отчеты о конференции показали, что ее участники были больше озабочены вопросом о том, как наши физические тела, а не умы, интерпретируют символы. Но, как предположил иммунолог Франко Челада в своей статье, озаглавленной «Использует ли человеческий ум логику знаков, изобретенную лимфоцитами 108 лет тому назад?», наш ум научился способности интерпретировать знаки тела.

«Иммунологи вынуждены использовать необычные выражения для описания своих наблюдений», – отметил, выступая на конференции, специалист по семиотике Туре фон Уэкскюль. «Такие выражения, как “распознавание”, “интерпретация”, “индивидуальность”, “считывание”, “внутренняя картина”, “свое” и “не-свое”», подчеркнул он, были до тех пор неизвестны ни физике, ни химии. «Атомы и молекулы не имеют самости, памяти, индивидуальности или внутренней картины, – сказал он. – Они не способны читать, распознавать или интерпретировать что бы то ни было, и их в то же время невозможно убить». Некоторые коллеги Уэкскюля, самым выдающимся из которых был Умберто Эко, сомневались, что клетки живого тела могут буквально что-то интерпретировать, но иммунологи такого скепсиса не проявляли.

Когда антрополог Эмили Мартин попросила группу ученых обсудить описания иммунной системы, зависящие от метафоры организма, находящегося в состоянии войны, некоторые из них не согласились с тем, что это метафора, ибо, как сказали эти люди, «так оно и есть на самом деле». Одному ученому такая военная метафора не понравилась, но только потому, что он возражал против способа, каким велась в тот момент настоящая война. В своем исследовании вопроса о том, как мы представляем себе иммунную систему, которое проводилось во время первой войны в Ираке, Мартин выяснила, что военные оборонительные метафоры буквально пронизывают наши представления об иммунной системе.

«В популярных публикациях, – отмечает Мартин, – организм описывают как поле тотальной войны между беспощадным агрессором и преисполненными решимости мужественными защитниками». Наше понимание болезни как врага, с которым мы «сражаемся», порождает множество военных метафор в описании иммунной системы. В иллюстрированных книгах и журнальных статьях организм использует некоторые клетки как «пехоту», а некоторые – как «бронетанковые подразделения»; эти войска закладывают мины, на которых подрываются бактерии, а сам иммунный ответ «детонирует, как бомба».

Но эти военные образы не отражают всю полноту разнообразия мышления, обнаруженного Мартин в ходе ее опросов. Практики от альтернативной медицины как группа неизменно отказывались использовать военные метафоры в своих описаниях иммунной системы. Большинство других людей, ученые и люди, далекие от науки, все же тяготели в сторону военной терминологии, но многие предлагали и другие метафоры, а некоторые активно отвергали военные аналогии. «Я зрительно представляю себе что-то больше похожее на приливы или что-то в этом роде… какие-то силы, приливы и отливы», – заметила одна женщина-адвокат, пояснив, что под силами она имеет в виду «дисбаланс и баланс». Ряд других людей, включая и ученых, тоже высказывались в том же духе, говоря об организме как о системе, стремящейся к балансу и гармонии, а не как о театре военных действий. Метафоры были самыми разнообразными: от симфонии и солнечной системы до вечного двигателя и материнской бдительности.

Термин «иммунная система» впервые употребил в 1967 году Нильс Ерне, иммунолог, пытавшийся примирить две иммунологические школы – тех, кто считал, что иммунитет главным образом зависит от антител, с теми, кто считал, что он в большей степени зависит от специализированных клеток. Ерне употребил слово «система», чтобы объединить все клетки, антитела и органы, участвующие в иммунном ответе, в единое целое. Эта идея о том, что иммунитет – это продукт сложной системы согласованно действующих взаимозависимых частей, является в науке относительно новой.

Однако даже то, что мы уже о ней знаем, потрясает воображение. Эта система начинается на коже, на барьере, способном синтезировать биохимически активные соединения, подавляющие рост определенных бактерий, и содержащем в своих внутренних слоях клетки, которые могут индуцировать воспаление и захватывать патогены. Далее, есть еще стенки пищеварительного, дыхательного и мочеполового трактов с их слизистыми оболочками, задерживающими патогены, и с ресничками, изгоняющими патогены, а, кроме того, слизистая содержит клетки, способные продуцировать антитела, отвечающие за устойчивый, долговременный иммунитет. За этим барьером располагается кровеносная система, которая с током крови доставляет патогены в селезенку, где происходит фильтрация крови и образование антител; по лимфатической системе патогены поступают из тканей в лимфатические узлы, где происходит тот же процесс: патогены окружаются пожирающими их клетками, которые уничтожают их, запоминая их свойства для более эффективной борьбы с теми же патогенами в будущем.

В глубинах тела находятся костный мозг и вилочковая железа (тимус), которые порождают головокружительное разнообразие клеток, специализированных на иммунных функциях. К ним относятся клетки, способные разрушать инфицирующие клетки, поглощать патогены, а затем представлять их фрагменты другим клеткам, которые отслеживают появление в организме клеток с признаками рака или инфекции. Все эти клетки самых разных типов и подтипов взаимодействуют в невероятно сложном, поистине барочном танце, а их взаимодействие определяется свободно плавающими в жидкостях тела специализированными молекулами. Химические сигналы с током крови поступают от мест повреждения или инфицирования, активированные ими клетки вырабатывают вещества, запускающие воспаление, а другие полезные молекулы разрушают целостность мембран микроорганизмов, уничтожая их.

У детей вся эта система присутствует с самого рождения. Есть, правда, вещи, с которыми детская иммунная система справляется плохо, например, она не может преодолеть плотные стенки гемофильных бактерий, но при этом иммунную систему здорового доношенного новорожденного нельзя назвать несовершенной или недоразвитой. Это то, что иммунологи называют «наивным». Она пока не способна продуцировать антитела в ответ на проникновение инфекции. Младенец рождается с материнскими антителами, циркулирующими в его крови, а с материнским молоком получает и дополнительные антитела, но этот «пассивный иммунитет» исчезает по мере роста ребенка, независимо от того, как долго он находится на грудном вскармливании. Вакцина является наставником для детской иммунной системы, делает ее способной запоминать патогены, с которыми она не сталкивалась. Но независимо от того, вакцинируют ребенка или нет, первые годы его жизни – это время стремительного обучения иммунной системы: бесконечные простуды и насморки, лихорадки и воспаления – это симптомы активного изучения иммунной системой микробного лексикона.

Когда я попросила помочь мне понять основные механизмы иммунитета, профессор иммунологии прочел мне двухчасовую лекцию об иммунной системе в кофейне. Ни разу, за все два часа, он не употребил ни одной военной метафоры, описывая работу организма. Скорее, его метафоры были гастрономическими или образовательными: клетки «ели» или «переваривали» патогены и «инструктировали» другие клетки. Если он говорил о смерти и разрушении, то буквально имел в виду смерть и разрушение. Научный термин для обозначения одного типа лейкоцитов, уничтожающих другие клетки, сказал он мне, – это «клетки естественные киллеры».

Позже я посетила несколько лекций этого же профессора. По ходу того, как я пыталась понять разницу между врожденным и адаптивным иммунитетом и не запутаться в таких аббревиатурах, как ЦПР, ПАМФ и АПК, я тем не менее заметила, что в своей насыщенной жизни иммунные клетки целуются, проявляют наивность, едят, очищаются, выражаются, превращаются, обучаются, делают презентации, созревают и запоминают. Мой приятель, преподаватель поэтики, заметил по этому поводу: «Короче, они ведут себя как мои студенты».

Если я что-то и вынесла с той лекции, так это представление о драме взаимодействия нашей иммунной системы и патогенов, с которыми она совместно развивается. Эту драму иногда характеризуют как ведение битвы, но это не война боевых вертолетов и беспилотных дронов – это война умов. «Потом вирусы стали умнее, – говорил профессор, – и сделали нечто весьма изобретательное: они использовали против нас нашу же стратегию». Профессор изъяснялся так, будто наши тела и вирусы, как две разведки, сцепились в поединке за игрой в смертоносные шахматы.

* * *

Каждый раз, гуляя по берегу озера Мичиган и идя к северу, я прохожу мимо большого кладбища. Это происходит почти каждый день, когда стоит теплая погода. Однажды, прекрасным летним утром, когда мой сын возмущенно требовал выпустить его из коляски, я свернула в железные ворота кладбища, чтобы ребенок мог побегать по его тропинкам в тени раскидистых деревьев. «Привет! – радостно воскликнул он, помахав в пространство, когда мы вошли на безлюдное кладбище. – Привет!» Он беспрестанно с кем-то здоровался, ковыляя по дорожке, каждый раз останавливаясь и улыбаясь в пространство. Он очень редко здоровался с людьми, и мне стало любопытно. Я присела на корточки и поняла, что он смотрит в двери какого-то склепа. «Что это?» – спросил он. Я присмотрелась и похолодела. Но он уже устремился дальше, переваливаясь из стороны в сторону, и я последовала за ним, на мгновение задержавшись у гранитного обелиска, на котором было крупными буквами выбито имя ВИЛЛИ. Имена остальных членов семьи были написаны на других могильных камнях. Этот Вилли умер в 1888 году в возрасте восьми лет.

«Привет!» – снова сказал мой сын, причем как-то напористо, остановившись в нескольких футах от меня. Теперь он стоял перед мраморной статуей маленького мальчика. У мальчика были полные младенческие щеки, и мраморные глаза серьезно смотрели куда-то вдаль. На изъеденном камне у меня под ногами было написано, что это Джози, который умер в 1891 году в возрасте девяти лет. Мой сын протянул руку, чтобы прикоснуться к памятнику, но я схватила его за запястье. «Нет, не трогай!» – воскликнула я, едва не впадая в панику. Я до сих пор не могу точно сказать, почему меня так напугало это детское желание. Неужели я испугалась, что сын подхватит смерть от этого мраморного мальчика?

Вернувшись домой после посещения кладбища, я сказала отцу, что видела могилы пятилетних, десятилетних детей, могилы подростков, но, как это ни удивительно, на этом старейшем в Чикаго кладбище я не увидела ни одной могилы младенца. Отец напомнил мне, что младенцы в те времена умирали так массово, что их обычно не хоронили в отдельных могилах. Позже я узнала, что один из десяти детей, родившихся в 1900 году, не доживал до года. Я прочитала это в докладе о побочных эффектах вакцин; короткий исторический обзор детской смертности завершался фразой, что теперь «дети, как правило, доживают до взрослого состояния».

В первую ночь, когда мой сын спал от меня дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, я уснула, до боли прижав к уху детский монитор. Когда в мониторе кончился заряд и он тревожно загудел, я в тревоге проснулась, но сын продолжал спокойно спать. Его кроватка стояла не дальше двенадцати футов от моей кровати, дверь в его комнату была открыта, и, если бы он заплакал, я бы услышала его без всякого монитора, но мне хотелось слышать его дыхание. Я понимаю, что это было абсурдное излишество, но я не могла сопротивляться этому желанию. Монитор, когда был настроен на большую громкость, чтобы я могла слышать дыхание – во всяком случае, я так думала – ребенка, трещал статическим электричеством и воспроизводил какие-то сверхъестественные звуки. Я слышала тихое бормотание и шепот, щелчки и шорохи, а иногда глухие удары, но когда я вскакивала и подбегала к ребенку, то не обнаруживала ничего страшного. Иногда монитор улавливал чьи-то телефонные разговоры, и я в течение нескольких мгновений отчетливо слышала голоса. Я часто просыпалась по ночам от плача, который прекращался, как только я стряхивала с себя сон; я заметила, что это всегда происходило в одно и то же время – когда над озером заходил на посадку пассажирский лайнер. Я поняла, что мое сонное сознание улавливало частоты и объединяло рев авиационного двигателя с треском монитора, в результате чего получался детский плач. Один мой приятель, музыкант, однажды назвал этот феномен психоакустическим.

В конце концов я перестала пользоваться монитором, потому что призналась себе, что и сама не понимаю, что именно я слушала. Но слушать я не перестала. Однажды вечером, вскоре после того, как моему сыну исполнилось два года, я услышала странные звуки из детской. Я в это время уже легла. Теперь мне уже не слышался плач в завывании самолетов, но иногда я просыпалась среди ночи, потому что мне снилось, что сын плачет. Правда, тот звук, который я слышала сейчас, был больше похож на собачий лай или скрип стула, который двигали по полу этажом выше. Но я была уверена, что слышу его, тем более что он повторился. Потом наступила долгая тишина. Я подошла к двери детской и прислушалась. Я была уверена, что ребенок спит.

В комнате его, как обычно, было темно и тихо, но сам он сидел в кроватке. По щекам его текли слезы, он беззвучно хватал воздух широко открытым ртом. Я схватила его на руки и услышала его тихое свистящее дыхание. Я положила его животиком на колено, пытаясь выполнить прием Хеймлиха. Когда-то меня саму спасли таким образом, но на этот раз ничего не вышло, я только еще больше напугала ребенка, и он стал еще сильнее извиваться от страха. Прибежал муж, провел пальцем по задней стенке горлышка сына, ничего не обнаружил, подхватил его на руки и выбежал из дома. Мы поехали в госпиталь.

Когда через десять минут я вбежала в отделение скорой помощи, прижимая сына к груди и слушая его дыхание, я крикнула: «Он очень плохо дышит!» Мой крик не произвел особого впечатления на медсестру, сидевшую за стойкой. «Это, наверное, стридор», – сказала она, не отрываясь от компьютера. Стридор – это, как я узнала позже, высокий свистящий звук, который возникает при сужении дыхательных путей. Но медсестра видела, что у моего ребенка нормальный цвет лица, а я заметила, что он стал лучше дышать, – к моему удивлению, холодный ночной воздух пошел ему на пользу. Когда пришел врач, сын начал кашлять. Это был такой же лающий кашель, который я слышала из детской всего полчаса назад. «Какой знакомый кашель! – радостно сказал доктор. – Мне даже не надо осматривать ребенка, чтобы поставить диагноз». Это был круп, отек гортани, вызванный вирусом. Круп может быть легким или тяжелым, в зависимости от степени сужения дыхательных путей. Круп приводит к характерному кашлю, а сильный кашель приводит к стридору и затрудненному дыханию. Помимо того, что он был, как выразился доктор, «средней тяжести», это был типичный круп, появившийся у ребенка, который выглядел абсолютно здоровым, когда его укладывали спать. Холодный воздух – это традиционный метод лечения крупа. Сыну стало лучше от прогулки по пути в госпиталь.

В ту ночь я легла спать очень поздно, сказала я врачу, и еще не спала, когда ребенок начал кашлять. Если бы я уснула, то могла бы не услышать этот тихий лающий кашель перед тем, как развился стридор, и я бы не обнаружила, что ребенок не может дышать. Я не стала договаривать мысль и не сказала, что, наверное, этот приступ мог убить мальчика. Но доктор все понял без слов. Нет, объяснил он мне, это, конечно, пугающая болезнь, но мальчик вдыхал достаточно воздуха, чтобы не умереть от удушья. Ему было бы плохо, он бы сильно испугался, но до утра он бы точно не умер.

Спустя несколько дней я случайно встретилась с одной мамочкой, чей ребенок часто играл с моим на детской площадке. Это была молодая, неутомимая женщина, но на этот раз она выглядела усталой. Она сказала, что у ее дочки круп и она уже несколько дней кашляет по ночам. Она рассказала мне, что еще один, знакомый нам мальчик, который занимался в том же спортивном манеже, что и наши дети, уже неделю болен крупом. Потом я узнала, что многие дети, занимавшиеся в том же манеже, заразились тем же вирусом.

Другие матери тоже рассказывали о своих детях, болевших крупом. Они кашляли до рвоты, кашляли всю ночь и не могли уснуть; матери тоже кашляли до слез, и чем дольше был приступ кашля, тем сильнее он становился. После того как моего сына полечили в госпитале, он болел еще пару дней, но больше не кашлял, и стридор не вернулся. Он оправился от крупа быстро, а я – нет. Если он не лежал рядом со мной в кровати, то я спала с прижатым к уху динамиком монитора. Я плохо спала еще несколько месяцев.

Моего мужа очень интересовало, что это за слово – круп. Он считал, что оно звучит архаично и напоминает о болезнях, которыми дети страдали очень и очень давно. Само слово, как я выяснила, родилось из звукоподражания кашлю, а в его определении мне почудился призрак, который долго меня преследовал: «Воспалительное детское заболевание гортани и трахеи, проявляющееся резким гулким кашлем и часто приводящее к быстрой смерти». Именно эта возможность быстрой смерти мешала мне спать по ночам. Однако в онлайн-издании «Оксфордского словаря английского языка» с определениями, написанными в 1765 и 1866 годах, было сказано о разнообразии крупа и его понимания со времен гомеровской Греции до двадцатого века. Тот круп, который приводил к быстрой смерти, вызывался дифтерией и сейчас в нашей стране не встречается – после введения вакцинации против дифтерии в тридцатые годы. У моего сына был вирусный круп, который французы отличают от дифтерийного крупа, называя его ложным крупом. В то время как от дифтерийного крупа умирают 20 процентов заболевших детей, смертельный исход при ложном крупе наблюдается редко.

«Антибиотики, вакцины – все это как путешествие во времени, – написала мне той весной моя подруга. – Ты возвращаешься назад во времени и предупреждаешь катастрофу, но кто знает, насколько необратимо ты тем самым изменяешь будущее? Я люблю своих детишек и возвращаюсь во времени, вакцинирую их, чтобы предупредить катастрофу, которую могу увидеть, но я рискую катастрофой, которую не могу видеть». Конечно же, это та подруга, которая в стихах пишет научную фантастику. Я-то прекрасно понимаю, что она хотела сказать. Я видела одну серию «Звездного пути», в которой звездолет «Энтерпрайз» летит через разлом пространства-времени и сталкивается со старым кораблем, который был уничтожен много лет назад. Внезапно «Энтерпрайз», сугубо мирный научный корабль, превращается в военное космическое судно времен окончательного поражения в битве с клингонами. Так как новая реальность замещает старую мгновенно, только один член экипажа, женщина с уникальным отношением ко времени, понимает, что что-то пошло не так. Она объясняет капитану, что на том корабле, вероятно, есть дети и что никакой войны на самом деле нет. Когда экипаж корабля из прошлого понимает, что они могут предотвратить идущую войну, не допустив ее начала, просто вернувшись в прошлое, они героически возвращаются в прошлое, чтобы умереть.

Я поняла, что каждый день, проведенный с ребенком, – это своего рода путешествие во времени. Каждый раз я мысленно заглядываю вперед, думая, что я могу дать и что получить от ребенка в будущем. Я вожу его в детский сад, где он узнает о микробах и правилах поведения; с тех пор, как он научился говорить, он все время спрашивает, что бы с ним стало, если бы он не научился мыть руки и ждать своей очереди. Но даже если я не делаю ничего, я все равно понимаю, что необратимо изменяю будущее. Время движется вперед курсом, который навсегда изменяется от того, что я ничего не делаю.

В течение нескольких ночей, пока сын болел крупом, я сидела у его кроватки и держала его в положении сидя, пока он спал, чтобы ему было легче дышать. Большего я для него сделать не могла. Тогда я путешествовала во времени назад – во всяком случае, я воспринимала это так, – преодолевая разлом пространства-времени, в то чувство, которое могла испытывать мать, ребенок которой страдал ложным крупом, который в любой момент мог оказаться смертоносным дифтерийным крупом. Я думала о матерях из книги Дефо «Дневник чумного года», которые, как рассказывали, умирали после смерти их детей – не от чумы, а от горя.

* * *

«Черкесские женщины, – писал Вольтер французам в 1733 году, – с незапамятных времен передавали оспу своим детям, когда им не исполнялось еще и полугода; они делали на руке ребенка разрез и втирали туда пустулу, осторожно взятую от другого ребенка». Это были женщины, которые делали прививки своим детям, и Вольтер горько сетует по поводу того факта, что «супруга какого-нибудь французского посла» не привезла этот обычай из Константинополя в Париж. «То, что заставляет черкешенок придерживаться такого обычая, каковой представляется странным другим, – писал Вольтер, – это побуждение, свойственное всем: материнская любовь и личная заинтересованность».

В то время медицинская помощь все еще находилась в ведении женщин, хотя традициям женского целительства уже угрожали врачи и церковь. Повитухи и знахарки, виновные в таких преступлениях, как обеспечение контрацепции и облегчение родовой боли, преследовались в ходе охоты на ведьм особенно жестоко; их жгли на кострах по всей Европе с пятнадцатого по восемнадцатый век. Согласно официальному наставлению для охотников на ведьм, повитухи принадлежали к разряду добрых ведьм, которые лечили и не причиняли вреда, но от этого они не переставали считаться ведьмами.

В то время, пока женщин казнили за их подозрительную способность лечить страждущих, врачи в европейских университетах изучали Платона и Аристотеля, но при этом очень мало знали о человеческом организме. Они не экспериментировали, не занимались наукой в нашем понимании этого слова, у них не было даже эмпирических данных, которыми они могли бы обосновать методы своего лечения, которые по самой своей природе часто бывали суеверными. Знахарки тоже были подвержены суевериям, но даже в раннем Средневековье они использовали спорынью для усиления сокращений матки и красавку (белладонну) для предупреждения выкидышей. Святая Хильдегарда Бингенская составила каталог целебных свойств 213 растений, а женщины-целительницы знали рецепты болеутоляющих и противовоспалительных средств в те времена, когда врачи все еще писали молитвы на челюстях пациентов, у которых болели зубы.

Бенджамин Раш, один из отцов американской медицины, кровопусканиями доводил своих больных, по выражению Барбары Эренрейх и Дейрдр Инглиш, до состояния «жертв трансильванского маньяка». В конце восемнадцатого и в начале девятнадцатого веков врачи кровопусканиями доводили людей до обмороков, травили ртутью и причиняли волдыри горчичниками. Так как медицинские школы не принимали на обучение женщин, врачи – иногда очень агрессивно – пытались вытеснить женщин-знахарок из частной практики. Однако искусство целительства, как обнаружили врачи, весьма сложно сделать предметом платных услуг. Мудрую выжидательно-наблюдательную тактику трудно продать, потому что она слишком сильно напоминает ничегонеделанье. Давление рынка частных медицинских услуг, предполагают Эренрейх и Инглиш, привело к практике «героической» медицины, в рамках которой практиковали такие жестокие методы лечения, как, например, кровопускания. Целью героической медицины было не столько лечение больных, сколько выполнение драматичных и ярких действий, за которые можно было выставить счет. Доктора Раша обвиняли в том, что он убил больше больных, чем вылечил.

На родовспоможение врачи замахнулись в последнюю очередь. Скромность и традиции мешали женщинам соглашаться на помощь мужчин в родах, и тогда акушеры начали продавать свои услуги, устроив настоящую травлю повитух, обвиняя их в том, что они невежественные, грязные и опасные. В девятнадцатом веке бедные городские женщины получили возможность бесплатно рожать в благотворительных госпиталях, хотя более состоятельные женщины по-прежнему предпочитали рожать дома. После того как деторождение переместилось в госпитали, смертность рожениц резко увеличилась. Родильную горячку, как называли в то время послеродовой сепсис, распространяли врачи, которые не мыли руки между исследованиями. Врачи обвиняли в этом слишком тесное женское белье, раздражительность и безнравственность.

В двадцатом веке психологи считали, что причиной шизофрении является перенашивание беременности, при котором матери буквально душат своих детей. Считали, кроме того, что гомосексуальность (которую до 1973 года считали психическим расстройством) развивается из-за того, что тревожные матери излишне балуют своих детей. Вину за аутизм, согласно теориям, господствовавшим в пятидесятые годы, возлагали на холодных, бесчувственных матерей. Даже сейчас матери являются «удобным недостающим звеном микробной теории», как говорит психотерапевт Жанна Меламед Смит, которая саркастически замечает: «Если болезнь не вирусная или не бактериальная, то, значит, она материнская».

В 1998 году британский гастроэнтеролог Эндрю Уэйкфилд выдвинул гипотезу, согласно которой в аутизме повинны вовсе не матери, а фармацевтические компании. Опубликованная им в «Ланцете» статья (впоследствии отозванная) об исследовании двенадцати детей сопровождалась показом провокационного видеоматериала и пресс-конференцией, на которой Уэйкфилд поддержал мнение родителей о том, что вакцины небезопасны. В статье говорилось о том, что введение вакцины против кори, свинки и краснухи, возможно, служит причиной поведенческого синдрома, включающего и симптомы аутизма. В то время как шумиха, поднятая Уэйкфилдом, привела к резкому снижению вакцинации, сама статья заканчивалась так: «Нами не доказана связь между вакциной от кори, свинки и краснухи и описанным синдромом», а следовательно, для доказательства необходимы дальнейшие исследования.

В течение следующего десятилетия проведенные исследования не смогли подтвердить связь между упомянутой вакциной и аутизмом, и даже ученые, симпатизировавшие Уэйкфилду, не смогли воспроизвести его работу. В 2004 году один журналист, проведя расследование, обнаружил, что Уэйкфилд за свое исследование получил деньги от адвоката, готовившего иск против одного из производителей вакцин, а в 2007 году Британский медицинский совет начал расследование этичности поведения Уэйкфилда, завершившееся решением, согласно которому поведение Уэйкфилда было «безответственным и бесчестным», он подвергал детей ненужным инвазивным процедурам, а также «неоднократно нарушал фундаментальные принципы медицинских исследований». Уэйкфилд был лишен права заниматься медицинской практикой в Британии, но он к этому времени уже эмигрировал в Соединенные Штаты. «Так система расправляется с несогласными», – скажет Уэйкфилд по поводу этого решения, которое он расценил как преследование. Его исследования были остановлены, настаивал он, потому что он осмелился прислушаться к родителям, «в частности к ассоциациям, которые были связаны у родителей с прививками».

Даже весьма скромно информированная женщина, если она возьмет на себя труд бегло просмотреть краткую историю медицины, сможет понять, что значимая часть того, что называли наукой в течение двух последних столетий, особенно в тех областях, где речь шла о женщинах, было не столько продуктом научного поиска, сколько результатом отказа науки измениться и искать подкрепления уже существовавшим идеям. В русле этой традиции в исследованиях Уэйкфилда была выдвинута гипотеза, уже витавшая в воздухе, гипотеза, показавшаяся особенно привлекательной женщинам, которые все еще испытывали на себе последствия теории о холодных матерях. Те, кто продолжал пользоваться неубедительной работой Уэйкфилда в поддержку идеи о том, что вакцины могут стать причиной аутизма, повинны в первую очередь не в невежестве или в отрицании науки, а в использовании слабой науки – как это бывало почти всегда – для придания ложной достоверности идее, в которую мы хотим поверить по совершенно иным причинам.

Вера в то, что вакцинации вызывают ужасные болезни, позволяет нам рассказывать себе то, что мы и так уже знаем: то, что лечит, может и вредить, а наука в конечном счете может вести не только к прогрессу. «Женщины очень хорошо понимают, что знания, почерпнутые в естественных науках, всегда использовались для нашего подавления, а не освобождения», – пишет Донна Харауэй. Это понимание, отмечает она, может сделать нас менее восприимчивыми к соблазнительным призывам абсолютной истины, которые часто делаются от лица и именем науки. Но это же понимание может привести к недооценке места и важности научного знания. Нам необходима наука, предостерегает Харауэй. Если наука не строится на социальном доминировании, то она освобождает.

* * *

Трудно найти хотя бы одно историческое описание оспы, в котором не встречалось бы слово «грязь». В девятнадцатом веке оспу повсеместно считали болезнью, вызванной грязью, то есть подразумевалось, что это болезнь бедняков. Согласно теории нечистот, практически все заразные заболевания вызывались дурным воздухом, отравленным испарениями экскрементов и гнили. Антисанитария, царившая в бедных кварталах, угрожала среднему классу, и он ставнями закрывал окна от ветра, дувшего со стороны трущоб. Считалось, что грязь не только вызывает заболевания, но и способствует безнравственности. «Нечистая! Нечистая!» – в отчаянии сетует героиня «Дракулы», когда обнаруживает, что ее укусил вампир; ее отчаяние вызвано не только судьбой ее тела, но и судьбой души.

Теорию нечистот в конце концов сменила микробная теория, вернее трактовавшая природу заразных болезней, но и теория нечистот не была абсолютно неверной или бесполезной. Нечистоты, текшие по городским канавам, определенно способствовали распространению болезней, хотя оспа и не относилась к их числу, и санитарные реформы, проведенные под влиянием теории нечистот, помогли резко уменьшить заболеваемость холерой, тифом, чумой. Обеспечение чистой питьевой водой было главным достижением этих реформ. Изменение русла реки Чикаго таким образом, чтобы спускаемые туда нечистоты не попадали в озеро Мичиган – главный источник питьевой воды, оказалось весьма полезным для граждан города Чикаго.

Спустя много лет после изменения русла реки мамочки, которых я встречаю во время прогулок по берегу Мичигана, не слишком сильно волнуются по поводу нечистот. Теперь большинство из нас думает, что природная грязь полезна для наших детишек, но некоторые тревожатся по поводу травы в парках, которую, возможно, обрабатывают токсичными химикатами, а возможно, и нет. Идея о том, что токсины, а не нечистоты или микробы, служат причиной всех болезней, стала весьма популярной среди таких людей, как я. Нас волнуют многие токсины – от пестицидов до фруктозы, содержащейся в кленовом сиропе, но главными подозреваемыми являются бисфенол A, которым покрывают жестяные консервные банки, фталаты, содержащиеся в шампунях, и хлорированный трис в обивках диванов и в матрацах.

На интуитивном уровне я интересовалась токсикологией до того, как забеременела, но с головой погрузилась в нее после рождения сына. До тех пор пока ребенок питается исключительно грудным молоком, мать может пребывать в иллюзии поддержания замкнутой системы, в которой организм ребенка не контактирует с нечистотой ферм и предприятий пищевой промышленности. Охваченная романтическими представлениями о девственно чистом, незапятнанном тельце ребенка, я испытала неподдельное мучение, когда мой сын в первый раз пил воду. «Нечистая! Нечистая!» – кричал мой разум.

«Он был слишком чистым», – сказала одна балтиморская мать о своем сыне, который в раннем детском возрасте заболел лейкозом. Мать обвиняла в заболевании токсичные примеси в вакцине и себя за то, что допустила вакцинацию. Страх, что формальдегид, содержащийся в вакцинах, может вызывать рак, сродни страху перед ртутью и алюминием, так как они прочно соединяются с формальдегидом, причем количество его в вакцинах значительно ниже, чем в других, окружающих нас источниках. Формальдегид содержится в выхлопных газах автомобилей и в сигаретном дыме, в бумажных пакетах и бумажных полотенцах, он высвобождается в атмосферу из пламени газовых плит и каминов. Многие вакцины содержат следовые количества формальдегида, ибо он инактивирует вирусы, и это может внушать тревогу тем из нас, кто ассоциирует формальдегид с мертвыми лягушками в стеклянных банках. В больших концентрациях формальдегид действительно токсичен, но, с другой стороны, он в процессе метаболизма образуется в нашем организме, и количество формальдегида, циркулирующего в нашей крови, больше, чем то его количество, которое мы получаем с вакциной.

То же касается и ртути: ваш ребенок наверняка получает больше ртути из окружающей среды, чем из вакцины. Это верно и для алюминия, который часто используют в вакцинах как адъювант для усиления ее действия. Алюминий содержится во многих материалах, а также во фруктах, выпечке и – да, да! – в грудном молоке. Наше грудное молоко, как выяснилось, загрязнено точно так же, как и окружающая нас среда. Лабораторный анализ грудного молока обнаруживает в нем растворители красок, жидкости для сухой чистки, замедлители пламени, пестициды и элементы ракетного топлива. «По большей части эти химикаты содержатся в микроскопических количествах, – отмечает журналистка Флоренс Уильямс, – но если бы грудное молоко продавали в супермаркетах, то во многих партиях был бы превышен предельно допустимый уровень ДДТ и полихлорированных бифенолов».

Определение токсина может показаться вам удивительным, если вы выросли, привыкнув к его употреблению в контексте замедлителей пламени или парабенов. Несмотря на то что в настоящее время слово «токсин» часто употребляют в отношении рукотворных химикатов, точное значение этого термина относит обозначаемое им понятие к биологическим ядам. Коклюшный токсин отвечает за поражение легких, вызывающее лающий кашель, характерный для коклюша; благодаря токсину кашель продолжается еще несколько месяцев после того, как все бактерии уже были уничтожены антибиотиками. Дифтерийный токсин достаточно мощен для того, чтобы вызывать недостаточность множества органов, а столбнячная палочка продуцирует смертельный нейротоксин. От всех этих токсинов нас теперь защищают вакцины.

Токсоид (анатоксин) – это термин, которым обозначают токсин, лишенный своих ядовитых свойств, но существование класса вакцин, называемых токсоидами, вероятно, не способствует успокоению публики, которая считает, что вакцины – источники токсичности. Защитница прав потребителей Барбара Лоу Фишер постоянно поддерживает эти страхи, называя вакцины «биологическими веществами неясной токсичности», и призывает к применению нетоксичных консервантов и проведению дополнительных исследований «токсичности всех остальных добавок к вакцине» и их потенциально «кумулятивных токсических эффектов». Токсичность, о которой она ведет речь, просто неуловима, так как Лоу Фишер говорит то о токсичности биологических компонентов, то о токсичности добавок, а затем о накоплении, что, вообще говоря, относится уже не к вакцинам, а к токсичности окружающей среды в целом.

В этом контексте страх перед токсичностью сильно напоминает старый страх перед новым названием. Там, где раньше подразумевали грязь с моралистическим оттенком и намеками на греховность плоти, теперь словом «токсический» клеймят химическое зло нашего индустриального мира. Это не значит, что озабоченность загрязнением окружающей среды не имеет под собой никакой почвы, – так же как теория нечистот, теория токсичности основана на вполне аргументированной опасности, – но это значит, что наши мысли о токсичности очень сильно напоминают то, как мы раньше относились к грязи. Обе теории позволяют их сторонникам поддерживать в себе чувство контроля над собственным здоровьем за счет соблюдения персональной чистоты. Для теоретиков нечистот это означало бегство в надежный дом, где шторы и ставни могли отгородить от запаха бедняков и их проблем. Наша версия штор и ставень осуществляется за счет покупки очищенной воды, очистителей воздуха и пищи, которую, как нас уверяют, приготовили в экологически чистых условиях.

Чистота, особенно телесная чистота, – это только кажущаяся невинной концепция, стоящая за множеством общественно значимых действий, совершенных в прошлом веке. Страсть к телесной чистоте привела к возникновению евгеники, а она, в свою очередь, к стерилизации слепых, черных и бедных женщин. Озабоченность телесной чистотой тенью стояла за законами о запрещении смешанных браков, просуществовавшими в течение ста лет после отмены рабства; то же требование телесной чистоты стояло за законами против содомии, которые только недавно были объявлены неконституционными. Человеческая солидарность в немалой степени была принесена в жертву сохранению некой воображаемой чистоте.

Даже если мы пока точно не знаем, как именно химические соединения, содержащиеся в крови пупочной вены и грудном молоке, влияют на будущее здоровье наших детей, то мы, по крайней мере, знаем, что мы сами в целом не чище, чем окружающая нас среда. Мы все загрязнены. В наших кишках больше бактерий, чем наших собственных клеток в нашем организме, – мы кишим бактериями и переполнены разными химикатами. Другими словами, мы являемся продолжением того, что нас окружает на грешной земле. Включая – в особенности – друг друга.

* * *

Впервые несколько недель после рождения моего сына мартовский ветер дул с Мичигана, продувая нашу квартиру, где я часами, сидя по ночам в тугом деревянном кресле-качалке, баюкала мое беспокойное дитя и смотрела в окно, едва различая ветви деревьев, раскачивавшихся под напором сильного ветра. Кресло скрипело, завывал ветер, и я слышала, как что-то стучало в стекло и било по подоконнику, и я твердо знала, что это вампир, который хочет проникнуть к нам. Днем вид из окна напоминал мне, что перед ним стоит флагшток с развевающимся флагом и вибрирующим линем, но по ночам мне было по-настоящему страшно. Я успокаивала себя только тем, что, как я знала из виденного фильма о вампирах, вампир не может войти в дом без моего разрешения.

Я избегала зеркал ночью, просыпаясь от кошмаров, я видела, как движутся вещи, которые просто не могли двигаться. Днем я была уверена, что озеро поет мне свою нескончаемую песнь. Это был длинный, низкий тон, слышать который могла только я одна. Эта песнь успокаивала, но одновременно и тревожила. На столе, рядом с креслом-качалкой, стояли два литровых графина с водой. Глядя на эти графины и баюкая ребенка, я вспоминала, как в госпитале мне говорили, что после родов я потеряла два литра крови. Для меня до сих пор остается загадкой, как они могли определить объем кровопотери, если вся кровь вылилась на пол. Много позже муж рассказал мне о шелесте маленьких волн, которые возникали в луже крови, когда медсестры с краев подтирали ее полотенцами. Но я не слышала никаких шелестящих звуков, и эти два литровых графина были для меня единственной мерой моей потери.

Вампиры в то время витали в воздухе. Был запущен новый телесериал «Истинная кровь», и скоро обещали премьеру «Дневников вампира», а сага «Сумерки» сначала вышла как книга, которую я не читала, а затем в виде фильма, который я не смотрела. На бампере машины, припаркованной в нашем квартале, красовался стикер «Кровь – это новый черный», а когда я, впервые после родов, посетила книжный магазин, то обнаружила там целый отдел книг о вампирах для подростков. Вампиры стали частью культурного мейнстрима, но я, как новоиспеченная мать, зафиксировалась на них, потому что для меня это был способ думать о чем-то другом. Вампир был метафорой, но мне трудно сказать, был ли он метафорой меня самой или моего ребенка. Днем он спал, а ночью просыпался, чтобы пососать моего молока, а иногда он выдавливал из сосков кровь своими беззубыми челюстями. С каждым днем он становился все более и более энергичным, я продолжала оставаться слабой и бледной. Я жила за счет крови, которая не была моей.

Сразу же после того, как мой сын появился на свет, во мне, несмотря на то что до этого момента роды протекали абсолютно нормально, что-то произошло, матка буквально вывернулась наизнанку, последовал разрыв капилляров, и из матки хлынула кровь. После того как я родила – без медицинского вмешательства, без обезболивания, без внутривенных лекарств, – меня срочно доставили в операционную и погрузили в глубокий наркоз. Я очнулась, дрожа от холода, укрытая грудой подогретых одеял. «Это случается со всеми, кто сюда попадает», – флегматично заметила акушерка, которая стояла надо мной в нимбе яркого сияния; от ее слов у меня усилилось впечатление, что я реально побывала на берегах Стикса. «Куда – сюда?» – хотелось мне спросить. Я была слишком слаба, чтобы двигаться, но, когда попробовала пошевелиться, обнаружила, что все мое тело опутано трубками и проводами: в вены обеих рук были введены внутривенные катетеры, между ног я ощущала мочевой катетер, на груди были приклеены датчики, а на лицо была надета кислородная маска.

Оставшись одна в палате, я погрузилась в сон, а проснулась от страшного ощущения: мне показалось, что я перестала дышать. Рядом пиликали мониторы аппаратуры. Медсестра, возившаяся с машинами, сказала, что ей кажется, что монитор неисправен, потому что включился сигнал тревоги, оповестивший о том, что я не дышу. Я начала кашлять и никак не могла вдохнуть, чтобы сказать «помогите», прежде чем потеряла сознание. Когда оно вернулось, в изножье моей кровати стоял врач; было решено перелить мне кровь. Это воодушевило медсестру, которая сказала мне, что переливание крови – это волшебство. Она сообщила, что она видела, как нормальный цвет возвращается на серые лица больных после гемотрансфузии, что люди, которые не могли даже пошевелиться, после переливания садились в кровати и просили есть. Она не употребила слов «жизнь» и «смерть», но дала мне понять, что видела, как мертвецы возвращаются к жизни.

Я не почувствовала, что возвращаюсь к жизни, когда охлажденная кровь начала поступать в мои вены. Я только ощутила, как зловещий холод пополз от руки к груди. «Обычно люди этого не замечают», – сказал мне врач, когда я спросила, какова температура крови. Рискуя упасть, он стоял на стуле с колесиками и высоко держал пакет с кровью, чтобы она, под действием силы тяжести, быстрее текла в мои жилы. По правилам госпиталя ребенок не мог находиться со мной в реанимационной палате, и врач не мог изменить это правило, но он старался побыстрее перелить мне кровь, чтобы скорее вернуть в отделение. По краям поля зрения у меня появился черный ободок, в животе появилась сжимающая боль, помещение завертелось перед глазами. «Все это нормально, – подбодрил меня врач и добавил: – Помни, это не твоя кровь».

Можно придумать много объяснений робости и страха, которые я испытывала в течение нескольких недель после родов: я была молодой неопытной матерью. Я была оторвана от семьи. Я была обескровлена. Я сходила с ума от утомления. Но истинная причина страха ускользала от меня еще несколько месяцев, до тех пор пока я не отплыла от берега озера в моей маленькой лодочке, сделанной из гнутых деревянных планок, обтянутых прозрачным полотном. Я много раз плавала по озеру в этой лодочке и никогда не испытывала страха, но на этот раз пульс начал гулким эхом отдаваться у меня в ушах. Я вдруг осознала, что подо мной невероятно огромная масса воды, подо мной холодная безмерная глубина, и я вдруг поняла, насколько хрупка моя лодка. «О, – подумала я не без разочарования, – оказывается, я боюсь смерти».

Вампиры бессмертны, но их нельзя назвать живыми. Стокер использовал для Дракулы название зомби. Творение Франкенштейна, и манкурты, и все прочие оживленные трупы – все они зомби, а не бессмертные в духе греческих богов. Слово «зомби» занимало меня долгое время после родов, когда я часто находила поводы думать об этом. Слава богу, я была жива, но чувствовала себя совершеннейшим зомби.

Во время операции мне вводили нитроглицерин. «Это вещество применяют в бомбах», – просветила меня акушерка. Мне хотелось, чтобы из моих вен вытащили катетеры, чтобы мне было удобно держать сына, но акушерка сказала, что в вены вводят антибиотики для профилактики инфекции. «В твоей матке побывало очень много чужих рук», – откровенно сказала она мне. Там побывали и ее руки, когда она принимала роды и отделяла плаценту, но после этого была операция, а ее тоже выполняли руками, не оставив ни одного разреза на коже. Когда я узнала об этом, то была поражена магией и обыденностью того, что техникой, спасшей мне жизнь, были человеческие руки. Конечно же, наша техника – это мы.

«В твоей матке побывало много чужих рук» – эта фраза долго звучала у меня в ушах после операции, вместе с фразой: «Помни, это не твоя кровь». Моя беременность, как и любая другая беременность, побудила меня понять, что мое тело принадлежит не только мне и его границы менее отчетливы, чем мне казалось раньше. С этой мыслью было нелегко примириться; мне очень не нравилось, что многие метафоры, приходившие мне на ум во время беременности, были политического свойства: вторжение, оккупация, колонизация. Но во время родов, когда насилие над моим телом было самым сильным, я больше всего осознавала не уродство зависимости моего тела от чужих тел, а красоту этой зависимости. Все, что происходило со мной в госпитале после рождения сына, даже то, что и сейчас кажется мне холодным и жестоким, я тогда воспринимала как пламенную гуманность. Когда мне становилось хуже, звучал сигнал тревоги, и ко мне спешили врачи; для меня добыли пакеты с чужой кровью, и врач исполнял роль стойки капельницы; мне подносили к губам кусочки льда. Человеческие руки были во мне и во всем, что прикасалось ко мне: в нитроглицерине, в машинах, следивших за моим дыханием, в крови, которая не была моей.

«Если хочешь понять любой момент времени или любой момент культуры, просто посмотри на вампиров этого момента», – говорит Эрик Нузум, автор книги «Мертвые приходят быстро». Наши вампиры не похожи на безжалостных вампиров викторианской эпохи, обожавших детскую кровь и не гнушавшихся ею. Наши вампиры противоречивы. Некоторые из них предпочитают ходить голодными, но не едят людей, некоторые удовлетворяются синтетической кровью. «Почти все эти современные вампиры стремятся быть нравственными», – заметила журналистка Марго Адлер, которая с головой погрузилась в романы и телевизионные сериалы о вампирах после смерти мужа. «Принято говорить о вампирах как о сексуально одержимых существах, обладающих гипнотической силой и способностью к интимному проникновению, пьющих кровь и так далее, – писала она. – Но большинство современных вампиров говорят не о сексе, а о власти».

Власть, конечно, похожа на вампира. Мы наслаждаемся властью только потому, что ее нет у кого-то другого. Власть – это то, что философы называют благом положения, имея в виду, что ее ценность определяется тем, как много ее в руках одних людей в сравнении с другими людьми. Привилегии тоже являются благом положения; впрочем, некоторые утверждают, что таким же благом является и здоровье.

Наши вампиры, какими бы другими они ни были, остаются напоминанием о том, что наши тела проницаемы. Напоминанием о том, что мы питаемся друг другом, что мы нуждаемся друг в друге, чтобы жить. Когда наши вампиры борются со своей кровожадностью, они дают нам возможность подумать о том, чего мы просим у других, чтобы выжить.

* * *

У моего отца на левом плече есть шрам от противооспенной вакцины, введенной под кожу более полувека назад. Благодаря этой вакцине в мире была искоренена оспа. Последний случай заболевания оспой имел место в тот год, когда я родилась. Три года спустя, в 1980 году, было официально объявлено, что болезнь, убившая в двадцатом веке больше людей, чем все войны этого столетия, исчезла с лица земли.

Теперь вирус оспы существует только в двух лабораториях: одна из них находится в Соединенных Штатах, другая – в России. Вскоре после искоренения оспы Всемирная организация здравоохранения несколько раз устанавливала сроки уничтожения этих запасов вируса, но ни одна страна не подчинилась. В дискуссии по этой проблеме в 2011 году представители Соединенных Штатов утверждали, что вирус надо сохранить еще на какое-то время, чтобы – на всякий случай – разработать более качественную вакцину. В наше время оспа прекратила свое существование как болезнь и сохранилась только как потенциальное оружие. Даже если все запасы вируса будут уничтожены, оспа может оставаться оружием. Мы многого не знаем о вирусе натуральной оспы, в том числе и причин его высокой вирулентности, но теоретически мы знаем достаточно много, чтобы воссоздать его в лаборатории. «Наши знания, – замечает по этому поводу Карл Циммер, – придают вирусу своего рода бессмертие».

Через тридцать лет после официальной отмены вакцинирования от оспы правительство Соединенных Штатов попросило Университет Айовы протестировать оставшиеся запасы вакцины на эффективность. Это было отголоском теракта 11 сентября и происходило в то время, когда многие ждали повторения террористической атаки, в том числе и атаки с использованием вирусов оспы в качестве биологического оружия. Вакцина от оспы оказалась эффективной, несмотря на десятилетия хранения и на разбавление с целью увеличения числа доз. Но результаты испытания вакцины, говорит Патрисия Винокур, директор отдела изучения и применения вакцин Университета Айовы, были «неприемлемы по современным стандартам». У трети людей, получивших вакцину, наблюдали тяжелую лихорадку и расстройство здоровья в течение нескольких суток.

Эта вакцина уничтожила натуральную оспу, но она остается намного более опасной, чем все вакцины, которыми сейчас прививают наших детей. Риск смерти от противооспенной вакцины, по некоторым оценкам, составляет один случай на миллион прививок. Риск госпитализации составлял один случай на сто тысяч прививок. Многие дети поколения моего отца шли на такой риск. Это было поколение пионеров полиомиелита, 650 000 детей, которым их родители добровольно позволили вакцинироваться от полиомиелита. Родители решились на это после того, как Джонас Солк ввел вакцину себе и троим своим мальчикам. Я видела фотографии пионеров полиомиелита. Школьники – чуть постарше моего сына – стоят в очереди, засучив рукава рубашек и улыбаясь на камеру.

«Они боялись полиомиелита и атомной бомбы, – пишет Джейн Смит об их родителях, – и думали об этих вещах одинаково, как о безжалостных силах, которые могут атаковать их внезапно, без всякого предупреждения и разрушить жизнь – их самих и их детей». Пионеры полиомиелита были рождены вскоре после Хиросимы родителями, которые в большинстве своем во время войны находились на военной службе. В формах, которые они подписывали, давая разрешение на введение экспериментальной вакцины своим детям, не было просьбы на их согласие, там содержалось разрешение на «просьбу» принять участие в испытании. Трудно представить себе современных родителей, высказывающих подобную просьбу. В то время как мы привычно призываем к тщательным испытаниям вакцин с участием людей, мы одновременно молчаливо подразумеваем, что в этих испытаниях не будут участвовать наши дети.

Следующая болезнь, искоренение которой вполне возможно за счет вакцинации, – это полиомиелит. Однако осуществить этот проект, как выяснилось, намного труднее, чем искоренить оспу. В отличие от больных оспой носители полиомиелита могут переносить его бессимптомно, без параличей, но при этом заражать здоровых. При полиомиелите нет яркой сыпи, которую можно было бы использовать для выявления больных и их помещения на карантин, как это делается при оспе, и поэтому искоренение полиомиелита больше зависит от поголовной вакцинации.

В наше время полиомиелит эндемичен только в трех странах: Пакистане, Афганистане и Нигерии. Кампания по искоренению полиомиелита в Нигерии была временно остановлена в 2003 году, когда по стране поползли слухи о том, что эта кампания была заговором западных держав с целью стерилизовать мусульманских детей. Эти слухи были подхвачены и поддержаны религиозными и политическими лидерами страны. «Мы считаем, что современные Гитлеры подмешали в вакцины против полиомиелита лекарства, подавляющие плодовитость, а также заразили их вирусами, которые, как известно, вызывают ВИЧ и СПИД», – заявил председатель шариатского суда Нигерии, призывая нигерийских родителей отказываться от вакцинации.

Во время нарастающей агрессии Запада против мусульманских стран, отмечает антрополог Мариам Яхья, мусульмане Нигерии связали воедино вторжение в Ирак и Афганистан и начало поголовных прививок против полиомиелита в Нигерии. Поскольку же полиомиелит по большей части является эндемичным для мусульманских регионов, то и прививками было охвачено непропорционально большое число мусульман. Кроме того, неопределенность усиливалась от раскола самого нигерийского государства. Когда соперничающие политические группировки испытывали принимаемую внутрь вакцину на присутствие в ней эстрогенов, которые могли повлиять на фертильность, одни вообще не находили там эстрогены, а другие находили следы. Но, самое главное, в стране практически отсутствовала первичная медицинская помощь. «Нигерийский народ удивляется, что федеральное правительство, при поддержке международного сообщества, – пишет Яхья, – тратит огромные средства на ‘‘бесплатные’’ вакцины от полиомиелита, в то время как простому человеку недоступны элементарные лекарства от распространенных болезней». В ревностном стремлении искоренить полиомиелит борьба с другими, поддающимися профилактике заболеваниями, такими как корь, особого внимания не привлекала, несмотря на то что они убивали намного больше детей, чем полиомиелит.

«Из этих разговоров с людьми все более очевидным становится то, – пишет Яхья в своем отчете о работе в Нигерии, – что люди не доверяют правительству и Западу, считая их соучастниками одного преступления». Это недоверие, предостерегает она, не мелочь, от которой можно отмахнуться, и слухи о вреде вакцинации надо понимать «как идиому, кристаллизующую политическую обстановку в колониальных и постколониальных странах». К 2004 году, менее чем через год после начала нигерийского бойкота, Нигерия стала очагом, из которого полиомиелит распространился за ее границы. Болезнь проникла в семнадцать других стран, включая Бенин, Ботсвану, Буркина-Фасо, Камерун, Центрально-Африканскую Республику, Чад, Кот-д’Ивуар, Эфиопию, Гану, Гвинею, Мали, Судан и Того. Бойкот удалось прекратить только после того, как нигерийские власти начали закупать вакцину, произведенную компанией одной мусульманской страны.

В 2012 году лидер Талибана, находившийся в Северном Пакистане, запретил вакцинацию от полиомиелита в своем регионе до тех пор, пока Соединенные Штаты не прекратят атаки беспилотников. Кампания вакцинации, утверждал этот человек, является формой американского шпионажа. Притом что слухи о тайном заговоре очень напоминали такие же слухи в Нигерии, их оказалось легко подтвердить. В погоне за Усамой бен Ладеном ЦРУ использовало имитацию кампании вакцинации: людям вводили реальную вакцину от гепатита B, но не три дозы, необходимые для выработки иммунитета, а только одну. Целью был сбор ДНК, по анализу которой ЦРУ пыталось определить местонахождение бен Ладена. Этот акт обмана, как и любой акт войны, стоил жизни многим женщинам и детям. Организация медицинских сестер Пакистана, численность которой составляет около 110 тысяч человек, оказывающая помощь населению сельскохозяйственных районов страны, и до этого подвергалась угрозам и запугиванию со стороны талибов, а мнимая связь с ЦРУ была последней каплей. Вскоре после того, как талибы запретили иммунизацию, девять человек, осуществлявших вакцинацию от полиомиелита, – пять из них женщины – были убиты в результате нападений талибов.

Кампания вакцинации в Пакистане была приостановлена после этих убийств, но когда она возобновилась, возобновились и убийства – в Пакистане и Нигерии. В 2013 году девять участников кампании были застрелены в Нигерии; к тому моменту, когда я пишу эти строки, в Пакистане были убиты двадцать два медика. После приостановления кампании вакцинации вирус полиомиелита из Пакистана был обнаружен в сточных водах в Египте, в стране, где в течение больше десяти лет не наблюдали ни одного случая полиомиелита. Вскоре вирус был обнаружен в Израиле – в секторе Газа, на Западном берегу, а в Сирии полиомиелит привел к параличу у тринадцати детей. Способность полиомиелита свободно пересекать границы приводит к тому, что отказ от вакцинации становится оружием войны.

В одной сцене «Апокалипсиса наших дней», самого страшного из фильмов Фрэнсиса Форда Копполы на тему «Дракулы», полковник Курц рассказывает историю о том, что, вернувшись в лагерь, где он помогал вакцинировать детей от полиомиелита, он обнаружил, что им отрубили руки. «Они лежали там кучей, – сказал он, – кучей маленьких детских ручек». Эта груда детских ручек из времен Вьетнамской войны напомнила мне эпизод из «Сердца тьмы», где речь шла о куче человеческих рук в Бельгийском Конго.

Я вспомнила об этих грудах отрубленных рук, когда моя подруга, родившаяся во Вьетнаме во время войны, рассказала мне, что была отравлена дефолиантом «эйдженториндж», когда была в чреве матери. Приехав в США, она не стала вакцинировать своих детей по нескольким причинам, включая свое ощущение, что вакцины небезопасны. Мне было нелегко возражать ей, так как я понимала, что мои представления о безопасности сложились в условиях более защищенных, чем те, в которых росла она. У меня не повернулся язык просить ее рискнуть здоровьем своих детей ради граждан страны, которая едва не убила ее саму. Самое лучшее, что я могу сделать в такой ситуации, – это надеяться, что мой ребенок сможет своим телом защитить ее детей от болезней. Если вакцинация может быть актом войны, то тем более она может стать проявлением любви.

* * *

Весной 1956 года в Минамате (Япония) была госпитализирована пятилетняя девочка с нарушением способности к ходьбе, нарушениями речи и генерализованными судорогами. Ее младшая сестра была госпитализирована через два дня с такими же симптомами, а вскоре в больницы поступили еще восемь человек. Расследуя причины этой эпидемии, органы здравоохранения обнаружили, что у бродячих кошек наблюдались судороги и приступы бешенства, с неба начали падать мертвые вороны, а в заливе начала всплывать рыба. Оказалось, что химический завод в Минамате сбрасывал в залив отходы производства, содержавшие метилированную ртуть, которая накапливалась в организмах рыб и моллюсков, которых местное население употребляло в пищу. Здоровые матери рожали детей с неврологическими нарушениями, а тысячи людей начали страдать симптомами отравления ртутью.

В 2013 году последовал глобальный запрет на использование ртути в народном хозяйстве. Согласно заключенному международному договору, все месторождения ртути должны быть законсервированы к 2020 году, вводится контроль отходов электростанций, а также запрещается производство, импорт и экспорт многих изделий, содержащих ртуть: электрических аккумуляторов, светильников, косметики и пестицидов. Все в мире, объявил директор программ по охране окружающей среды, высказались за.

Одним исключением из этого запрета стал тимеросал, консервант на основе этилированной ртути, входящий в состав некоторых вакцин. Всемирная организация здравоохранения рекомендовала исключить тимеросал из списка запрещенных веществ в интересах охраны здоровья, и Американская педиатрическая академия поддержала эту рекомендацию. Это был, как заметили два члена Академии, отход от ее позиции 1999 года, когда она призывала к изъятию тимеросала из детской вакцины в США. Это изменение позиции привело к обвинениям в том, что Соединенные Штаты вполне спокойно мирились с присутствием тимеросала в вакцинах других стран, но не в своей собственной. Подразумевалось, что США подвергали весь остальной мир воздействию вредного вещества, во что было легко поверить, ибо это было правдой во многих других контекстах.

Заявление от 1999 года рекомендовало прекратить использование тимеросала, но в то же время в этом заявлении не было особой тревоги по применению этого консерванта. Тимеросал, как было указано в том документе, используется в качестве консерванта вакцин с тридцатых годов. Не было оснований утверждать, что он опасен, но тогда не было и убедительных доказательств его безопасности. В то время проводилось обширное исследование воздействия ртути на организм, и Американская педиатрическая академия сделала свое заявление вскоре после того, как FDA обнаружило, что тотальная экспозиция ребенка к этилированной ртути в результате прививок по полной схеме может потенциально привести к превышению предельно допустимой концентрации для метилированной ртути, обозначенной в федеральном законодательстве, что может вызвать отравление, подобное отравлениям в Минамате. В последующих исследованиях было выявлено «коренное различие» между этилированной и метилированной ртутью, заключавшееся в том, что этилированная ртуть не производит нейротоксический эффект, характерный для метилированной ртути. Оценив исследования, проведенные в течение тринадцати лет после первого заявления АПА о тимеросале, ученые в статье, опубликованной в 2012 году в журнале Pediatrics, заключили: «Нет никаких научно обоснованных свидетельств того, что использование тимеросала в производстве вакцин представляет какой-либо риск для здоровья человека».

В 120 странах в настоящее время используются вакцины, содержащие тимеросал, что позволяет каждый год сохранять 1,4 миллиона жизней. Тимеросал необходим для изготовления мультидозовых вакцин, которые дешевле производить, хранить и транспортировать, чем однодозовые вакцины. Некоторые страны используют мультидозовые вакцины не только потому, что они выгоднее, но и потому, что они не требуют охлаждения. Есть такие места на Земле, особенно в бедных странах, где запрет тимеросала фактически будет означать запрет прививок против дифтерии, коклюша, гепатита B и столбняка.

Если бы мы тогда знали столько же, сколько сегодня, предположил бывший президент АПА, то никакого заявления от 1999 года просто бы не было. Возможно, это и так, но заявление АПА было сделано в ответ не только на отсутствие данных по тимеросалу, но и в ответ на социальный климат того времени. Исследование Эндрю Уэйкфилда, связавшее вакцину против кори, свинки и краснухи с развитием аутизма, вызвало волну паники, которая только подогрела тревогу, вызванную публикацией в 1981 году статьи об исследовании, в котором ученые пришли к выводу, что вакцина от дифтерии, коклюша и столбняка приводит к поражению головного мозга. Последующие исследования, проведенные в Англии, Дании и Соединенных Штатах, опровергли эти выводы, но новые данные не смогли заглушить звон панических колоколов. Заявление АПА, сделанное в попытке сохранить доверие к вакцинам, в конечном счете привело к экспорту тревоги за пределы США.

В случаях пандемий тимеросал, позволяющий быстрее производить и распределять вакцины, так же важен для США, как и для других стран. Ныне мы используем однодозовые вакцины по той же причине, по какой это делают другие богатые страны – потому что можем себе это позволить. Организация SafeMinds, группа, выступающая в защиту связи вакцинации и аутизма и против исключения тимеросала из списка запрещенных веществ, постоянно повторяет, что такое исключение мотивировано деньгами. Так оно и было, но в том смысле, что крайне необходимы вакцины, доступные для стран с низкими доходами. Группы, выступающие против исключения, как замечают авторы статьи в Pediatrics, являются некоммерческими организациями, подобными SafeMind, работающими в богатых странах, где запрет тимеросала не повлияет на охват населения вакцинациями. Богатые страны позволяют себе роскошь лелеять страхи, которые не может себе позволить весь остальной мир.

* * *

«Капитал, – писал Маркс, – это умерщвленный труд, который, как вампир, живет исключительно за счет высасывания живого труда и оживает в тем большей степени, чем больше труда он высасывает». В Древней Греции вампиры сосали кровь спящих жертв и распространяли чуму в средневековой Европе, но после промышленной революции появившиеся новшества привели к возникновению вампиров нового типа, выступавших в образе хорошо одетых джентльменов, ставших устойчивой эмблемой и символом капитализма. В ходе президентской кампании 2012 года венчурного капиталиста Митта Ромни, по поводу которого шли увлекательные споры относительно того, живой ли он человек или зомби, часто сравнивали с вампиром. После того как он получил прозвище «хищного капиталиста» на праймериз, Ромни стал полновесным капиталистом-вампиром в предвыборных роликах Барака Обамы. «Она действовала как вампир, – сказал один рабочий-сталелитейщик о компании, основанной Ромни, – она пришла к нам и высосала по каплям всю нашу кровь».

Образ амбициозного и высокомерного вампира, высасывающего жизнь из честного труженика, облетел всю страну, где совсем недавно все ценное высасывалось практически из каждого дома. Вампиризм стоял за кризисом домовладения, вызванным лихорадкой хищнических кредитов, выданных владельцам домов, которые не могли за них расплатиться. Эти займы, собранные и проданные инвесторам, получили название «токсических активов».

Осознание того, что капитализм сам по себе может быть токсичным, практически неизбежно приводит к страху перед капитализмом, пачкающим любое начинание, уничтожающим любое высокое стремление. В конце пандемии гриппа H1N1 2009 года, когда стало ясно, что заболевание не сопровождается высокой летальностью, чиновники от здравоохранения поначалу испугались; председатель комитета здравоохранения Совета Европы обвинил Всемирную организацию здравоохранения в сговоре с фармацевтическими компаниями и создании «ложной пандемии» для успешных продаж вакцины. ВОЗ хладнокровно отреагировала на это обвинение устами своего пресс-секретаря, которая заявила: «Критика – это неотъемлемая часть любой эпидемической вспышки». После этого ВОЗ пригласила на встречу 25 независимых специалистов по гриппу из 24 стран для объективной оценки действий ВОЗ во время пандемии.

При чтении доклада, подготовленного этими экспертами, мое внимание привлек один из его пассажей, в котором предлагалось учредить фонд для заботы о детях сотрудников ВОЗ, отбывающих в длительные командировки в связи с пандемией. Это был короткий абзац, мелкое примечание к основному документу, но мое внимание привлекла внезапно возникшая мысль о тех реальных жизнях реальных людей, которые действуют за кулисами усилий по борьбе с пандемией. Очень легко забыть, что организация, известная нам по аббревиатуре «ВОЗ», состоит из реальных, настоящих людей из плоти и крови, людей, которые заботятся о своих детях и любят их точно так же, как и я своего ребенка.

Независимые эксперты не нашли никаких свидетельств того, что на решения ВОЗ повлияли коммерческие интересы, что ВОЗ неоправданно преувеличивала опасность пандемии. В докладе было объяснено, что одной из причин определенной осторожности, которую проявила ВОЗ и которая ретроспективно может казаться излишней, служит то, что организация готовилась к вспышке птичьего гриппа H5N1, вызываемого летальным штаммом, а данные по заболеваниям H1N1 поначалу говорили о возможной высокой летальности и этого штамма. «Вирусы гриппа славятся своей непредсказуемостью», – отметил председатель комитета экспертов во вступлении к докладу, добавив, что «на этот раз нам повезло». «По мнению членов комитета, – говорилось в выводах, – умозаключения некоторых критиков о том, что действия ВОЗ направлялись коммерческими влияниями, игнорируют мощь идеалов, лежащих в основе деятельности органов здравоохранения, идеалов предотвращения болезней и спасения жизней».

Мера, в которой трудно вообразить себе нравственную силу, мощную настолько, чтобы противостоять натиску капитализма, даже если эта сила зиждется на сущностной ценности человеческой жизни, позволяет оценить, насколько успешно капитализм ограничил наше воображение. «Оккупай иммунные системы», – пошутила одна моя подруга, когда узнала, что я пишу о вакцинациях, но я не сразу оценила шутку и некоторое время искала в Интернете организацию с таким названием. Вероятность ее обнаружения не казалась мне нулевой. В то время движение «оккупай» провозглашало лозунг «Нас 99 процентов» на пространстве от Уолл-Стрита и Чикаго до Сан-Франциско, быстро превращаясь во всемирный протест против капитализма.

Иммунитет – это своего рода публичное пространство. И оно может быть занято, оккупировано теми, кто не желает навязанного иммунитета. Для некоторых матерей, которых я знаю, отказ от вакцинации – лишь одно из проявлений сопротивления капитализму. Но отказ от иммунизации как форма гражданского неповиновения несет на себе отпечаток тревожащего сходства с той самой структурой, которую движение «оккупай» стремится разрушить – привилегированного одного процента, защищенного от риска, так как он черпает ресурсы из остальных 99 процентов.

Герой «Дракулы», романа, опубликованного вскоре после выхода в свет третьего тома «Капитала» Маркса, очень хорошо соответствует марксистской интерпретации. «Подобно капиталу, Дракула принужден к непрерывному росту, – пишет литературный критик Франко Моретти, – к неограниченной экспансии своих владений; накопление внутренне присуще его природе». По мнению Моретти, устрашающим Дракулу делает не то, что он любит кровь или наслаждается ею, а то, что кровь ему необходима.

Стремление к капиталу, как следует из «Дракулы», по самой своей сути бесчеловечно. Полностью оправдано наше ощущение угрозы со стороны безграничной экспансии промышленности, оправдан наш страх перед тем, что наши интересы вторичны по отношению к интересам корпораций. Но отказ от вакцинации подрывает систему, не вполне типичную для капитализма. Эта система накладывает бремя, но в то же время производит благо для всего населения. Вакцинация позволяет нам использовать продукты капитализма для того, чтобы противостоять давлению капитала.

Отметив, что мы вели войны с бедностью, наркотиками, а также с раком, Сьюзен Сонтаг пишет: «Злоупотребление военными метафорами, вероятно, неизбежно в капиталистическом обществе, в обществе, которое во все возрастающих масштабах ограничивает область приложения этических принципов и подавляет доверие к ним, в обществе, где считается глупостью не подчинять свои действия холодному расчету на прибыльность». В таком обществе профилактические меры, направленные на защиту общественного здоровья, требуют тщательного обоснования и достоверного оправдания. Война, полагает Сонтаг, – это один из немногих видов деятельности, в котором от нас не ждут практичности в расходах. Объявление метафорической войны болезням – это наш способ оправдания неизбежной непрактичности защиты самых уязвимых членов общества.

Моему сыну было три года, когда Центры по контролю и профилактике заболеваний (CDC) опубликовали свою оценку числа людей, умерших от гриппа H1N1 в 2009 году, когда мой ребенок был еще грудным. Число умерших, по оценкам Центров, вероятно, колеблется в диапазоне от 150 до 575 тысяч человек, то есть тяжесть гриппа H1N1 сравнима с тяжестью обычной сезонной вспышки гриппа. Но этот грипп убивал непропорционально много молодых людей. В Соединенных Штатах от H1N1 умерло в десять раз больше детей, чем их умирает при типичном сезонном гриппе. По всему миру в этой пандемии было потеряно около 9,7 миллиона лет потенциальной совокупной человеческой жизни.

«Следи за деньгами», – говорит одна моя подруга в защиту теории о том, что вакцинация является схемой извлечения прибыли, контролируемой фармацевтическими компаниями, обладающими безраздельным влиянием на правительство и медицину. Мой разговор с ней напоминает мне об эссе Эвы Седжвик о паранойе, где автор приводит разговор со своей подругой Синди Пэттон во время первого десятилетия эпидемии СПИДа. Седжвик спросила Пэттон, что она думает о слухах о том, что вирус иммунодефицита человека является частью заговора, состряпанного американскими военными, и Пэттон ответила, что не может понять, в чем может быть интерес военных. «Я хочу сказать вот что, – сказала Пэттон. – Предположим даже, что мы уверены в истинности всех элементов заговора: что жизни африканцев и афроамериканцев не имеют никакой ценности в глазах правительства Соединенных Штатов; гомосексуалисты и наркоманы ценятся очень дешево, если их даже не ненавидят в открытую; что военные целенаправленно ищут способы уничтожения нонкомбатантов, которых они считают врагами… Предположим, что мы все на сто процентов уверены в этих вещах, – что мы при этом узнали о том, что мы и так знаем?»

Один нигерийский парикмахер сказал об идее о том, что вакцины – это заговор Запада против мусульман: «Если бы белые люди на самом деле хотели нас уничтожить, то для этого существует много более простых способов. Они могли бы отравить кока-колу…» Я склонна согласиться с этим утверждением. Подозреваю даже, что неотравленная кока-кола приносит нашим детям больше вреда, чем вакцинация.

Сам тот факт, что у нас есть враги, полагает Седжвик, еще не повод для паранойи. Наш цинизм оправдан, но это очень печально. То, что многие из нас находят вполне правдоподобным, что огромная сеть ученых, чиновников здравоохранения и врачей всего мира по доброй воле причиняют за деньги вред детям, есть свидетельство того, что капитализм, на самом деле, отнимает у нас. Капитализм уже ограбил и вверг в нищету рабочих, создающих блага для других, и капитализм вверг нас в культурную нищету, лишив нетленное, не подлежащее купле-продаже искусство его ценности. Но когда мы начинаем смотреть на прессинг капитализма как на неотъемлемый закон, внутренне присущий человеческим мотивациям, когда мы начинаем верить, что каждый человек – это собственность, вот тогда мы можем считать себя по-настоящему ограбленными и нищими.

* * *

Каждый раз, когда я в детстве жаловалась на боль в горле, папа нежно надавливал мне на шею ниже челюсти, ища припухшие лимфатические узлы. «Думаю, что все будет хорошо», – говорил он, закончив осмотр. Таким же был его вердикт, когда я позвонила ему из колледжа, заболев какой-то тягостной дрянью, которую он идентифицировал как «вероятно, грипп». Я спросила, что мне с этим делать, и он, к моему глубокому разочарованию, предложил мне пить больше жидкостей. Потом, подумав, он порекомендовал мне чудодейственное средство его бабушки для лечения простуды – гренки с маслом и теплым молоком. Он живописал мне, как плавает масло на поверхности молока и как ему было хорошо под крылом бабушки. Я хотела знать, не нужно ли мне какое-нибудь лекарство, но отец понимал, что мне нужен душевный покой. Уже став взрослой, я не переставала удивляться, когда врач при осмотре ощупывал мне шею в поисках припухших подчелюстных лимфоузлов. Для меня нежность этого прикосновения всегда ассоциируется с папиной заботой.

Патернализм перестали считать достоинством медицины, так же как отношение к отцовству перестало зависеть от абсолютного авторитета отца в семье. Но остается открытым вопрос: а как же мы должны ухаживать за другими людьми? В своих рассуждениях об усилиях, направленных на борьбу с детским ожирением, философ Майкл Мерри определяет патернализм как «ограничение свободы другого с целью сделать для него благо и предотвратить вред». Патернализм такого типа, отмечает Мерри, отражен в правилах дорожного движения, законах об обороте оружия и в постановлениях об охране окружающей среды. Это ограничения свободы, пусть даже они диктуются благожелательным отношением. Вмешательство в родительское воспитание детей с ожирением, утверждает Мерри, не обязательно является благожелательным. Существует риск усиления риска. Дети, которые уже стигматизированы из-за своего телосложения, становятся мишенями для насмешек и издевательств в еще большей степени. Семьи, в которых имеет место «риск» ожирения, приобретают риск подвергнуться дискриминации. Профилактика такого рода рисков, замечает Мерри, нередко используется для оправдания принудительных действий власти.

Автономность (самостоятельность) часто представляют себе как альтернативу патернализму. Но в том, что иногда называют «ресторанной моделью медицины», патернализм врачей сменился потребительством пациентов. Мы заказываем анализы и лечение из меню, основанного на наших потребительских изысканиях. Врач, который в патерналистской модели был отцом, превратился теперь в официанта. Идея о том, что клиент всегда прав, перенесенная в медицину, – весьма опасная для нее сентенция. «Если вы будете повторять людям, что это просто рынок, и что они просто клиенты, и что автономия пациента должна служить их превращению в довольных потребителей, – предостерегает специалист по биоэтике Артур Каплан, – то вы получите упадок профессионализма перед лицом требований потребителя». У врачей появится искушение давать пациентам то, что они хотят, даже если это навредит им.

«Почему термин “патернализм” пользуется такой дурной славой в медицинских кругах? – спрашивает врач Джон Ли. – Неужели все действительно так сильно страдали от своих отцов, чтобы такая причина стала самоочевидной?» Да, он патерналист, признает Ли, но «с самыми добрыми намерениями». Возврат к патернализму, хорошо это или плохо, не единственная альтернатива потребительству. В ответ на критику Майклом Мерри патернализма педагог Барбара Питерсон предлагает подумать о проблеме детского ожирения в понятиях матернализма. Забота, полагает Питерсон, не является сущностной угрозой свободе. «С точки зрения феминизма, – пишет Питерсон, – свобода не определяется как полное отделение от родителей и полная от них независимость». Если отцовство в какой-то мере напоминает нам об авторитарном подавлении, то материнство может помочь нам представить отношения, основанные не на власти, а на заботе.

«Если ты обращаешься за медицинской помощью, – говорит мой отец, – то это значит, что ты собираешься кому-то довериться». Однажды я позвонила отцу, чтобы посоветоваться с ним относительно операции, которую педиатр предложил сделать моему сыну. Папа был рад поделиться своими соображениями, но сразу напомнил мне, что он не педиатр и не хочет быть единственным врачом, которому я хочу и готова доверять.

На самом деле, он первый врач, с которым я всегда советуюсь. Когда однажды утром мой сын проснулся на рассвете с лицом, так сильно опухшим от аллергической реакции, что даже белки глаз выпирали над роговицей, я позвонила отцу. Я хотела знать, надо ли немедленно ехать в отделение скорой помощи или можно было подождать пару часов и пойти на прием к нашему врачу. Отец заверил меня, что можно подождать, а припухлость неопасна. «Это всего лишь жидкость», – сказал он. Теперь, каждый раз, когда у сына отекают глаза, я повторяю себе: «Это всего лишь жидкость».

Мой сын с самого раннего детства страдал тяжелой аллергией. Педиатр называл его «аутсайдером», так как мой сын воплощал собой статистическую аномалию. К трем годам из-за аллергии у него стали сильно отекать носовые ходы, а эти отеки, в свою очередь, провоцировали частые инфекции, которые каждый раз приходилось лечить антибиотиками, но каждый раз инфекция возвращалась. После третьего раунда лечения антибиотиками педиатр посоветовал хирургическое удаление аденоидов, которые распухли так, что почти полностью блокировали носовые ходы.

Хирургическое лечение казалось мне перегибом; мне совсем не хотелось, чтобы моему сыну удалили часть его лимфатической системы. Я начала рыться в источниках и была сильно встревожена, узнав, что эту операцию широко практиковали в самом начале двадцатого века, когда она считалась способом излечения всех детских болячек. Отец вполне сочувственно относился к моим сомнениям. У него самого не было нёбных миндалин, потому что в его семье какой-то заезжий доктор удалил миндалины за один присест всем четверым детям: отцу, его братьям и сестрам. Тогда это считали стандартной мерой профилактики ревматизма; эта операция перестала быть рутинной после того, как исследования показали, что риск операции перевешивает ее потенциальную профилактическую пользу. Как правило, считал отец, стоит воздерживаться от избыточного лечения, но если альтернативой хирургическому вмешательству является бесконечный прием антибиотиков, то операция представляется самым разумным выбором.

Я откладывала окончательное решение еще полгода, все время пытаясь делать что-то другое. Одна подруга предложила мне дорогой фильтр для воздуха, и я его купила. Аллерголог посоветовал держать полы в идеальной чистоте, но это был сизифов труд, потому что микроскопические аллергены постоянно витали в воздухе и садились на пол. Но я упорно смывала с пола невидимую грязь и каждый день меняла ребенку простыни и наволочки. Несмотря на его протесты, я каждый день промывала ему нос солевым раствором. Я опрыскивала ему носовые ходы из назального спрея, кормила его диким медом и поила крапивным чаем. Потом его затрудненное, громкое дыхание стало по ночам неровным и прерывистым. Я подкрадывалась к его кроватке и задерживала дыхание, чтобы оценить, как долго он при каждой задержке обходился без воздуха. После особенно долгих остановок дыхания он просыпался, хватал воздух ртом и кашлял. После этого я решилась на операцию.

В день операции женщина-хирург напомнила мне, чтобы я не ждала немедленных чудодейственных результатов. Она уже обсуждала со мной этот вопрос раньше и предупреждала, что инфекции могут продолжаться, несмотря на операцию. Я же от всей души надеялась не на то, что операция сотворит чудо, а на то, что она не принесет вреда. Хирург уверила меня, что это простая и почти безопасная операция. Самая опасная ее часть – это анестезия.

Тем временем в комнату, заваленную игрушечными стетоскопами и игрушечными шприцами, пришел анестезиолог и поинтересовался, есть ли у меня вопросы. Я сказала, что хочу быть рядом с сыном во время вводного наркоза и во время выхода из анестезии. Эта просьба не понравилась анестезиологу. Исследования показывают, сказал он мне, что жесты и мимика встревоженной матери может вызвать у ребенка страх перед операцией, из-за которого он будет сопротивляться анестезии. Было два способа толковать этот ответ, сказала я ему: или согласиться с тем, что присутствие матери вредит ребенку, или с тем, что внушение уверенности матери благотворно для ребенка. Мы принялись тихо спорить, пока муж и сын накладывали друг другу игрушечные повязки. Намек на то, что я истеричка, угрожающая здоровью собственного ребенка, так меня разозлил, что я и в самом деле едва не устроила истерику. Наконец, мы сошлись на том, что мне разрешат держать сына за руку во время вводного наркоза, если я соглашусь сесть так, чтобы он не видел моего лица.

Я разговаривала с сыном из-за занавески, закрывавшей его поле зрения до тех пор, пока не подействовала анестезия. Вид его расслабленного тела страшно действовал мне на нервы – это было похоже на репетицию смерти, и мне захотелось убежать в комнату ожидания, но анестезиолог крикнул мне вдогонку, чтобы я поцеловала сына. Это было ужасно.

Воздушный шарик с улыбающейся физиономией болтался под потолком комнаты ожидания. Он висел там с того момента, когда муж отвязал его от мягкой игрушечной свинки – ее дала сыну няня клиники и сказала, что он может взять свинку с собой в операционную. Врачи не возражали, даже суровая женщина-хирург. Они считали, что свинка будет источником успокоения для ребенка.

Возможно, в наказание мне, или в результате ошибки, или просто по заведенному порядку, мой сын пришел в себя после наркоза раньше, чем меня позвали в операционную. Я услышала, как он на весь операционный блок кричал: «Мама! Где моя мама?» По своему собственному опыту я знаю, что момент перед погружением в наркоз и момент выхода из наркоза сливаются в один миг; моему сыну показалось, что я просто исчезла. Когда я подбежала к нему, он извивался на каталке и пытался вырвать катетер из вены. Я почти залезла на каталку, чтобы удержать его, и принялась гладить его по голове, стараясь отвести его руки от капельницы. «Он забудет этот момент», – нервно сказал анестезиолог. Я была занята успокоением сына, но успела сказать: «Я запомню».

Мой отец считает, что настало время для следующей версии «Дракулы», в которой метафорой вампира должна стать медицина. Он говорит: «Медицина высасывает кровь из людей многими способами». Стоимость операции, сделанной сыну, намного превосходила стоимость родов и поэтому была недоступна многим семьям. Я не раз вспоминала об этом в течение первых дней после операции, когда дыхание ребенка стало свободным и спокойным. Он стал хорошо спать, прибавил в весе, и у него прекратились синуситы. Теперь я жалею, что так долго тянула с операцией, в противоположность мужу. Это наш долг, говорит он, проявлять скепсис.

Либо вопреки, либо благодаря своему образованию, мой отец сам весьма скептически относится к медицине. Однажды он пошутил, что хотел бы написать учебник для врачей, в котором было бы всего два предложения: «Большинство болезней пройдут быстрее, если оставить пациента в покое. Если же состояние больного не улучшается после того, как его оставили в покое, то это значит, что болезнь убила бы его, что бы мы ни делали». Это такой же аргумент в пользу профилактической медицины, как и вздох поражения.

Я до сих пор благодарна за операцию, так же как до сих пор злюсь на анестезиолога и ругаю себя за то, что доверила ребенка человеку, которому сама не доверилась бы никогда в жизни. «Там, где есть доверие, не нужен патернализм, – пишет философ Марк Сагофф. – Где же нет доверия, там патернализм становится чрезмерным». Так мы попадаем в двойные сети.

* * *

В журналах, которые я листала, сидя в приемной акушерки, куда я ходила во время беременности, была размещена реклама маленьких трехмерных фигурок, которые можно было изготовить по УЗИ-изображениям развивающегося в матке плода; кроме того, там же я увидела рекламу загадочной услуги частного банка крови пупочных вен. Акушерка еще раньше говорила мне, что я могу пожертвовать эту кровь в государственный банк крови, откуда ее могут направить на переливание людям, страдающим лейкозами, лимфомой и другими заболеваниями. Частный банк предлагал за определенную плату сохранить эту кровь не для тех, кто в ней нуждался, но исключительно для моего ребенка или для близкого родственника. Этот банк консервировал кровь в надежде на будущие знания, так как знания о том, какие преимущества имеет переливание крови из собственной пупочной вены в более зрелом возрасте, пока весьма ограничены, а преимущества пока являются чисто теоретическими.

Заинтересованная превращением общественного фонда в частный счет, накоплением ради неизведанного будущего блага вместо возможности пожертвовать на известное благо немедля, я вырвала из журнала для беременных то рекламное объявление вскоре после рождения сына. В объявлении, рядом с фотографией безмятежно спящего младенца, была помещена колонка советов под заголовком «Спроси доктора Сирса». Вопрос был следующий: «Надо ли мне сдать кровь моего ребенка в банк крови из пупочной вены?» Ответ эксперта, Роберта Сирса, был ожидаемым и неудивительным, особенно если учесть, что эта колонка – реклама, а Сам Сирс консультант упомянутого банка, который и заказал рекламу. «По мере разработки новых методов лечения, – пишет Сирс, – может оказаться бесценной возможность иметь под рукой кровь из пупочной вены». Примечание, напечатанное мелким шрифтом под колонкой, призвано рассеять все возможные двусмысленности: «Нет никаких гарантий, что методы лечения, изучаемые в настоящее время в лабораториях или в ходе клинических испытаний, будут доступны в будущем».

К тому моменту, когда я вырвала из журнала рекламное объявление, я еще не читала бестселлер Сирса – «Книгу о вакцинах». Но бренд Сирса был мне знаком, я видела его рекомендации на упаковках продуктов для детей и знала, что Роберт Сирс, или «доктор Боб», как он сам себя называет, приходится сыном Уильяму Сирсу, популярному автору советов родителям и, вероятно, самому известному педиатру Соединенных Штатов. Главной причиной популярности «Книги о вакцинах», как я теперь понимаю, стал предлагаемый автором компромисс между вакцинированием и отказом от вакцинации. Сирс предлагает два подхода. Один называется «избирательная схема вакцинации по доктору Бобу» и предусматривает вакцинацию только против тех болезней, которые доктор Боб считает важными, при этом дети остаются непривитыми против гепатита B, полиомиелита, кори, свинки и краснухи. Второй подход – это «полная альтернативная схема вакцинации по доктору Бобу», план, предусматривающий введение всех вакцин, которые по стандартному плану вводятся в течение двух лет, в течение восьми лет.

«Такой подход является наилучшим как в плане предупреждения заболеваний, так и в плане безопасности вакцинации», – пишет доктор Боб о своей альтернативной схеме. Эта схема предусматривает задержку вакцинации против тех болезней, профилактика которых важна именно для самых маленьких детей, поэтому маловероятно, что это наилучший подход к профилактике. Так же маловероятно, что такой подход является самым безопасным, потому что, кроме личного мнения доктора Боба, нет никаких свидетельств в пользу того, что растягивание программы вакцинаций на долгий срок сводит к минимуму частоту побочных эффектов. Альтернативная схема, в лучшем случае, является не самой полезной, а самой вредной – в обоих смыслах. Следуя этой схеме, можно получить пользу в плане профилактики, но не в решающем для защиты возрасте, при этом полностью сохраняется риск всех возможных побочных эффектов.

Дополнительное время и дополнительные хлопоты, которых требует альтернативная схема доктора Боба, трудно оправдать, если не минимальна опасность заражения инфекционными заболеваниями в самом раннем возрасте и если опасность вакцинации в младенчестве не преувеличена. Многие страницы «Книги о вакцинах» посвящены как раз этой минимизации и преувеличениям. Столбняк, по мнению доктора Боба, – это не та болезнь, которая поражает младенцев, гемофильная палочка редко вызывает заболевание, а корь не так страшна, как ее малюют. Доктор Боб не упоминает, что в развивающихся странах столбняк каждый год убивает сотни тысяч детей, что с гемофильной палочкой большинство детей сталкиваются в течение первых двух лет жизни и что корь убила больше детей, чем любая другая болезнь в истории человечества.

Идея придерживаться золотой середины в отношении вакцинации выглядит очень привлекательной, но и уклончивой. Отсылки к мнению экспертов противоречат заявлениям о конфликте интересов, что вызывает сомнения в беспристрастности, которую доктор Боб обещает в предисловии к книге. Но «Книга о вакцинах» не столько беспристрастна, сколько двусмысленна. «Вакцины не вызывают аутизм, – пишет доктор Боб, – кроме тех случаев, когда это происходит». И он завершает обсуждение отсутствия данных в пользу причинной связи между вакцинами и определенными побочными эффектами следующим утверждением: «Я уверен, что истина находится где-то посередине между причинностью и случайностью».

Неясно, что это может значить: вакцина одновременно не является причиной эффекта, но и совпадение не является случайным. С применением вакцин связан ряд косвенных, непрямых эффектов. Например, вакцина против кори, свинки и краснухи может стать причиной лихорадки, которая, в свою очередь, может привести к судорогам у детей, предрасположенным к судорогам на фоне высокой температуры. Судороги обусловлены высокой температурой, лихорадкой, а не вакциной – у того же ребенка, скорее всего, судороги могут возникнуть и при лихорадке, вызванной каким-либо природным заболеванием, но во многих рассуждениях о побочных эффектах вакцин, включая и рассуждения доктора Боба, это различение не проводится. Непрямая связь обычно приравнивается к причинно-следственной связи. Именно на этом месте, на утверждении о чем-то среднем между причинностью и случайностью, я начала опасаться, что это среднее положение – просто фикция.

Доктор Боб таким образом устраивает свою промежуточную позицию в отношении вакцинации, что взгляды чуть более осторожные, чем у него, уже представляются экстремистскими. «Я не понимаю, откуда исходит такое строгое разграничение», – пишет он о педиатрах, которые не работают с семьями, отказывающимися вакцинировать своих детей. Как, вероятно, известно доктору Бобу, некоторые педиатры не лечат невакцинированных детей, потому что есть возможность, что, сидя в приемной, эти дети могут заразить какими-либо заболеваниями младенцев, которым по возрасту рано делать прививки от этих болезней. На самом деле, невакцинированный ребенок, который вернулся в 2008 году из Швейцарии с корью и заразил одиннадцать детей, был, по сути, пациентом доктора Боба. Именно попечением доктора Боба и таких, как он, этот мальчик оказался непривитым, несмотря на то что он распространил болезнь не в приемной самого доктора Боба, где находились трое малышей, которым было слишком рано делать прививку от кори.

«Это не я был тем педиатром, который принял пациента с корью и позволил ему находиться в своей клинике, – писал доктор Боб о том случае. – Я не имею к той истории никакого отношения». Когда ему начали задавать вопросы с пристрастием, он добавил: «Я много лет был простым семейным педиатром, но я практиковал далеко от них, и с этой болезнью они пошли к местному педиатру». С точки зрения доктора Боба, его не касается то, что происходит в кабинетах других врачей, а общественное здравоохранение не имеет никакого отношения к здоровью отдельных индивидов. «Это очень важная вакцина с точки зрения государственного здравоохранения, – пишет он о вакцине против гепатита B, – но она абсолютно не так важна с индивидуальной точки зрения». Для того чтобы понять и оценить суть сказанного, надо поверить в то, что индивиды не являются частью общества.

Общественное здравоохранение, считает доктор Боб, не имеет отношения к нашему здоровью. «Можно с полной достоверностью утверждать, что мы вводим эту вакцину не для того, чтобы защитить каждого индивидуального ребенка от заражения полиомиелитом, – пишет доктор Боб о вакцине против полиомиелита. – Мы делаем это, чтобы защитить нацию как целое на случай, если начнется эпидемия». Он признает: «Если мы прекратим использовать эту вакцину, то полиомиелит может вернуться. Все, кому за пятьдесят, знают, как это страшно». Он сам слишком молод, чтобы помнить полиомиелит. Ему не приходилось лечить детей от дифтерии или столбняка. «Надо надеяться, что когда-нибудь в нашем распоряжении будут методы определения, какие побочные эффекты действительно вызываются вакцинами», – пишет он. Он снова делает ставку на будущее знание, снова использует безграничные обещания научных открытий для того, чтобы выдать азартную игру за мудрое вложение капитала.

* * *

Мой дед потерял отца, умершего от туберкулеза, когда ему было десять лет. Со стороны матери у бабушки и дедушки братья и сестры умирали от инфекционных болезней. Одна семья потеряла маленького ребенка от кори, а один из подростков умер от сепсиса, а в другой семье один младенец умер от коклюша, а один подросток – от столбняка. Когда мой отец был еще мальчиком, его родной брат был полгода прикован к постели из-за ревматизма. Он выжил, но заболел пороком сердца и умер молодым от сердечной недостаточности.

Отца в детстве вакцинировали от пяти болезней. Меня вакцинировали от семи, а мой сын получил прививки против четырнадцати болезней. Умножение числа вакцинаций стало для некоторых из нас метафорой американской избыточности. Слишком много, слишком быстро – это один из лозунгов кампаний активистов, выступающих против прививок. Впрочем, этот критический лозунг можно приложить и к другим аспектам нашей жизни.

Прививка от оспы, которой вакцинировали моего отца, содержала намного больше иммунизирующих белков или, так сказать, активных ингредиентов, чем любая из современных вакцин. На эти белки реагирует иммунная система, когда организм отвечает на вакцинацию. В этом смысле одна доза противооспенной вакцины, которую получали наши родители, представляла собой больший вызов для иммунной системы, чем вызов всех двадцати шести вакцинаций от четырнадцати болезней, которые получают наши дети в течение первых двух лет жизни.

В ответ на просьбу коллег осветить вопрос о том, не слишком ли много вакцин получают дети в самом начале жизни, педиатр Пол Оффит предложил количественно оценить способности детской иммунной системы, которые, как уже известно, являются весьма впечатляющими. Дети начинают подвергаться натиску бактерий в тот момент, когда покидают матку, до того даже, как выходят из родового канала. Любой ребенок, не живущий под стеклянным колпаком, ежедневно отражает инфекцию, более серьезную, чем ослабленные антигены, которые он получает при иммунизации.

Оффит – профессор педиатрии Пенсильванского университета и руководитель отделения инфекционных болезней Филадельфийского детского госпиталя. Он является одним из создателей одной вакцины, автором нескольких книг по проблемам вакцинации, а также бывшим членом консультативного комитета Центров по контролю и профилактике заболеваний (CDC) по вопросам практической иммунизации. Также он, если верить Интернету, «адвокат дьявола», известный по прозвищу «доктор Профит». Он получил все эти почести, вместе с неоднократными угрозами, за то, что является непреклонным поборником вакцинаций.

Оффита называют адвокатом дьявола на том же веб-сайте, на котором собирают доказательства того, что холокост – это миф и что антисемитизм придумали сионисты для того, чтобы оправдать основание государства Израиль. Обвинения Оффита в том, что он извлекает финансовую выгоду от пропаганды вакцинаций, исходят от блогера по имени Дж. Б. Хэндли, который и сам не чужд профита. Хэндли, венчурный капиталист, является сооснователем частного акционерного общества с капиталом свыше одного миллиарда долларов, а также сооснователем организации «Спасение поколения», которая выступает в защиту больных аутизмом.

В своей книге «Лжепророки аутизма» Оффит исследует запутанную историю теории, согласно которой вакцины служат причиной аутизма, а также приводит подробные доказательства несостоятельности этой теории. Вопрос о том, являются ли вакцины причиной аутизма, в настоящее время не составляет предмет серьезных научных дебатов, со всей определенностью заявляет Оффит. В то же время группы, подобные «Спасению поколения», показывает Оффит, тратят массу денег на распространение ложной информации и пропагандируют неэффективные методы лечения. Некоторые родители детей-аутистов считают это эксплуатацией. Между тем Оффит часто получает письма приблизительно такого содержания: «Мерзавец, я повешу тебя за твою поганую шею!»

«Это обидно», – говорит Оффит об упрямых обвинениях в том, что в исследованиях им движет жажда наживы. Он находит это в большой степени смехотворным. «Скажите, кто идет в науку, – спрашивает он, – думая: “Боже, если я смогу просто определить, какой из этих двух поверхностных белков вируса стимулирует образование нейтрализующих антител, то я сказочно разбогатею!”» Такой человек получит гораздо большую зарплату, если просто займется частной педиатрической практикой, вместо того чтобы заниматься наукой.

Когда Оффит был интерном, он видел, как от ротавируса умер девятимесячный мальчик. До того момента он не представлял себе, что в Соединенных Штатах дети умирают от ротавирусной инфекции. После интернатуры он присоединился к группе исследователей, работавших над созданием вакцины против ротавируса, который является в США причиной госпитализации 70 тысяч детей, а в развивающихся странах убивает более 600 тысяч детей в год. Это было в 1981 году, и в то время перспектива создания вакцины оставалась весьма туманной и неопределенной.

«Нам потребовалось десять лет, – говорит Оффит, – чтобы ответить на вопрос: как можно получить вакцину, индуцирующую иммунный ответ, но не вызывающую болезнь? Потом мы обратились к нескольким фармацевтическим компаниям, потому что только у них есть ресурсы и опыт для производства вакцин. Кроме того, ни одна фармацевтическая компания не станет продвигать незащищенную технологию. Нам пришлось запатентовать будущую вакцину». Даже после того, как вакцина была запатентована, не было никаких гарантий, что она попадет на рынок.

В течение более 16 лет вакцину RotaTeq испытывали на безопасность в возрастающих по численности группах детей. Финальное исследование с участием более 70 тысяч детей было проведено в 12 странах и обошлось компании «Мерк» в 350 миллионов долларов. Когда вакцина была лицензирована, Филадельфийский детский госпиталь продал патент за 182 миллиона долларов. Госпиталь сохранил интеллектуальную собственность на изобретение, за что получил 90 процентов этих денег, которые были потрачены на дальнейшие исследования, а 10 процентов получили трое ученых, которые больше 25 лет работали над вакциной.

В сравнении с другими лекарственными препаратами вакцины дороги в разработке и приносят весьма скромную прибыль. «В 2008 году компания “Мерк” получила от продажи вакцины RotaTeq прибыль 665 миллионов долларов, – пишет журналистка Эми Уоллес. – Между тем такое популярное лекарство, как ‘‘Липитор’’ фирмы Pfizer, приносит за год доход в 12 миллиардов долларов». Более старые вакцины стоят дешевле и приносят настолько низкий доход, что за последние тридцать лет с рынка ушли многие компании, производившие вакцины.

Почему успех его вакцины должен обесценивать его опыт и знания в иммунологии, остается загадкой для Оффита. «Я же не изобрел новый способ очистки кокаина», – говорит он. Но он понимает, что у его дурной славы есть и другие причины. В ответ на вопрос о том, какое количество вакцин можно считать слишком большим, Оффит сказал, что теоретически ребенок может справиться с сотней тысяч вакцин, или с десятью тысячами вакцин сразу. Он пожалел о том, что сказал это, хотя и не считает, что ошибся. «Произнеся число сто тысяч, я выглядел как сумасшедший, – говорит он. – Потому что представьте себе, что из вас торчат сто тысяч иголок, – это жуткая картина».

* * *

Когда я привела своего годовалого сына к врачу на плановый осмотр, я была удивлена тем, что мне предложили вакцинировать его от ветряной оспы. К тому времени он уже получил прививки от гемофильной палочки, дифтерии, гепатита B и ротавируса – от болезней, с которыми я была совершенно незнакома. Но ветряную оспу я прекрасно помнила, так как перенесла ее в детстве, когда одновременно заболели все четверо детей в нашей семье. Моей младшей сестре тогда еще не было и года. Оспинки были у меня в носу, в горле и в ушах, и мама делала нам содовые ванночки, пока папа был на работе. Я поняла, сколько сил требовалось от мамы, чтобы ухаживать за четырьмя больными детьми, только после того, как сама стала матерью. Однако вакцинация от ветряной оспы показалась мне излишеством.

Женщина-педиатр добродушно улыбнулась, когда я спросила, можно ли ограничить число прививок теми, которые защищают детей от смертельно опасных заболеваний. Педиатр согласилась, что ветряная оспа едва ли убьет моего сына, но все же есть основательные причины избежать заболевания. С тех пор как я была ребенком, в мире возросла заболеваемость вирулентными кожными инфекциями, устойчивыми к антибиотикам. Ветряная оспа может способствовать заболеваниям, вызываемым такими бактериями, как стафилококк и стрептококк типа A. Эти бактерии иногда называют «плотоядными». Ветряная оспа также предрасполагает к заболеванию пневмонией и энцефалитом. Кроме того, как и все другие болезни, ветряная оспа может протекать очень легко и очень тяжело. До внедрения вакцинации от ветряной оспы с этой болезнью ежегодно госпитализировали около 10 тысяч ранее здоровых детей, и каждый год от ветряной оспы умирали около 70 детей. Этого было достаточно для того, чтобы убедить меня согласиться на прививку, но оказалось, что это еще не все.

После заражения ветряной оспой ее вирус не покидает организм, продолжая дремать в нервных корешках, и иммунной системе все время приходится до конца жизни быть начеку, чтобы не допустить рецидива его размножения. На фоне стресса вирус может активироваться, вызывая опоясывающий лишай (герпес), болезненное воспаление нервов. Проснувшийся вирус может стать причиной инсульта и паралича, но самым частым осложнением герпеса является невропатическая боль, которая может продолжаться месяцы и годы. Иммунитет, порождаемый болезнью, в данном случае реализуется через долговременное взаимодействие организма с вирусом.

Вирус, используемый в вакцине и защищающий от ветряной оспы, тоже может остаться в нервной системе. Но, будучи ослабленным, этот вирус с меньшей вероятностью просыпается, вызывая герпес. Если же это все-таки происходит, то это сопровождается не такой сильной болью. Некоторые родители считают, что иммунитет, порождаемый вакциной, хуже иммунитета естественного, потому что иммунитет после прививки длится недолго. Для того чтобы сохранить иммунитет в зрелом возрасте, когда болезнь может протекать достаточно тяжело, надо сделать повторную прививку в подростковом возрасте. «И что?» – спрашивает отец. Я стараюсь объяснить позицию сторонников естественного иммунитета к ветряной оспе. Я говорю: «Некоторые люди хотят, чтобы их дети переболели ветряной оспой, потому что…» На этом месте я делаю паузу, чтобы обдумать наилучшее объяснение, которым мне не стыдно поделиться с врачом. Но отец заканчивает фразу за меня: «…они идиоты».

Я не думаю, что они идиоты. Я думаю, что они просто испытывают ностальгию по временам доиндустриальной эпохи, которые и мне самой иногда кажутся невероятно соблазнительными. Мы жили среди первозданных явлений: в горах водились львы, а в прериях бушевали пожары. Эти явления были опасны, но они были частью, по выражению Рэйчел Карсон, «природной системы в ее совершенном балансе». Трудно вообразить любой тип ветряной оспы с ее сыпью, которую поэтично описывают как «капли росы на розовых лепестках», как нечто зловещее. И трудно отделаться от подозрения – притом, что есть вирус дикого типа и вирус вакцины, – что вирус дикого типа лучше.

В 2011 году по телевидению показали интервью с одной женщиной из Нэшвилла, которая продавала леденцы, зараженные ветряной оспой. Это интервью привело к обнаружению весьма пестрого сообщества родителей, которые обменивались между собой леденцами, которые сосали больные дети. Федеральный прокурор отреагировал очень быстро, заявив, что незаконно пересылать вирусы по почте. Болезнетворные леденцы, продававшиеся по пятьдесят долларов за штуку, были услугой, предоставляемой родителям, которые хотели, чтобы у их детей сформировался естественный иммунитет, а не искусственный – в ответ на прививку. Правда, специалисты по инфекционным заболеваниям весьма скептически отозвались об этом методе. Теоретически, конечно, возможно распространять ветряную оспу с леденцами, но, как правило, для заражения ее вирус надо вдохнуть. Кроме того, вирус ветрянки слишком хрупок и неустойчив и едва ли может уцелеть при пересылке по почте. Но леденцы могут быть идеальным средством распространения более устойчивых вирусов, например вируса гепатита B, который может выживать вне организма хозяина в течение недели. Помимо гепатита B, леденцы, облизанные больными детьми, могут успешно разносить грипп, стрептококки группы A и стафилококки.

Леденцы, зараженные ветряной оспой, опасны тем же, чем были опасны прививки из руки в руку: они могут передавать другие инфекции. Популярной альтернативой вакцинации от оспы в девятнадцатом веке была вариоляция, практика заражения здорового человека вирусом оспы, взятым у человека, в легкой форме переносящего натуральную оспу. И вакцинация, и вариоляция были сопряжены с опасностями. И вакцинация, и вариоляция могли сопровождаться лихорадкой, приводить к развитию инфекций и служить средством передачи таких болезней, как, например, сифилис. Но вариоляция, которая приводила к заболеванию с летальностью от 1 до 2 процентов, была опаснее, чем вакцинация. Несмотря на свою большую безопасность, вакцинация вытеснила вариоляцию не сразу после того, как Дженнер обнародовал свою методику вакцинации. Вариоляция оставалась популярной в Англии, пишет Надя Дурбах, отчасти потому, что люди предпочитали то, что «они считали “реальной вещью”».

К тому времени, когда «Кока-колу» начали продавать под девизом «Это реальная вещь», в ней уже не было кокаина. Она уже не была реальной вещью, как, впрочем, она никогда ею и не была. Фармацевт, придумавший в 1886 году сочетание кокаина и кофеина и назвавший его «нервным тоником», эффективным в лечении нервных болезней, головной боли и импотенции, на самом деле придумал вызывающий зависимость стимулятор, растворенный в приятном на вкус эликсире. Это был невероятно популярный тоник, но не благодаря его мнимым целебным свойствам.

«Новая Кока-кола», состав которой был изменен в 1985 году, популярностью не пользовалась, несмотря на то что в слепом испытании люди предпочитали вкус нового напитка вкусу традиционной «Кока-колы». Последовали судебные иски, бойкоты и публичные протесты. То, что «Новая Кола» не смогла легко вытеснить с рынка продукт, традиционно известный своей аутентичностью, не должно было удивить компанию. Мы настороженно относимся к имитациям, даже если имитация своим качеством превосходит оригинал. Мы хотим вирус дикого типа, а не вакцинный вирус. И да, мы хотим, чтобы наши дети болели настоящей ветряной оспой. Отчасти привлекательность преднамеренного заражения ветряной оспой заключается в том, что такая форма прививки напоминает не вакцинацию, а вариоляцию – «реальную вещь». Для врачей девятнадцатого века вариоляция была средством «взять сопротивляемость в свои руки», как замечает Энн Москона, специалист по детским инфекционным болезням. Это была – как современное распространение зараженных ветряной оспой леденцов и организация вечеринок свиного гриппа – попытка «схватить судьбу за глотку».

* * *

Концепция отчетливой и неминуемой опасности была когда-то использована для оправдания принудительной вакцинации во время эпидемий. Термином «добросовестный уклонист», которым в наше время обозначают людей, отказывающихся от военной службы по моральным или религиозным соображениям, поначалу обозначали людей, по тем же мотивам отказывавшихся от прививок. Британский закон 1853 года об обязательной вакцинации детей вызвал сильное сопротивление в обществе. После того как был принят закон, позволявший повторно штрафовать лиц, уклоняющихся от вакцинации, у лиц, которые не могли заплатить штраф, конфисковывали имущество и продавали на аукционе; в некоторых случаях за уклонение от прививки отправляли в тюрьму. В 1898 году было издано дополнение к закону, согласно которому родители могли подавать прошение об исключении для их ребенка по соображениям совести. Эта статья была весьма расплывчатой, она требовала лишь, чтобы возражающая мать могла дать магистратам «удовлетворительное» объяснение своих мотивов, продиктованных совестью. Это породило тысячи случаев отказов по религиозным и моральным соображениям, причем иногда отказы касались подавляющего большинства новорожденных; кроме того, закон породил массу дебатов относительно того, что можно считать моральными или религиозными соображениями.

До того как термин «по соображениям совести» был вписан в закон, его использовали некоторые уклонисты, чтобы отличаться от родителей, которые не прививают своих детей просто по небрежности. Слово «совесть» в этом термине означало, что отказ от прививки был осознанным решением заботливых родителей. Уклонявшиеся от вакцинации по соображениям совести утверждали, что понятие совести не может и не должно как-то оцениваться, да и сами магистраты были сильно раздосадованы проблемой: требовать или не требовать каких-либо доказательств того, что отказ продиктован именно совестью. «Я не понимаю этот закон, – в полной растерянности говорил один правительственный чиновник. – Я видел вас, и вы сказали, что возражаете по соображениям совести, я не знаю, достаточно этого или нет». Слово «удовлетворить» было в конечном счете убрано из статьи закона, а в целом ряде меморандумов появилось разъяснение, согласно которому уклонист должен «честно» верить, что вакцинация причинит вред его ребенку, но уклонист при этом не обязан «разумно обосновывать» свою позицию. В обсуждении закона парламентарии пришли к выводу, что очень трудно дать определение понятию совести.

С момента принятия закона и до нашего времени Оксфордский словарь английского языка в первую очередь трактовал совесть в понятиях правоты и неправоты. «Ощущение правоты и неправоты в отношении вещей, за которые человек несет ответственность». Таково первое определение. В следующих шести определениях упоминаются этические ценности, справедливость, равенство, верность суждения, добросовестность, знание, прозрение и Бог; в восьмом и девятом определениях фигурируют чувства и сердце с примечаниями «в настоящее время редко» или «оставлено».

Джордж Вашингтон, сам переболевший оспой, долго решал болезненный вопрос о том, требовать или не требовать обязательной вариоляции солдат революционной армии, задолго до того, как вакцинация стала предметом совести. В 1775 году приблизительно треть Континентальной армии была поражена оспой во время осады Квебека. В конечном счете армии пришлось отступить после первого военного поражения в истории этой страны. Самая смертоносная эпидемия оспы в колониях унесла жизни 100 тысяч человек, но оспа была эндемичной в Англии, и британские солдаты были невосприимчивы к ней, так как большинство из них перенесли оспу в детстве. Это происходило до изобретения вакцинации, и Вашингтон не хотел подвергать свою армию вариоляции, которая была опасна и к тому же запрещена в некоторых колониях. Несколько раз он приказывал приступать к вариоляции, но через несколько дней отзывал приказ. Наконец, после того как по колониям разнеслись слухи о том, что британцы собираются распространить среди противника оспу, воспользовавшись ею как биологическим оружием, Вашингтон приказал делать вариоляцию всем новобранцам.

Если отчасти мы обязаны существованием этой страны принудительной вариоляции, то характером и волей мы обязаны сопротивлению этой же принудительной вакцинации. В ранний период отказов от вакцинации именно эти люди стали одними из первых, кто предъявлял судебные иски политической власти Соединенных Штатов. Именно этих людей надо благодарить за тот факт, что нам не приходится вакцинироваться под дулом пистолета, а также и за то, что никто не может сейчас оспорить право женщины на аборт. Во многих процессах, в связи с этим последним правом, прошедших в семидесятые годы, стороны упоминали в качестве прецедента дело Джекобсон против Массачусетса, дело, которое в 1905 году рассматривал Верховный Суд. В этом судебном процессе один священник отстаивал свое право отказаться от прививки на том основании, что предыдущая вакцинация причинила большой вред его здоровью. Но этот случай стал также прецедентом для запрета обысков и задержания без ордера граждан Соединенных Штатов. Постановление суда по делу Джекобсона стало попыткой сбалансировать интересы коллективов и государственной власти с правами индивида. Суд сохранил принудительный характер противооспенной вакцинации, но потребовал, чтобы штаты допускали исключения для людей, которые могли стать объектом несправедливости и угнетения по действию этого закона.

В Соединенных Штатах никогда не было единого федерального закона об обязательной принудительной вакцинации. В начале двадцатого века в некоторых штатах этот закон был, но его не было в двух третях штатов, а в некоторых штатах были даже законы, каравшие за принуждение к вакцинации. В некоторых школьных округах от детей, как и теперь, требовали справки о вакцинации для приема в государственные школы, но исполнялось это требование слабо. В трети школ в Гринвилле (Пенсильвания) дети могли легко получить освобождение от обязательной прививки.

Единственной рекомендованной вакцинацией в то время была вакцинация от оспы, которая тогда сопровождалась серьезными побочными эффектами, и к тому же вакцины часто были загрязнены бактериями. На пороге двадцатого века в этой стране появился новый, более мягкий штамм вируса оспы, Variola minor, который убивал всего один процент больных, в сравнении с летальностью от 30 до 40 процентов при заболеваниях, вызванных штаммом Variola major. Когда появился штамм оспы, забиравшей меньше жизней, неорганизованное сопротивление вакцинациям слилось в мощное антипрививочное движение, ведомое такими активистами, как Лора Литтл, которая выдвинула лозунг: «Будьте сами себе врачами; ведите свою машину сами!» В некоторых местах вооруженные толпы изгоняли людей, проводивших вакцинацию. «Прививочные бунты, – пишет журналист Артур Аллен, – были отнюдь не редкими».

Задолго до того, как термин «иммунитет» стали использовать в контексте заболеваний, его употребляли в контексте права для описания освобождения от службы или обязанностей в отношении государства. Иммунитет стал обозначать свободу от заболевания, как он обозначал свободу от службы в конце девятнадцатого века, после того как штаты стали требовать обязательной вакцинации. В странном столкновении смыслов, исключение из иммунитета, возможное согласно статьям закона о совести, было уже само по себе формой иммунитета. И сегодня право оставаться уязвимым к болезни остается легальной привилегией.

Если отложить в сторону словари, то понятие совести сегодня не более ясно для нас, чем оно было для наших предков в 1898 году. Мы знаем, когда ее нет: «Да у нее же нет совести!» – говорим мы. Но чего именно не хватает бессовестному человеку? Я задала этот вопрос моей сестре, которая преподает этику в Иезуитском колледже и является членом Кантовского общества Северной Америки. «Это очень сложный вопрос, – сказала она. – В восемнадцатом веке Кант писал, что мы обязаны проверять самих себя на наличие совести. То есть это предполагает, что это свойство непрозрачно, что его надо выявить и расшифровать. Кант считал совесть внутренним судьей и использовал метафору суда для объяснения работы совести. Перед судом совести самость человека является одновременно и судьей, и подсудимым».

Я спросила ее, не означает ли это, что наша совесть возникает из мышления, а следовательно, является производным ума. «Это развивающаяся концепция, – ответила она. – Когда-то совесть была теснее связана с эмоциями, но мы до сих пор говорим: ‘‘Я чувствую укол совести’’ – а это требует объединения мысли и чувства». Кант, сказала мне сестра, называл внутреннего судью «смотрителем сердец».

«Самое трудное, – говорит сестра, – это различать чувство дискомфорта и то, что говорит тебе совесть». Этот вопрос для меня так и остался неразрешенным, и меня тревожит большая вероятность того, что я могу спутать зов совести с чем-то другим. Я спросила моего бывшего преподавателя, романистку, которая преподает Ветхий Завет как литературное произведение, как можно распознать голос собственной совести. Она строго посмотрела на меня и сказала: «Это совершенно разные чувства. Не думаю, что уколы совести можно спутать с какими-либо другими ощущениями».

«Мораль не может быть полностью частным делом, – говорит мне сестра, – во многом по тем же причинам, по которым полностью частным не может быть язык. Нельзя выражаться языком, который понятен только тебе одному. Но мышление о совести как о личном чувстве правоты или неправоты позволяет предполагать, что наше коллективное понимание справедливости может быть недостаточным. Индивид может сопротивляться порокам господствующего морального кодекса и, таким образом, создавать возможность реформ – история изобилует такими примерами. Но есть и другой способ мыслить совесть – представлять ее как внутренний голос, который согласует твои действия с отстаиваемыми обществом моральными стандартами. В таких случаях совесть реформирует тебя самого».

Одним из благодеяний иммунитета, формируемого за счет вакцинации, является то, что небольшое число людей, которые избегают вакцинации, не ставят ни себя, ни других под угрозу повышенного риска заболевания. Но точное число таких людей – порог, на уровне которого утрачивается популяционный иммунитет и риск распространения заболевания значительно и быстро возрастает как для привитых, так и для непривитых, – варьирует в зависимости от заболевания и конкретных свойств вакцины и популяции. Мы часто можем оценить порог только после того, как он оказывается превзойденным. Это обстоятельство ставит человека, уклоняющегося от вакцинации по соображениям совести, в весьма щекотливое положение, так как его совестливое поведение может стать причиной эпидемической вспышки. Здесь мы можем пострадать от того, что экономисты называют моральным риском, от тенденции соглашаться на неразумный риск, рассчитывая на страховку. Наши законы позволяют некоторым людям исключать себя из числа вакцинируемых по причинам медицинского, религиозного или философского характера. Но решение относительно того, должны ли мы войти в число тех, кто уклоняется от вакцинации, – это действительно вопрос совести.

В разделе «Книги о вакцинах», озаглавленном «Служит ли вакцинация ребенка проявлением социальной ответственности?», доктор Боб спрашивает: «Можем ли мы обвинять родителей в том, что они ставят здоровье своего ребенка выше здоровья других детей?» Представляется, что это риторический вопрос, но подразумеваемый доктором Бобом ответ мне не подходит. В другом разделе книги доктор Боб дает совет родителям, которые боятся вакцины от кори, свинки и краснухи. «Я также хочу предостеречь их, чтобы они не делились своими страхами с соседями, потому что если много людей откажутся от вакцины, то заболеваемость корью, свинкой и краснухой может значительно возрасти».

Мне не нужно консультироваться со специалистами по этике, чтобы понять, что здесь что-то не так с моральной точки зрения, но моя сестра разрешает мой дискомфорт. «Проблема заключается в том, чтобы сделать особое исключение только для самого себя», – говорит она. Этот вопрос напомнил ей о стиле мышления, предложенном философом Джоном Роулсом. Представьте себе, что вы не знаете, какое положение вы займете в обществе – богатого, бедного, образованного, застрахованного, не имеющего доступа к медицинской помощи, ребенка, взрослого, ВИЧ-носителя, обладателя здорового иммунитета и т. д., – но вы при этом знаете весь спектр возможностей. То, что вам нужно в этой ситуации, – это равноправие, независимо от положения, какое вы займете в обществе.

«Рассмотрим отношение зависимости, – предлагает сестра. – Ты не распоряжаешься своим телом – оно не равнозначно нам, наши тела не являются независимыми. Здоровье наших тел всегда зависит от выборов, которые делают другие люди». Она ненадолго умолкает, видимо затрудняясь с подбором слова, что случается с ней очень редко. «Я даже не знаю, как об этом говорить, – сказала она. – Вся суть в том, что существует лишь иллюзия независимости».

* * *

Взойдя на престол в 1558 году, королева Елизавета I заявила, что обитает в двух телах: «Я существую не только в моем естественном теле, но и в теле политическом, каковое, по Его соизволению, правит». Эти слова – отражение средневековой политической теологии, но идея общественного тела имеет очень древнюю историю. Греки представляли политическое тело как организм, живущий своей жизнью, как часть великого космического организма – граждане и город были телами внутри других тел.

Наше современное убеждение в том, что мы обитаем только в одном теле, которое умещается в пределах, ограниченных кожей, возникло на основе мышления Просвещения, которое вознесло на пьедестал индивидуальность – как умственную, так и телесную. Но признаки, характеризующие индивидуальность, оставались расплывчатыми. К концу эпохи Просвещения считали, что тело раба может представлять лишь три пятых личности свободного человека. То есть некоторые люди оставались частями некоего целого, в то время как другие наслаждались новой иллюзией о том, что внутри своего тела они являют собой всю полноту человека.

В ответ на данное в 1912 году определение биологической индивидуальности как качества «потери жизнеспособности при разрезании на две части» Донна Харауэй замечает, что это требование неделимости не выполняется у червей и женщин. «Именно поэтому, – пишет Харауэй, – женщин с таким трудом признают индивидуальностями в современном западном дискурсе. Их личная, связная индивидуальность компрометируется досадным талантом их тел производить другие тела, чья индивидуальность может важностью превосходить их собственную, несмотря на то что они целиком содержатся в теле женщины». Одна из наших исключительно женских функций – это способность делиться.

Когда мой сын спрашивает, откуда у него пупок, я описываю ему полумифическую пуповину, когда-то соединявшую нас. Я показываю ему свой пупок и говорю, что все мы когда-то содержались в других телах, от которых зависела наша жизнь. Даже мой трехлетний сын, хотя он до сих пор полностью зависит от меня и уже привыкает к мысли о том, что он самостоятельное существо, находит это объяснение озадачивающим. Выступая в эпоху, непосредственно предшествовавшую Просвещению, королева Елизавета высказала парадокс, который в наши дни ускользает от нас: наши тела могут принадлежать нам, но сами мы принадлежим большим телам, которые сами состоят из множества других тел. Мы, в отношении наших тел, одновременно независимы и зависимы.

Естественное тело встречается с телом политическим в ходе вакцинации, когда одна игла пронзает оба тела. Способность некоторых вакцин формировать коллективный иммунитет, который важнее индивидуального иммунитета, производимого теми же вакцинами, позволяет предполагать, что политическое тело тоже обладает иммунной системой, способной защитить это тело. Некоторые из нас думают, будто то, что хорошо для политического тела, не может быть благом для тела естественного – интересы этих двух тел враждебны друг другу. Однако труды эпидемиологов, иммунологов и даже математиков говорят другое. Все методы анализа соотношений между риском и преимуществом, а также модели популяционного иммунитета приводят к заключению о том, что вакцинации приносят пользу как индивидам, так и обществу в целом. Когда ученые Гарварда недавно использовали теорию игр для создания математической модели поведения в отношении вакцинации во время эпидемии гриппа, они пришли к выводу, что даже «популяция, состоящая из одних эгоистов, способна победить эпидемию». Никакого альтруизма здесь не нужно.

Применение вакцин регулируется, рекомендуется и исполняется государством – это буквальная и непосредственная связь между государством и вакцинацией. Но есть здесь место и метафорическим отношениям. Вакцины управляют работой иммунной системы в том смысле, что они приводят ее в определенный порядок. Британские противники вакцинаций девятнадцатого века сравнивали свое движение с ирландским движением за гомруль, объединяя тем самым управление страной с управлением телами. Мы сопротивляемся вакцинациям отчасти потому, что хотим сами управлять собой.

Отношение к государству легко преобразуется в отношение к вакцинациям частично потому, что тело – это готовая метафора нации. Государство, естественно, имеет голову, а правительство – руки, которыми обеспечивается его власть. В книге «Я есть другой» Джеймс Гири пишет об эксперименте, предназначенном для изучения эффектов использования тела в качестве метафоры нации. Исследователи предложили двум группам людей прочитать статью по истории Соединенных Штатов, в которой использовались телесные метафоры: нация испытывала «рывок роста» и работала, чтобы «переварить» инновации. Членам одной из групп предварительно дали прочитать статью о передающихся воздушно-капельным путем вредоносных болезнетворных бактериях. Ученые выяснили, что люди из группы, прочитавшей статью о бактериях, в дальнейшем, в отличие от людей, не прочитавших эту статью, чаще выражали озабоченность по поводу бактериального заражения и негативное отношение к иммиграции, несмотря на то что в статье по истории иммиграция не упоминалась. Притом что эту метафору людям никто не навязывал, они сами пришли к мысли об иммигрантах как о бактериях, которые агрессивно заражают тело нации. Если две темы метафорически связаны друг с другом, пришли к выводу исследователи, то, манипулируя отношением к одной теме, можно повлиять и на отношение к другой.

«Если мышление уродует язык, – замечательно сказал Джордж Оруэлл, – то и язык может уродовать мышление». Банальные метафоры воспроизводят банальное мышление. Смешанные метафоры сбивают с толка. Но метафоры – это улицы с двухсторонним движением: мышление о какой-то одной вещи в понятиях другой может высветить смысл обеих или, наоборот, затемнить его. Если наше ощущение телесной уязвимости может испортить политику, то наше ощущение политического бессилия должно влиять на то, как мы относимся к своим естественным телам.

* * *

Весной, которая наступила после пандемии гриппа H1N1, когда моему сыну был год, взорвалась нефтедобывающая платформа «Глубоководный горизонт». Погибли одиннадцать рабочих, вскрылась скважина на морском дне, и нефть хлынула в воду Мексиканского залива. За 87 дней в море вылилось 210 миллионов галлонов нефти. Знакомые мне мамочки перестали говорить о гриппе, но зато теперь мы говорили об утечке нефти. Никто из нас не говорил этого прямо, но продолжавшееся бедствие было символом того, что отнюдь не все мы могли контролировать в жизни наших маленьких детей.

Однажды той весной я позвонила мужу и, плача, сказала ему, что нам нужен новый матрас в детскую кроватку. «Хорошо», – коротко и спокойно ответил муж, но в голосе его прозвучало недоумение. Он не понял, ни зачем нашему ребенку новый матрас, ни почему я плачу. В то утро я читала статьи о вакцинах и каким-то неведомым и извилистым путем натолкнулась на статью о химических соединениях, используемых для полимеризации пластмасс, а эта статья вывела меня на следующую статью о потенциальном вреде для здоровья пластиковых детских бутылочек, а оттуда я прошла к материалу о газах, которые выделяются из пластмасс, применяемых в производстве чехлов для детских матрасов. Многие исследования на эту тему носили сугубо предварительный характер, а вероятность вреда представлялась несколько спекулятивной. Но к полудню я начиталась настолько, что задумалась о матрасе нашего сына, о матрасе, на котором он спал по двенадцать часов каждую ночь. Прочитав этикетку, пришитую к матрасу, и обменявшись письмами с производителем, я поговорила с отцом, который уверил меня, что с мальчиком ничего не случится, так как в комнате хорошая вентиляция, но признался, что он действительно знает один случай, когда человек заболел из-за того, что обивка салона его машины была сделана из поливинилхлорида, то есть из того же пластика, из которого был сделан чехол матраса моего сына.

Но не это довело меня до слез. Дело было в том, что уже тогда, на первом году жизни моего ребенка, я обнаружила, что одноразовые пеленки содержали какое-то вещество, вызывавшее на кожице мальчика красную сыпь, а от «натуральной», как было сказано в рекламе, зубной пасты, которой я чистила его четыре крохотных зубика, слизистая рта покрылась волдырями. Мой сын, как и я, очень чувствителен к некоторым химикатам, поэтому я старалась думать, что все дело именно в повышенной чувствительности, а не в токсичности самих веществ. Однако после того, как я узнала от одной знакомой матери, что FDA не имеет полномочий регулировать производство и продажу косметики, включая шампуни и лосьоны для детей, меня едва не парализовало в аптеке, когда стала выяснять ингредиенты лосьона, который педиатр посоветовал мне для моего ребенка. У него кожа сильно трескалась на ветру с озера Мичиган.

В то время с самолетов над местом аварии «Глубоководного горизонта» распыляли диспергирующее вещество корексит. Корексит – это вещество из 62 тысяч других химикатов, не подпадающее под действие закона о токсических веществах от 1976 года, а значит, с неизвестным действием на здоровье и с неустановленной безопасностью. Так же как и вещества, входящие в состав матраса, диспергирующие агенты являются пластификаторами. Но пластификаторы в матрасе – это капля в море по сравнению с 1,84 миллиона галлонов диспергирующего вещества, распыленных над районом бедствия. Корексит, согласно заявлению Агентства экологической безопасности (АЭБ), не является ни самым безопасным, ни самым эффективным средством такого рода, просто он быстро оказался в распоряжении «Бритиш Петролеум». В мае АЭБ потребовало применения менее токсичного диспергатора, но BP проигнорировала это требование. Правда, несмотря на появляющиеся данные о токсичности корексита, надо признать, что под его воздействием нефтяное пятно исчезло.

Меня отнюдь не утешал этот факт, потому что нефть в невидимой форме продолжала отравлять воды залива, убивая кораллы, морских черепах и дельфинов, подвергая опасности всех – от китовых акул до водорослей. После коллапса разрегулированной финансовой системы началось вогнавшее меня в панику ослабление регуляции в нефтяной промышленности и выявилось полное отсутствие регуляции в промышленности химической. «Если наше правительство, – кричала я мужу, – не может убрать фталаты из спальни моего ребенка и парабены из его лосьона, а 210 миллионов галлонов сырой нефти и 1,84 миллиона галлонов диспергатора из Мексиканского залива, то, ради Бога, скажи, на кой черт нам такое правительство?» На другом конце провода возникла пауза. «Я тебя слышу, – спокойно отозвался муж, изо всех сил пытаясь унять мою тревогу. – Давай купим мальчику новый матрас. Мы начнем с этого».

В иммунологии термином «регуляция» обозначают стратегии, которые использует организм для того, чтобы не навредить самому себе. Мы плохо себя чувствуем, когда болеем, не в последнюю очередь потому, что иммунная система не слишком великодушна к нашему организму. Лихорадка, которая замедляет рост бактерий, если становится чрезмерно высокой, может повредить ферменты организма. Воспаление, защищающее клетки, может, если его не сдержать, начать повреждать те же клетки. Химические сигналы, необходимые для осуществления иммунного ответа, если их становится слишком много, могут приводить к недостаточности различных органов. Если защитные импульсы становятся нерегулируемыми, то они могут принести столько же вреда, сколько и пользы.

«Осенью 1901 года по поводу законодательного регулирования шли ожесточенные споры, – пишет историк Майкл Уиллрич. – Через несколько месяцев оно стало федеральным законом». В этот промежуток времени произошла вспышка натуральной оспы в Кэмдене (штат Нью-Джерси), где девять детей умерли от противооспенной вакцины, зараженной клостридиями столбняка. В течение следующего столетия производство вакцин стало одной из наиболее успешно регулируемых отраслей медицинской промышленности. Производство и испытания вакцин в настоящее время контролируются Управлением по контролю пищевых продуктов и лекарственных средств (FDA) и Центрами по контролю и профилактике заболеваний (CDC), а безопасность вакцины периодически проверяется методами обзоров литературных данных, выполняемых Институтом медицины. Вакцины являются объектом постоянного текущего наблюдения с использованием национальной базы данных, куда стекаются все сообщения о побочных эффектах, а также базы данных, где можно проследить все медицинские документы крупнейших американских госпиталей. Но наличие такой тщательной регуляции сильно напоминает ее полное отсутствие из-за того, что вся эта система невидима постороннему глазу.

«Что еще есть в воздухе того, чего я не могу видеть?» – спросил меня сын, когда я объяснила ему, что такое радиоволны. Я рассказываю ему о рентгеновских лучах и о микроволновом излучении. Я умолкаю, думая, стоит ли говорить о радоне и загрязнении окружающей среды, но тему подхватывает муж и начинает говорить о солнечном свете. «От взрывов на Солнце получаются маленькие-маленькие частицы – их называют нейтрино, – рассказывает он сыну. – Они летят от солнца и пролетают сквозь атмосферу. Они так малы, что пролетают сквозь наши тела, но мы этого даже не замечаем. Ты только подумай, маленькие кусочки солнца все время проливаются на нас! В нас есть солнечный свет!»

Я очень благодарна мужу за эту оду невидимому, потому что я только что прочитала «Молчание весны» и моя голова забита совсем другими невидимками. «В этом новом универсальном загрязнении окружающей среды, – пишет Карсон, – основными злодеями являются вредные химикаты, которые, как невидимые союзники радиации, изменяют глубинную природу мира – глубинную природу самой его жизни». Вероятно, это так, напоминает мне муж, но радиация может принимать и форму видимого солнечного света.

В этом есть какой-то роскошный азарт – чувствовать угрозу со стороны чего-то невидимого. В Чикаго, где за год после рождения моего сына были застрелены 677 детей, я, каким-то непостижимым образом, все же больше интересуюсь неосязаемой угрозой. В других частях города двухлетние дети получают пулевые ранения, а я волнуюсь из-за вредности краски, которая отшелушивается от игрушек моего ребенка и осыпается со стен его комнаты. Я боюсь опасности, вплетенной в ткани его одежды, витающей в воздухе, которым он дышит, в воде, которую он пьет, и во вредной пище, которой я его кормлю.

Если мы будем воспринимать нас самих как существ, живущих в мире невидимого зла, то иммунная система, по большей части концептуальная сущность, чья задача состоит в защите людей от невидимых угроз, неизбежно приобретет раздутую значимость и станет в наших глазах выполнять искаженную, несвойственную ей функцию. «Подвергающаяся опасности “иммунная система”, – отмечает врач Майкл Фицпатрик, – является метафорой довлеющего над нами ощущения уязвимости человека перед лицом враждебного мира».

Термин «иммунная система», считает он, был, вероятно, метафорой с момента его появления. В медицинском контексте словом «система» по традиции обозначают совокупность органов или тканей, но иммунологи, первыми взявшие этот термин на вооружение, понимали его в более широком смысле. «Почему термин “иммунная система” был принят так широко и так быстро?» – спрашивает историк иммунологии Анна-Мари Мулен. Ответ, предполагает она, кроется в «лингвистической универсальности» термина, который подразумевает множество концепций и допускает множественные толкования. Термин этот был подхвачен общественным мейнстримом всего через несколько лет после своего введения в науку и в популярный обиход вошел в семидесятые годы. «Несмотря на то что термин этот был заимствован из научной иммунологии, – пишет Фицпатрик, – его новый смысл был наполнен идеями, пришедшими из влиятельных современных тенденций, преимущественно из экологии, альтернативной медицины и мистицизма Нью-Эйдж».

Иммунная система приобрела еще большее значение благодаря возникновению в недрах естественных и общественных наук теории систем. Теория систем, как пишет антрополог Эмили Мартин, стала всепроникающей моделью, согласно которой мы теперь мыслим наше окружение и наши собственные организмы. Если раньше наиболее доступной метафорой организма была машина с ее конкретными деталями, то теперь мы склонны думать об организме как о сложной системе – чувствующем нелинейном поле, элементы которого связаны сложными регуляторными механизмами.

«В чем заключаются возможные или вероятные следствия мышления об организме как о сложной системе?» – спрашивает Мартин и отвечает: «Первое следствие может быть описано как парадокс ощущения ответственности за все и одновременное ощущение своего полного бессилия; этот парадокс можно охарактеризовать как полномочное бессилие». Если человек, по крайней мере отчасти, ощущает ответственность за свое собственное здоровье, объясняет она, но понимает, что организм представляет собой сложную систему, связанную с другими сложными системами, включая общество и окружающий мир, задача контроля всех факторов, которые могут повлиять на здоровье, становится невыполнимой.

Ощущение ответственности за все и одновременно бессилия является, как мне кажется, хорошим описанием эмоционального состояния, характерного для граждан этой страны. Наша представительная демократия одаривает нас полномочным бессилием. Это проблема управления, но также, как полагает Рэйчел Карсон, и нечто другое. «Для каждого из нас, как и для мичиганских дроздов и лососей Мирамичи, – пишет она, – это проблема экологии, взаимодействия и взаимозависимости».

* * *

«Всякий рожденный обладает двойным гражданством – в царстве здоровья и в царстве болезни, – пишет Сьюзен Сонтаг во введении к книге “Болезнь как метафора”. – Несмотря на то что все мы предпочитаем пользоваться только хорошим паспортом, рано или поздно каждому из нас, по меньшей мере на некоторое время, приходится вспоминать и о гражданстве другого царства».

Сонтаг писала эти строки, когда проходила лечение от рака, не зная, сколько ей осталось жить. Она писала, как признавалась позже, чтобы «успокоить разгулявшееся воображение». Те из нас, кто прожил большую часть отмеренного ему срока в царстве здоровья, могут считать свое воображение навсегда умиротворенным. Не все из нас думают о здоровье как о преходящем состоянии, из которого мы можем быть изгнаны внезапно и без предупреждения. Некоторые даже готовы признать здоровье своей подлинной идентичностью. «Я здоров», – говорим мы друг другу, имея в виду, что едим определенные виды пищи и избегаем других, что мы занимаемся спортом и не курим. Подразумевается, что здоровье – это награда за наш образ жизни и этот образ жизни является особой разновидностью иммунитета. Если здоровье становится идентичностью, то болезнь становится не событием, приключившимся с нами, а сущностью, определяющей то, кем мы являемся. Ваш образ жизни, в том смысле, в каком это понятие рассматривается в младших классах средней школы, может быть либо чистым, либо грязным; безопасным или опасным, свободным от болезней или предрасполагающим к болезням. Уроки основ жизни, когда я училась в школе, были посвящены просвещению относительно СПИДа. Это было уже в разгар эпидемии, и нам постоянно напоминали, в то время как мы знали все о путях передачи этой болезни, что СПИДом невозможно заразиться при поверхностном случайном контакте. Для того чтобы внушить нам сострадание к инфицированным, нам показали документальный фильм о мальчике с гемофилией, который заразился СПИДом в результате переливания зараженной крови. Он не вел рискованный образ жизни, от которого нас предостерегали в школе, и главный смысл демонстрации фильма заключался в том, что существуют и невинные жертвы этой болезни. По умолчанию становилось ясно, что в болезни этого ребенка были виноваты другие люди.

Мое поколение повзрослело в тени эпидемии СПИДа, которая заставила нас поверить не в то, что мы все уязвимы перед болезнью, а в то, что ее возможно избежать, если соблюдать меры предосторожности и ограничивать контакты с другими людьми. «Канцерофобия научила нас страху перед загрязнением окружающей среды, – пишет Сонтаг, – а теперь мы награждены страхом перед загрязнением людей, который неизбежно внушает нам тревога из-за СПИДа. Страх перед причастием и страх перед хирургией, то есть страх крови Христовой или крови соседа. Жизнь, воплощенная кровью и спермой, стала сама переносчиком заразы».

Тревога, порожденная эпидемией СПИДа, пропитала и наше отношение к вакцинации. Иглы, как нас научили на уроках по СПИДу, могут переносить вирус. Само понятие иглы стало «грязным». СПИД показал нам, что наша иммунная система сама является уязвимой и может быть выведена из строя. Вакцины – по той простой причине, что они меняют свойства иммунной системы, – попали под подозрение, так как мы боимся, что они являются потенциально вредоносными агентами, способными привести к аутоиммунным заболеваниям или перегрузить иммунную систему ребенка. Источник страха перед возможной «перегрузкой» иммунной системы можно проследить до СПИДа – до вируса иммунодефицита человека, который, как я усвоила еще в школе, прячется в наших T-клетках, спокойно там размножается, а затем взрывоподобно высвобождается из них, и именно этот взрыв перегружает иммунную систему, как и весь остальной организм. Кроме того, нас тревожит и расстраивает – пусть даже неощутимое и почти концептуальное – присутствие в вакцинах крови других людей и фрагментов их тел. Вырванные из общего контекста, некоторые компоненты, применяемые в производстве вакцин, – человеческий альбумин, фрагменты белков человеческих клеток, остатки чужеродной ДНК – представляются нам мусором, который целенаправленно вводят в наши тела.

Просвещение относительно СПИДа научило нас важности защиты наших тел от контактов с другими телами, и это породило новый вид отчуждения и замкнутости, поглощенность целостностью индивидуальной иммунной системы. Построение, укрепление и поддержка личной иммунной системы стали содержанием культурной одержимости настоящего момента. Я знаю матерей, которые верят, что существуют адекватные альтернативы вакцинации, и воображают, что воспитывают детей с превосходной иммунной системой, которая может уберечь от заболеваний. Коклюш, как полиомиелит, гемофильная инфекция и ВИЧ, может протекать бессимптомно. Когда я спросила одну свою подругу, как она будет себя чувствовать, если ее ребенок заразится такой бессимптомной болезнью, а потом заразит человека, более уязвимого, который будет сильно страдать, она удивленно на меня посмотрела, а потом сказала, что о такой возможности она просто не задумывалась.

«Не является ли иммунная система по своей сути новой инкарнацией социального дарвинизма, которая позволяет людям разного “качества” отличаться друг от друга?» – спрашивает антрополог Эмили Мартин. Она считает, что ответ должен быть утвердительным. Некоторые участники проведенного ею исследования проявляли качество, названное Мартин «иммунным мачизмом», говоря, например, что их иммунная система «даст пинка» любой инфекции. Один из испытуемых, со слов Мартин, предположил, что «вакцины нужны людям с низким уровнем жизни, в то время как вакцинации лишь испортят нормальный иммунитет представителей среднего и высшего классов общества». Даже если допустить, что иммунная система некоторых людей действительно может направо и налево «раздавать пинки», вакцинация во многих случаях представляет наибольшую опасность как раз для людей со скомпрометированной иммунной системой. Те из нас, кто страдает нарушениями иммунитета, зависят от людей с более здоровой иммунной системой, и именно эти люди защищают нас от заражений.

«СПИД – это проблема всех и каждого», – заявил в 1987 году вице-президент Красного Креста, несмотря на то что СМИ, как заметил журналист Ричард Голдстейн, представляли среднего американца как свидетеля эпидемии, для которого нет опасности заразиться. Я сама была в таком положении, когда мне предлагали смотреть на СПИД как на проблему гомосексуалистов и африканцев. Подразумевалось, что эта болезнь случается с другими людьми, с людьми нехорошими и нечистыми. То, что такое отношение касается не только СПИДа, стало очевидным после того, как поднялась волна возмущения по поводу вакцинации новорожденных от гепатита B, еще одного заболевания, которое передается с кровью. Вакцину против гепатита B часто упоминают как пример абсурдности действий общественного здравоохранения, которое вакцинирует новорожденных детей против заболевания, передающегося половым путем.

«Зачем делать мишенями два с половиной миллиона невинных новорожденных и маленьких детей?» – спрашивает Барбара Лоу Фишер, рассуждая о вакцине против гепатита B. За словом «невинных» прячется намек на то, что в защите от болезни нуждаются только те, кто невинными не является. Всем, кто рос во время эпидемии СПИДа, внушали идею о том, что СПИД является наказанием за гомосексуальность, половую распущенность и пристрастие к наркотикам. Но если болезнь – это наказание, то она может быть наказанием исключительно за то, что человек просто живет.

В детстве я однажды спросила отца, какая причина вызывает рак. Он долго молчал, а потом ответил: «Жизнь. Причина рака – жизнь». Я считала это искусной уловкой, до того как прочитала книгу Сиддхартхи Мукерджи по истории рака, в которой автор утверждает, что не только жизнь вызывает рак, но что рак – это и есть мы. «Если обратиться к сущностной молекулярной основе этой болезни, – пишет Мукерджи, – то мы увидим, что раковые клетки чрезвычайно активны, отличаются высокой способностью к выживанию, цепкостью, плодовитостью – короче, это весьма изобретательные копии нас самих. И это не метафора».

* * *

На четвертый день рождения я подарила сыну роскошное иллюстрированное издание «Алисы в Стране чудес», но очень скоро до меня дошло, что подарок я сделала не ему, а себе. Уже в самом начале книги, когда Алиса состязается в остроумии с додо, мой сын откровенно заскучал. Замешательство и растерянность Алисы, которые, как мне думалось, многое скажут моему сыну о переживаниях ребенка в мире взрослых, вместо этого научили меня ориентироваться в мире информации. Заблудиться в Стране чудес – это значит многое узнать о незнакомом предмете, прочувствовать его на собственном опыте, а всякое исследование неизбежно приводит в норку кролика. Я провалилась в нее в своем исследовании иммунизации; я падала, падала и падала, и пропасть оказалась намного глубже, чем я могла предполагать. Я пролетала мимо полок с книгами, прочесть которые у меня не было ни малейшей надежды. Как и Алиса, я уперлась в запертую дверь. «Выпей меня!» – кричал мне один источник. «Съешь меня», – говорил другой. Они оказывали на меня противоположные действия – я росла и уменьшалась, верила и не верила. Я плакала, а затем обнаруживала, что плаваю в собственных слезах.

В самом начале моих изысканий я прочитала статью о трех случаях потенциального причинения вреда в результате вакцинации, по поводу которого состоялись многочисленные суды, пока наконец дело не было доведено до конца. Эти три случая были выбраны как образцово-показательные из более чем пяти тысяч подобных случаев, рассмотренных судом США для федеральных исков, известным в народе под названием «вакцинный суд». На этих трех случаях сформировался прецедент рассмотрения дел, связанных с решением вопроса о том, вызывают ли вакцины аутизм.

Бремя доказательства в Вакцинном суде является довольно легким; дела слушаются специально отобранными юристами, которые в качестве основания для вынесения суждения используют принцип «более вероятно, чем нет», или, как выразилась одна из судебных распорядительниц, «пятьдесят процентов и перышко». Но даже при таком облегченном подходе свидетельств в пользу того, что вакцинация приводит к аутизму, оказалось недостаточно во всех трех показательных случаях. Но вот свидетельств против этой точки зрения было с избытком, как заявила одна из судей. В ее решении по делу Колтен Снайдер против Министерства здравоохранения и социальных служб судья Дениз Вауэлл писала: «Для того чтобы прийти к выводу, что болезнь Колтена стала результатом введения вакцины от кори, свинки и краснухи, непредвзятому наблюдателю пришлось бы посоревноваться с Белой Королевой и поверить в шесть невозможных (или, на худой конец, весьма маловероятных) вещей перед завтраком».

Проблема, однако, заключается в том, что перед завтраком мы все можем поверить в весьма маловероятные вещи. Науку делает волнующей то обстоятельство, что в ней молчаливо предполагается, что невозможные вещи на самом деле возможны. Например, в предположение о том, что гной больной коровы можно втереть в ранку на коже здорового человека и это сделает его иммунным к смертельному заболеванию, сейчас поверить так же трудно, как и в 1796 году. Занявшись наукой, мы оказываемся в Стране чудес. Это так же ясно ученым, как и любителям. Но разница для тех из нас, кто не занимается наукой профессионально, заключается в том, что новости, доходящие до нас из мира науки, поддерживают и без того существующие страхи.

За годы, прошедшие после того, как я забеременела сыном, я прочитала массу статей о связи аутизма с проживанием вблизи автострады, с приемом матерью антидепрессантов, с возрастом отца в момент зачатия и с заболеванием матери гриппом во время беременности. Но ни одно из этих утверждений не удостоилось такой прессы, как небольшая, предварительная и сомнительная статья, в которой было высказано предположение о связи вакцинации с аутизмом. «Мы живем в медийной культуре, – замечает писательница Мария Попова, – которая извращает семена научного знания и превращает его в сенсационные, не подлежащие обсуждению и сомнению заголовки о генах ожирения, языке гомосексуальности и картах мозга, на которых точно отмечены участки, отвечающие за любовь, страх или понимание книг Джейн Остен, несмотря даже на то, что мы отлично понимаем, что задача науки не фиксация ответов, а преодоление невежества».

Ошеломленная количеством информации, захлестнувшей меня в ходе моих изысканий в связи с вакцинацией, я начала замечать, что информация иногда и сама бывает ошеломлена не меньше. В процессе поиска источников слухов о том, что вакцина против гриппа H1N1 содержит сквален, я нашла десятки сайтов и блогов с большими важными статьями, но все они были вариантами одной и той же статьи «Сквален: раскрытие маленьких грязных секретов вакцины против свиного гриппа», написанной врачом Джозефом Мерколой. Воспроизведения этой статьи заполонили Интернет в самом начале пандемии и до сих пор остаются неисправленными и неотредактированными. Однако, когда осенью 2009 года я наконец нашла исходную статью, в нее было внесено исправление, в котором было сказано, что ни одна из вакцин от H1N1 на территории Соединенных Штатов не содержит сквален. Это было значимое исправление, но статья, как вирус, успела инфицировать всю Сеть до внесения исправлений. Она действительно, подобно вирусу, самовоспроизводилась, затмевая более достоверную информацию о вакцине.

В течение столетий до того, как слово «вирус» было впервые использовано для обозначения особого вида микроорганизмов, его употребляли в более широком смысле для обозначения всего, что могло способствовать распространению болезней: гноя, воздуха и даже бумаги. В наши дни вирусной может стать часть компьютерного кода или содержание сайта. Однако, так же как и вирусы, инфицирующие человека, эти компьютерные вирусы не могут воспроизводиться без хозяев.

Ложная информация, находящая хозяина, обретает своего рода бессмертие в Интернете, становясь, правда, манкуртом. Когда я попросила одну из знакомых мамочек поделиться информацией, на которой были основаны ее решения относительно вакцинации ребенка, первой статьей, которую она мне назвала, была статья под названием «Мертвый иммунитет» Роберта Кеннеди младшего. Она была опубликована в журнале Rolling Stones, а в Сети – в интернет-издании Salon. В эту последнюю версию к тому времени, когда я ее прочла, были внесены пять исправлений. Год спустя Salon удалил статью. Это необычное решение редактор объяснил тем, что статья грешила не только фактическими, но и логическими ошибками, исправлять которые было весьма затруднительно. Бывший редактор критически отнесся к удалению, заметив, что это не сделало статью недоступной (она сохранилась на десятках других сайтов), но зато привело к уничтожению единственного экземпляра с внесенными исправлениями.

Наука, как любят говорить сами ученые, способна на «самоисправление», то есть ошибки в предварительных исследованиях в идеале становятся очевидными в дальнейших исследованиях. Один из главных принципов научного метода – воспроизводимость результатов. До тех пор пока результаты малого исследования не будут воспроизведены в рамках более крупного исследования, эти первые результаты рассматриваются не более как предположения, требующие дальнейшего изучения. По большей части исследования не являются невероятно значимыми сами по себе, но приобретают или теряют значение в связи с работами на смежные темы. Как заметил по этому поводу исследователь медицины Джон Иоаннидис, «большинство опубликованных данных являются ложными». Этому много причин; к ним относят предвзятость, особенности дизайна исследований, масштаб исследования и сам вопрос, который ставит перед собой исследователь. Это не означает, что все опубликованные работы можно отвергнуть, но, как говорит Иоаннидис, «главное значение имеет цельность и непротиворечивость исследования».

Мышление о нашем знании как о теле позволяет предположить вред, который можно причинить, вырывая какую-то часть тела от ее контекста. Приблизительно такого рода расчленение происходит в дискуссиях о вакцинациях, когда индивидуальные исследования часто используют для подкрепления положений, которые не поддерживаются всем телом знаний как целым. «Любую науку можно уподобить реке, – считает биолог Карл Суонсон. – Она имеет скрытое и неприметное начало; свои участки спокойного течения и быстрины; наука переживает периоды обмеления и полноводности. Она набирает силу от вкладов многих исследователей и питается другими потоками научной мысли; она углубляется и расширяется благодаря постепенно накапливающимся концепциям и обобщениям».

Когда ученый берется исследовать научные доказательства, он должен учесть все тело, весь корпус информации, наблюдать весь объем воды, если следовать метафоре Суонсона. Если же это тело велико, то эта задача становится непосильной для одного человека. Например, комитету из восемнадцати медицинских экспертов потребовалось два года для того, чтобы на основании 12 тысяч рецензированных статей подготовить к 2011 году доклад о побочных эффектах вакцинации для Института медицины. В этот комитет входили: специалист по методам исследования, специалист по аутоиммунным заболеваниям, специалист по медицинской этике, авторитетный специалист по детским иммунным реакциям, а также ученый, занимающийся развитием головного мозга. Помимо подтверждения относительной безопасности вакцин, этот доклад проиллюстрировал образец сотрудничества, необходимого для того, чтобы ориентироваться в море доступной для нас сейчас информации. Один человек не может знать все.

Роман «Дракула» был опубликован в 1897 году, когда реформа образования в Британии привела к беспрецедентному росту грамотности населения. Информация обрела новые пути распространения и стала доходить до людей, до которых прежде она не доходила. Кроме того, это было время бурного развития технологий, которые неузнаваемо изменили жизнь людей. Другими словами, это было время, в чем-то похожее на наше.

В «Дракуле» изображены многие изобретения того времени, в том числе пишущая машинка. Утверждение нового – это «совершенная месть старому со стороны девятнадцатого века, – как замечает один из персонажей, но тут же зловеще добавляет: – Но тем не менее, если мои чувства меня не обманывают, прежние столетия тоже обладали и до сих пор обладают своей мощью, которую не может убить простая “современность”». Героиня «Дракулы» – работающая женщина, которая печатает на машинке свой дневник и заодно перепечатывает ряд документов, которые все вместе и образуют роман. Мера, в которой сюжет зависит от пишущей машинки, позволяет думать, что эта книга, помимо прочего, повествует о технологиях воспроизведения информации. Вероятно, Брэм Стокер был настроен весьма оптимистично в отношении этих технологий, потому что в книге они вносят свой вклад в торжество добра над злом. Но тревога по поводу неопределенности современной жизни тоже является движущей силой сюжета, и, как было сказано в одной критической статье 1897 года, вампира в конце концов убивают в абсолютно средневековом стиле: англичанин его обезглавливает, а американец вонзает в сердце охотничий нож.

В «Дракуле» нет одного рассказчика. История развертывается в виде многочисленных дневниковых записей, писем и газетных статей. Каждый из этих документов фиксирует наблюдения людей, ставших свидетелями злодеяний Дракулы, и только совокупность этих наблюдений дает возможность главным героям романа прийти к выводу, что они имеют дело с вампиром. В самом начале книги один из персонажей отмечает в своем дневнике после первой встречи с Дракулой, что его рука холодна, как «рука покойника, а не живого человека», но Дракулу разоблачают как зомби лишь много позже. Читатель, имея доступ ко всем документам, понимает истину намного раньше героев книги.

Охотники за вампиром ссылаются на документы так часто, как будто их свидетельства без этих документов не существуют. «По всему тексту настойчиво проводится мысль, – пишет литературный критик Аллан Джонсон, – о фундаментальной ценности записанных, эмпирических знаний в борьбе против таинственного неизвестного». Дракула – это неизвестная величина настолько же, насколько он – болезнь. Роман спрашивает: как мы знаем, что мы это знаем? Этот вопрос должен привести читателя в смятение, и сейчас, больше ста лет спустя, этот вопрос продолжает волновать и вызывать смятение.

Незадолго до отъезда из Лондона граф Дракула мстит своим преследователям, предав огню все оригиналы документов, все дневники, письма и все записи о наблюдениях. Остается только машинописная копия этих документов, что, как должен понять читатель, и есть роман, который он только что прочитал. Поскольку это копия, а не оригинал, ей, как замечает в конце книги один из героев, не стоит верить. «Мы едва ли имеем право просить кого бы то ни было, даже если бы очень этого захотели, – пишет он, – принять это как доказательство правдивости этой дикой истории».

Знание по самой своей природе всегда является неполным. «Ученый никогда не может быть абсолютно уверен в своей правоте», – напоминает нам ученый Ричард Фейнман. Также не может быть уверен и поэт, утверждает вместе с Фейнманом поэт Джон Китс. «Способностью к отрицанию» называл Китс способность пребывать в неопределенности. Моя мать, поэтесса, внушала мне эту способность с детства. «Ты должна стереть себя», – говорила мать, имея в виду необходимость отказаться от всего, что, как мне кажется, я знаю. Надо «жить вопросами», как пишет Райнер Мария Рильке в «Письме к молодому поэту». Это, как напоминает мне мать, есть необходимое свойство не только поэзии, но и материнства – мы должны жить вопросами, которые задают наши дети.

* * *

Вскоре после того, как сыну исполнилось четыре года, я, держа его, мирно спавшего, на руках, как новорожденного-переростка, слушала врача, которая говорила мне, что его (моего сына) аллергия может стать реальной угрозой его здоровью. К диагнозу аллергии привели отчасти мои наблюдения, но в тот момент, глядя, как мирно спит мой мальчик, я сомневалась в моих предположениях и в словах врача: казалось, что ему ничто не может угрожать. После того как врач ушла из кабинета, медсестра показала мне шприц-ручку и научила пользоваться им, в случае если у моего сына вдруг возникнет аллергическая реакция на орехи. «Я все понимаю, – сказала она, видя, как наполнились слезами мои глаза, когда сестра показала мне, как надо с силой уколоть шприцом бедро. – Но я надеюсь, что вам никогда не придется это делать». Позже я дисциплинированно прочитала всю информацию, которую сообщила мне врач, но втайне я была уверена, что все это неправда и что еда не может причинить вред моему ребенку.

В длинном списке вещей, которых моему сыну следовало избегать, одна привлекла мое внимание – прививка от сезонного гриппа. Дети с аллергией на яйца могут отреагировать аллергией на эту вакцину, так как ее выращивают в куриных яйцах. Моему сыну к тому времени уже делали прививки от гриппа, и он ел яйца, и я видела что-то нелепое в возможности того, что эта вакцина может представлять для мальчика какую-то особую угрозу. Следуя логике древнегреческого мифа, я думала о том, что, наверное, мой интерес к иммунологии каким-то непостижимым образом навлек на него дисфункцию иммунитета. Может быть, это я, как незадачливый Дедал, снабдила моего несчастного Икара слишком хрупкими крыльями.

Я не стала признаваться врачу в этом страхе и вместо этого спросила ее, что я сделала не так, не стали ли какие-то мои действия причиной аллергии у ребенка. Я надеялась обратить вред вспять или, во всяком случае, остановить его. Вначале до меня не доходило, что, возможно, я ни в чем не виновата. Врач, сама мать, потратила немало времени, убеждая меня в том, что, хотя причины аллергии не совсем ясны, я, вероятно, ничего не могла изменить. Мы с мужем и сами страдаем аллергией, так что даже если меня и можно в чем-то обвинить, так только в носительстве определенных генов. Этот ответ меня не удовлетворил. Как не удовлетворило меня и то, что потом читала об аллергии, о которой, как кажется, мы очень мало знаем.

В «Дневнике чумного года» Даниэля Дефо есть одно место, где рассказчик размышляет о том, как именно болезнь находит своих жертв. Рассказчик, в отличие от многих других людей, не верит, что это просто «небесная кара». Он уверен, что болезнь передается от одного человека другому. «Она распространяется инфекцией, то есть, можно сказать, за счет испарений, дымов, или пота, или зловония язв, покрывающих тело больного, или других путей, которых не знают и врачи…» Действительно, пройдет больше ста пятидесяти лет, прежде чем люди поймут, что болезнь передается блохами.

По мере того как распространяется чума, рассказчик все сильнее проникается убеждением, что здесь действует какая-то зараза; некоторые намекают на микробную теорию, но он отвергает ее. Идея «невидимых тварей, проникающих в тело с дыханием или даже через поры кожи с воздухом и порождающих или испускающих яды», представляется ему маловероятной. Он слышал о том, что если чумной больной подышит на стекло, «то под микроскопом на этом стекле становятся видны странные чудовища ужасающих форм, например драконы, змеи и черти, на которых страшно смотреть. Но я не верю, что это правда». Столкнувшись с чумой и будучи не в силах объяснить собственные наблюдения, рассказчик вынужден удовлетвориться невероятными теориями и чистыми умозрениями. Сейчас, несколько столетий спустя, я нахожу эти затруднения зловеще знакомыми.

Бубонная чума существует и в наше время, но она перестала быть Чумой. Болезни, которые в наше время уносят большинство жизней, – это сердечно-сосудистые заболевания, инсульт, инфекции дыхательных путей и СПИД, причем только его называют чумой. Чумой заболевание делает не число уносимых им жизней, пишет Сьюзен Сонтаг. Для того чтобы завоевать титул Чумы, болезнь должна внушать суеверный страх и неподдельный ужас. На моем веку возникали некоторые болезни, о которых писали разные ужасы, но я никогда не чувствовала страха перед угрозой Эболы, ТОРС, Нильского вируса или гриппа H1N1. Когда сын был совсем маленьким, я боялась аутизма, который, казалось, распространялся как чума, особенно среди мальчиков. Я испугалась, когда у него стали одну за другой обнаруживать аллергии. Вероятно, самым значимым признаком чумы является ее близость и важность для твоей собственной жизни.

«Ты можешь себе представить, – спрашиваю я друга после прочтения “Дневника чумного года”, – что ты видишь, как вокруг тебя умирают люди от болезни, причина которой никому неизвестна, как неизвестно и то, как она передается и кто будет следующим?» Я не успела договорить эту фразу, когда до меня дошло, что друг жил в Сан-Франциско в разгар эпидемии СПИДа и видел, как множество знакомых ему людей умирали от болезни, о которой никто ничего не знал. Сан-Франциско 1989 года, напомнил он мне, не слишком отличался в этом отношении от Лондона 1665 года.

Позже, вероятно, потому, что я все еще была под странным впечатлением близости и значимости для меня лично давней лондонской чумы, я снова задала этот вопрос. «Ты можешь себе представить?» – спросила я на этот раз моего отца. По его молчанию я поняла, что он может. Отец видит больных каждый день, перед ним чума развертывается во всей своей красе бесконечно. «Но мы же не видим, как из окон вываливаются мертвецы, – с надеждой сказала я. – Мы же роем братские могилы».

«Да, – ответил отец. – Мы закладываем бомбу». Он имел в виду устойчивые к антибиотикам бактерии. Чрезмерное назначение антибиотиков привело к возникновению штаммов микроорганизмов, от которых трудно избавиться. Одна из бактерий даже получила название Clostridium difficile, так как против нее трудно подобрать антибиотик[3]. Заражение этой клостридией в 90 процентах случаев происходит после курса антибиотиков. Очень много больных в госпиталях заражены устойчивыми к антибиотикам бактериями, говорит отец, и это тревожный факт.

Сохранение большого числа устойчивых бактерий и появление неведомых ранее болезней представляют главную угрозу общественному здоровью в двадцать первом веке. Одна из этих угроз возникает внутри нас самих и является результатом нашей современной жизни. Другие угрозы приходят извне, и современная медицина не может их предвидеть. Именно эти обстоятельства вызывают наибольший страх. Но новые болезни, в своей способности служить метафорами чуждых сущностей и тревоги за будущее, создают все более успешные копии самих себя. Когда я пишу эти строки, заголовки в СМИ кричат о двух новых болезнях. Одна из них – это птичий грипп, возникший в Китае, а другая – новое заболевание, вызываемое коронавирусом и впервые выявленное в Саудовской Аравии. Последняя, являющаяся самой угрожающей болезнью современности, получила не слишком удачное название ближневосточного респираторного синдрома.

В прошлом веке имели место три большие пандемии гриппа, включая пандемию испанки 1918 года, которая убила больше людей, чем Первая мировая война. Та пандемия оказалась наиболее губительной для молодых людей с сильным иммунитетом, так как вызывала у них избыточный иммунный ответ. В 2004 году генеральный директор ВОЗ заявил, что следующая крупная пандемия неизбежна. «Речь идет не о “если”, а “когда”», – рассказал мне знакомый специалист по биоэтике. При такой высокой вероятности, которая просто носится в воздухе, любая вспышка сезонного гриппа привлекает повышенное внимание СМИ, и это внимание трансформируется в сеяние страхов. Но даже если грипп возникает в чужих краях или поражает животных и получает новое название, то мы все равно не воспринимаем его как чуму. Грипп слишком широко распространен и поэтому не возбуждает страха перед неведомым. Он недостаточно экзотичен или далек, чтобы возбуждать страх, характерный страху перед чем-то абсолютно чуждым. Он не уродует людей, а значит, не воспринимается как угроза самости. Распространяется он не тем путем, который вызывал бы моральное отторжение или страх наказания. Грипп, таким образом, не служит метафорой других страхов – его боятся именно как грипп.

Педиатр Пол Оффит во время интервью о его работе сказал мне, что недавно наблюдал двоих детей, госпитализированных по поводу гриппа. Оба ребенка получили все положенные прививки, кроме прививки от гриппа, и оба были переведены на аппарат «сердце-легкие». Один выжил, другой погиб. «И если на следующий день кто-то придет к вам и скажет: “Я не хочу вакцинироваться от гриппа”, то будете ли вы уважать это решение? – спросил меня Оффит. – Вы можете уважать чувство страха. Страх перед вакцинацией вполне понятен и объясним. Но нельзя уважать такое решение – это ненужный риск».

То, что эпидемия гриппа H1N1 2009 года не унесла больше жизней, стало, как это ни парадоксально, поражением системы государственного здравоохранения. «После того как все было сказано и сделано, – пишет доктор Боб, – вся шумиха и все страхи по поводу гриппа H1N1 оказались дутыми и неуместными». Пандемия оказалась не такой страшной, какой она могла бы быть, но и она не обошлась без последствий. В Юго-Восточной Азии и в Африке, где меры, предпринятые органами здравоохранения, были недостаточными, от пандемии, по разным данным, умерли от 150 до 575 тысяч человек. Вскрытия подтвердили, что многие здоровые изначально люди, умершие от гриппа, были убиты реакцией собственной иммунной системы – они буквально захлебнулись накопившейся в легких жидкостью.

Сетования на то, что профилактические меры против гриппа оказались непропорциональными в сравнении с реальной угрозой, на мой взгляд, было бы куда уместнее приложить не к ответу на влияние непредсказуемого вируса, а к нашим военным действиям против Ирака. Критики утверждают, что вакцинация перед началом вспышки гриппа является глупым превентивным ударом. Но превентивные меры на войне имеют иные последствия, нежели превентивные меры в здравоохранении: в здравоохранении они могут устранить необходимость борьбы с эпидемией, а превентивный удар всегда имеет следствием полномасштабную войну. Но, как бы то ни было, предотвращение войны или болезней не наша сильная сторона. «Идея профилактической медицины не вполне американская, – писала газета Chicago Tribune в 1975 году. – Она означает, что наши злейшие враги – это мы сами».

В 2011 году изучение последствий вакцинации от гриппа H1N1, проведенной только в Европе, показало, что вакцина вызвала увеличение заболеваемости нарколепсией в Финляндии и Швеции. В первых сообщениях указывали, что в Финляндии нарколепсию наблюдали у одного подростка на 12 тысяч вакцинированных, а в Швеции – у одного подростка на 33 тысячи вакцинированных. Исследование продолжается, и нам еще предстоит многое узнать, в частности о том, как именно вакцина влияет на возникновение нарколепсии именно в этой группе населения, но сам этот инцидент уже подкрепил существующие страхи относительно того, что наши враги – это мы сами. Проблемы с вакциной являются не доказательством неизбежных недостатков медицины, но доказательством того, что мы действительно находимся на пути к самоуничтожению.

«Апокалипсис, – пишет Сонтаг, – стал непрерывным и нескончаемым сериалом; это не апокалипсис наших дней, это апокалипсис от наших дней и навсегда. Апокалипсис стал событием, которое одновременно происходит и не происходит». В эту эру неопределенного и неуловимого апокалипсиса мой отец взялся за чтение стоиков, что абсолютно не удивительно для онколога. Он говорил, что в сочинениях стоиков его привлекает идея о том, что человек не может контролировать то, что с ним происходит, но может контролировать свои чувства в отношении происходящего. Или, как выразился Жан Поль Сартр, «свобода – это то, что ты делаешь с тем, что делают с тобой».

Представляется, что среди многих вещей, которые были сделаны с нами, не последнее место занимает то, что нас сделали робкими и боязливыми. Что будем делать мы с нашими страхами? Этот вопрос занимает меня и как гражданина, и как мать. Как матери, мы должны каким-то образом сбалансировать силу и бессилие. Мы можем в определенной степени защитить наших детей. Но мы не можем сделать их неуязвимыми в большей степени, чем самих себя. «Жизнь, – как пишет Донна Харауэй, – это окно уязвимости».

* * *

Первой жертвой Дракулы после его прибытия в Англию стала красивая молодая женщина, которая каждое утро выглядела бледной и слабой; она осталась жива только благодаря повторным переливаниям крови. К счастью, ее любят трое мужчин, и каждый из них с радостью делится с ней своей кровью. Один из этих мужчин записывает в дневнике: «Ни один мужчина до тех пор, пока сам не испытает этого ощущения, не знает, какое это счастье – видеть, как его кровь вливается в вены женщины, которую он любит». Дракула предпочитает красивых женщин, но насколько мы знаем, он не способен чувствовать любовь. Дракула Брэма Стокера стал вампиром не для того, чтобы тратить свое бессмертие на поиск единственной истинной любви, чем он занят в киноверсии Фрэнсиса Форда Копполы. Он всегда бессердечен, даже в своей смертной инкарнации Влада Сажателя. Дракула, в конце концов, не человек, он – воплощение болезни. Охотники же за вампиром – не столько люди, сколько метафоры лучших качеств медицины. Вампиры забирают кровь, а охотники за вампирами ее отдают.

Я всегда думаю об этом отличии, когда сдаю кровь. Мой сын, которому нравится носить плащ с капюшоном, любит поговорить о хороших и плохих парнях, несмотря на то что я всегда говорю ему, что в каждом человеке есть что-то хорошее и что-то плохое. Мы одновременно вампиры и не вампиры, носим мы капюшоны или нет. Я думаю о дочери Стивена Кинга, Наоми Кинг, которая однажды сказала, что, хотя ей не нравятся ужасы как жанр, ей нравятся богословские вопросы о том, как можно дружить с монстрами. «Если мы демонизируем других людей, – говорит она, – делаем всех других чудовищами и приписываем им чудовищные поступки – а мы все обладаем этой склонностью, – то как мы сами не становимся чудовищами?»

«Хочешь крови?» – спросил меня недавно сын, приложив к моей руке зарядное устройство от сломанного датчика дыма – так он изобразил переливание крови. Когда операция была окончена, он с гордостью произнес: «Теперь тебе не надо есть». Он воображает, что я вампир. И в какой-то степени так оно и есть. Для меня сдача крови – это противоядие против моего вампиризма. Я также плачу долг какому-то безымянному донору. Сейчас я пытаюсь представить себе того донора, глядя на людей, сидящих напротив меня, – мускулистого мужчину, изучающего карточки с текстами и картинками, женщину средних лет, читающую роман, мужчину в деловом костюме, сосредоточенно смотрящего в телефон. Они точно так же могли бы сидеть в ожидании поезда, но сейчас они купаются в ауре альтруизма.

Причины, по которым люди сдают кровь, заключаются не в получении материальной выгоды – это единственное, что мы знаем точно. Но это не значит, что из сдачи крови невозможно извлечь выгоду. В немногих странах, включая Соединенные Штаты, распространена практика «стимулов» для доноров. В 2008 году Красный Крест провел кампанию под лозунгом «Сдаешь мало – получаешь много». Каждый донор имел шанс получить подарочную карточку с 1000 долларов. «Сдаешь мало – получаешь много» может считаться символом современной американской жизни и нашим эквивалентом дней трепета. Однако экономисты провели исследования, показавшие, что стимулы и бонусы могут на самом деле отвратить людей от сдачи крови. Предложение вознаграждения может оскорбить людей, которые хотят сдать кровь из желания сделать доброе дело.

Я вижу, что, когда в руки сидящих напротив меня людей вонзаются иглы, их лица искажаются – пусть на мгновение – непроизвольной гримасой. Я боюсь сдавать кровь, и, так как воображаю, что сидящие здесь люди с большим, чем у меня, желанием и готовностью делают это, я удивляюсь, когда вижу эти гримасы. Медсестра вводит мне иглу в вену, и я чувствую, как мое лицо искажается такой же гримасой. «Мне тоже это не нравится», – думаю я. При этом я вспоминаю одного героя «Дракулы», который, испытав нечто вроде полового экстаза во время переливания его крови любимой им женщине, записывает в дневнике: «Изъятие крови, неважно, насколько оно желанно, вызывает ужасное ощущение».

Медсестра откидывает назад спинку кресла, на котором сидит мускулистый мужчина, потому что ему стало дурно. После того как у меня взяли кровь, я, тоже чувствуя легкую дурноту, сажусь за стол с печеньями и чаем, закрываю глаза и прислушиваюсь к разговору двух молодых парней, едва ли достигших необходимого возраста в восемнадцать лет, сидящих рядом со мной. Один спрашивает другого, зачем он сдает кровь, и тот отвечает: «Мне обычно звонят. Говорят, что у меня редкая кровь, которая подходит всем. У меня первая отрицательная».

Я открываю глаза и вижу, что у юноши, с которым у меня одна группа крови, темная кожа. Мы наследуем группы крови от наших очень далеких предков, но закономерность их наследования не зависит от расовой принадлежности. Первая отрицательная группа крови распространена среди коренных жителей Центральной и Южной Америки, а также среди аборигенов Австралии, но встречается также в Западной Европе и в некоторых частях Африки. Все мы члены одной большой семьи.

«Люди начали запасать на будущее свою кровь, – сетовала Сьюзен Сонтаг в 1989 году. – Модель альтруистического поведения в нашем обществе, модель безвозмездной анонимной сдачи крови скомпрометирована, потому что никто не может быть уверен в качестве крови от анонимных доноров. СПИД не только подстегнул страсть американцев к морализаторству в вопросах пола; он еще сильнее укрепляет культуру эгоизма, который превозносится под личиной “индивидуализма”. Личная заинтересованность получила подкрепление под видом простого медицинского благоразумия».

Простое медицинское благоразумие исторически пересекалось с весьма уродливыми отношениями. Во время Черной Смерти, которая убила половину населения Европы четырнадцатого века, бунтующие массы живьем сжигали евреев с попустительства и одобрения властей и медиков. Сотни еврейских общин были уничтожены в результате обвинений в мнимом заговоре против христиан. Признания в этих преступлениях выбивались из евреев пытками; люди признавались в том, что распространяли чуму, отравляя колодцы. Брэм Стокер рисует Дракулу как обладателя груд золота и большого носа, а смутные указания на его происхождение откуда-то из Восточной Европы позволяют узнать в нем еврея. Для того чтобы сделать это утверждение явным, Дракула Белы Лугоша носит звезду Давида.

В первых главах книги Стокера граф Дракула приобретает в Лондоне недвижимость. Молодой адвокат отправляется в Трансильванию, чтобы завершить сделку, и обнаруживает там признаки того, что Дракула изо всех сил старался усовершенствовать свой английский. Библиотека замка полна книг по британской истории и географии, и Дракула внимательно изучал даже расписания поездов. Вероятно, он планировал осесть в Британии навсегда. Таким образом, роман по мере развертывания повествования подпитывал страх не только перед заразой, но и перед иммиграцией.

Избегание чужаков, иммигрантов, людей, лишенных конечностей, или людей с отметинами на лицах является древней тактикой предупреждения заболеваний. Именно это питало устойчивую веру в то, что болезнь – это отличительная черта тех, кого мы определяем понятием «другие». Сифилис, пишет Сонтаг, «был “французской оспой” для англичан, morbus Germanicus для парижан, неаполитанской болезнью для флорентийцев и китайской болезнью для японцев». Такое слияние инаковости с болезнью является, по мнению некоторых исследователей, запечатленным в наших мозгах. Эволюционные психологи описывают особую «поведенческую иммунную систему», которая делает нас настороженными и чувствительными в отношении физических различий или поведенческих особенностей других людей.

Активность нашей поведенческой иммунной системы может быть легко запущена людьми, которые на самом деле не представляют для нас никакой опасности. Мы можем испытывать болезненное отвращение к людям, физически отличным от нас, например к людям, страдающим ожирением или заметной инвалидностью, мы можем испытывать такую же антипатию к людям с иными культурными особенностями, например к иммигрантам или геям. Американская медицинская ассоциация недавно опубликовала наблюдение, согласно которому запрет на сдачу донорской крови гомосексуалистами, введенный в 1983 году, уже давно перестал быть мерой медицинской предосторожности и превратился в орудие обычной дискриминации. Наша склонность к предрассудкам и предубеждениям возрастает, когда мы становимся особенно уязвимыми или когда нам грозит заболевание. Например, в одном исследовании было показано, что на ранних стадиях беременности женщины становятся более склонными к ксенофобии. Чем более уязвимыми мы себя чувствуем, тем мельче становится наше мышление.

Осенью 2009 года, в разгар пандемии гриппа H1N1, группа ученых приступила к исследованию, призванному проверить гипотезу о том, что люди, чувствующие себя защищенными, проявляют меньшую склонность к предрассудкам. Испытуемые были разделены на две группы: группу вакцинированных и группу невакцинированных. После того как обеим группам предложили прочитать статью, преувеличивающую опасность гриппа, представители вакцинированной группы выказывали меньшее предубеждение по отношению к иммигрантам, чем представители группы непривитых.

Исследователи на этом не остановились и решили изучить вопрос о том, как манипуляции с пониманием вакцинированными сути прививок могут влиять на склонность к предрассудкам и предубеждениям. Было показано, что описание вакцинации как заражения, так как «вакцинация от сезонного гриппа предусматривает введение людям вируса сезонного гриппа», может усилить склонность к предубеждениям у людей, озабоченных возможностью заболеть; в то же время описание вакцинации как защитного мероприятия, «поскольку вакцинация от сезонного гриппа защищает людей от вируса сезонного гриппа», усиления предубеждений не вызывает. После проведения еще одного исследования, в ходе которого испытуемым предлагали регулярно мыть руки, ученые выдали свое заключение о закономерности, общей для всех трех исследований: «Грамотное предупреждение и лечение таких физических болезней, как грипп, можно использовать также и для лечения таких социальных недугов, как предрассудки».

Я сомневаюсь, что мы сможем избавиться от предрассудков путем вакцинаций или мытья рук. Всегда найдутся болезни, от которых мы не сможем защититься, а эти болезни будут искушать нас проецировать наши страхи на других людей. Но я считаю, что есть причины для вакцинации, и эти причины выходят далеко за рамки медицинской целесообразности.

* * *

В греческой мифологии Нарцисс был красивым охотником, которого не трогала любовь других. Нимфа Эхо преследовала его по лесам, взывала к нему, но он отверг ее притязания, и она бродила в одиночестве по лесам, пока не превратилась в слабый бесплотный голос, откликавшийся на чужие голоса в лесу. Бог мести наказал Нарцисса за жестокость; он привел красавца к пруду, и Нарцисс, увидев в воде свое отражение, влюбился в него. От жалости к себе Нарцисс умер, не в силах оторвать взгляд от своего отражения.

Картина, изображающая Нарцисса на берегу пруда, была помещена на обложке одного из номеров журнала Science за 2002 год; это был номер, посвященный теме: «Отражение своей самости: иммунитет и не только». Концепция самости или «своего» является основополагающей в научной иммунологии; в иммунологии господствует представление о том, что иммунная система должна отличать свое от не-своего, а затем либо удалять не-свое, либо отграничивать его защитным барьером. Во вступлении к номеру приводится изложение мифа о Нарциссе как о метафоре важности распознавать собственную самость, распознавать свое. Но более очевидное толкование мифа – это представление о нем как о предостерегающей сказке о том, что может случиться, если слишком увлечься собой и разучиться ценить красоту других.

Я нахожу термин «не-свое», «не-сам» весьма туманным и до смешного уклончивым. Так же как «не-мертвец» означает некое существо, находящееся между царствами живых и мертвых, так и термин «не-свое» кажется обозначением чего-то промежуточного между «собой» и «другим». «Не-свое», как мне думается, – это очень удачное описание условия существования человека. Если даже посчитать абсолютное число клеток, содержащихся в человеческом организме, то выяснится, что в нас больше не-своего, чем своего. Инопланетянин, смотрящий на нас из космоса, саркастически замечает один иммунолог, может с полным правом сказать, что мы, люди, являем собой просто вместилище и транспортное средство для микробов. Но мы пользуемся ими не в меньшей степени, чем они нами. Они помогают нашему пищеварению, синтезируют для нас витамины и препятствуют росту вредных болезнетворных бактерий. Учитывая то, насколько сильно мы от них зависим, мы не должны, и это не подлежит сомнению, считать их «другими».

Беременность, которая спутала мое личное понимание разницы между своим и не-своим, также долго заставляла иммунологов ломать голову. Почему организм женщины «терпит» не-свое внутри себя, оставалось загадкой на протяжении большей части двадцатого века. В восьмидесятые годы появилась одна эксцентричная теория, согласно которой сам половой акт служит своего рода прививкой, так как во время соития происходит впрыскивание спермы в матку, что эффективно вакцинирует женщину, организм которой в результате не воспринимает плод как угрозу. Эта теория была оставлена в пользу идеи о том, что плод не становится частью материнского организма, он просто находится в нем, отгороженный защитным барьером, как, например, микробы, обитающие в кишках и легких матери. Дальнейшее развитие этой гипотезы привело к представлению о том, что микробы и плод находят в теле безопасную гавань, потому что организм не видит в них опасности.

Возможность того, что иммунный ответ запускается признаками или сигналами опасности, была высказана иммунологом Полли Матцингер в 1994 году. Модель опасности, как пишет Матцингер, «основана на идее о том, что иммунная система в большей степени нацелена на сущности, которые могут причинить вред, а не на просто чужеродные сущности». Согласно такому взгляду, задача иммунной системы – выявлять не не-свое, а опасное. Свое тоже может быть опасным, как считают иммунологи, а не-свое может оказаться безвредным.

«В этом взгляде нет ничего мятежного – это просто взгляд с иной точки зрения, – сказала Матцингер в интервью газете New York Times. – Представьте себе городок, в котором полицейские терпят всех, кого они знают с начальной школы, но при этом убивают всех приезжих и мигрантов. Это модель “свое/не-свое”. Согласно модели опасности, полицейские нормально относятся к туристам и иммигрантам до тех пор, пока они не начинают бить стекла. Только тогда полиция принимает меры по обузданию хулиганов. На самом деле, в этом случае неважно, кто бьет стекла – свои или чужие. Такое поведение считается неприемлемым, и хулиганов изолируют от общества». Иммунная система – это не единственная система, выявляющая опасность, считает Матцингер, она находится в постоянном взаимодействии с сетью тканей организма – эту сеть Матцингер называет «расширенной семьей». Если мы сможем лучше понять суть взаимоотношений в этой семье, понять, как организм разговаривает со своими многочисленными самостями, то тогда, считает Матцингер, «мы сможем вновь обрести обновленное чувство собственной самости, “своего”, которое было нами утрачено».

Чрево матери стерильно, поэтому роды можно считать спонтанной первой прививкой. Проходя по родовым путям, рождающийся ребенок сталкивается с микробами, которые в течение всей последующей жизни будут населять его кожу, ротовую полость, легкие и кишечник. С самого рождения и до гробовой доски наши тела представляют собой место общего пользования. Невозможность получить все необходимые микробы в начале жизни может иметь самые неблагоприятные последствия для здоровья ребенка в течение всей его дальнейшей жизни. Мы не просто «терпим» не-свое внутри нас, мы зависим от него, и оно защищает нас. Это верно и относительно многих «не-своих» вещей, среди которых мы живем.

Разнообразие – залог здоровья любой экологической системы. Но язык, которым мы пользуемся, описывая расовое разнообразие, в частности слово «толерантность», предполагает, что другие люди для нас все же досадная помеха, источник раздражения, и затушевывает тот факт, что мы нужны друг другу, что мы зависим друг от друга. «Они не слепые, – говорит мой сын о кротах, – они просто не могут видеть». То же самое можно сказать и о людях. Мы часто ухитряемся не видеть, что мы, как напоминает нам Мартин Лютер Кинг, «связаны неизбежной сетью взаимоотношения».

Даже модель опасности, согласно которой различение не является самой важной функцией нашей иммунной системы, может ассоциироваться со смертоносной силой, обитающей в наших телах. Но ученые уже предполагают, что когда-нибудь мы научимся реагировать на инфекции, выращивая желательные бактерии, а не убивая нежелательные. Мы сможем сопротивляться инфекции без сражений и битв. Статья, из которой я об этом узнала, называется «Возделывание микробного сада организма». Наши тела – это не машины войны, атакующие все чуждое и незнакомое, подразумевает эта новая метафора, но сад, где при создании нужных условий мы будем жить в мире и равновесии со многими другими организмами. В этом саду организма мы, заглянув в него, увидим не себя, а других.

«Мы должны возделывать наш сад», – говорит Кандид в последней строке вольтеровского «Кандида». Эта книга имеет подзаголовок «или Оптимизм». Слово «оптимизм» было новым в 1759 году, и им обозначали философию, согласно которой этот мир, созданный Богом, является лучшим из миров. В «Кандиде» Вольтер смеется над этой разновидностью оптимизма, как, впрочем, и над всем остальным. От насмешки не ускользают даже разум и рационализм – эти основания мышления Просвещения, большую роль в котором сыграл и сам Вольтер. Рационализм, как следует из «Кандида», может быть иррациональным. Можно использовать разум, оставаясь при этом решительно непросвещенным.

Когда юный Кандид начинает свое странствие по миру, ему легко принять оптимизм, потому что он жил очень удобной и комфортной жизнью. В путешествии он становится свидетелем войн, природных бедствий, изнасилований и казней. Он встречает раба, потерявшего руку и ногу. «Это цена за сахар, который вы едите в Европе», – говорит ему раб. «Если это лучший из всех возможных миров, – начинает задумываться Кандид, – то как же выглядят другие?» Но у книги счастливый конец. Кандид и его друзья – сидевшие в тюрьме и бывшие проститутками, страдавшие сифилисом и чумой – вместе трудятся на маленьком клочке земли, где они наслаждаются плодами своего сада.

Заключение «Кандида» является просто шедевром, по мнению Флобера, ибо оно «глупо, как сама жизнь». Мы с сестрой отчетливо помним, где мы были, когда в первый раз читали «Кандида», но ни она, ни я не помним, что мы подумали о конце книги. Во всяком случае, сестра не была уверена в своем мнении в полночь, когда я спросила ее, как она толкует «Кандида». «Тебе просто следует признаться в том, что ты не понимаешь, в чем смысл книги», – сонно ответила она. Да, я не понимаю, в чем ее смысл. Мне бы хотелось, чтобы она значила следующее: сад, в котором мы трудимся, когда избавляемся от оптимизма, – это не убежище от мира, а место, где мы возделываем мир.

Если мы расширим метафору сада на наше социальное тело, то сможем представить самих себя, как сад в саду. Наш сад – это не Эдем и не розовый сад. Он необычен и разнообразен, как внутренний сад наших тел, где обитают грибы, вирусы и бактерии со своими «добрыми» и «злыми» намерениями. Этот сад не огорожен и не ухожен, в нем растут как прекрасные плоды, так и тернии. Вероятно, нам надо называть его глушью. Или достаточно будет назвать его единением. Однако, как бы мы ни думали о социальном теле, каждый из нас является местом обитания других. Иммунитет – это место общего пользования – сад, который мы возделываем вместе.

Примечания

Страница 17

В более широком смысле слово «прививать» можно понимать в смысле «присоединять», «подключать». В более узком смысле словом «прививка» обозначают внесение какого-либо микроба в организм человека. Прививку можно сделать в виде вакцинации, а также вариоляции, когда, например, человеку прививают вирус натуральной оспы для выработки иммунитета. В одном медицинском журнале слово «прививка» было употреблено для описания привычки поднимать с пола упавшую пустышку, брать ее в рот, а затем вставлять ее в рот ребенка, таким образом, передавая ему микробы взрослого человека.

Страница 17

После рождения сына я стала постоянно общаться с другими матерями, и предметом наших разговоров, как правило, было само материнство. Эти матери помогли мне понять, как широки и значимы вопросы, порождаемые материнством. Признанием и осознанием долга решать эти вопросы я обязана им. В книге я использую слово «матери» там, где можно было употребить слово «родители», и этот выбор был осознанным. Я пишу для женщин и от лица женщин, которые сумели показать мне всю сложность вопроса об иммунизации. Это не означает, будто я считаю, что этот вопрос касается только женщин, но лишь то, что я хочу обратиться непосредственно к матерям. В культуре, которая получает садистское удовольствие от стравливания «мамочек» друг с другом, я чувствую себя обязанной прибегнуть к аргументам иного рода. Это продуктивный и необходимый аргумент, аргумент, который не низводит нас до уровня «сумасшедших мамаш», как это делает уменьшительное «мамочки», аргумент, не вызывающий ассоциации с войной.

Страница 20

…где-то обсуждали, что и в американской вакцине тоже есть сквален. В 1997 году в журнале Insight on the News вышла серия статей о том, что синдром Воны в Заливе мог быть связан с присутствием сквалена – среди прочих добавок – в вакцине против сибирской язвы. Согласно данным FDA и Министерства обороны, в вакцине против сибирской язвы сквален отсутствует, но некоторым лабораториям удалось обнаружить в вакцине следовые количества этого вещества. Ученые, проводившие анализы в лабораториях FDA, высказали предположение, что эти следы могли быть привнесены в образцы людьми, проводившими исследования. «Ввиду трудности полного удаления сквалена, содержащегося в жире на коже пальцев, с поверхности лабораторной посуды, – объяснили сотрудники лаборатории, – трудно понять, присутствовал ли сквален в образцах вакцины или был привнесен туда в процессе проведения анализа».

Страница 22 Метафоры, касающиеся вакцин, я впервые услышала вскоре после рождения сына, что побудило меня перечитать эссе Сьюзен Сонтаг «Болезнь как метафора». Потом я в первый раз прочитала другое ее эссе – «СПИД и его метафоры», написанное десятью годами позднее. «Конечно, мышление без метафор невозможно», – напоминает она. Ее эссе «Болезнь как метафора», разъясняет она, не направлено против метафор как таковых, целью было очищение понятия о раке от обременительных метафор, которые лишь затемняют истину об этом заболевании.

«Люди, которые прививают свои метафоры культуре, стремятся определить и отграничить то, что мы считаем истиной», – пишут Джордж Лакофф и Марк Джонсон в книге «Метафоры, которыми мы живем». Мое мышление о метафорах было сформировано их книгой, а также книгой «Я есть другой: секрет жизни метафоры и как она формирует способ, каким мы видим мир» Джеймса Гири. За время работы над этой книгой я много раз перечитывала «СПИД и его метафоры» и поэтому считаю Сонтаг одной из матерей, с которыми я беседовала во время работы над книгой.

Страница 23

Вирус папилломы человека является самой распространенной инфекцией, передающейся половым путем, в США и во всем мире, а также единственной причиной рака шейки матки. Рекомендация Центров по контролю и профилактике заболеваний (CDC) вакцинировать от ВПЧ всех девочек в возрасте 11–12 лет привела к опасениям, что сама по себе вакцинация приведет к усугублению половой распущенности среди подростков. В 2012 году в журнале Pediatrics была опубликована статья «Повышение половой активности после вакцинации 10–12-летних девочек от заражения вирусом папилломы человека», в которой было показано, что повальный промискуитет не является побочным эффектом вакцинации.

Страница 26

Далее он вспоминает Марка Твена: «Я слышал об одном американце, который определил веру так: ”Это то, что делает нас способными поверить в вещи, которые, как мы знаем, не существуют”». Стокер перифразирует эту знаменитую цитату Твена: «Религиозная вера – это когда веришь, хотя и знаешь, что на самом деле все не так».

Страница 32

Термин «стадный иммунитет» был впервые использован в 1923 году учеными, исследовавшими бактериальные инфекции на мышах. Сама концепция была осознана намного раньше, хотя ее значение было полностью оценено только после широкого распространения вакцинаций, когда было установлено, например, что вакцинация от дифтерии 90 процентов населения может снизить заболеваемость ею на 99,99 процента. «То, что косвенная защита имеет место, совершенно очевидно, как с точки зрения логики, так и по результатам наблюдений», – отмечает эпидемиолог Пол Файн в обзоре литературы о стадном иммунитете «Стадный иммунитет: история, теория, практика». Далее он пишет о том, что исключения не отменяют главный принцип, но лишь свидетельствуют о том, что стадный иммунитет может оказаться непрочным в некоторых ситуациях.

Страница 35

Когда я попросила рекомендаций, несколько подруг назвали мне его имя, его же мне порекомендовала акушерка, сказав, что он находится «немного слева от центра». К тому времени мы с сыном уже ушли от того первого педиатра к другому врачу, так как мне стало ясно, что первого мне рекомендовали по той единственной причине, что он не просил своих пациентов следовать стандартной схеме иммунизации. Именно поэтому акушерка охарактеризовала его взгляды как «немного слева от центра», хотя мне такое поведение казалось более характерным для политиков правого крыла.

Страница 37

Если не указано другое, то все приведенные в книге статистические данные взяты из данных Центров по контролю и профилактике заболеваний (CDC) и Всемирной организации здравоохранения.

Страница 37

До внедрения в клиническую практику вакцинации против гепатита B болезнь эта поражала 200 тысяч человек в год, а более миллиона американцев были инфицированы вирусом гепатита. После того как в 1991 году началась плановая вакцинация новорожденных от гепатита B, заболеваемость снизилась на 82 процента, но в США до сих пор, по разным оценкам, инфицированы от 800 тысяч до 1,4 миллиона человек.

Страница 37

Риск заражения гепатитом B в результате переливания крови крайне низок – по оценкам Красного Креста, он колеблется от 1 на 200 000 до 1 на 500 000 случаев переливания. Хотя этот риск и очень мал, он, вероятно, превышает риск серьезных аллергических реакций на вакцину у маленького ребенка – CDC оценивают этот риск величиной 1 на 1–1,3 миллиона случаев.

Я сильно встревожилась, когда впервые осознала, что была – пусть и малая – вероятность того, что я могла заразиться гепатитом от переливания крови и передать его моему сыну, но больше меня встревожило то, как мало возможных факторов я учла, когда приняла решение не вакцинировать сына от гепатита. Я не подумала о зависимости его здоровья от моего, как и от здоровья всего общества.

Страница 38

Когда в 1898 году началась последняя в США эпидемия оспы, некоторые считали, что белые не подвержены этой болезни. Во время той эпидемии среди населения циркулировал менее вирулентный штамм вируса, как отмечает Майкл Уиллрич в книге «Оспа: американская история», и иногда оспу путали с ветряной оспой или принимали ее за какое-то новое заболевание. Эту новую якобы болезнь приписывали изгоям общества и иммигрантам, откуда такие ее названия, как «кубинская чесотка», «пуэрториканская царапина», «манильская короста», «филиппинская чесотка», «негритянская чесотка» и «венгерская чесотка».

Страница 39

Дебаты по поводу вакцинации тогда, как и сейчас, часто воспринимались как дебаты по поводу полноты научного знания, хотя их можно было с такой же легкостью понимать как споры о власти. В своей истории об оспе на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков Майкл Уиллрич предполагает, что усилия США по колонизации новых земель предпринимались отчасти за счет вакцинации. Кампании вакцинаций на Филиппинах и в Пуэрто-Рико проводились, по видимости, для защиты туземцев от болезни, но она становилась обоснованием для постоянного присутствия там американцев, и, кроме того, вакцинация делала эти места безопасными для колонизаторов. Принудительная вакцинация на Филиппинах была признана незаконной только после того, как миллионы людей были вакцинированы американскими военными врачами.

Страница 39

Британский закон 1853 года о бесплатной принудительной вакцинации. Эта принудительная вакцинация, как пишет Надя Дурбах в книге «Телесное имеет значение: английское движение против прививок в 1853–1907 годах», редко практиковалась в реальной жизни до 1867 года, когда был принят другой законодательный акт, предусматривавший уголовное наказание за отказ от прививки.

Страница 40

«Прекратите баловать сверхбогатых» – так называлась опубликованная в New York Times в 2011 году статья Уоррена Баффета с призывом к налоговой реформе. Наша налоговая система – это всего лишь один из многих механизмов, посредством которых мы коллективно защищаем самых привилегированных, пренебрегая интересами самых уязвимых. «Вашингтонские законодатели осыпают нас этими и иными благодеяниями, – писал Баффетт, – видимо, считая своим долгом защищать нас, как защищают, скажем, пятнистых сов или какие-то исчезающие виды».

Страница 40

Вспомним одного непривитого мальчика из Сан-Диего, который в 2008 году вернулся из Швейцарии, где заболел корью, а затем заразил двух своих братьев, пятерых одноклассников и четырех детей в приемной врача. Согласно исследованию, опубликованному в 2010 году в журнале Pediatrics под заголовком «Вспышка кори среди вакцинированного населения в Сан-Диего в 2008 году: роль сознательного уклонения от вакцинации», расходы органов государственного здравоохранения на локализацию вспышки составили 124 517 долларов. В эту сумму не входят расходы на лечение госпитализированного ребенка, который находился в больнице три дня, а также потери зарплат и другие расходы семей невакцинированных детей, которые были помещены на трехнедельный карантин в связи с контактами с заболевшими. «Несмотря на высокий процент вакцинированных в населенном пункте, – сказано в заключении исследования, – вспышки кори могут происходить в группах осознанно невакцинированных детей, что дорого обходится органам государственного здравоохранения, лечебным учреждениям и семьям».

Страница 45

Некоторые из наших лейкоцитов комбинируют и рекомбинируют свой генетический материал подобно генератору случайных чисел, тасуя последовательности ДНК и создавая огромное разнообразие клеток, способных распознавать немыслимое число разных патогенов. Ни у одного человека, рассказал мне один иммунолог, который объяснял мне процесс этой «рекомбинации», не хватит генетического материала на то, чтобы реагировать на все заболевания, но коллективно люди обладают достаточным генетическим разнообразием для того, чтобы человечество пережило эпидемию любой инфекционной болезни.

Страница 49

В 2011 году был обнародован подготовленный комитетом из восемнадцати экспертов доклад о «побочных эффектах» прививок, основанный на анализе 12 000 исследований вакцинаций. Доклад был направлен в Институт медицины. Этот доклад озаглавлен: «Побочные эффекты вакцин: доказательства и причинно-следственные связи» (“Adverse Effects of Vaccines: Evidence and Causality”); полный текст можно скачать с сайта Института медицины. Комитет исследовал 158 возможных побочных эффектов вакцинации, но нашел убедительными свидетельства только в пользу 9 из них, 4 из которых обусловлены заражением ветряной оспой в результате вакцинации против нее.

Потребовалось два года на оценку всех научных данных, доступных для членов комитета, которые работали, кстати говоря, на общественных началах. Когда я спросила председателя комитета Эллен Клейтон, почему они это делали, она ответила: «Я хотела сказать о душевной щедрости этих людей, и, хотя это тоже правда, есть и другая сторона медали: они хотели воспользоваться возможностью внести свой вклад в формирование политики в Соединенных Штатах. У нас богатая история формирования политики в отношении вакцинаций, основанной преимущественно на таких докладах Института медицины».

Институт Медицины – это независимая некоммерческая организация, миссия которой заключается в оказании помощи правительственным чиновникам и общественным деятелям в принятии решений относительно здравоохранения, основанных на надежной научной информации. Члены института, авторитетные, признанные в кругу коллег ученые, жертвуют своим временем и опытом для проведения исследований института. Членов комитетов проверяют на наличие конфликта интересов, а работа оценивается независимыми экспертами. В 1986 году Конгресс поручил Институту медицины периодически оценивать риски вакцинации. Доклад 2011 года был двенадцатым документом такого рода и результатом крупнейшего исследования на эту тему.

Страница 50

Взаимоотношения между Полом Словиком и Кассом Санстейном, описанные в «Законах страха», в рецензии Санстейна на книгу Словика «Восприятие риска» представляются интересными, потому что оба автора работают с одной и той же информацией, но делают из нее разные выводы. Словик более щедр по отношению к среднему человеку и больше интересуется исследованиями сложных систем ценностей, систем, которые делают оценку риска любителями отличной от оценки профессионалов. Санстейн менее терпелив, особенно в тех случаях, когда ошибочная оценка риска обществом может привести к возрастанию риска.

Обычные люди, согласно наблюдениям Санстейна, склонны делать обычные ошибки, когда рассуждают о риске. Мы преувеличиваем риск незнакомых явлений и преуменьшаем риск явлений знакомых. Мы также склонны, как обнаружил Словик в своих исследованиях, думать, будто рискованные мероприятия приносят мало пользы, а полезные мероприятия сопряжены с низким риском. Наше ощущение безопасности ручных санитайзеров может привести к переоценке их профилактической эффективности. Если же мы считаем, что вакцинации вредны, то мы при этом склонны преуменьшать их эффективность.

Страница 51

Велосипеды, сообщает New York Times, «являются самыми опасными потребительскими товарами, а на втором месте, с небольшим отрывом, следуют кровати». Эта информация в статье Сэма Робертса «Кто такие американцы и что они делают по данным переписи» была заимствована из статистической сводки Бюро переписи населения 2007 года. Необработанные данные, содержащиеся в сводных таблицах, могут ввести в заблуждение; как пишет Робертс: «Таблица потребительских товаров, способных приводить к травмам, не объясняет, например, что причина, по которой кровати причиняют почти столько же травм, сколько велосипеды, заключается в том, что кроватями пользуется во много раз больше людей».

Страница 54

Одно из привлекательных свойств альтернативной медицины заключается в том, что она не только предлагает альтернативную философию или альтернативное лечение, но альтернативный язык. Я не намерена предполагать, будто нет других причин нашего обращения к альтернативной медицине, но мне интересно, как маркетинг альтернативной медицины эксплуатирует наши страхи. У альтернативной медицины есть свои парадоксы, как, например, в случаях, когда химикаты, используемые для очищения организма за счет связывания токсинов, сами оказываются весьма токсичными.

Альтернативная медицина в этой стране возникла в тридцатые годы девятнадцатого века, как Движение народного здравоохранения. Это движение, как пишут Барбара Эренрайх и Дейрдр Инглиш в книге «Для ее собственного блага», стало ответом на профессионализацию медицины и опасность методов медицины начала девятнадцатого столетия. Число альтернативных практик в тот период резко возросло, появились такие альтернативные методы, как гомеопатия и гидропатия, а также система лечения Сильвестра Грэхема, предусматривающая потребление цельных злаков и сырых овощей и исключение приема любых лекарств и целебных трав. За исключением гомеопатов, которые часто поддерживали вакцинацию, ибо она соответствовала их принципу «подобное лечится подобным», многие альтернативные целители резко выступали против прививок.

Самым популярным альтернативным целителем того времени стал Сэмюэл Томсон, который хотел освободить медицину от влияния рынка и демократизировать ее, утверждая, что каждый человек мог стать целителем для самого себя. На пике популярности Томсона его доктрину поддерживала четверть американцев, но в конце тридцатых годов девятнадцатого века последователи Томсона, как пишут Эренрайх и Инглиш, пали «под натиском той же силы, против которой они выступали. Прежде они отвергали превращение исцеления в товар, но теперь они сами пытались превратить свою альтернативу в товарную услугу».

Это наследие живо в современном движении альтернативного здравоохранения, которое пропагандирует витамины и пищевые добавки, обходящиеся американцам в тридцать миллиардов долларов в год, причем эти витамины и добавки производятся теми же старыми добрыми фармацевтическими компаниями, и их производство стало крупной – и нерегулируемой законодательно – отраслью фармацевтической промышленности.

Страница 54

Телевизионные комментаторы настаивали на том, что однополые браки «противоестественны» в тот самый день, когда Верховный суд постановил, что ключевая статья закона о защите брака является неконституционной. Это решение, возражал член Верховного суда Антонин Скалия, основано на «нездоровых допущениях». Понятно, что карательный морализм прячется как за нашим пониманием естественного, так и за концепцией «нездорового».

Страница 56

«В фармацевтическом мире, – отмечает писательница Джейн Смит, – проводится строгое различение между биологическими и химическими сущностями». В своей книге «Патент на солнце: полиомиелит и вакцина Солка» Смит развивает эту мысль: «Биологические факторы трудно производить, дорого хранить и легко ошибиться с их применением». Фармацевтические компании, пишет она далее, стремятся уйти от производства биологических средств везде, где это возможно. «Они живут за счет производства химических соединений. Химические лекарства позволяют им спокойно спать и просыпаться сказочно богатыми».

Страница 58

Возможно, Карсон преувеличила опасность ДДТ. В книге «Зеленый крестовый поход: переосмысление корней экологического безумия» политолог Чарльз Рубин подробно разбирает несколько случаев, в которых Рэйчел Карсон искажает информацию или неверно интерпретирует источники. Например, она цитирует письмо редактора так, словно это научное исследование. Она подразумевает, что исследование лейкоза привело к выводам, которые противоречат выводам, сделанным автором исследования. Карсон искажает далеко не все источники, оговаривается Рубин, но и ее мнение является двусмысленным, хотя она изо всех сил стремится продемонстрировать свою беспристрастность.

Страница 64

Я поняла это как более широкую проблему принадлежности, причастности. Как поэт, пишущий прозой, или как прозаик, проникнутый поэзией, я часто сталкиваюсь с проблемой собственной принадлежности. Проблема не в том, чтобы найти место, которому ты принадлежишь, как это представляют детские книжки, а в том, чтобы найти способ не принадлежать ничему. В этом отношении я всегда старалась следовать наставлению Элис Уокер: «Не будь ничьей милой / Будь бродягой». Традиция личностных литературных опытов полна именами самопровозглашенных бродяг и изгоев. В этой традиции я не поэт и не журналист, я эссеист, гражданин страны мыслей.

Страница 67

Наверное, мы никогда не были и современными. Харауэй ссылается на книгу антрополога Бруно Латура «Мы никогда не были современными», когда пишет: «Мы никогда не были человечными».

Страница 74

«Тело – это не поле битвы», – пишет Сьюзен Сонтаг в книге «СПИД и его метафоры». Плохие метафоры, утверждает она, могут исказить наши представления о нашем собственном организме. Не все метафоры в равной степени искажают представление о болезни, и не все из них вредоносны, но Сонтаг находит метафору войны однозначно деструктивной. «Она избыточно мобилизует, преувеличивает, она в огромной степени способствует отлучению и стигматизации больных, – пишет она. – Верните эту метафору поджигателям войны».

Страница 80

…в докладе о побочных эффектах вакцин; короткий исторический обзор детской смертности завершался фразой, что теперь «дети, как правило, доживают до взрослого состояния». Эти данные взяты из доклада «Побочные эффекты вакцин: доказательства и причинно-следственные связи» (см. примечание к стр. 49), где сказано, что в 1900 году 100 из 1000 рожденных детей должны были умереть, не дожив до года, и еще пять должны были умереть, не достигнув пятилетнего возраста. К 2007 году эти числа уменьшились до менее чем семи детей, не доживающих до одного года, а дополнительно на 1000 детей только 0,29 не доживут до 5 лет. «Болезни, достаточно тяжелые для того, чтобы убивать детей и взрослых, могут приводить к инвалидности выживших, – отмечают авторы доклада, – и так как снизилась смертность, то уменьшилась и вероятность развития тяжелой инвалидности вследствие этих болезней».

Страница 87

Большую часть информации и мыслей о роли женщин в истории медицины я почерпнула из книги Барбары Эренрейх и Дейрдр Инглиш «Для ее же блага: два столетия экспертных советов для женщин». Также я опиралась на их более раннюю книгу «Ведьмы, повитухи и медсестры: история женщин-целительниц». Во введении ко второму изданию этой книги приведена цитата историка Джона Демоса, который отметил, что от четверти до трети женщин, которых судили за колдовство в колониях Новой Англии, были известны как знахарки или повитухи. «Основополагающая связь здесь очевидна, – пишет Демос. – Способность лечить и способность вредить считали двумя сторонами одной медали». Осмелюсь утверждать, что это высказывание справедливо и сегодня.

Страница 90

…один журналист, проведя расследование, обнаружил, что Уэйкфилд за свое исследование получил деньги от адвоката, готовившего иск против одного из производителей вакцин. Этим журналистом был Брайан Дир, и, действительно, адвокатская контора Ричарда Барра заплатила Уэйкфилду 800 тысяч долларов. Для того чтобы получить свидетельства в пользу связи между вакцинациями и аутизмом для будущего судебного процесса, контора заплатила врачам и ученым в общей сложности 10 миллионов долларов. В книге «Лжепророки аутизма» Пол Оффит детально разбирает, куда пошли эти деньги. Более одного миллиона было уплачено компании Unigenetics Limited, которая проводила анализы проб Уэйкфилда. Кеннет Эйткен, патологоанатом, который призывал британское правительство пересмотреть политику вакцинаций на основании данных Уэйкфилда, получил 400 тысяч долларов. Марсель Кинсберн, невролог, поддержавший гипотезу Уэйкфилда, получил 800 тысяч долларов.

Страница 97

Барбара Лоу Фишер – президент Национального центра информации о вакцинах (НЦИВ), который, несмотря на такое название, не является федеральным учреждением. «Отношение этого центра к правительству США, – пишет журналист Майкл Спектер, – заключается практически только в оппозиции любым попыткам государства вакцинировать детей». Весной 2011 года на огромных экранах, установленных компанией CBS на Таймс-сквер, начали демонстрировать женщину, баюкающую на руках ребенка, и надпись: «Вакцины: познакомьтесь с риском». Рядом красовалось изображение статуи Свободы, поверх которой огромными буквами было написано «Вакцинация», а ниже более мелкими буквами: «Ваше здоровье. Ваша семья. Ваш выбор». Этот девиз и адрес сайта НЦИВ присутствует в течение всей рекламы, а затем заполняет весь экран.

Просветительские материалы, размещенные на сайте НЦИВ, изобилуют утверждениями о том, что вакцинация, среди прочего, может стать причиной аутизма и сахарного диабета. «Принимать за чистую монету то, что НЦИВ говорит о вакцинах, – отмечает врач и журналист Рагул Парикх, – это то же самое, что верить утверждениям старины Джо Кэмела о том, что курение не вызывает рак легких». Поначалу это может показаться некорректным сравнением, потому что активисты, выступающие против прививок, не продают какой-то продукт. Но страх – это та невидимая субстанция, которая заставляет покупать целый ряд продуктов, и возможность того, что кто-то имеет вполне материальный интерес в распространении страха перед вакцинацией, подтверждается тем, что в рекламе на Таймс-сквер можно прочитать интернет-адрес сайта одного из спонсоров НЦИВ – врача Джозефа Мерколы.

Меркола руководит Центром природного лечения Мерколы в пригороде Чикаго; правда, сам он больных уже не принимает. С 2006 года главное внимание он уделяет своему сайту, на котором публикуются статьи о вреде фторирования воды, зубных пломб на основе амальгамы, вакцин, а также разнообразные изыскания в менее исследованных областях, например по теории о том, что причиной СПИДа является не ВИЧ. За месяц сайт посещают 1,9 миллиона человек, как пишет Брайан Смит в статье «Доктор Меркола: провидец или шарлатан?». Центр Мерколы продает множество товаров: от кроватей для загара и очистителей воздуха до витаминов и пищевых добавок. Сайт и фирма Мерколы в 2010 году принесли доход около 7 миллионов долларов, а в 2011 году Меркола пожертвовал 1 миллион долларов разным организациям, в том числе и НЦИВ.

Страница 97

Дженни МакКарти, которая утверждает, что выступает не против вакцинаций, а против «отравлений», возглавила в 2008 году марш в Вашингтоне, организованный под лозунгом борьбы за «экологически чистые, зеленые прививки». Марш и его лозунг, которые врач Дэвид Горский назвал «оруэлловским», наглядно демонстрируют, как методы сопротивления используются в целях, далеких от всякого осмысленного сопротивления. Антипрививочное движение МакКарти заимствует риторику экологических движений, не участвуя в их акциях, точно так же, как более раннее антипрививочное движение в Британии заимствовало риторику аболиционизма, не участвуя в акциях аболиционистов.

Страница 100

Некоторое время после рождения сына единственное, что я знала о перенесенном мной осложнении родов, – это то, что оно называется выворотом матки и происходит очень редко. Именно это осложнение было показано в последней серии «Скорой помощи», которую моя акушерка очень не советовала мне смотреть, потому что в этой серии женщина с таким осложнением умирает во время операции. Когда я спросила врача, которая меня оперировала, стоит ли мне ожидать такого же осложнения в случае, если я решу родить второго ребенка, она сказала, что никто не может сказать этого наверняка. Моя акушерка, принявшая тысячи родов, сказала, что до моего случая ни разу не видела выворота матки. Прошло несколько лет, прежде чем я узнала, что это осложнение встречается 1 раз на 3000 родов. Матери умирают в 15 процентах случаев.

Страница 104

Привилегии тоже являются благом положения; впрочем, некоторые утверждают, что таким же благом является и здоровье. Концепцию блага положения объяснила мне моя сестра, которая отослала меня к статье Гарри Бригхауса и Адама Свифта, озаглавленной «Равенство, приоритет и блага положения». В этой статье авторы утверждают, что здоровье, в отличие от образования, не слишком хорошо осознается как благо положения. «На самом деле, однако, – пишут авторы, – здоровье имеет конкурентную ценность. Тренированные и здоровые люди, при прочих равных условиях, с большей вероятностью добиваются успеха в конкуренции за рабочие места и другие редкие блага. Действительно, некоторые социологи считают, что здоровье является важным элементом сложных причинно-следственных отношений, которые позволяют объяснить, почему экономически успешные родители, как правило, воспитывают экономически успешных детей. Дети состоятельных родителей обычно здоровее, чем дети бедных родителей, и эта особенность их бытия помогает объяснить, почему они лучше учатся в школе и добиваются успеха на рынке труда. Если это так и здоровье действительно является детерминантом шансов на получение лучшего или худшего рабочего места, то здоровье имеет аспект важный для конкурентоспособности, а следовательно, и для занятия привилегированного положения. Ценность здоровья лично для меня зависит от того, насколько здоровы окружающие люди, ибо, как говорится, среди слепых и одноглазый царь».

Страница 107

Через тридцать лет после официальной отмены вакцинирования от оспы правительство Соединенных Штатов попросило Университет Айовы протестировать оставшиеся запасы вакцины на эффективность. Президент Джордж Буш был вакцинирован от оспы в 2002 году в рамках плана вакцинировать 10 миллионов полицейских и сотрудников здравоохранения. План этот так и не был реализован, отчасти из-за сопротивления органов здравоохранения, профсоюзов медицинских сестер и госпиталей. «Вакцинация президента была в высшей степени политизированным действом, символическим актом, продемонстрировавшим, что возможности и планы Саддама Хусейна были реальными и достаточно коварными для оправдания агрессии против его режима», – пишет Артур Аллен в своей книге «Вакцина: противоречивая история величайшего спасителя жизни». У правительства не было никаких достоверных данных о том, что Саддам обладает доступом к вирусу оспы, но саму возможность этого использовали для обоснования вакцинации и оправдания вторжения в Ирак. «Вот так мы и дошли до такого положения, – пишет Аллен, – что в начале двадцать первого века вакцинировали собственного президента от вымершей болезни».

Страница 120

Вакцинация позволяет нам использовать продукты капитализма для того, чтобы противостоять давлению капитала. В последней строчке главы «Параноидное чтение и восстанавливающее чтение, или Вы настолько подвержены паранойе, что, вероятно, думаете, что это эссе написано о вас» из книги «Трогательное чувство: аффект, педагогика, перформативность» Эва Седжвик с надеждой пишет, что мы можем извлечь полезные уроки из «многих способов, какими индивиды и сообщества добивались поддержки от объектов культуры, несмотря на то что заветным желанием этой культуры был отказ от оказания им какой бы то ни было помощи».

Страница 125

Если патернализм является грязным словом, то и матернализм тоже в достаточной степени замаран ассоциацией с тем периодом, когда женщины оправдывали свое участие в общественных движениях тем, что они «естественным образом» склонны к защите других людей. «К концу девятнадцатого века матернализм в Соединенных Штатах начал приобретать социально-политический подтекст, – пишет Каролин Вебер в статье о матернализме в “Энциклопедии пола и общества”, – настолько сильный, что сам термин стал обозначать школу активизма, в которой женщины обучались борьбе за общественно значимые цели, обосновывая это качествами, какие, по их убеждению, были врожденно присущи их полу. В результате матерналистками считают женщин, которые выносят свое материнство за пределы дома в свои сообщества ради достижения социальных благ».

Страница 132

…знания о том, какие преимущества имеет переливание крови из собственной пупочной вены в более зрелом возрасте, пока весьма ограничены. Большинству детей, которым переливают кровь из пупочной вены, показано переливание донорской крови, потому что с кровью пупочной вены они могут получить ту самую болезнь, от которой их лечат. В этом и заключается одно из преимуществ хранения крови пупочной вены в государственных банках крови; это преимущество отметил педиатр Рубен Рукоба, маленькой дочери которого спасли жизнь, перелив такую кровь из государственного банка крови. В своей статье «Государственные банки крови имеют преимущества перед частными банками», опубликованной в 2010 году, Рукоба пишет, что государственные банки входят в федеральный реестр, поэтому сданная туда кровь будет, на самом деле, перелита тому, кто в ней нуждается. Кровь, сданная в частный банк крови, скорее всего, останется неиспользованной, так как шанс, что ребенку потребуется его кровь, равен одному на двести тысяч. Мало того, хранение крови в государственных банках должно отвечать строжайшим стандартам, чего не требуют от частных банков. Американская педиатрическая академия в 2007 году опубликовала заявление с осуждением частных банков крови, выразив озабоченность в связи с тем, что эти банки извлекают прибыль из родителей, которым продают ненужную услугу.

Страница 133

В 2011 году в наблюдении, опубликованном в журнале Pediatrics под заголовком «Предпочтения альтернативной схемы вакцинации среди родителей маленьких детей», было выявлено, что более одного родителя из десяти прибегали к альтернативной схеме вакцинации. Из родителей, которые следовали указаниям Центров по контролю и профилактике заболеваний (CDC), больше четверти считали, что было бы безопаснее отложить вакцинацию. Эти родители, делают вывод авторы исследования, могут быть отнесены в группу риска, представители которых готовы перейти к альтернативным схемам.

Страница 134

…кроме личного мнения доктора Боба, нет никаких свидетельств в пользу того, что растягивание программы вакцинаций на долгий срок сводит к минимуму частоту побочных эффектов. После проведения исследования, призванного снизить озабоченность родителей, групп защиты и СМИ относительно схемы иммунизации детей, Институт медицины опубликовал в 2013 году доклад, озаглавленный «Схема иммунизации детей и безопасность: озабоченность заинтересованных лиц, научные данные и будущие исследования». В этом докладе не было выявлено убедительных обоснований следования альтернативным схемам вакцинации, а в выводах было сказано: «Комитет не нашел никаких значимых свидетельств, которые позволили бы считать рекомендуемую схему иммунизации небезопасной. Более того, существующие системы наблюдения и регистрации реакций позволяют надежно идентифицировать неблагоприятные эффекты, связанные с введением вакцин. Федеральная система здравоохранения обладает надежной и мощной инфраструктурой».

Страница 134

Столбняк, по мнению доктора Боба, – это не та болезнь, которая поражает младенцев. Споры бактерий столбняка находятся в почве повсеместно, и всякий человек, включая и младенцев, может заразиться столбняком, если бактерия из почвы попадет в рану. В развивающихся странах многие новорожденные заражаются столбняком через незажившие пуповины. Смертность от столбняка в этой стране уменьшилась на 99 процентов вскоре после внедрения в практику прививки в 1938 году, а столбняк у новорожденных был практически полностью искоренен. Отчасти так произошло из-за усовершенствования методов родовспоможения, а также благодаря антителам к бактериям столбняка, которые циркулируют в крови вакцинированных матерей. За период с 2001 до 2008 года в США заразился столбняком только один новорожденный.

Страница 134

Гемофильная палочка редко вызывает заболевание. У многих людей гемофильная палочка обитает в носу и глотке, но эти люди обладают иммунитетом к ней. До внедрения в практику вакцины против гемофильной бактерии в 1985 году инфицирование бактерией Haemophilus influenzae было главной причиной менингита в этой стране. Приблизительно у одного из двухсот детей в возрасте до пяти лет развивались клинически явные заболевания, вызванные гемофильной палочкой, и каждый год она вызывала менингит у более чем 15 000 детей.

Страница 134

…корь не так страшна, как ее малюют. В этой стране у одного из двадцати детей, заболевших корью, развивалась пневмония, осложнение, которое чаще всего приводит к смерти. Летальность при кори зависит от ряда факторов, включая возраст, – болезнь наиболее тяжело протекает у детей до пяти лет и у взрослых. В период с 1987 по 1992 год в США от кори умирали 3 человека из 1000 заболевших, но обычно смертность оценивается в пределах 1 смерти на 1000 случаев кори.

Страница 139

Дети начинают подвергаться натиску бактерий в тот момент, когда покидают матку, до того даже, как выходят из родового канала. Каждая бактерия содержит 2–6 тысяч белков, способных провоцировать иммунный ответ. Вирус оспы содержит всего около 200 иммуногенных компонентов.

Страница 139

…на том же веб-сайте, на котором собирают доказательства того, что холокост – это миф и что антисемитизм придумали сионисты. Это сайт whale.to, весьма популярный среди тех, кто ищет в поисковиках слово «вакцинация». Среди прочих курьезов на этом сайте есть полный текст «Протоколов сионских мудрецов», документа, который якобы содержит полный отчет о беседах на встрече еврейских лидеров, планирующих захват власти в мире за счет проникновения в экономику и прессу.

Страница 140

Хэндли, венчурный капиталист, является сооснователем частного акционерного общества с капиталом свыше одного миллиарда долларов, а также сооснователем организации «Спасение поколения», которая выступает в защиту больных аутизмом. Вскоре после своего образования в 2005 году организация «Спасение поколения» обнародовала целую теорию о том, что вакцинация приводит к аутизму, развернув кампанию в средствах массовой информации, которая включала рекламу на целую полосу в газетах New York Times и в журнале USA Today. Дженни МакКарти стала представителем организации, а в настоящее время является ее президентом.

Страница 140

Некоторые родители детей-аутистов считают это эксплуатацией. Ряд этих родителей, включая Кэтлин Зейдель, которая основала сайт neurodiversity.com, и Камиллу Кларк, известную под прозвищем «богиня аутизма», были выведены в книге Пола Оффита «Лжепророки аутизма».

Страница 147

То, что действительно имело значение, так это чрезвычайная сложность положения в медицине начала девятнадцатого века. Медицину в основном практиковали костоправы, повитухи, травники и ряд других целителей-любителей, а кроме того, и представители «регулярной» медицины – врачи, которые и сами являли собой довольно пестрый сброд. Не существовало никакого лицензирования для врачей, не было стандартов практики, а степени в медицине просто и не таясь покупали все, кому не лень.

Врачи в борьбе за становление медицины как узаконенной профессии и за урегулирование правил врачебной практики, пишет Надя Дурбах в книге «Телесное имеет значение», призвали государство передать им исключительное право на вакцинацию. Ассоциация британских врачей обнародовала в 1840 году доклад, в котором сетовала на то, что вакцинациями занимаются «бродячие шарлатаны, мелочные торговцы вразнос, кузнецы, акцизные чиновники, аптекари и тому подобные; оборванцы, один беднее другого». Другими словами, вакцинацию осуществляли все, кто имел хотя бы косвенное отношение к медицинской помощи.

В конечном счете право на проведение вакцинаций было закреплено за врачами и специально обученными людьми, а в 1841 году в Британии вариоляция была объявлена вне закона. Хотя это позволило лучше регулировать проведение иммунизации, эти же мероприятия породили страхи перед тем, что государство могло сговориться с врачами для того, чтобы с выгодой для себя овладеть монополией на медицину. С введением этого законодательства, подчеркивает Надя Дурбах, сопротивление профессионализации и стандартизации медицины стало сопротивлением всевластию государства.

Страница 148

…статья была весьма расплывчатой, она требовала лишь, чтобы возражающая мать могла дать магистратам «удовлетворительное» объяснение своих мотивов, продиктованных совестью. В то время шли серьезные дебаты о том, могут ли либо должны ли женщины обращаться к властям за разрешением об исключении из вакцинации по соображениям совести, так как по закону опекунами детей являлись мужчины и, как заявил один политик, не подобает женщинам выносить из дома свою совесть. В тексте закона фигурировало слово «родители», что не исключало женщин из участия в деле, но в некоторых местах женщин отсылали домой, говоря, что прошение могут подавать только отцы. Но в иных местах прошения подавали исключительно женщины. В конце концов была принята поправка, официально уравнявшая женщин в праве подавать прошение об исключении. «В результате этой интерпретации нового закона, – пишет Надя Дурбах, – первыми просителями об исключении из вакцинации по соображениям совести были не просто представители рабочего класса, а женщины из рабочего класса».

Страница 151

Именно этих людей надо благодарить за тот факт, что нам не приходится вакцинироваться под дулом пистолета. Относительной безопасностью современной схемы вакцинации мы отчасти обязаны родителям, которые отказывались от вакцинации во время эпидемии натуральной оспы в 1901 году (подробнее об этом см. примечание к стр. 164); родителям, которые в 1984 году потребовали от Конгресса более тщательного отслеживания и регистрации побочных эффектов вакцинации (из этой группы родителей впоследствии возник НЦИВ – см. примечание к стр. 97); и таким родителям, как Джон Саломон, который успешно ратовал за замену пероральной вакцины более безопасной вакциной из ослабленного вируса в 1998 году. Призывы к повышению безопасности вакцин – это не то же самое, что антипрививочный активизм, который стремится подорвать, а не улучшить систему вакцинаций. Однако некоторые группы, такие как НЦИВ, успевают отметиться и там, и там.

Страница 152

И сегодня право оставаться уязвимым к болезни остается легальной привилегией. Слово «привилегия» происходит от латинского слова privilegium, означающего «закон, примененный к одному человеку». Исключение из закона о вакцинации является, таким образом, привилегией. Вакцинация требуется для поступления в государственную школу, а также в группы дневного ухода и в детские сады в США. Каждый штат предоставляет исключения из этих требований; во всех штатах, кроме двух, исключения делают по религиозным соображениям, а в девятнадцати штатах – по философским соображениям, видимо, равнозначным соображениям совести.

Страница 154

Но точное число таких людей – порог, на уровне которого утрачивается популяционный иммунитет и риск распространения заболевания значительно и быстро возрастает как для привитых, так и для непривитых, – варьирует в зависимости от заболевания и конкретных свойств вакцины и популяции. В своей книге «Популяционный иммунитет: краткое руководство» Пол Файн утверждает, что «надо соблюдать осторожность, устанавливая пороговые значения для вакцинации, ибо значения порогов основываются на допущениях, которые в значительной степени упрощают сложность реальных популяций. В большинстве ситуаций разумной практикой органов здравоохранения является стремление к 100-процентной вакцинации населения рекомендуемыми дозами вакцин, ибо понятно, что достигнуть 100-процентного охвата не удастся, но в таком случае есть хотя бы относительная гарантия того, что будет превышен порог, достаточный для формирования популяционного иммунитета».

Страница 163

Корексит, согласно заявлению Агентства экологической безопасности (АЭБ), не является ни самым безопасным, ни самым эффективным средством такого рода, просто он быстро оказался в распоряжении «Бритиш Петролеум». До катастрофы агентство относило корексит к менее эффективным и более токсичным веществам, чем двенадцать средств такого рода. Однако после того, как началась утечка нефти, агентство провело тестирование, показавшее, что корексит в смеси с луизианской сырой нефтью не более и не менее токсичен для морских обитателей, чем другие диспергирующие вещества, смешанные с нефтью. Один из сотрудников АЭБ поставил под вопрос достоверность теста, о чем написала в Guardian журналистка Сюзанна Гольденберг: «Разлив нефти на буровой установке “Бритиш Петролеум”: ученые администрации Обамы признают обоснованность тревоги в связи с применяемым диспергирующим химикатом». Сьюзен Шоу, директор исследовательского института морской экологии, заявила в интервью Guardian: «Это был всего лишь один тест, причем очень грубый». К тому моменту распыление над заливом корексита достигло таких масштабов, что токсиколог Рон Кендалл заметил по этому поводу, что оно превратилось в невиданный доселе токсикологический эксперимент. Результаты этого эксперимента еще предстоит оценить.

Страница 164

«Осенью 1901 года по поводу законодательного регулирования шли ожесточенные споры, – пишет историк Майкл Уиллрич. – Через несколько месяцев оно стало федеральным законом». В этот промежуток времени произошла вспышка натуральной оспы в Кэмдене (штат Нью-Джерси). Когда в Кэмдене разразилась эпидемия оспы, комитет здравоохранения объявил, что непривитые дети не будут посещать школу. В течение следующего месяца были вакцинированы тысячи школьников, но после этого один шестнадцатилетний мальчик, который был недавно вакцинирован, заболел столбняком, а другой одиннадцатилетний мальчик, который тоже был недавно вакцинирован, умер на другой день после заболевания столбняком.

Почти все заболевшие дети были привиты вакциной от одного производителя. Этот же производитель поставлял вакцину в Филадельфийский госпиталь, где также вспыхнула эпидемия столбняка. В Европе государство либо контролировало производство вакцин, либо само их производило, но здесь вакцины могло производить любое предприятие. Материал для вакцин получали из коров, а вакцины производили на фермах, где они могли загрязняться частицами пыли и навоза, в которых содержались бациллы столбняка.

Когда смертность от столбняка начала превосходить смертность от оспы, родители Кэмдена устроили школьную забастовку и отказались от вакцинаций. Когда отдельные случаи столбняка стали регистрировать в Атлантик-Сити и в Филадельфии, паника в Кэмдене переросла в национальный кризис. Учитывая рост сопротивления народа прививкам, президент Теодор Рузвельт подписал закон о биологическом контроле, которым было установлено лицензирование и регулярные инспекции предприятий по производству вакцин. Этот законодательный акт, как заметила New York Times, «сделает опасное расширение полномочий федеральных властей, при отсутствии цели улучшения ситуации, еще более опасным».

Опасность, как многие ее понимали, заключалась не просто в том, что дети могли заболеть от применения недоброкачественной вакцины, но в том, что еще большее число детей могли заболеть оспой из-за того, что родители совершенно обоснованно отказывались от вакцинации. Всего в Кэмдене от столбняка умерли девять детей после вакцинации и пятнадцать человек – ни один из них не был вакцинирован – умерли от оспы. «К тому времени, когда эпидемия весной угасла, – пишет Уиллрич, – оспа, на самом деле, оказалась более смертоносной, чем вакцинация».

Страница 164

Вакцины являются объектом постоянного текущего наблюдения с использованием национальной базы данных. Система регистрации побочных эффектов вакцин (Vaccine Adverse Event Reporting System, VAERS) собирает сообщения о «неблагоприятных эффектах» (включая все – от лихорадки и сыпи до судорожных припадков и анафилаксии) после вакцинации. Эту систему иногда ошибочно считают базой данных по побочным эффектам вакцинаций, но на самом деле она была задумана как система пассивного слежения, появление в которой характерных кластеров или закономерностей в текущих сообщениях становится поводом для исследования подразделениями Центров по контролю и профилактике заболеваний (CDC). Отправить сообщение в VAERS может любой человек, включая родителей и адвокатов, и, таким образом, в базу данных попадают сообщения о нарушениях здоровья, не связанных с вакцинацией, – сообщения о самоубийствах и смертях в результате ДТП; было даже одно сообщение о том, что какой-то человек после введения вакцины от гриппа превратился в Невероятного Халка.

В июле 1999 года Центры по контролю и профилактике заболеваний (CDC) были встревожены пятнадцатью сообщениями о детях, у которых развилась необычная форма кишечной непроходимости вследствие инвагинации кишечника после введения им новой вакцины против ротавируса, RotaShield. (Это не та вакцина, одним из создателей которой был Пол Оффит.) Центры по контролю и профилактике заболеваний (CDC) рекомендовали эту вакцину для введения всем детям, потому что ротавирус являлся причиной 70 тысяч заболеваний и 60 детских смертей в год. Когда VAERS указала на потенциальную проблему, Центры приостановили введение вакцины и провели исследование. К тому моменту вакцина RotaShield уже применялась в течение года. К октябрю ученые пришли к выводу, что у детей, получивших прививку новой вакциной, шансы заболеть инвагинацией кишечника были в двадцать пять раз выше, чем у тех, кто вакцину не получал. Риск развития инвагинации составлял 1 случай на 10 000 прививок. VAERS позволил выявить этот риск в течение нескольких месяцев.

Страница 171

Вырванные из общего контекста, некоторые компоненты, применяемые в производстве вакцин, – человеческий альбумин, фрагменты белков человеческих клеток, остатки чужеродной ДНК – представляются нам мусором, который целенаправленно вводят в наши тела. Этот пример я позаимствовала из множества списков компонентов вакцин, приведенных в «Книге о вакцинах» Роберта Сирса.

Страница 172

«Не является ли иммунная система по своей сути новой инкарнацией социального дарвинизма, которая позволяет людям разного “качества” отличаться друг от друга?» – спрашивает антрополог Эмили Мартин. Мартин задает этот вопрос не только в контексте вакцинаций, а в более широком контексте американского отношения к здоровью и болезни вообще. Этот вопрос, открывающий заключительную главу ее книги «Гибкие организмы: обзор истории иммунитета американской культуры – от времен полиомиелита до эпохи СПИДа», порожден наблюдениями за распространением СПИДа и других новых болезней, а также анализом позднего капитализма и расизма. «Мне ясно, – пишет Мартин, – что ставкой в понимании “здоровья” являются более широкие проблемы выживания или смерти самого социального порядка».

Страница 173

…книгу Сиддхартхи Мукерджи по истории рака, в которой автор утверждает, что не только жизнь вызывает рак, но что рак – это и есть мы. В книге «Император всех болезней: биография рака» Мукерджи пишет: «Мы считаем рак “современной” болезнью, потому что современны его метафоры». Рак, объясняет он, «зависимая от возраста болезнь, заболеваемость ею увеличивается с возрастом, иногда экспоненциально. Например, риск заболеть раком молочной железы составляет 1 на 400 для тридцатилетней женщины, а в возрасте семидесяти лет этот риск уже составляет 1 на 9». И далее: «Врачи девятнадцатого века часто связывали рак с цивилизацией; рак, воображали они, вызывался темпом и хаосом современной жизни, которые каким-то образом инициируют рост опухолей. Связь была замечена правильно, но причина указана неверно; цивилизация не вызывает рак, но за счет увеличения продолжительности жизни она его обнаруживает».

Страница 175

«Вакцинный суд» был учрежден по закону о причинении вреда детскому здоровью в результате вакцинаций, принятому в 1986 году. Это был тот же закон, согласно которому независимая экспертиза безопасности вакцин была поручена Институту медицины и была создана система сообщений о побочных эффектах вакцинаций (VAERS).

Цепь событий, приведшая к созданию этого закона, берет начало в 1981 году, когда в одном британском исследовании было показано, что клеточный компонент коклюша в вакцине от дифтерии, столбняка и коклюша (теперь этот клеточный компонент заменен бесклеточным) может вызывать необратимое поражение головного мозга. Как пишет Пол Оффит в своей книге «Смертельный выбор», эти данные не подтвердились в последующих исследованиях: неврологическом исследовании в Англии, эпидемиологическом исследовании в Дании и исследовании более 200 тысяч детей в Соединенных Штатах, – но они были выполнены после того, как страх перед вакцинацией распространился по США. В 1984 году по телевидению был показан документальный фильм «КДС: вакцинная рулетка». Этот фильм драматизировал страх показом кадров с больными детьми и предостережением экспертов о том, что «опасность намного больше, чем готовы признать врачи». Показ фильма по телевидению спровоцировал лавину судебных исков к фармацевтическим компаниям.

«К 1985 году, – пишет Артур Аллен, – было подано 219 исков по поводу вакцины от коклюша; в среднем истцы требовали компенсации 26 миллионов долларов. Когда в 1981 году начались подачи исков, общий объем производства вакцины от коклюша составлял всего 2 миллиона долларов». Одна из трех компаний, производивших КДС, перестала ее распространять, а другая прекратила производство из-за финансовой задолженности. В 1986 году последняя компания, все еще производившая вакцину, заявила о прекращении производства.

На сенатских слушаниях в 1984 году группа родителей, которые впоследствии назовут свою организацию Национальным центром информации о вакцинах (НЦИВ) (см. примечание к стр. 97), попросила правительство расширить исследования побочных эффектов вакцин, обязать врачей сообщать о побочных эффектах в центральную базу данных и создать программу компенсаций для детей, серьезно пострадавших от вакцинации. Надеясь справиться не только с нехваткой вакцин, но и с озабоченностью родителей и их исками, которые усугубляли нехватку, законодатели приняли закон, в котором удовлетворили требования родителей. Закон был составлен таким образом, чтобы одновременно защитить интересы и родителей, и производителей, с предсказуемым результатом – обе стороны остались недовольными.

Закон о причинении вреда детскому здоровью в результате вакцинации устанавливал юридическую ответственность правительства, а не производителей в случае причинения вреда. Родителям это не понравилось, потому что они подозревали, что производители не будут внимательно следить за качеством вакцин и их безопасностью. Закон также постановил, что родители детей, у которых поражения развились после вакцинации, будут получать компенсацию без получения абсолютно достоверного доказательства причинной связи между вакцинацией и заболеванием. Производители были недовольны, потому что их изделия будут ассоциироваться с побочными эффектами даже в тех случаях, когда вакцины на самом деле окажутся безвредными.

Страница 178

Как заметил по этому поводу исследователь медицины Джон Иоаннидис, «большинство опубликованных данных являются ложными». Охарактеризованная газетой Boston Globe как «культовая классика», опубликованная в 2005 году статья Иоаннидиса «Почему большинство опубликованных результатов являются ложными» имеет больше просмотров, чем любая другая техническая статья, напечатанная в журнале PLOS Medicine. Оба ученых, читавших черновик этой книги, выразили озабоченность в связи с моим цитированием этого смелого заявления Иоаннидиса, которое может ввести читателя в заблуждение. Во многих случаях, как сказал мне один из этих ученых, данные в опубликованных статьях являются корректными, даже если из них делают неверные выводы. «Большинство научных исследований нуждаются в улучшении» – это было бы более точное суждение, нежели «большинство опубликованных данных являются ложными», предложил он.

В своем, выполненном в 2007 году, исследовании «Большинство опубликованных данных являются ложными, но воспроизведение результатов занимает много времени» сотрудник CDC Рамал Моонсингх и его коллеги обнаружили, что вероятность того, что данные какой-либо работы окажутся верными, возрастает после их воспроизведения в других работах. Или, как выразился по этому поводу Карл Саган, «наука живет на ошибках, отсекая их одну за другой».

Страница 182

«Ученый никогда не может быть абсолютно уверен в своей правоте», – напоминает нам ученый Ричард Фейнман. Фейнман внес свой вклад в создание атомной бомбы и, естественно, имел все основания для неопределенности.

Страница 182

Китс: «Красота – это истина, истина – это красота, и это все, что знаешь ты на свете, и все, что надо тебе знать».

Страница 183

Дети с аллергией на яйца могут отреагировать аллергией на эту вакцину, так как ее выращивают в куриных яйцах. С тех пор я узнала, что дети с аллергией на яйца могут безопасно вакцинироваться от гриппа. Мой сын получил прививку от гриппа, несмотря на аллергию.

Страница 189

Вакцина от сезонного гриппа во многих отношениях отличается от других вакцин, и одно из главных отличий заключается в ее более низкой эффективности. Это обусловлено тем, что вирус гриппа быстро меняется, и каждый год вспышки гриппа вызываются разными его штаммами. Для того чтобы заранее приготовить вакцину, ученые должны научно угадать, какой именно штамм активируется в следующем году. Обычно угадывание оказывается удачным. Но люди могут быть инфицированы другими штаммами, не покрываемыми вакциной. Из-за этого многие думают, что вакцина не работает. Но она работает. Даже в те годы, когда ученым не удается угадать активный штамм, вакцина тем не менее может ослабить тяжесть течения болезни у вакцинированных и снизить заболеваемость в целом по популяции. Люди, вакцинированные от гриппа много раз, могут стать носителями накопленного иммунитета ко многим штаммам вируса.

Эффективность вакцины против гриппа и тяжесть заболевания варьируют от года к году, что делает затруднительной оценку индивидуального риска. Вирус может быть слабым в течение нескольких лет подряд, вызывая легкие симптомы у заболевших, а затем может внезапно возникнуть более вирулентный штамм, вызывающий тяжелое заболевание.

Страница 191

Однажды весной, когда мы с сыном гуляли по берегу озера, я научила ребенка играть в бейсбол – настоящим бейсбольным мячом, но пластиковой битой. После своего первого «аута» он начал понимать, что мы играем в разных командах. «Ты плохой парень», – сказал он мне с кривой усмешкой. Незадолго до этого он открыл для себя сверхгероев и в общих чертах стал понимать противопоставление добра и зла. Он тяготел к этому противопоставлению, но еще больше его привлекало слово «отступник»; я объяснила ему, что это человек, который нарушает правила по причинам, которые считает правильными. «Иногда я отступник», – признался он мне.

«Я не плохой и не хороший парень, – сказала я ему. – Я просто играю за другую команду». Он посмеялся над таким слабым суждением. Я бросила мяч, и он его отбил. «Отличный бросок, плохой парень», – дружелюбно сказал он мне и отдал биту. Он, наверное, не слишком хорошо понял правила игры, но понял, что я не меньше, чем он сам, хотела, чтобы он отбил мяч. На самом деле, мы не были в разных командах – мы играли вместе в одну игру.

Страница 193

Стихотворение «Поэзия» Марианны Мур начинается так: «Мне тоже не нравится это: есть вещи важней / всей этой суеты. / Читая это, однако, с презрением к ней, ты / откроешь / в конце концов и что-то подлинное».

Благодарности

Рэйчел Уэбстер провела множество вечеров со мной, сидя в своей кухне за столом, пока наши дети спали, и главу за главой читая то, что потом стало этой книгой. Написание ее питалось разговорами с ней и другими друзьями, в частности с Сюзанной Баффэм, Биллом Жираром, Кристен Харрис, Джен Джом, Эми Лич, Шоной Шельи, Молли Тембор, Дэвидом Тринидадом и Гонни Вуазен. Робин Шифф консультировал меня в абсолютно готическом духе, думал вместе со мной и отчетливо артикулировал вещи, о которых я даже не подозревала, что знаю их. Я благодарна тесному сообществу поэтов – по совместительству матерей, – которые усложнили мое мышление, много спорили и указывали мне новые направления. В особом долгу я перед Брэндел Франс де Браво, Ариэль Гринбрег, Джой Кац, Дженнифер Кроновет, Кейт Марвин, Эрикой Мейтнер, Хоа Нгуен, Лайзой Олстейн, Даниеллой Пафундой, Мартой Силано, Кармен Хименес Смит, Лорел Снайдер, Марселой Суляк и Рэйчел Цукер – и это далеко не весь список.

В самом начале проекта мне оказали неоценимую помощь писатели Дэвид Шилдс и Ребекка Солнит. Джон Кин посоветовал великолепную литературу о метафорах, а Юнь Ли помогла мне найти иммунолога с хорошим литературным вкусом. Мэтт МакГауэн, мой литературный агент, читал ранние варианты и побуждал думать о них как о чем-то великом, хотя ничего великого в них не было. Мой редактор Джефф Шоттс обговаривал со мной все детали и нашел множество возможностей сделать книгу лучше. Я благодарна ему, как и всем сотрудникам издательства Graywolf.

Гранты от фонда Гуггенгейма, фонда Говарда и Национального фонда искусств позволили мне взять отпуск и оторваться от преподавания, чтобы заняться изысканиями и написанием книги. Центр Кристин обеспечил меня убежищем. Джутамас Латурт, Эми Патке Кубес и все наши чудесные друзья из детского сада расширяли кругозор моего сына, пока я писала.

Шарлотта Каббидж из библиотеки Северо-Западного университета посоветовала мне хорошие книги для начального этапа изысканий, а Мария Глоховски была моим ассистентом в этих изысканиях. Позже моя бывшая студентка Ильяна Гонсалес выкроила время, оторвавшись от собственного сочинительства, чтобы помогать мне, – она помогла сделать книгу умнее.

Многие врачи и ученые великодушно и щедро делились со мной своими знаниями, отвечая на мои вопросы. Это Скотт Мастен, Эллен Райт Клетон, Патриция Винокур, Чарльз Гроуз и Пол Оффит. Леонард Грин любезно прочитал окончательный вариант книги. Том Вальдшмидт объяснил мне многие сложные вещи, прочитал несколько вариантов и вообще был мне неоценимым советчиком.

Я благодарна моим коллегам из Северо-Западного университета за их идеи и поддержку, особенно Брайану Боулдри, Кэти Брин, Эвериллу Керди, Нику Дэвису, Харрису Фейнсоду, Регу Гиббонсу, Мэри Кинзи, Сьюзен Мэннинг, Сьюзи Филлипс и Карлу Смиту. Спасибо Джейн Смит за формулировку идеи о силе и бессилии. Спасибо Лоре Золот за знакомство с биоэтикой и за волнующее обсуждение книги «Инфекция и границы иронии».

Мэгги Нельсон придирчиво прочитала полный вариант книги, как она того заслуживала. Ник Дэвис сообщил книге часть своего блистательного ума и поддерживал на плаву мой дух. Части этой книги были опубликованы в журнале Harper’s; эти части редактировала Женевьева Смит. Сюзанна Баффэм, Джон Бресленд, Сара Мангузо, Мара Назелли и Робин Шифф читали черновики и своими предложениями помогли удачно завершить написание книги.

Я благодарна моей матери Эллен Граф, в частности, за то, что она привила мне любовь к мифам и метафорам. Благодарна я и моему отцу, Роджеру Биссу, за пробуждение интереса к иммунологии, за снабжение меня статьями; его голос отчетливо звучит в книге. Моя сестра Мэвис Бисс, как всегда, была моим верным товарищем и в этом начинании: она, не жалея сил, обратила свой строгий ум на решение моих проблем. Я благодарю за доброту Кэти Бисс, Фреда Графа, Этана Бисса, Женевьеву Бисс, Пароду Декаваллис, Лиз Граф-Бреннен и Луизу Лангснер.

Благодарю я моего мужа, Джона Бресленда, за сотрудничество в жизни и искусстве, за его здоровый скептицизм и разумное доверие. Спасибо и моему сыну Джуно за то, что он заставил меня серьезно задуматься о многом.

Примечания

1

В английском языке «популяционный иммунитет» обозначается термином “herd immunity” – стадный иммунитет. В связи с контекстом я в дальнейшем буду пользоваться именно таким обозначением. – Прим. пер.

2

Munity – окончание слова immunity (иммунитет).

3

Clostridium difficile – трудная клостридия (лат). – Прим. пер.

Content

Эула Бисс
Откровенно об иммунитете. Вакцинация

Предисловие

Откровенно об иммунитете. Вакцинация

Примечания

Благодарности

Примечания