Лион Измайлов

Засланцы

История в лицах и анекдотах

История юмора в анекдотах

История юмора уходит в глубокую древность. Сколько существует человечество, столько существует и человеческий юмор. У животных, как мне кажется, нет чувства юмора. Чувство радости бывает, а вот юмор… Несмотря на то что лошади иногда ржут, я ни разу не видел, чтобы какая-нибудь лошадь рассказывала анекдот или собака умирала со смеху оттого, что какая-нибудь другая собака поскользнулась на арбузной корке и упала.

А вот люди шутили уже в каменном веке. Об этом рассказывают наскальные рисунки, найденные совсем недавно. На первом рисунке изображён человек в позе Жванецкого. Одна рука поднята, другая держит каменный манускрипт. Лицо такое, будто он шутит. Лица сидящих вокруг дикарей мрачные. Чувствуется, что оратору не удалось разбудить древнее чувство юмора.

На втором наскальном рисунке лица всего племени радостные, а посреди поляны на вертеле жарится первый в мире сатирик. Расшифрована и надпись, выбитая под рисунками. Оказывается, вся эта композиция называется «Шутка не прошла».

Прошла или не прошла – это вопрос второй. Важно, что шутки тогда уже были и население в основном понимало их правильно.

От тех далёких времён осталось немало шуток, связанных с людоедством, ну что ж, это было отражением насущных проблем, как сейчас – приватизация. Народ жил этим и, естественно, шутил по этому поводу. Так, один людоед долго не мог уснуть, ворочался на своём ложе. Потом сел, разбудил жену и сказал:

– Зачем я живу? Какова цель моей жизни?

Жена отвечает:

– Сколько раз говорила, не ешь на ночь интеллигентов.

Вот такая вот леденящая душу история.

В Древнем Египте шутили много и весело. При фараоне, как правило, кормились шуты. Общеизвестно, что когда фараон умирал, то вместе с ним в гробницу клали утварь, еду, лошадь, жену, собаку. Шута же замуровывали в гробнице живым, чтобы он веселил всю эту компанию.

Юмор помогал древнему человеку выжить. Известно, что сегодняшний обычай пропускать даму вперёд появился в глубочайшей древности. Древние люди жили в пещерах и на ночь заваливали вход огромным камнем, опасаясь хищных зверей. Утром, перед тем как выйти, камень отваливали от входа. Но выйти из пещеры охотник не решался, потому что не знал, кто там его подстерегает. Вот тогда-то и стали выпускать женщину вперёд. Дама выходила первой, а хищник уже сам отбивался как мог.

Вот такая вот древняя шутка, дошедшая до нашего с вами времени. Конечно, в те древние времена многое было связано с охотой, и юмор тоже был охотничий.

Муж однажды возвращается с охоты в шкуре, с копь ём, весёлый. Забирается в пещеру и говорит жене:

– Ну всё, дорогая, месяц теперь мяса не будешь покупать.

– Что, лося убил?

– Нет, зарплату пропил.

От древних финикийцев до нас дошёл такой случай. Один финикиец (жутко древний) ловил рыбу удочкой на берегу древней финикийской реки. Вдруг он видит, как вверх по леске ползёт не менее древний червяк. Финикиец говорит:

– Ты что, сдурел, куда ты ползёшь?

Червяк говорит:

– Ты сам сдурел, меня там чуть не сожрали.

Древние евреи тоже были большие юмористы.

Так, у одного древнего еврея (где-то веке во втором новой эры) был сын. И вот этот сын взял и принял христианство. И этот древний еврей обращается к Господу и говорит:

– Господи! Ну что же это такое, я – правоверный еврей, воспитывал сына в лучших иудейских традициях, а он взял и стал христианином. Помоги, Господи, не знаю, что мне делать.

Проходит мимо другой еврей, но тоже древний, и говорит:

– Отстань от Господа. У него с сыном точно такая же история.

Вообще эти древние евреи, они странный были народ. И отношения у них с Богом тоже какие-то были странные. Ну, например, один еврей долго просил у Бога, чтобы он (еврей) выиграл в лотерею. Просил его где-то около года. И ныл, что он никак не выигрывает, до тех пор, пока наконец Бог не выдержал и сказал: «Но дай же мне шанс, купи хоть один лотерейный билет!»

Что касается Средних веков, то, по мере развития цивилизации, юмора становилось всё больше и больше. Японцы, например, всегда были жутко юморные ребята. По-своему, конечно. Хохотали, как говорится, до упаду. Некоторые смеялись так, что не выдерживали и делали себе харакири. Отсюда и пошло выражение – животики надорвать…

Был однажды в Древней Японии такой случай. Один самурай уехал в командировку. Возвращается домой, а у его самураихи в постели уже другой, но тоже самурай. С мечом, естественно, обнажённым. Этот первый самурай говорит:

– Но аната-ва, сто ето вы тута делаете, самурай-сан?

Жена говорит второму самураю:

– Вот, видишь, я говорила, что он дурак.

Этот самурай стал хохотать, а тот, который дурак, сделал харакири. Гостю.

Китайцы тоже народ весёлый. Но смеются над такими вещами, которые нам, европейцам, кажутся странными.

Вот, например, им, китайцам, почему-то становится жутко смешно, когда рождаются дети. Ну, вот родился новый ребёнок, и все вокруг умирают со смеху.

Жутко смешливый народ. Очень любят посмеяться. И вот так, смехом-смехом, а их уже миллиард. Когда они образумятся, станут серьёзными, поймут, наконец, что это всё не шуточки?

Но вернёмся в Европу. В Средние века в Европе много было сексуального юмора. Так, один король, проезжая через деревню, встретил молодого человека, как две капли воды похожего на него.

– Сколько вам лет? – спросил король крестьянина.

– Тридцать, – ответил тот.

– По всей видимости, – сказал король, – приблизительно тридцать один год назад через вашу деревню проезжал мой отец.

– Нет, – ответил крестьянин, – ваша матушка. Да, много было юмора, связанного с супружеской неверностью. И это можно понять. Телевидения не было, кино – тоже. Электричество и в помине не существовало. Ну, представьте себе: вечер, темень хоть глаз выколи, что бы вы на их месте делали?

Рассказывают, был такой случай. Один рыцарь, уезжая в Крестовый поход, оставил ключ от пояса невинности своей жены ближайшему своему другу. Единственному человеку, которому он безгранично доверял. Не успел рыцарь доехать до городской стены, как его догоняет этот самый друг и говорит:

– Хорошо, что ты не успел далеко уехать, ты перепутал и оставил мне какой-то другой ключ.

Во времена инквизиции, когда люди от недостатка зрелищ жарили друг друга на кострах, много было этого «жареного» юмора.

Ну, например, одного мужика обвинили ни с того ни с сего в колдовстве и собрались сжечь. Разложили хворост под ним. Великий инквизитор скомандовал: «Давай!» Только собрались поджечь хворост, как этот привязанный к столбу начал ржать, как лошадь. Хохочет, слёзы по лицу текут. Его спрашивают:

– Ты чего?

Он говорит:

– Анекдот вспомнил. Жутко смешной.

Ему говорят:

– Расскажи.

Он говорит:

– А отпустите?

Ему говорят:

– Если Великий инквизитор засмеётся, отпустим.

Правда, тот вообще никогда не смеялся. Дуб дубом. А приговорённому терять уже нечего, он и рассказывает:

– Встречаются два крепко пьющих еретика. Один жутко мрачный.

– Ты чего?

– Да вот, как пьяный домой приду, жена в дом не пускает.

Второй говорит:

– А ты разденься догола, она дверь откроет, ты одежду всю брось внутрь, не оставит же она тебя голым на лестничной площадке.

Дня через три они встречаются. Первый ещё более мрачный.

– Представляешь, – говорит, – стою перед дверями, разделся, дверь открывается, я бросаю туда всю одежду и слышу: «Следующая станция – «Павелецкая»…

Все вокруг, конечно, заржали, а инквизитор спрашивает:

– А что тут смешного?

Ну и сожгли мужика. А жаль. Анекдот-то хороший. Просто мужик этот своё время опередил. Родился раньше времени. Он семимесячным родился, когда ещё не было метро.

Что касается России, то на наших бескрайних просторах люди шутили широко и бесшабашно, иногда до смертоубийства.

Ещё во времена дохристианские такое творилось! Народ разгульный был, поклонялись Перуну, устраивали на полянах всякие танцы, обнимались, мёд пили, портвешком лакировали, во жуть была, все голые!

И где-то в веке восьмом, под Новгородом было дело (эта история на берестяных грамотах до нас дошла). Один, значит, добрый молодец, который по профессии был ходок из варяг в греки, часа в три ночи вдупель пьяный, возвращается домой и волочёт с собой красну девицу, тоже вумат, что в переводе с древнерусского означает вдрабадан.

И вот этот добрый молодец стучится в дверь своей курной избы. Дверь открывает жена в одной ночной сорочке и с батогом в руках. Он ей, жене, говорит: «Тсс, скажи, что ты – моя сестра».

Ну, потом, конечно, до конца жизни ходил с одним глазом, но шутка удалась. Эта девица чуть со смеху не померла.

Да, любили тогда пошутить. Во времена Василия Третьего такая, например, история приключилась. Идёт похоронная процессия. Несут, стало быть, гроб. А в гробу сидит мужик в лаптях, шапке и на гармошке наяривает.

Навстречу дружбан:

– Кольк, ты, что ли?

– Ну.

– Так тебя же хоронят!

– Ну.

– Так ты же ещё живой!

– А их это колышет?

Во времена Екатерины жуткий был разврат. Она сама любила погулять, ну и придворные не отставали. Чуть что не так, давай изменять друг другу. Так, помнится, осталась от тех времен история.

Один боярин, а может, и дворянин, Василий, возвращается из деревенского имения домой, в столицу. Внезапно возвращается, не предупредив. Входит в комнату жены, а она в постели и больная. Кричит:

– Ой, умираю! Ой, зови лекаря.

Василий свет-Гаврилович кидается из жениной комнаты за врачом, а в коридоре сынишка говорит:

– Папк, там в шкафу дядя Петя сидит.

Василий возвращается в комнату, открывает шкаф, а там действительно дядя Петя сидит под одеждой.

Василий посмотрел на Петра и говорит:

– Петя, ты что, сдурел? Жена помирает, а ты с сыном в пряталки играешь.

И всё. Жена тут же на поправку пошла. Всё наладилось. Они долго жили, счастливо и умерли в один день, но в разные годы.

А во времена Павла какая история была. В то смутное время очень были в моде карточные игры. Вот однажды павловские вельможи играли в преферанс. Втроём играли. И один из них сел на мизере сразу на три взятки. Кто играет в преферанс, знает, что это такое, а кто не играет, поверьте – это плохо.

И так этому проигравшему плохо стало, что он дал дуба, то есть тут же прямо за столом отбросил сандалии и его обнял кондратий.

И вот идёт похоронная процессия, и несут гроб среди прочих и двое его друзей.

И один из них говорит:

– А вот если бы пошли с семёрки пик, то он схватил бы не три, а все пять взяток.

А второй отвечает:

– Да ладно, и так хорошо.

А царь Павел, который рядом был, он это всё услышал и говорит:

– Какие же вы бессердечные люди.

И точно, как в воду смотрел, они же, эти два типа, потом участвовали в его убийстве. Но, правда, были пьяными, хотя это и не послужило им смягчающим вину обстоятельством. И что интересно, Александр Первый заставил их, цареубийц, нести гроб с телом Павла. Исторический факт. И тут им уже не до разговоров было о мизере. Тут лишь бы ноги унести.

А то ещё при Александре Третьем была история. Он, Александр Третий, не очень любил евреев. Любил, но не очень. Ну, и народ, конечно, в соответствии с этим, тоже не шибко евреев жаловал.

И вот едут как-то в поезде генерал с собакой и еврей. И генерал издевательски так говорит собаке:

– А ну, Мойша, служи!

И собака служит.

– А ну, Мойша, сидеть!

И собака сидит.

– Лежать, Мойша!

И собака лежит.

Генерал всё это продемонстрировал еврею, а потом говорит:

– Ну что, умная собака?

Еврей говорит:

– Такая умная, что, если бы не была евреем, запросто могла бы стать генералом.

Генерал юмор оценил и захохотал, а потом, когда шутка до него дошла, хохотать перестал и насупился.

Вот такие вот дела. Бабка внучку родила.

В последующие века тоже, конечно, было много смешного, но об этом я вам расскажу как-нибудь в другой раз.

Честно говоря, мне все эти анекдоты надоели, кроме одного, детского, который мог быть в любом веке в любой стране.

На уроке в школе учитель говорит:

– Кто считает себя тупицей, пусть сам добровольно встанет.

Никто, конечно, не встаёт. Вдруг один ученик поднимается.

Учитель говорит:

– Ты действительно считаешь себя законченным тупицей?

– Нет, – говорит ученик, – просто неудобно, что вы один стоите.

Вот такая курага, кто не верит, тот врага.

М. И. Кутузов

Помню, было дело в 1812 году. Лето. Жара страшная. Приезжает ко мне посыльный, не какой-нибудь – генерал. И говорит:

– Михаил Илларионович просит вас приехать к нему в Фили.

Я говорю:

– А что стряслось?

Генерал говорит:

– Просто-таки даже неудобно вам напоминать: война, сударь.

– Ну, это-то я знаю, война-то давно, а что сейчас-то стряслось?

Генерал говорит:

– По большому секрету скажу вам, не сегодня завтра битва будет, судьба России решается, Михаил Илларионович просит не мешкая явиться к нему.

Делать нечего, собираюсь, скачу, лошадей загнал три штуки, однако очень скоро предстал пред ясным оком нашего полководца.

Он в полном расстройстве говорит:

– Хочу с тобой, мил дружок, посоветоваться, что делать.

– А что делать? – задаю я ему дурацкий вопрос.

– А то, – говорит Кутузов, – французы здесь уже, рядом. Силища у них огромная. И ты не забывай, это ж всё-таки Наполеон… Он, конечно, шельма, но гений. Военный гений. А я, ты знаешь… да старый я к тому же. Все устранились, всё на меня скинули. Я один за всё в ответе и что делать – не знаю. Завтра совет в Филях. Все приедут, все спрашивать будут. А что отвечать-то?

У него войска – тьма, а у меня – с гулькин нос. Да ведь у него опыт сражений, кого только не побеждал.

Бой давать? Или сразу отступить? Да кто я такой?! А ведь спрос с меня будет. Ежели проиграю – вся вина на мне. Выиграю – царь-батюшка победитель. Да не о том, пусть хоть кто победитель, лишь бы голову не сложить да позором свою седую не покрыть.

В общем, подскажи, что делать-то, не оставь меня, сиротинушку.

– С чего это, – говорю, – сиротинушку?

– А с того, что у меня и папа, и мама, все перекинулись в мир иной. – И глаз на меня выставил, а из глаза слеза крупная, как виноградина, покатилась. Виноград есть, «дамские пальчики», вот такая вот продолговатая слеза из глаза пролилась, причём одна.

Удивительный он человек, Михаил Илларионович. Но, вижу, нервы у него расстроены, надо как-то ему настроение поднимать. Говорю:

– Михаил Илларионович, а вы знаете, чем сирота отличается от портсигара?

– Откуда ж нам, неучам, такое знать? – И вторую слезу пускает. Она у него по щеке, по одежде и в голенище сапога закатилась.

«Вот ведь интересный, – думаю, – человек, этот Кутузов. Он же и Голенищев. Может, потому и Голенищев, что слезу умеет в голенище пускать».

– А тем, – говорю, – отличается портсигар от сироты, что портсигар без папирос, а сирота и без папи рос, и без мами рос.

Что с ним было! Он так хохотать начал, видно, чисто нервное. Ну, напсиховался и, значит, вразнос. Хохочет, умирает со смеху, просто истерика какая-то, и слёзы льются, причём круглые. Вот, когда с горя, продолговатые были, а когда от смеха – круглые, прямо как шарики прозрачные. И тоже все в голенище скатываются. Но уже много этих слёз. Я ещё подумал, как бы он ноги-то не промочил и не простудился.

А он отсмеялся, говорит:

– Ну, насмешил ты меня, а дело-то всё равно делать надо. Никуда не денешься. Что завтра на совете говорить?

– А вы, – говорю, – батюшка Михаил Илларионович, сидите там тихо и не вылезайте поперёд всех. Пусть они выскажутся, а вы делайте вид, что дремлете.

– Как так дремлю?

– А так, свой единственный глазик прикройте и посапывайте. Пусть они говорят.

– Ну, и что?

– А ничего. Вы же знаете, на всё воля Божья, верно?

– Верно.

– Значит, что бы вы ни сказали, что бы ни придумали – решать-то не вам.

– А кому? Царю, что ли?

– Да, – говорю, – Царю, но Небесному. А там, батюшка Илларионыч, будь что будет.

– И то правда, – сказал Михаил Кутузов, – не зря я тебя позвал, всегда верный совет дашь.

И вот начался на другой день совет. Меня там, конечно, не было. Кто ж меня, штатского, на совет секретный пустит? Я ведь и разболтать могу. Я такой. А после совета призывает меня Михаил Илларионович к себе.

– Ну, как, – говорю, – прошло?

– Прошло-то вроде неплохо, – как-то нерадостно говорит Кутузов.

– Так что же не так-то? Что было-то?

– Так вот в том-то и дело, даже не знаю, с чего начать.

– С начала, с самого начала начните.

– Ну, так собрались все самые, можно сказать, из самых. Я совет открыл, а сам, значит, делаю вид, что кемарю.

– Ну, и дальше что?

– А то, ты не поверишь – я на самом деле уснул. Сначала-то понарошке посапывал, а потом, ты не поверишь, даже и не заметил, как взаправду уснул.

– Ну, и что дальше было?

– А то, что проснулся я и не знаю, чего они говорили, кто что предлагал. Я говорю им: «Ну, что ж, вы, дорогие други мои, соратники, дело своё знаете, так что не подведите меня, батюшку царя и Отчизну нашу. За нами Москва, и отступать нам пока что некуда. А там как Бог даст», – и попрощался с ними. И вот теперь и не знаю, что же завтра будет.

– Да как Бог даст, так и будет.

– И то верно, – сказал Михаил Илларионович, – а то, может, сходишь к ним, спросишь, кто из них что предлагал, может, что дельное?

– Нет, – говорю, – нельзя. Во-первых, неудобно.

– А во-вторых что? – насторожился Кутузов.

– А во-вторых, – говорю, – враг наш, Наполеон, хоть и поганец, а где-то верно сказал: «Нельзя план перед сражением менять».

– Почему?

– Потому что тогда неясно будет, хороший был план или нет.

– Так и сказал?

– Точно так и сказал.

– Вот ведь шельмец. А неглупый шельмец. Постой, – вдруг спохватился он, – так ведь это план менять нельзя, а у меня же никакого плана.

– Отсутствие плана – это тоже план, – глубокомысленно произнёс я.

После чего Кутузов махнул рукой и пошёл спать.

– Не усну теперь, – почему-то сказал он.

– Нервничать будете?

– Нет, – ответил Михаил Илларионович, – я же тебе говорил, на совете уже выспался.

На том мы и разошлись.

Знаю, что и Кутузов молился, и я молился. А дальше вы всё знаете.

После Бородинского сражения у нас выбора не было, пришлось Москву оставлять. Все шишки, конечно, на Кутузова посыпались.

И мне от него досталось – ворчал он: «Послушался тебя, дурака».

А тут как раз кто-то Москву поджёг, и заполыхала Москва, и пришлось Наполеону Москву покидать, а тут уж и Кутузов смекнул, что надо ему, Наполеону, другой дороги не давать, а гнать его по старой, разорённой Смоленской дороге.

И тут как пошло, как поехало, как погнали французов… Тут уж и сам Михаил Илларионович мне бутыль самогона поставил, хорошего подмосковного первача.

И выпили мы с ним, и салом закусили, и сказал он мне:

– Верно ты тогда подсказал, верно. Ведь ежели бы я не заснул тогда на совете, наверняка бы какую-нибудь глупость сморозил. Все бы исполнять кинулись, глядишь, всё бы и по-иному вышло. Дал Бог, выиграли бы мы эту Бородинскую битву. И так мы Москву по-умному оставили, и москвичи её по-умному сожгли. Вот оно всё как разумно получилось. О чём это говорит?

– О чём? – спрашиваю.

– А о том, что на каждую гениальную голову в России пыльный мешок найдётся.

Вот так он эту фразу и сказал. Это уж потом она преобразилась и стала звучать по-другому. Дескать, на каждую хитрую попу всегда найдётся кое-что с винтом.

А потом эта поговорка уже приобрела тот вид, который вы все, конечно, знаете.

Вот такой он был, Михаил Илларионович Кутузов. Мудрый был человек. Как говорится, и хитёр и мудёр.

И мы его за это помним до сих пор и почитаем.

И только сейчас, глядя на современную жизнь, понимаешь, как прав был Кутузов: для того чтобы спасти Россию, надо порой сжечь Москву.

Александр II

Самое главное, что сделал в своей жизни царь Александр II, – отмена крепостного права. Далось это нелегко. Мы давно ему говорили, что крепостных пора отпускать на волю. Это же был позор нации. Рядом, в Европе, все люди свободны, а у нас – европейская страна и на тебе – крепостные. Причём доходило до маразма, некоторые владельцы крестьян, самые заскорузлые из помещиков, до сих пор использовали право первой ночи. То есть перед свадьбой крепостная девушка должна была прийти на ночь к помещику.

Жена помещика к этому относилась спокойно. Да и крестьяне, надо признать, так уже к этому привыкли, что порой даже шутили: «А пущай барин чёрную работу сделает, а мы уж потом будем сливки снимать».

Вот так иногда шутковали эти развратники. А мы ещё боролись за отмену для них крепостного права.

Однако время шло, Александр, царь-батюшка, всё хотел отменить это рабство, но почему-то это ему никак не удавалось. Одни, либералы, говорили – надо отменять, другие, ретрограды, кричали: «Ни за что!» И ретроградов было, конечно, больше, чем нас. Кому охота отдавать своё, кровное. А их же не просто отпускать надо было, их же надо было наделять землёй, а поскольку денег у крестьян не было, то платить за землю должно было государство. Тогда мы, либералы, предложили царю поговорить с самим народом. Надо же и крестьян спросить: а хотят ли они на свободу?

– Что за глупый вопрос! – вскричал царь. – Как человек, находящийся в рабстве, может не хотеть свободы?!

– А вот так, – загадочно говорили ретрограды. – Вы, царь-батюшка, вспомните, как в двенадцатом году Наполеон листовки разбрасывал, что хочет освободить крестьян от крепостного права. Что получилось?

– А что? – испуганно спросил царь.

– А то, – отвечали ретрограды, – что весь народ поднялся на борьбу с Наполеоном. Пока ещё он не объявлял о своём намерении освободить крестьян – в партизаны шли ни шатко ни валко, но не очень-то. А как объявил, так крестьяне на него, на Наполеона, обозлились, все, кто мог, в партизаны пошли.

– А чего же они обозлились-то? – спросил царь.

– А то и обозлились, что Наполеон хотел вековой порядок нарушить. А крестьяне говорили: «У себя там, во Хранции, чего хочешь делай, а наших отцов родных обижать не смей». Это же его главная ошибка была, Наполеона, – пообещать русскому крестьянину свободу. Он-то привык в других странах: свободу пообещал – и все на его стороне. А здесь не прошёл номер, здесь крестьяне на него так взъелись, да и смели его. Ошибочка у него в России вышла. Он потом на острове сидел, репу свою чесал и всё думал: как же так получилось, что они, русские крестьяне, за ним, то есть за освободителем, не пошли? И невдомёк ему было, что у нас кто-то слух пустил, будто этот узурпатор, Наполеон, освободить хочет для того, чтобы своё ярмо на всех крестьян надеть. А ведь никто по-французски из крестьян ничего не понимает. Как, спрашивается, жить? Значит, получалось, чтобы под французами жить, надобно учить французский язык. А это уж извините. Заставить наших людей учиться? Да вы что?! Мы все что, Ломоносовы, что ли?

– Да, – вздохнул царь, – сложная ситуация. Я и не знал, что всё здесь так запущено.

Однако подумал царь немного и говорит:

– Так ведь это же давно было, это же полвека назад было. Должно же что-то за это время в сознании людей произойти. Эволюция, так сказать.

Вообще-то надо отметить, что царь Александр Николаевич был человек умный. Он и с умными людьми дружил, например с великим нашим писателем Алексеем Константиновичем Толстым. Он и земство ввёл, он и суды как мог реформировал. Да он, если хотите знать, он даже с турками войну выиграл, освободив болгар. А уж крепостное право – это просто обязательно надо было отменить.

Подумал он, подумал и говорит:

– А позовите-ка вы ко мне самого простого крестьянина.

Мы все, либералы, аж зааплодировали такому прогрессивному решению нашего царя.

Аплодисменты стихли, а царь продолжил:

– Я сам с ним поговорю, сам у него спрошу: хочет он на свободу или нет?

Ретрограды тут приумолкли, закручинились, однако делать нечего. Нашли самого среднего крестьянина и привели к царю. Вот он, простой русский человек, Прохор Нефёдов. В тулупе, в валенках, в ушанке. Шапку он, конечно, снял. Да и тулуп с него стащили. Вот он стоит в валенках, штанах, в валенки заправленных, в рубахе ситцевой, пояском подпоясанной. Запах от него такой, что тут же духов принесли и на него вылили. Стоит он, значит, благоухает, трясётся весь. Шутка ли – перед царём-батюшкой стоит.

Александр Николаевич его успокоил, в кресло посадил. Сначала международное положение обрисовал.

Мужик головой кивал, делал вид, что всё понимает.

Царю в голову мысль трезвая пришла: «А понимает ли он действительно хоть что-нибудь?»

– Ты, братец, – сказал царь Прохору, – грамоте обучен?

– Так, немного есть, – солидно ответил Прохор.

– А скажи-ка ты мне, Прохор, сколько будет дважды два? – спросил царь.

Прохор почесал в затылке и сказал:

– А сколько вам, царь-батюшка нужно, столько и будет.

– Молодец, – сказал царь, – разумно отвечаешь. Соображаешь. – И все вокруг со смеху покатились.

Как же не смеяться, коли царю ответ понравился.

И Прохор осмелел, даже высморкаться оземь захотел, да вовремя ему платок принесли, избежали сраму.

Царь решил, что подготовил Прохора достаточно, и задал ему главный вопрос:

– А скажи-ка, Прохор, тут мне советуют одни люди уважаемые отменить крепостное право, а другие, не менее уважаемые, люди говорят, что право крепостное отменять ещё рано. Так вот я тебя и спрашиваю, как твоё мнение по этому поводу?

– Батюшка царь, – заговорил Прохор, – ума не приложу, про что вы. Ходим мы по воду, ходим, как не ходить.

Тут уж Александр не понял, о чём он говорит.

Я на помощь пришёл:

– Ваше величество, он говорит «ходим по воду», то есть за водой, потому что вы спросили его мнение по поводу. Ваше величество, такие сложные фразы ему не по умственным способностям. Мне кажется, не надо употреблять в разговоре с ним сложносочинённых и сложноподчинённых предложений, а также причастных и деепричастных оборотов.

Услышав мою тираду, Прохор заплакал и сказал:

– Батюшка, ни в чём не виноват. Единственный грех – в прошлом году корову из соседней деревни увёл, так мы же её тут же зарезали, и я её хозяину, как бы ко дню рождения, четверть самогона поставил, так совесть мучила.

– О чём это он? – уже в полном замешательстве спросил Александр Николаевич.

– Позвольте мне, ваше величество, задать ему вопрос в простой, естественной форме, – попросил я.

Царь позволил, и я задал этот непростой вопрос, разбив его на две части:

– Скажи, Прохор.

– Да, ваше высокобродие.

– Ты ведь сейчас крепостной?

– Крепостной, ваше высокобродие.

– Принадлежишь какому помещику?

– Князю Барятинскому.

– Хорошо. Царь-батюшка интересуется, не хочешь ли ты уйти от князя на свободу?

– Никак нет, ваше сиятельство.

– Ты не понял, – сказал я, – царь хочет всем вам, крестьянам, дать вольную. Всем, по всей России, чтобы вы больше не принадлежали помещикам, чтобы вы вольными были.

Прохор упал на колени, стал биться головой об пол и кричать:

– За что?! Батюшка, царь наш, Богом данный, чем прогневали? Живём, никого не трогаем. Верну я ему корову, вот подзаработаю и верну. Христом Богом прошу, не велите казнить, велите миловать.

– Постой, Прохор, э-э-э… любезнейший, – не выдержал царь, – мы же вам вольную дадим моим указом. Вольные вы будете по повелению моему царскому. Вы свободные будете.

– За что?! – кричал Прохор. – Князюшка нам как отец родной. Семья у меня большая, мужиков-то всего двое: отец мой да я с отцом. Куда мы пойдём?

– Никуда ходить не надо будет, – увещевал царь, – землю вам выделим. Помещик вам землю свою даст, а я за это помещикам заплачу, и вы будете свободно работать на своей земле. И платить государству налог.

– Ещё и налог? – зарыдал Прохор. – Батюшка царь, да зачем же это? Так ведь мы справно живём. С князем не ссоримся, работаем и на него, и на себя. Зачем же вам его-то обижать и нас нищими оставлять? Вот, – он показал на меня рукой, – и его высокородие не даст соврать.

И сколько мы с царем ни бились с этим Прохором, ничего не помогало, он стоял на своём.

И других приводили к царю: и бедных, и богатых, справных мужиков и лентяев – все они твердили одно и то же. Не хотели они свободы.

Один даже сказал: «Царь, отец наш родной, ежели нас отпустят силком, так мы все усадьбы барские сожжём. Я наш народ знаю. Вот ежели барин только скажет: «Идите от меня, более вы мне не дети», – так и сожжём».

Оттого и реформа забуксовала и шли эти нескончаемые совещания, бои между ретроградами и либералами годами, и ничего не мог царь поделать.

А что ты сделаешь, если сам народ не хочет, чтобы его освобождали?

Царь даже плакал, оттого что народ его не понимает.

– Как же так? – убивался он. – Для них же всё делается, а им это, оказывается, не нужно.

Шёл, как сейчас помню, 1860 год. Ехали мы с царём и со свитой, в которой были и противники, и защитники отмены. Остановились в каком-то небольшом городке. Царь – у купца в хорошем доме, мы тоже кое-как разместились. Вспомнил, городок тот Боровском звался.

Отправились мы пешей прогулкой за город, проходили мимо какой-то избы, и вдруг мне в голову ударило. Говорю царю:

– Ваше величество, не хотите воды деревенской из колодца попробовать?

Он так посмотрел на меня внимательно.

– Хочу, – говорит.

Подошли мы к колодцу, тут же крестьяне из ближайших домов сбежались. Налили нам воды. Стоим мы с царём, друг рядом с другом, пьём воду, и я ему тихо так говорю:

– Вот где про отмену крепостного права спрашивать надо.

Он на меня опять же внимательно посмотрел, вижу, понял он, чего я от него жду, выбрал самого на вид справного мужика и говорит:

– Скажи-ка нам, братец, только честно, хотел бы ты, чтобы крепостное право отменили?

Тот говорит:

– Конечно хотел бы, дак ведь как его отменишь?

– А почему бы ты этого хотел? – далее спрашивает царь.

– Так ведь свободные будем, работать будем на себя. На себя же по-другому работается. Ежели налог разумный будет, так и себя, и всю страну хлебом обеспечим. Только бы землицы получить.

– Вот, – сказал царь и оглядел приближённых.

Вы бы лица ретроградов в этот момент видели.

Будто у всех у них разом зубы заболели. Тогда царь ко всем остальным, рядом стоящим крестьянам обратился:

– А вы-то хотели бы свободными быть?

Те все упали на колени и кричат:

– Батюшка царь, ещё как хотели бы!

– Вот так, – сказал царь и всем выдал по пятаку. Не сам, конечно, а приказал, кому надо, всех наградить, а тому, первому, справному мужику лично рубль подарил. Быстро прогулку закончил, в Боровск вернулись, а затем прямым ходом через Москву в Петербург.

Тут же Госсовет собрал. Речь такую закатил. И что вы думаете, сдвинулось дело. Понял царь, что ему ретрограды своих запуганных крестьян доставляли, а те что им велено было, то и говорили.

Вот так, в 1861 году, крестьянское право и отменили.

Хороший царь был, чего только для народа своего не делал. И чем больше делал, тем больше не любили его. И тем больше и больше покушались на жизнь его, пока наконец не убили.

Вот ведь как бывает, а, допустим, другой царь, Иван IV, прозванный Грозным, как только он над своим народом не издевался. Казнил сплошь и рядом. Боялись его хуже, чем чумы. А поди ж ты, почему-то любили. Боялись и любили.

Но это совсем другая история.

В. И. Ленин

Году это было в 1917-м. Жили мы с приятелем недалеко от Петрограда, в деревне. Деревенька небольшая, окружённая лесами. В деревеньке в основном дачники жили. Народ местный летом переходил в сараи, летние кухни, а нам сдавали избы. Кто-то уже из городских и землю там выкупил да построился, так что и на дачах люди жили. Охота там была прекрасная. Мы с приятелем, Артём его звали, в лесу на опушке шалаш себе построили. Иногда охотились, рыбачили, да и ночевали в этом шалаше. Он не так далеко от деревни был, может, километра два, не больше.

И вот однажды сидим мы в шалаше. Приходят два приличных человека. Поздоровались, вежливо так разговаривают. Слово за слово, наконец к делу перешли. Предложили они нам за деньги шалаш уступить. Дескать, к ним друг приезжает из Швейцарии, и они ему хотели подарок сделать. Экзотику нашу показать. Он поживёт несколько дней, а мы вам за это заплатим.

Но мы с Артёмом люди благородные, от денег, конечно, отказались, а шалаш – пожалуйста, только условие: чтобы здесь всё чисто было, мусор не бросать, а сжигать или закапывать в землю. На том и порешили.

Дня через два проходим мимо, Артём говорит:

– Пойдём заглянем в шалаш.

Мы и пошли. Подошли, а там уже двое. Костерок разожгли, что-то в котелке варят. Мы извинились, попросили разрешения присесть к ним.

Один из них лысый, небольшого роста, довольно сильно картавит, но не противно, а даже как-то по-французски. Второй простого, видно, звания. Серьёзный и напряжённый.

Стали знакомиться.

Лысый говорит:

– Володя.

Я говорю:

– Как-то неудобно вас называть Володей, вы всё же старше нас.

– Нет, – говорит, – зовите просто Володя. Это для конспигации. Если сказать, что меня зовут, допустим, Владимиг Ильич, то уже больше шансов меня найти.

Второй тоже представился, но я не запомнил его имени, предположим, его звали Иван.

– Мы пголетагии, – продолжал Володя. – Вот Иван, он потомственный, настоящий пголетагий, а я тоже пголетагий, но умственного тгуда.

Мы тоже представились: Артём – юрист, я – писатель. Я всегда писателем представляюсь, может, потому, что на самом деле был писателем.

В первую нашу встречу мы совсем немного разговаривали, посидели, от чая отказались и ушли.

Артём по дороге говорит мне:

– Странные они какие-то.

– Да что же странного? – спрашиваю я.

– Почему-то он о конспирации заговорил.

– В шутку он сказал. С юмором человек, вот и шутит. Если бы действительно конспирировался, то вряд ли об этом стал говорить.

– И этот, второй, который пролетарий, – тоже какой-то подозрительный, смотрит вопрошающе, будто с опаскою. Оглядывается всё время.

– Знаешь, люди чужие пришли, лес вокруг, конечно, будешь подозрительным.

Два следующих дня пролетарий прибегал к нам то за солью, то за спичками, то за ведром. Судя по всему, наши туристы не были готовы к жизни в лесу.

На третий день я пришёл к Володе и Ивану один. Мой друг не захотел идти, сказал: «Не нравятся они мне».

Сели у костра, вскипятили чай, и я спросил у Володи:

– А почему бы вам не снять избу? Вам там будет удобнее.

– Нельзя, – с ласковым прищуром ответил Володя, – конспигация. Никто не должен знать, что мы здесь, – и засмеялся заливисто.

Смех у него был весёлый, просто мальчишеский. Иван пояснил:

– Шуткует Владимир Ильич, шуткует. Нам здесь, в лесу, лучше. Воздух чище.

– А чем вы, батенька, занимаетесь сейчас? – спросил Владимир Ильич, заложив пальцы рук за жилетку. И тут же он стал жутко похож на задиристого петушка.

– Пишу, – скромно сказал я.

– Это я понимаю. А о чём пишете?

– О сомнениях. О сомнениях интеллигентного человека.

– Вот, – сказал Владимир Ильич, – вечные сомнения интеллигентного человека. Из-за этих сомнений стгана наша стоит на месте и не сдвигается впегёт ни на агшин.

– Вы считаете, что ей лучше двигаться так, как двигаются Соединённые Штаты к цивилизации, которая губит лучшие человеческие чувства и стремления?

– Вот именно это и есть вечная пгоблема нашей интеллигенции. Вместо того чтобы повести стгану впегёд, вы жалко плетётесь в хвосте общества.

Желая перевести тему, я спросил:

– А чем вы занимаетесь, Владимир Ильич?

Владимир Ильич захохотал и сказал:

– Хочу пегевегнуть миг.

И они оба засмеялись.

– А точку опоры вы уже нашли?

– Геволюция – вот наша точка опогы.

– Шуткует всё, – сказал Иван, будто извиняясь передо мной.

– Мало вам одной революции?

– Мало! – закричал Владимир Ильич. – Это была всего лишь гепетиция. А мы сделаем настоящую.

– Кто это – мы? – спросил я.

– Мы с пголетагиатом, то есть вот с ним.

Тут уж и я засмеялся, понимая, что меня разыгрывают.

– Да, батенька, мы постгоим новую жизнь и создадим новое госудагство, в котогом не будет места сомневающимся.

– Интересно, – спросил я, уже понимая, что меня разыгрывают, – как же вы видите это своё будущее государство?

– Землю – кгестьянам, – сказал Владимир Ильич, – фабгики – габочим.

– А кто же управлять будет этими фабриками?

– Спецы стагой Госсии, пока мы у них не научимся этому делу. А потом их всех в гасход.

– Прямо-таки всех?

– Ну, некотогых оставим для газвода, – и снова весело засмеялся.

– Ну а что с царём будете делать?

– Гасстгеляем, – коротко и жизнеутверждающе сказал Владимир Ильич.

– А правительсво нынешнее?

– Обязательно гасстгеляем.

– Помилуйте, вы, Владимир Ильич, в Бога-то верите?

– Ни в коем случае, – сказал Владимир Ильич и, заговорщически подмигнув, добавил: – И всех цегковников гасстгеляем. Мы дадим новую идеологию нагоду.

– Какую же?

– Счастье нагода – вот наш Бог.

– И всё?

– Всё.

– Кто же это всё будет делать?

– Пагтия, а за ней и весь нагод.

– И вы думаете, что народ пойдёт за вами, если узнает о ваших наполеоновских планах?

– Тсс, – Владимир Ильич прижал палец к губам, – никому ни слова. Это будем знать пока только мы тгое и ещё пага десятков товагищей.

– Скажите, Владимир Ильич, – показал я на его рваные башмаки, – и всё это вы будете делать в этих башмаках?

– Это дело наживное, – сказал Владимир Ильич и опять засмеялся.

– Завтра я вам принесу ботинки, у меня есть здесь лишние.

Назавтра, когда я принёс Владимиру Ильичу ботинки, они с Иваном уже собрали вещи и собирались уезжать.

Ботинки Владимир Ильич взял, тут же в них переобулся и сказал:

– Прощайте, любезнейший, я вас не забуду, когда мы сделаем геволюцию.

Они с Иваном сели в машину, которая каким-то невероятным образом проехала сюда, на опушку, и укатили.

Вначале я думал, что он просто сумасшедший, но через несколько лет, когда мы встретились с Артёмом в ЧК в качестве заключённых, мы вспомнили и подробно обсудили всё, что мне когда-то говорил Владимир Ильич. Вспомнили и поняли, что многое из того, что тогда пообещал мне, он уже осуществил. И остальное тоже было не за горами. Артём тихо сказал мне:

– Помнишь, он мне сразу не понравился.

В это время нас куда-то повели, Артёма и меня.

В коридоре, как ни странно, мы встретили Владимира Ильича.

– Куда ведём? – спросил Владимир Ильич конвоиров.

– В расход пускать, – ответил главный.

– Нет, батенька, так дело не пойдёт. – И, повернувшись ко мне, он сказал: – А помните, что я вам тогда обещал?

– Помню, – сказал я, – слово в слово помню.

– А это помните? – показал он мне ботинки.

– Конечно, Владимир Ильич.

– Вот видите, а вы мне тогда не повегили, я видел, что не повегили.

– Я думал, вы шутите, – честно признался я.

– Нет, батенька, какие уж тут шутки, – сказал он и пошёл дальше по коридору.

А нас повели на расстрел.

Вот и вся история.

Не верите? И напгасно. Людям надо вегить, особенно таким.

Лжедмитрий I

А я вам так скажу, всегда надо делать то, к чему душа лежит. Если любишь – женись. На любимой женись, а не на деньгах. Там, у нас в душе, компас такой есть, очень точный, он всегда показывает в нужную сторону, но мы очень часто не обращаем внимания на стрелку этого компаса. Идём вслед жадности, похоти, властолюбию и в результате обязательно проигрываем. Однажды из-за этого жизнь всей нашей страны в другую сторону пошла.

Конечно, историки со мной могут не согласиться, но это их дело, а моё дело рассказать то, чему сам я был свидетель. Было это, как сейчас помню, в начале XVII века. Смеркалось. Причём смеркалось каждый день. Жизнь тогда была мерзопакостная. Одним словом, два слова – Смутное время.

И вот на тебе, вдруг, ни с того ни с сего, появляется этот Лжедмитрий. Идёт из Польши с войском. И все города русские ему сдаются. Почему? Потому что народ терпеть не мог Годунова.

Во-первых, потому, что именно с его подачи закрепили всех крестьян. Это же при нём царём Фёдором Иоанновичем было введено крепостное право – «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день». Вот откуда идёт эта пословица. Раньше-то в Юрьев день крестьяне могли уходить к любому помещику, но Годунов это дело прекратил.

Во-вторых, был он, Годунов, подозрителен и мстителен, по всей стране продолжал вслед за Грозным поощрять доносительство и слежку. Сажал, ссылал и казнил лучших людей русских, боясь за свой трон. Один только пример с Романовыми. Он боялся их, потому что они должны были царствовать и народ их любил.

Так вот, родственник Бориса Семён Годунов подкупил казначея Романовых, который спрятал в кладовой у них мешок с кореньями, и донёс, что они замышляют извести царя отравой. Этого одного было достаточно, чтобы Фёдора Никитича Романова насильно постригли, назвали Филаретом, шестилетнего его сына Михаила, супругу, тоже насильно постриженную, и всех его родных сослали в разные места.

Это уж потом, через десять лет, Михаил стал царём, а Филарет стал патриархом.

И ещё один момент нельзя упускать. Народ всё же не верил в то, что царевич Дмитрий сам себя заколол. Хотя ещё не родился Чехов, и неизвестна была фраза «унтер-офицерская вдова сама себя высекла». Не верил народ в случайное самоубийство, несмотря на уверения Василия Шуйского, который это дело в Угличе расследовал.

Короче, народ его, Бориса Годунова, недолюбливал, а если быть совсем точным, терпеть он его не мог.

А Дмитрий, не будем его пока называть «лже», ещё мы не дошли до этого «лже», Дмитрий, он вёл дело по-умному. Он посылал грамоты, в которых очень живо описывал, как ему удалось выжить, завоёвывая города, не казнил своих противников, а щадил их, и многие переходили на его сторону. Парень он был неглупый, роста небольшого, не шибко красив, но обаятелен и находчив. В Польше он всем всего наобещал: города русские, деньги, и что Русь перейдёт в католичество, и что женится на дочке знатного поляка Мнишека, то есть на Марине. Не шибко, надо сказать, красивая была. Я лично её знал и могу сказать, что была она маленькая, хитрая, одним словом, пше-пше-пше пани.

И вот вся эта гоп-компания: поляки, русские, недовольные Годуновым, донские и запорожские казаки, немцы-наёмники двигались на Москву.

Организм Бориса не выдержал, и он, Борис, дал дуба на 54-м году. То есть хватил его, Годунова, кондратий.

Сыну Годунова, Фёдору, было 16 лет. Очень симпатичный был парень, умный, добрый. Москва и войско присягнули ему.

Но Дмитрий всё более входил в силу. Стали говорить, что Бог покарал Годунова за грехи и что, дескать, нечего защищать сына такого плохого человека. А главное, многие решали и не скрывали своих мыслей о том, что, если даже Дмитрий и не царевич, судя по делам его, будет он царствовать хорошо.

Духовенство защищало нового царя, а в церквях проклинало Григория Отрепьева, а народ считал, что Дмитрию нет дела до проклятий Отрепьева. Они-то его Отрепьевым не считали.

Одна надежда у Фёдора была на Басманова, руководившего войском, но и Басманов вдруг перешёл на сторону Дмитрия.

Тут же Фёдора с матерью убили, Дмитрий вступил в Москву и сделался государем.

Вот тут я с ним и познакомился. Он, конечно, сильно отличался от прежних русских царей. Не носил он на себе по пять шуб, а ходил в лёгком одеянии, не сажали его на коня три человека, а сам он взлетал в седло, высоко подпрыгнув. Ходил на охоту на медведя и сам его убивал.

В играх участвовал. В потешных сражениях сам бился и не обижался, если его сшибали с ног. Ещё очень метко стрелял из пушек и очень споро делал государственные дела. Бояре этому очень удивлялись.

Дмитрий вернул из ссылки Романовых и других, наказанных при Годунове. Это всё было хорошо, но были и какие-то не очень приятные его промахи. Вместо патриарха Иова он выбрал патриархом грека Игнатия. Одевался он, Дмитрий, по-польски. Поляки и немцы гуляли в Москве по буфетам, грабили, дрались и издевались над московским народом. Вели себя как завоеватели.

С Иовом такая была история. Иов, он когда-то полюбил Григория Отрепьева. Тот был умный, толковый, но, прослышав его речи о том, что он будет царём, хотел его сослать в монастырь, но Григория кто-то упредил, и он сбежал.

Многие говорили, что Дмитрий и есть тот самый Гришка Отрепьев. Однако у меня на этот счёт были тогда большие сомнения. Чудов монастырь, в котором служил Гришка, находился в Кремле. Я понимал, что Иов, которого скинули с патриаршества, мог бояться обличать Дмитрия, но не могу себе представить, чтобы настоятель Чудова монастыря, который почти ежедневно видел Дмитрия, стал бы молчать. Он мужчина был суровый и отважный. Не смолчал бы. Однако же молчал. В чём тут дело? То, что Дмитрий не Дмитрий, это было понятно. Лишь самые наивные и простые люди верили в эту легенду.

Люди пограмотнее в неё не верили, но поддерживали – выгодно было и безопасно. Тем более что царица Марфа, привезённая из монастыря, признала Дмитрия сыном. Но это нетрудно было сделать. Договорились с ней: либо признаешь, либо сама за сыном пойдёшь в мир иной. Она и признала.

Правил Дмитрий вначале хорошо. Наказал многих неправедных судей, заботился о правосудии. Он правил всего-то одиннадцать месяцев. Но за эти одиннадцать месяцев благосостояние у россиян сильно поднялось. Вы не поверите, но к концу его правления даже простые люди могли есть такие деликатесы, как осетрина.

Не скрою, я в этом помог ему. А совет мой был до невероятности прост: отменить на время пошлины для иностранных купцов. Он меня послушался, отменил. И вернуть из ссылки врагов Годунова тоже я ему посоветовал. Ему позарез нужны были свои люди, на которых он мог опереться. Они появились. Однако с появлением этих людей обострились отношения с теми, кто был на стороне Годунова.

Василий Шуйский, который лучше других знал, что сын Грозного погиб, стал плести сети заговора. На Шуйского донесли. Бояре, близкие к Дмитрию, потребовали голову Шуйского. Василия взяли и собрались казнить. Шуйский, как ни странно, оказался мужественным человеком. Уже на Лобном месте закричал на всю площадь: «Братья! Умираю за правду!» Умереть ему не дали. Прискакал посланец царский, и Шуйского с братьями отправили в ссылку.

Дмитрий старался расплатиться со всеми польскими панами, которые помогли ему взойти на престол.

А пока он пировал, гулял с боярами. А я потихоньку старался выведать, откуда же он взялся. Постепенно из его речей я понял, что военному искусству он учился в Запорожской Сечи. Потом в Литве, в школе, выучился латыни и другим наукам. Потом поступил на службу к богатому поляку – пану Адаму Вишневецкому. Там он сделал один хитрый ход. Вишневецкий любил его как сына. А Дмитрий однажды притворился больным и, якобы умирая, на исповеди сказал иезуиту, чтобы после смерти его он нашёл под постелью свиток, где всё написано. Иезуит не стал ждать его смерти, тут же стащил свиток и показал его Вишневецкому. А в свитке было написано, что он – сын Ивана Грозного, и вместо него убили другого мальчика, сына священника, а верные бояре перевезли его в Литву. Вот такая интрига.

Прибежал к постели умирающего Вишневецкий, и Дмитрий стал с подробностями рассказывать ему о своей жизни царевича и даже показал нательный крест с дорогими камнями, подаренный его крёстным отцом, боярином Мстиславским.

Вот с того момента всё и закрутилось. Но вернёмся в Москву. Часто поговаривал Дмитрий о том, что надо послать за Мариной, однако не посылал, потому что начались у него особые отношения с Ксенией, дочкой Бориса Годунова. Ксения была милейшим существом, запуганным и постоянно дрожавшим за свою жизнь. Дмитрий обогрел её, сказал, что никто её трогать не собирается. Никто её, кроме самого Дмитрия, и не трогал. Она, Ксения, Дмитрию нравилась, и роман становился серьёзным. Однако на Дмитрия всё время наседали поляки, требуя денег и женитьбы на Мнишек. Шутка ли, полька могла стать царицей Руси.

Первое, я предупреждал Дмитрия, по-дружески советовал ему отказаться от роскоши, но он не внимал этим моим советам. Престол его был отлит из чистого золота, колесница и сани были окованы се ребром, обиты бархатом и соболями. Стены своего дворца он украсил шёлковыми персидскими тканями. Печи были с серебряными решётками.

Второе, я ему советовал укоротить поляков, которые вели себя непотребно.

Третье, я был категорически против того, чтобы он возвращал из ссылки Василия Шуйского. Не убил, слава богу, но возвращать ни к чему. Шуйский – человек коварный и большой интриган, простить Дмитрию плахи никогда не сможет.

И ещё, видя его отношения с Ксенией, я посоветовал ему жениться на ней, а не на Марине. Женись он на Ксении, легитимность его как царя упрочилась бы. Всё-таки Ксения была православной и дочкой законного царя. Как-никак, а он, Дмитрий, взял престол силой, а так бы сомнительный царь, женившись на дочке законного царя, и сам бы стал царём настоящим.

Увы, Дмитрий, которому слава вскружила голову, перестал меня слушаться. Он ничего не мог сделать с поляками. Я предлагал ему, настойчиво предлагал, опереться на русских бояр, на стрельцов и прогнать поляков, заплатив им, и тем самым прекратить их бесчинства. После этого забыть навсегда о Мнишек и жениться на Ксении.

– Как же так? – недоумевал он. – Как я могу обмануть панов Вишневецкого и Мнишека? Я же им обещал.

– А так, – говорил я, – ты сам слово дал, сам и взял. Ты же политик, а политики все всегда что-нибудь обещают, но редко выполняют.

– Но они же на меня деньги потратили!

– Отдай им в два раза больше. Ты пойми, русский народ долго этих поляков, которых ты сюда привёл, и всю эту шваль, которая пьяная по улицам валяется, не выдержит. Погонят их скоро, вместе с тобой. Ты уже два заговора раскрыл, а заговорщиков простил, глупо и несовременно. У нас это не принято, не поймёт тебя народ. Ты вернул Шуйского, вот он тебе первый в спину нож и воткнёт.

На что он мне ответил:

– Я держу в руке Москву и государство: никто не двинется без моей воли.

Тогда я пустил в ход последний козырь:

– Не женись на Марине. Ты только представь, католичка – царица православного государства! Это же абсурд, или, по-вашему, нонсенс.

– Я её заставлю принять православие, – пафосно сказал Дмитрий.

Не смог я его ни в чём убедить. Ксению он бросил – выслал в монастырь. Приехала Мнишек в окружении множества поляков. Казанский митрополит Гермоген сказал, что прежде свадьбы она, Марина, должна сделаться православною, но Дмитрий сослал этого святителя. И не только женился на Марине, но ещё короновал её венцом Мономаха.

Более всего неприятно поразило москвичей то, что Марина, подходя к иконам, целовала святых в уста. Этого народ перенести не мог. Не мог перенести народ и того, что Дмитрий собирался русских обратить в католическую веру. Он, конечно, этого не хотел, но слухи такие про него распускались. Я-то понимал, кто автор этих слухов. Князь Василий Шуйский очень ловко плёл интригу. Он явно льстил и угождал самозванцу, а сам составил заговор, в котором участвовало множество людей из всех сословий.

А что было дальше, всем известно. Заговорщики кинулись в Кремль ночью и всем встречным говорили, что идут защищать Дмитрия от поляков. Это делалось потому, что многие всё же полюбили Дмитрия, а стрельцы все были за него. Толпа ворвалась в Кремль. Дмитрий спал. Немцы-телохранители, человек пятьдесят, стали обороняться. Басманов выбежал к боярам, стал увещевать их, но Татищев убил его.

Дмитрий, спасаясь от заговорщиков, спрыгнул со второго этажа и подвернул ногу. Толпа бросилась к нему, но стрельцы встали стеною и решительно защищали своего царя.

Тогда заговорщики пригрозили стрельцам, что перебьют их семьи в слободе, после этого стрельцы выдали раненого Дмитрия, которого тут же и убили.

Народ всё же хотел знать правду, позвали царицу Марфу и спросили её:

– Сын ли это твой?

– Что ж теперь спрашивать, коли он мёртв?

Однако её заставили ответить. И она призналась, что это самозванец, а признавала она его под страхом смерти.

Вот так и закончилась история Самозванца.

А послушался бы он меня, и вся история России пошла бы по иному пути. Неглупый был человек и удачливый. Да сколько их, неглупых, пропало из-за головокружения от успехов.

Как говорил один мой знакомый: «Политика – это искусство возможного». Тоже болтун был. Однако время другое уже было, потому и жив остался, а ведь тоже перестал умных людей слушаться и трона своего лишился. Всё от того же: в какой-то момент человек, взошедший на вершину власти, богатства, славы, не хочет слышать о себе ничего плохого, а воспринимает только лесть. Она-то его и губит. Ещё один мой хороший знакомый, писатель, говорил: «Человек есть дробь, в числителе – то, что он есть, в знаменателе – то, что он о себе думает».

Этот человек всё понимал, но и он, к сожалению, плохо кончил. Умер на станции Астапово.

Но это уже совсем другая история.

Иван Грозный

Иван Грозный был, конечно, суровый человек. Детство у него тяжёлое было. И юмор у него, у Грозного, был какой-то своеобразный. Чёрный какой-то юмор.

Ездил на коляске и верхом с такой скоростью, что сбивал людей на дорогах и радовался. Собьёт и хохочет.

Иногда кошек и собак сбрасывал с высоты и тоже смеялся. Я же говорю – чёрный юмор с детства. А уж как взрослым стал, так вообще посмурнел. И то правда, семь жён имел, не до юмора ему было. Это не каждый вынесет.

А был у нас шут, жутко смешной. Выйдет перед столами на пиру и давай выступать, такое иной раз загибал, что все животики надрывали, до слёз доводил. Сам маленький, с такими ужимками. Лицо такое сделает, глазками поморгает, и уже смешно. И вот однажды, не было царя за столом, и он, этот шут, выскочил, как чёрт из табакерки. Чего-то болтал, болтал, потом вдруг историю такую начал талдычить, дескать, намедни раков продавали по пять целковых, но больших, а нонеча по три, но маленьких.

Вначале никто на его слова не реагировал. Ишь, невидаль, надысь по пять, а нонеча по три! Ну и что тут такого? Но когда он то раз пять повторил, по чему-то смешно стало. А где-то на десятый раз все со смеху поумирали. То ли он говорил так смешно, то ли действительно смешно. Одним словом – укатайка.

А на другой день пир уже с царём был. Ели, пили, веселились. И вдруг ни с того ни с сего сынишка царёв на весь стол кричит:

– Батюшка царь, вы слыхали, намедни раков продавали по пять, но больших, а нонеча маленьких, но по три!

И все вокруг давай хохотать. Разинули хохотальники и надрываются.

Один царь сидит, смотрит на них, серьёзно смотрит. А они слезами умываются, умирают и повторяют: «вчера по пять, а сегодня по три».

Честно говоря, я и сам не очень-то понимал, почему это смешно. Но смешно, потому что мы все эту физиономию шута себе представляли, а он-то, Грозный, он только нас видит и понять не может, что происходит.

Он, царь, насупился и говорит:

– А в чём здесь юмор?

Сынишка ему, конечно, объяснять стал. Дескать, надысь по пять были, но большие, а нонеча маленькие, но уже по три. И все опять захохотали. Жутко смешная ситуация, а царь опять понять не может, что за история такая дурацкая. Все вокруг со смеху помирают, а он вроде как в дураках. Он как звезданёт жезлом по полу! Все тут же стихли. Он сынишку выводит в соседнюю комнату.

– А ну, – говорит, – объясни, в чём тут юмор? Сынок опять за своё:

– Понимаете, батюшка, вчерась раков продавали по пять, но больших, а сегодня по три, но маленьких.

Царь Иоанн говорит:

– Это что, смешно оттого, что раки стали дешевле? А почему это смешно? В этом, по-моему, ничего смешного нет.

– Да нет, – говорит сынок, – не оттого, что подешевели, а оттого, что вчера были по пять, но большие, а сегодня по три, но маленькие.

Опять Иоанн понять не может, говорит:

– Может, продавцы были какие-то не такие, а смешные? Может, жиды какие?

Сынок опять за своё:

– Да какая разница, какие продавцы, не в этом дело.

– А в чём? – спрашивает царь.

– Ну, как вы, батюшка, не понимаете? Надысь раки были по пять, но большие, а нонеча по три, но маленькие.

Царь говорит:

– Это же естественно, если раки большие, то они и стоят больше, а те, которые меньше, они и должны стоить меньше. А ну-ка, повтори снова.

Сынок опять повторяет:

– Надысь раки были большие, но по пять, а нонеча маленькие, но по три. – И опять захохотал.

Ах, если бы он хоть сейчас не захохотал, может быть, и пронесло, а тут Иван как услышал этот хохот, так и звезданул сыну жезлом по башке. Тот упал, кровь хлещет. Ну, и концы отдал, то есть «дал дуба» или, говоря иначе, обнял его кондратий. Тут уж царь как заголосил!

Народ сбежался, спрашивает:

– Что случилось? За что?

А царь говорит:

– За то, что раки дорогие.

То есть так получилось, что вроде бы он за народ свой болел душой и не мог позволить, чтобы цены на раков были такие высокие. Жутко он горевал потом, особенно когда ему рассказали, что историю эту дурацкую всем шут рассказал.

Уж он того шута сгноить хотел, но чем шут-то виноват? Он потом заставил этого шута прилюдно всю эту историю снова продемонстрировать. Ну, тот снова её перед столами рассказывать начал, и опять все со смеху покатились. И самое главное, царь тоже смеяться начал. Оценил, так сказать, мастерство актёра.

И ещё сказал: «Так это же другое дело! История-то никакая, а что из неё настоящий шут сделать может».

И смеялся от души, хотя, конечно, смех этот был сквозь слёзы. Потому что, отсмеявшись, царь вспомнил, что от этой дурацкой истории получилось, и сказал: «Этого шута сослать куда подальше». Его и сослали куда-то на юг, к Чёрному морю. Но это теперь оно Чёрное, а тогда Понт Эвксинский был. Там он, шут, и доживал остаток своей жизни. А историю эту передавали в его семье как коронную историю семейную из поколения в поколение. И где-то она дожила до XX века.

А что дальше было с ней, вы и сами знаете.

Переписка А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя

«Милостивый государь Николай Васильевич!

Собрался Вам написать только потому, что расстроен сведениями, дошедшими до меня о странных событиях, связанных с Вами.

Мне казалось, что моё отношение к Вам всегда было недвусмысленно доброжелательным и Вами принималось именно как таковое.

Однако сие не даёт Вам права слова, сказанные при Вас, использовать в своих корыстных целях. Вы и раньше неоднократно обращались ко мне с просьбой подарить Вам какой-либо сюжет. Вам же, как опытному литератору, известно, сколь трудны бывают находки острых сюжетов. Вы сейчас всюду распространяете легенду о подаренном Вам мною анекдоте. Я имею в виду историю, услышанную мною в городе Устюжне и превращённую Вами в пьесу «Ревизор».

Однако если Вы сумеете напрячь Вашу память, то наверняка вспомните, что анекдот этот я вам не дарил, а неосмотрительно рассказал в Вашем присутствии, что и явилось поводом для написания Вашей «бессмертной комедии».

Впоследствии, при объяснении, Вы слёзно умоляли меня не разглашать тайны и не предъявлять претензий по этому поводу.

Более того, милостивый государь, Вы обещались прислать мне после премьеры 500 рублей ассигнациями, от чего я категорически отказался. Так или иначе, это теперь дело прошлое, и напомнил я Вам о нём только в связи со следующим.

Не далее как месяц назад, находясь вместе с Вами в доме госпожи Куракиной, я рассказал за обедом историю об одном осуждённом чиновнике, скупавшем мёртвые души. Помнится, Вы над этим много смеялись и сетовали на то, что это замечено не Вами.

Не желая ничего говорить о вас плохого, но памятуя случай, описанный выше, убедительно прошу Вас не использовать нигде этот анекдот, ибо я эту историю намерен описать сам и отдавать её кому бы то ни было не желаю.

С почтением, всё ещё уважающий Вас

А. Пушкин».

* * *

«Милостивый государь Александр Сергеевич!

Искренне рад письму, полученному от Вас.

Благодарю судьбу, хоть таким способом пославшую мне общение с Вами.

Письмо Ваше сохраню на всю жизнь и оставлю в наследство потомкам в знак утверждения моего с Вами знакомства.

Александр Сергеевич, гений Вы наш, не знаю, чем разгневал Вас, почему легли на меня Ваши убийственные подозрения.

Что касается комедии моей пустячной, то кроме неприятностей ничего я от неё не имею и потому считаю, что Провидению было угодно наказать меня за проступок мой перед Вами, хотя и проступком-то его назвать нельзя, ввиду малости. Тем более, если память Вам не изменяет, вспомните Вы, что просил я у Вас анекдота малейшего, а взамен обещал наисмешнейшую комедию, не менее как в пять актов, что и выполнил, найдя эту кроху с Вашего стола.

А Вам, гению, что та кроха, одной меньше, да Вы и не заметите. Как у нас в Малороссии говорят: «Кура изменила, а петух и не заметил». К тому же и напиши Вы на этот анекдот повесть какую или даже драму – какой бы в ней смех был? А так люди посмеялись. А в наш мрачный век разве мало этого для общества нашего, для царя нашего всемилостивейшего, побывавшего на комедии и похвалившего за неё почему-то господина Бенкендорфа.

Что же касается денег, то беден я, как церковная крыса. Еле царскую стипендию выклянчил на каникулы в Италию.

Теперь же что касается анекдота, якобы рассказанного Вами в доме госпожи Куракиной, то помню я его отлично, но делать с ним ничего не намерен, поскольку история эта мне не приглянулась нисколько. А кроме того, она Ваша, раз уж Вы её открыли.

Так что не беспокойтесь понапрасну, Солнце Вы нашей отечественной словесности! Мне ли не понимать, как дороги для пишущего человека алмазы замыслов, да ведь их ещё гранить и гранить надо. Вам же, со многими заботами по журналу да по семейству, хранить своё здоровье надобно.

А без разрешения Вашего ничего делать не собираюсь, а и будет оно, разрешение Ваше на то, так и то трижды подумаю, прежде чем слово первое написать решусь.

С почтением, любящий Вас

Н. В. Гоголь».

* * *

«Милостивый государь, настоятельно требую ни в коем случае не использовать истории с мёртвыми душами. Никакого на то разрешения я Вам не даю и давать не собираюсь. Зная мой горячий нрав, не сомневайтесь в скандальной ситуации, последующей за Вашим возможным опрометчивым поступком.

С почтением,

А. Пушкин».

* * *

«Гений Вы наш, Александр Сергеевич! Что бы мы все значили без Вас, куда бы шли, не освещённые светом могучего Вашего поэтического дара!

Не мыслю обидеть Вас или нанести Вам по неосмотрительности какое-либо неудобство.

О мёртвых душах, упоминаемых Вами с такой настойчивостью, я давно забыл, и думать не думаю, и знать не хочу. Наоборот, не только не могу взять Вашей темы, напротив, Вам хочу предложить любую из своих.

Может, помните рассказ мой под названием «Шинель»? Издан он небольшим тиражом. Ежели есть у Вас желание, перепишите его стихами да и считайте своим. Ни слова поперёк не скажу.

А взамен этого прошу Вас, дорогой и горячо любимый Александр Сергеевич, если не трудно Вам, подскажите мне несколько строк в кусок, начатый словами: «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит он сквозь леса и горы полные воды свои…» Это из повести о запорожских казаках.

Видите, Александр Сергеевич, вроде бы неплохое начало, а дальше ерунда какая-то лезет: «Редкая птица долетит до середины Днепра, редкая рыба доплывёт до его середины…»

Если можно, помогите, чем сможете, а уж я Вас по гроб жизни не забуду.

Кланяйтесь Надежде Николаевне, супруге Вашей. Привет ей от меня и нижайший поклон.

Н. В. Гоголь».

* * *

«Милостивый государь, попытаюсь поверить Вашему обещанию, хотя и не без некоторого опасения. Ну, да Бог с Вами. Что же касается этого Вашего Днепра, то это просто ерунда какая-то. Птицы, да будет Вам известно, пролетают тысячи вёрст через моря и океаны, посему долететь им до середины Вашего Днепра не составит никакого труда. Не говоря уже о рыбах, но Вас, я думаю, такая формальная сторона этого дела мало волнует, а потому – пишите, что хотите.

Что касается жены моей, то зовут её не Надежда, а Наталья Николаевна.

Так вот, ваша Надежда Николаевна, то есть моя Наталья Николаевна, благодарит вас и ответно кланяется.

Ваш А. Пушкин».

* * *

«Милостивый государь, благодетель! Спасибо Вам огромное за доброе письмо, за слова Ваши чудные, и совет Ваш выполняю тот же час.

Молю Вас, живите дольше и благодетельствуйте нам далее.

Любящий вас

Н. Гоголь».

* * *

«Беспардонный Н. В.! Увидел и прочёл книгу Вашу «Мёртвые души».

Вопреки обещаниям и заверениям, Вы всё-таки использовали анекдот, рассказанный мной, вопреки моей воле.

Последствия будут печальны, как я и предупреждал. Дуэль наша с Вами неминуема, и откладываю я её только лишь в связи с личными моими делами, наверняка Вам известными.

А. Пушкин».

* * *

«Высокочтимый, горячо любимый Александр Сергеевич! Не могу в толк взять, почему Вы сердитесь? Привожу Вам цитаты из Вашего же письма: «Пишите, что хотите» и ещё «Ну, да Бог с Вами».

Как же мне было после этого Вашего благословения не написать «Мёртвые души», если Вы сами мне это позволили?

Может быть, мы не поняли друг друга, но о дуэли между нами не может быть и речи. Я вообще против дуэлей. А тем более между мной и Вами.

Ладно, если Вы меня убьёте, а если наоборот? Так я себе в жизни этого не прощу. Не гневайтесь, прошу Вас. Хотите, посвящу сию поэму Вам и всю жизнь говорить буду, что Вы мной руководили при создании сего труда? Тем более что я, по Вашей указке, действительно снял рыб, которые не доплывут до середины Днепра. Если бы это океан был, тогда другое дело, а так, Вы совершенно правы.

А что касается птиц, то тут не могу с Вами согласиться. Лично видел птицу, которая, не долетев до середины Днепра, рухнула замертво. Редкая птица.

Люблю Вас, нижайше кланяюсь, по гроб обязанный Вам

Н. Гоголь».

* * *

«Милостивый государь! Примите мой вызов. Дальнейшие объяснения бессмысленны.

А. Пушкин.

20 января 1837 г.».

Как выбирали Мухабат

Однажды Иосифу Виссарионовичу близкий ему по партийной работе человек сказал:

– Товарищ Сталин, есть предложение, чтобы вам и другим членам правительства на первомайском параде дети выносили цветы.

Сталин подумал: «С одной стороны, хорошо, красиво, а с другой стороны, в цветы можно спрятать взрывное устройство». Потом пыхнул трубкой и сказал:

– Думаю, что политически незрелое решение.

Он даже не стал объяснять, в чём это решение незрелое и почему именно политически. Сказал и сказал.

А через год, когда «близкий» уже сидел в лагерях, Сталин вдруг на заседании Политбюро заявил:

– Есть предложение, не знаю, как вы отнесётесь к нему… А что, если на первомайском параде нам на трибуну Мавзолея дети вынесут цветы и конфеты?

Одним членам Политбюро это предложение понравилось, другим – не очень, а Ворошилов спросил:

– А чьё это предложение?

– Моё, – скромно признался Сталин.

И все сразу согласились, что предложение замечательное, все стали говорить, какой Иосиф Виссарионович гениальный и почему они все вместе до этого не додумались.

– Я полагаю, – произнёс Сталин, – что это будет политически верное решение.

– Да-да, – заговорили все, – именно политическое и именно решение.

Но Сталин на этом не успокоился. На одном из заседаний Политбюро был поставлен вопрос о том, что за дети и каким именно образом они будут выносить цветы.

В основном Сталина волновало, кто ему будет эти цветы выносить. Он подчеркнул:

– Это должна быть девочка, иначе кое-кто из врагов может этот факт истолковать неправильно.

Теперь надо было подумать, какой национальности будет девочка.

– Она, – сказал Сталин, – не должна быть грузинкой, потому что те же враги могут истолковать это как национализм.

С другой стороны, Сталин несколько недолюбливал грузин, остальных он просто не любил, а грузин лишь недолюбливал.

Отказавшись от грузин, Сталин отказался от остальных кавказцев, чтобы грузинам не было обидно.

Сибирь тоже отпадала, чтобы враги не обвинили Сталина в великодержавном шовинизме.

После этого невозможно было заикаться о белорусах и украинцах, чтобы не оскорблять русских.

Оставалась Средняя Азия. Казахи отпали сразу, поскольку Сталин вообще подумывал, а не стереть ли этих казахов с лица земли. Странные они какие-то. Из остальных среднеазиатских республик Сталин запомнил только Узбекистан; Таджикистан, Киргизия и Туркмения как-то выпали из сталинской памяти в тот момент. Сталин предъявлял к этой девочке вполне определённые требования.

Значит, девочка должна быть узбечкой. Она, естественно, должна быть из простой крестьянской семьи декханина. Должна быть отличницей, симпатичной на вид и рекордсменкой.

В лагерь под Ташкентом стали свозить со всего Узбекистана девочек двенадцати лет. Нужную долго найти не удавалось. Либо не отличница, либо в роду были баи, либо некрасивая, либо не узбечка.

Наконец нашли одну умницу, красавицу, отличницу, но не рекордистку.

Её научили собирать хлопок. И через месяц она, по сводкам, собирала столько хлопка, сколько не могли бы собрать два передовых колхоза.

Её звали Мухабат.

В НКВД стали поступать письма, в которых указывалось, что в роду Мухабат были и баи, и басмачи. Когда басмачей стало больше, чем населения Узбекистана, доброжелателей нашли и расстреляли.

Заодно посадили и родителей Мухабат на всякий случай, чтобы они в будущем что-либо не выкинули. Но кто-то сообразил, что теперь Мухабат – дочь репрессированных, и родителей тут же выпустили и наградили.

Наконец девочку представили Сталину… Он долго смотрел на неё, потом взял за ухо. Подержал ухо в руке и спросил:

– А ты по-русски понимаешь?

– Да, – ответила Мухабат.

– Молодец, – сказал Сталин.

Он мучительно думал, о чём ещё спросить девочку, но придумать никак не мог.

«И зачем это всё нужно, – подумал Сталин, – девочка, цветы? И так ведь все боготворят».

Но Сталин был «железный» человек и все свои действия подчинял служению революции, а именно укреплению своей личной власти. Сталин отлично понимал, что, потерпев в течение нескольких минут девочку возле себя, он тем самым вызовет новый прилив всенародной любви, и поэтому шёл на жертвы. Сделав нечеловеческое усилие воли, он спросил:

– Скажи, как тебя зовут, Мухабат?

– Мухабат, – ответила Мухабат.

– Правильно, – сказал Сталин и задумался.

Он вдруг вспомнил, что у него есть дочка такого же примерно возраста, и есть смысл, чтобы она вынесла ему цветы. И надёжнее, и приятнее. Но враги могли обвинить его в семейственности, и Сталин отогнал от себя эту политически невыдержанную мысль.

Он ещё немного подумал и спросил:

– Хочешь посидеть на коленях у товарища Сталина?

Девочка была непосредственной настолько, что даже не робела в присутствии вождя мирового пролетариата. Она уселась на колени к «отцу народов» и, так как привыкла крутить нос своему отцу, одной рукой обняла дедушку Сталина за шею, а другой стала накручивать довольно большой, рябой и маслянистый нос Иосифа Виссарионовича.

Сталину такая фамильярность юной хлопкоробки не очень понравилась, но неудобно было перед подчинёнными сбрасывать девочку с коленей.

«Экая гадина», – подумал Сталин и улыбнулся девочке, обнажив жёлтые зубы.

Сталин глянул своим жёлтым в крапинку глазом в сторону секретаря, и тот, моментально учуяв смертельную опасность, сказал:

– Пойдём, девочка, Иосиф Виссарионович должен ещё работать.

– Да, девочка, иди, – попрощался Сталин и, когда она ушла, отряхнул после неё свой мундир так, будто он запылился, и пошёл мыть руки.

Теперь Сталин был занят ещё одной проблемой. Суть её была вот в чём. Девочка поднесёт цветы. Сталин возьмёт её на руки. Иначе её никто не увидит на трибуне. И что же, он так и будет стоять и держать её на руках?

И сколько держать? Сразу не сбросишь, надо, чтобы как можно больше народу увидело ребёнка в объятиях вождя.

Дано было задание, и целый научно-исследовательский институт, отложив разработку нового отечественного линкора, стал создавать специальное устройство – мухабатодержатель. Получилась жесткая конструкция, позволяющая девочке вроде бы сидеть на руках у Сталина, и в то же время вождь не прилагал к этому ни малейших усилий. При этом конструкция с Красной площади была практически не видна.

Устройство сделали досрочно, всю бригаду разработчиков наградили Сталинской премией и сослали в лагеря, чтобы не было утечки информации.

Два заседания Политбюро были посвящены вопросу, какие цветы выносить на трибуну Мавзолея. Сначала решили, что Сталину Мухабат вынесет розы, а остальным членам другие дети преподнесут тюльпаны.

Но уже к следующему заседанию Сталину стало известно, что у роз бывают шипы. И всё второе заседание Сталин выяснял, кто же это додумался сделать такое предложение.

Оказалось, розы предложил Будённый, он вовремя сориентировался и сказал, что имел в виду шипы на розах сбрить.

Встал было вопрос вырастить к празднику розы без шипов, но потом Сталин решил: «Пусть будут мне тюльпаны, а вам розы». Он где-то слышал, что есть голландские тюльпаны, но случайно оговорился и сказал:

– Пусть мне дарят монгольские тюльпаны.

И пришлось ещё долгие годы возить тюльпаны из Голландии в Монголию, а уж потом из Монголии в Москву. Зато на этом деле два монгола получили по ордену Трудового Красного Знамени, а тридцать расстреляли.

Но вот пришёл наконец праздник, и всё правительство выстроилось на трибуне, а дети понесли цветы вождям.

Мухабат, которая перед этим всю ночь репетировала, ловко взобралась на сиденье, обняла левой рукой вождя за шею и только хотела по привычке ухватиться правой за рябой нос, как большой друг детворы, улыбаясь, сказал сквозь зубы:

– Если схватишь за нос – расстреляю, а всех узбеков запишу евреями и сошлю в Биробиджан.

Девочка хоть и была маленькой, но сообразила, чем дело пахнет, отдёрнула руку и сидела молча.

Сталин улыбался, махал рукой народу, а другой обнимал хрупкое тельце Мухабат. Это продолжалось минут сорок, и где-то на тридцатой минуте Сталин вдруг ощутил, что обнимать девочку приятно. Под рукой было тёплое, пусть детское, но тело.

Какие-то воспоминания закружились в голове у продолжателя дела Ленина, и он спросил Мухабат:

– Любишь дедушку Сталина?

– Очень, – ответила Мухабат.

– То-то же, – сказал Сталин.

После парада Сталин разрешил Мухабат посидеть у себя на коленях и угощал её конфетами, специально для этого случая сделанными на фабрике «Рот-Фронт».

Девочка была даже приятна Сталину. От неё пахло каким-то незнакомым Сталину запахом, скорее всего хлопком.

– Как тебя зовут, Мухабат? – пошутил Сталин.

– Мухабат, – сказала Мухабат.

Затем Сталин повёл девочку за руку и показал ей Ленина.

Они постояли возле мумии. И Сталин вдруг спросил Мухабат:

– А ты знаешь, отчего умер дедушка Ленин?

– От болезни, – сказала Мухабат.

– Нет, – возразил Сталин, – он умер оттого, что недостаточно хорошо понимал марксизм-ленинизм. – Подумал и добавил: – Он умер оттого, что не мог жить.

Расставаясь, Сталин подарил Мухабат целую коробку шоколадных конфет.

– Бери, – сказал Сталин, – у меня ещё две коробки остались. Одну сам съем, другую подарю Максиму Горькому, чтобы ему слаще жилось.

Вот так Мухабат стала ежегодно выносить Сталину цветы. И чем становилась старше, тем приятнее и приятнее было Сталину держать её у себя на руках.

А через несколько лет, когда девочка стала уже девушкой, один из помощников Сталина сказал:

– Иосиф Виссарионович, вам не тяжело её на руках держать, ведь она уже скоро в институт будет поступать?

Сталин расстрелял помощника, однако приказал, чтобы Мухабат ему больше цветы не выносила.

И это было политически правильное решение.

Как проводили коллективизацию

Однажды грузин Сталин поручил еврею Кагановичу провести коллективизацию в русском селе.

Каганович пригорюнился и пошёл советоваться с братом.

Брат Кагановича сказал:

– Лазарь, зачем тебе это нужно? Ты в сельском хозяйстве ничего не понимаешь, тем более ты еврей, а должен заниматься этим в русском селе. Лучше займись метро, это под землёй, и никто не увидит, что ты там делаешь.

Тут Лазарь вспылил и начал кричать на брата:

– Я не еврей, это вы все евреи, а меня куда партия послала, там я и буду! Пошлёт в Киргизию – буду киргизом. А если пошлёт в Палестину, тогда буду евреем. Учти, – сказал он брату, – я от тебя откажусь.

– Лазарь, – произнёс брат, – ты же был хорошим сапожником, а должен теперь заниматься не своим делом. Представь себе, Лазарь, если бы Ленин шил сапоги, ну разве он смог бы сшить такие сапоги? – И брат показал Лазарю свою ногу, обутую в изящный сапог.

Лазарь собственноручно снял с ноги брата сапог, долго его щупал, нюхал и даже пробовал на зуб.

– Хороший сапог, – сказал он наконец. – Кто его сделал?

– Ты, – закричал брат, – ты его создал ещё до революции, и я эти сапоги с гордостью ношу до сих пор!

Лазарь Моисеевич действительно был приличным сапожником. И любил это дело настолько, что, даже будучи наркомом, всегда сам себе чинил обувь и любого, с кем встречался впервые, начинал рассматривать с обуви. Он не собирался никогда становиться революционером. Но вот революция позвала его в строй, и он бросил всё: семью, местечко и даже блестящую карьеру сапожника. А ведь со временем он мог заиметь свою сапожную мастерскую. А его в наркомы потянуло.

Грянула революция, и что-то проснулось в душе у Лазаря такое, что он, бросив всё, пошёл вперёд к победе коммунизма.

Занимался первые годы после революции обычной большевистской работой: интриговал, сплачивал, вёл за собой, расстреливал. И справлялся с этим довольно неплохо, у него даже какой-то талант появился организационный. Мало кто мог так умело дать отпор или, допустим, организовать аресты и расстрелы. Ну, может быть, Дзержинский и ещё пара-тройка большевиков. Но они были плохими революционерами, не поняли вовремя, за кем надо идти, а Лазарь понял, он шёл за всеми сразу, пока наконец не выбрал настоящий, революционный путь, проложенный верным ленинцем.

И вот теперь Сталин вызвал его к себе и сказал:

– Лазарь, ты знаешь, я не антисемит, у меня даже есть один друг – еврей.

– Ну конечно, Иосиф Виссарионович.

– Но, – продолжал Сталин, – ты, конечно, не можешь знать, что при этом евреев я не люблю.

– А за что их любить, товарищ Сталин?! – закричал Каганович. – Я сам их терпеть не могу.

– Постой, – сказал Сталин, – да ты ведь, кажется, и сам еврей?

– Еврей.

– Мать кто?

– Еврейка.

– А ты кто?

– А я коммунист! – гордо выкрикнул Каганович.

– Ай, молодец, – похвалил Сталин, – настоящий интернационалист. Но ты, – продолжал Сталин, – можно сказать, безродный космополит.

Каганович университетов не кончал и не знал, что это такое – безродный космополит, поэтому ответил:

– Я, товарищ Сталин, коммунист, преданный делу Сталина.

– А как ты думаешь, – спросил Сталин, – Ленин был еврей?

– Нет, товарищ Сталин, не мог основоположник нашего пролетарского государства оказаться евреем.

– То-то же, смотри у меня, – сказал Сталин.

– Он же вождь наш и отец, – неосторожно добавил Каганович.

– Отец народов? – насторожился Сталин.

– Нет, товарищ Сталин, отец народов у нас один – это вы, а Ленин, он хоть и отец, но только одного, а не всех народов.

– Ох, хитрец, – сказал Сталин улыбаясь, – и вот потому, что ты такой ушлый, я тебя, Лазарь, пожалуй, пошлю проводить на селе коллективизацию.

– Товарищ Сталин, – испугался Каганович, – за что такая великая честь? Есть ведь более достойные люди: Калинин – он из народа, в конце концов, Будённый – он и с лошадьми хорошо знаком.

– Нет, Лазарь, ты пойдёшь проводить коллективизацию, и я тебе объясню почему. А потому, Лазарь, что ты хоть и коммунист, а всё же еврей. Если коллективизация не удаётся, то мы так прямо и скажем народу, что проводил её еврей Каганович, который не любит русский народ за то, что он русский. И тогда народ сам решит, что с тобой делать. А если коллективизация всё-таки получится, тогда все будут благодарить нас за то, что я дал крестьянам настоящее коллективное счастье, и я тебя тогда не забуду.

– Гениально, товарищ Сталин.

– А вообще-то, скажу тебе честно, я крестьян не люблю, поэтому и хочу сделать их колхозниками. Не люблю я их. Помню, когда-то в Туруханском крае, когда бежал я из ссылки, одна крестьянка…

Сталин закурил трубку, и глаза его сверкнули жёлтыми огоньками.

– А впрочем, это не твоего еврейского ума дело. Не люблю я крестьян, поэтому и посылаю именно тебя, дорогой, на это нужное и ответственное дело.

Думаю, ты не подведёшь. А потом, надо смотреть далеко вперёд. Через много-много лет, когда нас с тобой не будет… – Сталин сделал паузу, во время которой Каганович подумал: «Тебя не будет, а я-то собираюсь жить долго», но тут же запретил себе эти мысли, поскольку предполагал, что этот усатый дьявол мог и мысли читать. – Так вот, – продолжал Сталин, – через много-много лет, когда нас с тобой не будет, – он внимательно посмотрел на Кагановича, и у того душа ушла в подмётки самодельных сапог, – и тебя не будет, – уточнил Сталин, – и когда в нашей стране начнётся чёрт-те что, вспомнят, что коллективизацию проводил еврей, и она вам, жидам, откликнется. – Сталин ухмыльнулся, что у него означало высшую степень самодовольства. – Потому что я, ты, Лазарь, знаешь, евреев не люблю, хотя, и это ты тоже знаешь, я антисемитом никогда не был.

– Конечно, товарищ Сталин, вы – известный интернационалист и всех любите одинаково.

– Ты прав, Лазарь, я всех одинаково не люблю, – сказал Сталин, – но особенно не люблю евреев, русских, армян, азербайджанцев, татар не люблю. Ты знаешь, Лазарь, ты будешь смеяться, но я и грузин не люблю. Но евреев больше не люблю. Ты знаешь, как ни странно, Лазарь, чуть-чуть меньше не люблю адыгейцев, может, потому, что никогда в жизни их не видел, калмыков этих, мордву не видел, – спокойно к ним отношусь, но вот когда я вижу тебя…

– Я же не еврей, товарищ Сталин, – взмолился Каганович.

– Ну ладно, иди, – сказал Сталин, – дьявол с тобой, иди и делай что хочешь, но чтоб коллективизация была. Иначе ты у меня снова евреем станешь и будешь им до конца жизни, который я тебе гарантирую в ближайшем будущем.

Ну а дальше всё известно. Каганович пошёл и стал проводить коллективизацию. Он, конечно, в этом сельском хозяйстве понимал меньше, чем баран в рыбной ловле на блесну, но зато хорошо разбирался в страхе, ужасе, жадности – в общем, в человеческой психологии. Потому он вызвал секретарей обкомов и райкомов и сказал:

– Сталин поручил мне провести коллективизацию, и я её проведу, а кто в колхоз не пойдёт, того будем рассматривать как личного врага товарища Сталина.

И пошло, и поехало. Никто не хотел быть личным врагом вождя мирового пролетариата.

И вот сегодня, когда уже нет в живых Сталина, а совсем недавно и Каганович отправился к своему усатому дьяволу, никто не говорит, что Сталин проводил коллективизацию или что партия объединила всех в колхозы. Нет, находятся люди, и их немало, которые говорят:

– Во всём виноват Каганович. Он боролся один на один с русским народом.

И я думаю: какой же всё-таки поистине дьявольской изобретательностью обладал Сталин. Ведь колхозы есть и по сей день. И на сколько лет вперёд отравил он сознание миллионов людей. И в этом его главная заслуга перед дьяволом.

За это ему гореть в адском пламени теперь уже вместе с Лазарем Моисеевичем, который, по его убеждениям, никогда не был евреем, а всегда честным и бескомпромиссным коммунистом-интернационалистом.

Спаси нас, Господи, от них! И помилуй. И во веки веков. Аминь!

Л. И. Брежнев

Однажды Леонид Ильич решил стать лауреатом конкурса мастеров художественного слова. Это было ещё тогда, когда он не был ни маршалом, ни лауреатом Ленинской премии, а был он тогда простым и скромным генсеком. Человек он, как утверждают очевидцы, был добрый и по-своему честный, а потому решил стать лауреатом по-честному. Он с детства любил стихи и даже сам иногда их пописывал. У него даже была одно время мысль стать поэтом и получить Ленинскую премию по поэзии.

Но куда-то запропастились его детские стихи. А читать те, которые он написал бы заново, у него не было ни малейшего желания.

– Стихи, – говорил Леонид Ильич, – и не только стихи, а вообще поэзия более присуща юному возрасту, а я из него, как мне кажется, не так давно вышел.

Здесь все окружающие начинали смеяться, потому что Леонид Ильич шутил. Он вообще человек был с юмором и неплохо шутил.

Так, однажды, когда уже перешли в мир иной Суслов, Косыгин и Подгорный, Леонид Ильич на заседании Политбюро сказал:

– Что-то дисциплина у нас в Политбюро стала хромать. Вот и сегодня, как всегда, опаздывают Суслов, Косыгин, Подгорный.

Референт тихо шепнул ему:

– Они умерли.

И тут Леонид Ильич пошутил:

– А-а-а… то-то я смотрю, они перестали ходить на заседания.

Вот такая шутка получилась. Но вернёмся к поэзии.

Леонид Ильич поискал свои детские стихи и, не найдя их, раздумал становиться поэтом. Но окружающие об этом не знали. И один из ближайших сподвижников продолжал раскопки. И нашёл где-то на Днепропетровщине детские стихи Лёни Брежнева и даже ухитрился прочесть их с трибуны очередного основополагающего съезда, однако к тому времени Леонид Ильич уже прочно решил стать прозаиком. Но это было значительно позже, а я пишу о том времени, когда Леонид Ильич всерьёз задумался стать лауреатом конкурса мастеров художественного слова.

Надо, кстати, заметить, что в то золотое брежневское время он ещё довольно прилично выговаривал многие слова. Конечно, он уже не мог произнести чётко слово «Египет» и произносил его как «Египа». «Социалистические страны» тоже звучали как «плохие сосиски», а с Азербайджаном была просто беда. Но это слово – «Азербайджан» – не удавалось за всю историю КПСС ни одному из генсеков – от первого и до последнего.

Но в основном то, что говорил Леонид Ильич, понять было можно. А так как он с детства любил поэзию и при этом выступал с многочасовыми докладами на всю страну, то можно понять и его стремление к лауреатству. Кроме того, Леонид Ильич вообще любил в узком кругу почитать вслух стихи Есенина. Он знал довольно много, шесть есенинских стихов, и читал их все шесть долгими зимними вечерами.

Бывало, соберутся члены Политбюро после какого-нибудь пленума, выпьют немного, граммов по восемьсот, а затем Леонид Ильич, если у него хорошее настроение, откроет свой личный сейф и даст подержать ближайшим сподвижникам свои любимые игрушки: звёзды Героя, ордена зарубежных государств, модели машинок, милицейский свисток, который ему подарил Щёлоков, и шахтёрскую каску, оставшуюся от Хрущёва.

Ну, уж потом, когда все наиграются и нахвалят игрушки Леонида Ильича, он их отбирал назад. Бывало даже, что игрушек оставалось меньше, и в последнее время Леонид Ильич завёл амбарную книгу и игрушки выдавал только под расписку.

Ну, а уж потом все садились поудобнее, и Леонид Ильич начинал читать стихи:

– «Ты жива ещё, моя старушка, жив и я, привет тебе, привет».

Причём Леонид Ильич сам себе был и режиссёром и при словах «привет тебе, привет» махал рукой так, будто он сходит с самолёта и приветствует встречающих.

Или он читал стихотворение:

– «Ты меня не любишь, не жалеешь, разве я немного некрасив? Не смотрю в лицо, от страсти млеешь, мне на плечи руки опустив». – При этом он слегка расставлял руки и подёргивал плечами, будто собирался танцевать цыганочку, а ордена и медали начинали позвякивать, как цыганские мониста.

Иногда Леонид Ильич забывал слова, и тогда посылали референта в Ленинскую библиотеку, и тот привозил прижизненное издание Есенина, находил нужную страницу, а Леонид Ильич напяливал на нос очки и, посмотрев в книгу, будил соратников и продолжал читать стихотворение наизусть.

И так он читал первое, второе, третье, а на четвёртом, дойдя до слов «Пей со мной, паршивая сука, пей со мной!», всегда плакал. Он вообще любил собак, и что-то его в этих словах трогало до глубины его генсековской души. Он плакал, прерывал чтение, наливал бокал «Столичной» и произносил тост:

– Дорогие друзья, сегодня в обстановке мира и созидания социализма в одной, отдельно взятой нами стране я с особым чувством невозвратимой потери пью за нашу интеллигенцию, ярким представителем которой был поэт Сергей Есенин. Жаль, что его нет с нами. Если бы он был жив, мы бы его наградили званием Героя Соцтруда и он бы сегодня в памятнике стоял с Золотой звездой Героя. Лыхаем![1] – И выпивал.

Потом он дочитывал пятое и шестое стихотворения, и так как больше наизусть ничего не помнил, то брал в руки книгу и дальше читал по напечатанному до тех пор, пока не засыпал, а слушатели его спали уже давно.

И вот, когда Леонид Ильич решил стать лауреатом конкурса чтецов-декламаторов, особо остро встал вопрос, какие стихи он будет читать на этом конкурсе. Собрали поэтов самых лучших, самых маститых лауреатов, авторов многотомных собраний сочинений.

Они читали свои стихи, Леонид Ильич плакал, слушая их. Потом думали, что это за стихи так растрогали вождя. Но он потом сказал жене:

– Страну жалко, народ. Сколько денег уходит на этих дармоедов.

И ещё плакал он оттого, что видел, как далеки эти поэты от него, а значит, и от народа, потому что никогда в жизни Леонид Ильич не смог бы выучить эти стихи, а если и выучит, то произнести не сможет. Поэтому всех поэтов накормили, напоили, развезли по домам, а на следующий день в газетах напечатали отчёт о встрече Леонида Ильича с творческой интеллигенцией, а тех, чьи стихи Леонид Ильич понял и чьи фамилии он запомнил, – а некоторых Леонид Ильич запомнил чисто визуально: «вон тот длинный с носом или короткий с усами», – через неделю наградили орденами «Знак Почёта» и «За дружбу между народами».

А одному, который, напившись, ухитрился поцеловать руку Леониду Ильичу, даже дали звание Героя Соцтруда, но он оказался не поэтом, а работником охраны, поэтому ему пришлось потом учиться заочно в Литинституте, а затем идти на афганскую войну, чтобы звание отработать.

В общем, не подошли Леониду Ильичу современные стихи, и решено было провести конкурс на лучшее прочтение стихов Есенина, а для того, чтобы у всех были равные условия, постановили читать именно те шесть стихотворений, которые знал наизусть Леонид Ильич. И Леонид Ильич начал усиленно готовиться к конкурсу. К нему пришёл педагог-репетитор, и Леонид Ильич стал разучивать скороговорки. Леонид Ильич с удовольствием медленно произносил: «Шла Маша по шоссе и сосала сушку», потом «От топота копыт пыль по полю летит». Но на фразе: «Сшит колпак не по-колпаковски, надо его переколпаковать» – что-то у Леонида Ильича в челюстях заклинило. И они с преподавателем сели выпивать.

После двухсот и хорошей закуски Леонид Ильич стал произносить скороговорки значительно лучше, а у преподавателя язык стал заплетаться. После семисот Леонид Ильич и репетитор абсолютно сравнялись в произношении, и Леонид Ильич сказал:

– Вот в таком состоянии и надо проводить конкурс.

А тут как раз должно было состояться совещание «в верхах». И надо же было, чтобы без ведома Леонида Ильича это совещание назначили именно на тот день, когда должен был состояться конкурс! Так все Министерство иностранных дел стояло на ушах, десять иностранных дипломатов получили звание Героев Соцтруда, одной женщине-дипломату дали медаль «Мать-героиня». Отменили революцию в одной африканской стране, две страны «третьего мира» под давлением отказались от социалистического выбора и вернулись в капитализм, была понижена цена на советскую нефть, но перенесли совещание «в верхах» на более поздний срок.

И вот, допустим, завтра должен был состояться конкурс, а сегодня на Политбюро Леонид Ильич решил устроить генеральную репетицию.

Он прямо на заседании Политбюро в разделе «Разное» стал читать стихи.

Декламация Леонида Ильича членам очень понравилась. Представитель Азербайджана сказал, что он такое наслаждение испытывал только в молодости, да и то от женщины.

Представитель Узбекистана сказал, что чтение так прекрасно, что надо поставить на эти стихи балет: Леонид Ильич на сцене Большого театра с трибуны читает стихи, а балет танцует и собаку, и Качалова, и «Ты жива ещё, моя старушка».

Всем остальным чтение тоже очень понравилось, а представитель Казахстана даже предложил, чтобы Леонид Ильич на каждом заседании ничего больше не говорил, а только читал стихи Есенина.

И только жена Леонида Ильича сказала ему вечером:

– Ты что, старый дурень, удумал? Ты представь себе совещание «в верхах». Объявляют: Рейган – президент США, Маргарет Тэтчер – премьер-министр Англии и Леонид Брежнев – лауреат конкурса чтецов-декламаторов.

Леонид Ильич страшно обиделся и сказал:

– Если бы ты только слышала, как я сегодня великолепно читал и как меня принимала публика, ты бы так не говорила.

Но с другой стороны, обидевшись на жену, он не спал всю ночь, ворочался с боку на бок, а под утро, нацепив на грудь все ордена и медали, в одних кальсонах и кителе читал в ванной «Собаку Качалова», при этом клал своей овчарке руку на морду, а собака скулила и пыталась лизнуть Леонида Ильича в лицо.

– Ты меня понимаешь, – сказал Леонид Ильич собаке и нацепил ей на ошейник медаль «За взятие Будапешта».

Днём в Большом театре состоялось торжественное открытие конкурса чтецов.

В зале сидели лучшие чтецы страны и гости из-за рубежа. На сцене, в президиуме, сидело Политбюро в полном составе, на заднике висели портреты Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Ленина и Есенина.

Леонид Ильич прочёл трехчасовой доклад «О перспективах развития речевого жанра в условиях построения развитого социализма». Потом всех участников конкурса пригласили на банкет. Поели, попили. И начался концерт. В начале концерта выходили чтецы и хвалили доклад Леонида Ильича, поражались его дикции, умению построить фразу, его литературному таланту, его способности оратора. Некоторые плакали и благодарили партию, правительство и лично Леонида Ильича за то, что он живёт на этом свете, а не на том.

А затем вышел сам Леонид Ильич и стал читать стихи Есенина. После каждого стихотворения зал вставал и устраивал овацию. Кричали «бис» и «браво», слышны были здравицы и крики «ура».

На четвёртом стихотворении, дойдя до слов «Пей со мной, паршивая сука», Леонид Ильич не выдержал и заплакал и под бурные, долго не смолкающие аплодисменты уехал домой.

Медаль лауреата и грамоту ему привезли на квартиру и торжественно надели на него ленту, где золотом было вышито: «Лауреат первой премии конкурса чтецов Леонид Ильич Брежнев».

Официально это звание не было обнародовано, и в печати об этом конкурсе не было ни слова. Написали опять, что была встреча с очередной интеллигенцией. Но через некоторое время кому из чтецов квартиру дали, кому звание, а кого в Израиль отпустили. А на собрании в филармонии, где обсуждалось это событие, один известный чтец спросил:

– Скажите, а тех, кто останется, как-нибудь отметят?

Но это к слову. Шло время. Леонид Ильич быстро отошёл от конкурса и успокоился, решив стать членом Союза писателей; вступил он в этот союз по рекомендации министра госбезопасности и сделал блестящую писательскую карьеру. За один присест написал три эпохальные вещи и получил Ленинскую премию.

В этом смысле он обогнал всех генеральных секретарей, кроме К. У. Черненко, который тоже получил Ленинскую премию, но в области ракетостроения. Он был, видно, большим специалистом в этой области, как, впрочем, и в других областях страны. Правда, в отличие от Черненко, Леонид Ильич был ещё и маршалом. Но думается, поживи Черненко подольше, он бы догнал Леонида Ильича и в военном деле.

Байки

Космонавт

Лет тридцать назад ходила по Москве такая байка. Якобы один космонавт… Почему космонавт, непонятно.

Может быть, потому, что в семидесятые годы космонавты были известны не менее, чем сейчас олигархи? Про них писали в газетах, показывали по телевидению. Космонавты были неизменными участниками «Голубых огоньков».

Я тоже был знаком с одним космонавтом. Помнится, мы с агитбригадой МАИ ездили выступать в Звёздный городок. После концерта нас принимал космонавт Попович. Он был в то время очень знаменитый человек.

Он провёл нас по музею космонавтики, обо всём очень интересно рассказывал, а перед фотографией Гагарина и Королёва просто заплакал. Начал что-то рассказывать «про Юру», прервал рассказ и заплакал. Мы вместе с ним простояли несколько секунд в полнейшей тишине и пошли дальше.

После экскурсии нас привели в какой-то зал, где был накрыт стол. Мы сели, стали закусывать. Попович сидел во главе стола и возмущался тем, что нет водки. Он подозвал какого-то офицера. Тот что-то прошептал Поповичу на ухо.

– Им нельзя, – громко сказал Попович, – но мне-то можно. Принеси одну бутылку.

Принесли одну бутылку. Попович выпил, повеселел, сказал:

– Если есть вопросы, задавайте.

Среди прочих вопросов один наш любознательный студент спросил:

– А сколько вас полетит в следующий раз в космос?

Попович аж поперхнулся:

– Ну, что ж вы, ребята, задаёте такие вопросы. Неужели вы не понимаете, что я вам этого сказать не могу?

Парень смутился, сел, на него все зашикали: «Как ты не понимаешь, это же государственная тайна!»

Дальше пили, ели, уже забыли об этом вопросе.

Попович расслабился, стал рассказывать о том, что переживают космонавты перед полётом.

– Вот вы не поверите, – говорил он, – мне перед полётом даже сны снятся космические. Недавно снился сон, будто мы летим в космосе, и что-то у нас испортилось, причём так испортилось, что есть риск не вернуться. И я говорю своим товарищам: «Вы вдвоём летите на Землю, а я остаюсь».

Вскакивает тот самый парень и кричит:

– Значит, вы втроём полетите!

Надо было видеть лицо Поповича. Он просто онемел. Он открыл рот, а сказать ничего не мог. Он случайно выдал государственную тайну.

– Ну-ты, ну-ты, – только и говорил он. – Ладно, ребята, об этом никому ни слова. – И вскоре мы распрощались.

Так вот, возвращаюсь к байке, с которой я начал. Один космонавт жил со своей женой на третьем этаже пятиэтажного дома. И вот говорит он своей жене, что должен ехать в командировку. Долго он в эту командировку собирался. Расписывал своей супруге, какие тяготы жизненные ждут его в этой командировке и какое серьёзное задание в этой командировке он должен выполнить.

И вот наконец собрался он, взял чемоданчик, попрощался с женой, вышел из квартиры, поднялся на этаж выше и вошёл в квартиру своей любовницы. Так уж получилось, что любовница его жила этажом выше. И вот он там, у своей любовницы, день живёт, другой, третий. А на четвёртый вечером любовница ему говорит:

– Вынеси, пожалуйста, ведро помойное во двор.

Он говорит:

– Вынесу, но когда стемнеет.

Они ещё слегка выпили. Наконец стемнело, и этот космонавт в халатике пошёл с ведром помойным во двор. Вытряхнул он в контейнер ведро, пошёл назад и по привычке позвонил в свою квартиру.

Жена открывает дверь и видит – стоит её муж-космонавт в женском халате с помойным ведром в руках.

Что было дальше, история умалчивает.

Чудо-хирург

А это история об удивительном хирурге, которого повстречал однажды на своём жизненном пути один мой знакомый. Знакомый, назовём его Виталик, учился с этим хирургом ещё в школе. Виделись иногда, даже выпивали вместе.

Как-то встретились на улице. Хирург спросил:

– Ты чего хромаешь?

Виталик ответил:

– Да вот, мозоль на ноге, никак не избавлюсь. Хотел срезать, да боюсь. Вот и мучаюсь.

– Ну, ты чудак, – сказал хирург, – мучаешься, когда у тебя есть друг – чудо-хирург.

– Ну и что? Ты ещё и мозолистом в бане прирабатываешь?

– Чудак-человек, я тебе её в пять минут срежу, и даже не заметишь. Знаешь, как меня все в больнице зовут?

– Как?

– Хирург – золотые руки.

Виталик подумал-подумал и согласился. В назначенный день он пришёл к хирургу. Хирург – «золотые руки» предложил делать операцию под наркозом.

– Обколю и срежу.

– Не, я боюсь, я вообще уколов боюсь и боли боюсь.

– Ну, раз боишься боли, давай под общим наркозом. Вообще ничего не почувствуешь. Просыпаешься, а на пальце уже никаких мозолей, идёшь домой и ждёшь меня.

– Зачем?

– Ну как же? А отмечать?

– Что отмечать?

– Чудесное избавление от мозоли.

– А! Была не была, – сказал Виталик и согласился.

Дали Виталику наркоз, а у него начался аллергический шок. Никакие лекарства не помогали. Сердце остановилось, пришлось вскрывать грудную клетку и делать прямой массаж сердца. Тогда, в середине семидесятых, ещё не было сегодняшних технических средств.

Да слава богу, сердце снова заработало. Но когда Виталика перекладывали на каталку, вдруг уронили и сломали ему ногу.

В бессознательном состоянии ему наложили на ногу гипс.

Короче, когда он очнулся, то увидел перед собой только загипсованную ногу, и лишь большой палец ноги торчал в окошке не загипсованный.

Хирург – «золотые руки» только сказал:

– Извини, старик, мозоль срезать не удалось.

А в связи с этим и коньяк они, по случаю избавления от мозоли, пить не стали.

Но жив остался, и то слава богу.

Вот такую байку слышал я в середине семидесятых.

Шапка

В семидесятые годы, как, впрочем, и во все остальные годы советской власти, меховую шапку купить было невозможно. Возможно было только достать её.

Однако большинство населения всё-таки ходили в меховых шапках. Начальство – в норках, интеллигенция – в ондатровых, кто попроще – в кроличьих.

И вот одно время стали эти меховые шапки у людей воровать. Просто и примитивно. Идёт человек по улице, к нему подлетают пара пацанов, хватают шапку с головы и бегом дальше.

В связи с этим вспоминаю историю, рассказанную мне эстрадным автором Григорием Минниковым. Он жил в Баку, и в детстве они с ребятами так промышляли в общественных туалетах.

Сидит мужик над очком, сидит, делает своё личное дело. Подходит пацан и говорит:

– Ну что, мужик, фукаешь?

Тот отвечает:

– Фукаю.

– А шапку-то и профукал, – хватает шапку и убегает.

А мужик за ним кинуться вслед не может.

А закончили это дело так: посадили во всех туалетах ментов в штатском. Они только делали вид, что делают своё личное дело. И когда с них пацаны со словами: «А вот шапку-то и профукал» – срывали шапку и кидались прочь, мент со словами: «А вот и нет!» – кидался в погоню, а там ещё и на улице обычно мент стоял. Так всех пацанов и выловили.

Так вот, пошло у нас в Москве такое поветрие. Воруют на улицах шапки, и всё.

Однажды одна женщина в темноте спешит к остановке автобуса, а за ней – мужик. Она в шапке, а чтобы шапку не стащили, тесёмками её под подбородком завязала. Спешит, а мужик не отстаёт. Она быстрее, и он быстрее. Ну, явно, хочет ограбить. Она совсем припустила. Скользко было, она споткнулась, упала, мужик об неё зацепился и тоже упал.

Она за шапку руками, а шапки на голове уже нет.

– Ах так! – разозлилась женщина, подбежала к мужику, с головы его шапку стащила и бегом к автобусу. Мужик за ней бежит, что-то орёт. А она не слышит, так припустила, успела на ходу вскочить в автобус и уехать. Да ещё в окно ему помахала, мужику этому. И ещё так издевательски к носу пальцы приложила. Дескать: «Что, съел?»

Домой приходит, ещё от порога своим рассказывает, как она убежала от грабителя. Смотрит в зеркало и видит, что у неё одна шапка на голове, а вторая – на тесёмках на спине болтается.

Противоблошиный ошейник

Недавно я выступал перед солидной аудиторией начальников. Они сидели за столиками, отмечали чей-то день рождения. Я нормально выступил, с успехом, вдруг от одного столика поднялся солидный человек, сказал, что он живёт в Америке, и обратился ко мне:

– А не расскажете ли вы, Лион Моисеевич, о том, как три советских гражданина в конце восьмидесятых годов покупали в Америке противоблошиный ошейник?

– Ну что вы, – сказал я, – это очень старая история. Я её уже десять лет не рассказываю.

– А если мы попросим?

Все стали аплодировать и кричать: «Просим!»

Пришлось рассказывать, на ходу вспоминая эту историю.

Три директора заводов железобетонных изделий приехали в Америку в командировку. Провели там две недели. Всё время с ними был переводчик, а в последний день, когда переводчика уже не было, один из них вдруг вспомнил, что жена наказывала ему купить в Америке противоблошиный ошейник для собаки. В то время эти ошейники у нас были дефицитом.

Они втроём пришли в магазин, где продавалось всё для собак. Но ни один из них по-английски не разговаривал. Как же объяснить продавцу, что нужен именно противоблошиный ошейник?

Один сказал:

– Сейчас я объясню.

Они подошли к прилавку. Продавец стоял предупредительный и внимательный и ласково смотрел на них.

Первый директор начал:

– Слышь, ты, значит, нам надо… – и рукой почесал шею.

Продавец сосредоточился и внимательно следил за действиями объясняющего, но явно ничего не понимал.

Тогда второй сказал:

– Не умеешь ты с американцами разговаривать. Дай я объясню. Слышь, ты, чучело, нам, – он стал кричать, думая, что так будет попонятнее, – позарез, – он показал как позарез, – нужно… – И дальше он полаял и зачесал шею руками.

Продавец замер, сосредоточился, но, видно, опять ничего не понял и лишь вежливо внимал, сам – сплошная предупредительность.

Тогда третий сказал:

– Оба вы ни хрена не можете. Давайте я объясню.

Он встал на четвереньки, изображая собаку, полаял и только потом почесал, как следствие, шею. Потом встал и сказал:

– Позарез!

Продавец сказал:

– Мужики, чего вы мучаетесь, скажите по-русски, чего хотите.

Вот в этом месте обычно все смеялись. И здесь тоже смеялись, но так, будто эту историю слышали.

«Ничего удивительного, – подумал я. – И сам я рассказывал не раз эту историю, которую услышал в девяносто втором году в Америке, и Задорнов её тоже рассказывал, правда, всё это давно было».

Мне опять поаплодировали. Потом снова встал «американец» и сказал:

– А теперь, Лион Моисеевич, познакомьтесь, пожалуйста, с героями этой истории – директора заводов железобетонных изделий.

Он назвал имена. Встали три мужика. Оказывается, с ними эта история на самом деле приключилась, а я-то думал, что эта история кем-то выдумана. И всегда удивлялся, почему именно железобетонных заводов? Наверное, чтобы показать железобетонность героев рассказа.

Однако директора были очень даже симпатичные, а то, что они не знали английского, так кто же из нас в Советском Союзе этот английский знал? В школе нас учили грамматике, а в институтах мы переводили «тысячи» со словарём. Откуда же его знать, если только не ходил на курсы?

Я пожал руки директорам. Сказал им:

– Спасибо.

Но «американец» не унимался.

– «Спасибо – некрасиво», – сказал он русскую пословицу, – вот вы столько раз эту историю рассказываете, каждый раз деньги получали, платите авторские.

Вот тут-то они все засмеялись по-настоящему, как следует.

И я даже не нашёлся что ответить.

Илюша Баскин

Артист Илюша Баскин работал в Московском театре миниатюр. Но не в том знаменитом, поляковском, где были Марк Захаров и Владимир Высоцкий, а значительно позже, где-то уже в семидесятых.

Мы пару раз встречались, он просил написать ему текст и смешно показывал какие-то движения пантомимы. Закончил он, кажется, цирковое училище, где это самое мимическое искусство преподавал ему Илья Рутберг.

Писать я Илюше не соглашался, потому что писал другим, более известным артистам.

Но как-то, году в семьдесят пятом, когда мы работали с Юрием Воловичем, его друг, Семён Каминский, уговорил нас написать Илюше целую программу: платить будет Росконцерт, а ставить – тот самый Илья Рутберг.

И вот собрались мы в восемь вечера у меня: Каминский, Баскин, Волович, не было только режиссёра. Его не было ни в полдевятого, ни в девять вечера. Мы уже всё обсудили, а его всё ещё не было. Наконец в десять вечера он позвонил в дверь.

А мы уже приготовились. Я погасил всюду свет, открыл дверь в майке и трусах. Рутберг совершенно обалдел. Я, зевая и кутаясь в плед, сказал, что все разошлись, но, если хочет, он может войти. Провёл его в тёмную комнату, зажёг свет, и тут он увидел всех участников заговора.

Посмеялись, обсудили, сообщили Росконцерту, что мы согласны писать, даже, кажется, заключили договор. И тут, на самом интересном месте, Илюша Баскин подал документы на отъезд в Америку.

Долгое время я ничего о нём не слышал. Но лет через пять мне о нём рассказал лучший за всю мою жизнь редактор на телевидении Рустем Губайдуллин. Именно Рустем придумал когда-то передачу «Кабачок «13 стульев» и много лет писал её с другими редакторами.

У него была тетрадь, в которой было собрано две тысячи реприз. Жаль, что я её не взял. Потом, когда закончился «Кабачок», она ему вряд ли была нужна.

Так вот какую историю рассказал мне Рустем.

Приехал Илюша в Америку, и не было у него там никого из близких. Община поручила заботиться о нём семье ранее приехавшего туда известного кинооператора Михаила Суслова.

Суслов сказал Илюше Баскину: «Ты не должен делать трёх вещей. Первое – не должен лечиться без страховки, второе – покупать подержанные машины, и третье – не должен искать работу без агента».

Илюша пообещал выполнить три этих условия.

Первым он нарушил первое условие. Заболев, он безо всякой страховки пошёл к врачу, и Суслов попал на крупную сумму, потому что у Илюши самого никаких денег не было. Но он обещал, когда заработает, отдать.

Потом он нарушил и второе условие. Он увидел на свалке совершенно замечательную машину и не смог удержаться. Он купил её аж за четыреста долларов. Машина была как новая, но всё же была старая. На этой старой машине он подъехал к дому Суслова. Суслов закричал:

– Ты с ума сошёл, Илюша, с тобой никто из серьёзных людей не будет иметь дела! Ты никогда не найдёшь себе работу актёра.

Илюша понял, что дал маху, и поехал на свалку возвращать машину.

– Э, нет, – сказали на свалке, – это чтобы купить – четыреста долларов, а чтобы сдать сюда, на свалку, с тем, чтобы машину утилизировали, значительно дороже, а именно – восемьсот долларов.

Столько у Илюши не было. Тогда он поехал на берег океана, нашёл тихое безлюдное местечко и, разогнав машину, сбросил её с высокого берега вниз. Нашли Илюшу уже на второй день, и Суслову снова пришлось платить за него штраф.

Но вот третий запрет не нарушить Илюша просто не мог. Когда это ещё у него появится агент, а работать он хотел уже сейчас. Он не хотел жить на пособие, он мечтал как можно быстрее начать сниматься в кино. Он разослал всюду своё резюме с фотографиями. И можете представить, ему повезло. Его взяли сниматься в какой-то фильм вместо заболевшего актёра. Специфическая долговязая фигура Илюши была похожа на фигуру заболевшего артиста. И несмотря на то, что его снимали со спины и всего лишь три дня, он получил огромную сумму денег. Потому что по их американским профсоюзным законам, если ты заменяешь кого-то, то ты получаешь его зарплату.

Вот так Илюша впервые снялся в кино и заработал свои первые тридцать тысяч долларов.

Потом в течение пятнадцати лет я видел Илюшу в нескольких американских фильмах. То он играл какого-то замученного еврея в концлагере, то играл какую-то комическую эпизодическую роль.

А в девяносто шестом году, приехав в Лос-Анджелес на гастроли, я встретил и самого Илюшу. Рассказал ему эту легенду, которую знал с середины семидесятых. Илюше эта легенда польстила, особенно тот факт, что про него рассказывали легенды на родине.

Он сказал, что почти так всё и было, хотя кое-что и приукрашено. В девяносто шестом году Илюша был благополучным американцем, он снимался в сериалах, был совладельцем журнала «Панорама» и, приехав на фестиваль в Россию, даже нашёл себе жену.

На прощание я пошутил: «Вот видишь, Илюша, как всё сложилось. А если бы ты не уехал, мы бы тебе написали с Воловичем программу, ты бы её играл по сей день и был бы в полном порядке».

Шутка Илюше понравилась. Он представил себе эту перспективу и долго смеялся.

Славка Мухин

В далёком моём ростокинском детстве учился я в 298-й школе. Был у меня там дружок, Боря Фроликов. Сидели мы с ним на одной парте в седьмом классе. Мы и в шестом классе, ещё когда учились в 306-й школе, тоже вместе сидели, а когда перешли в 298-ю, то произошло объединение мужских и женских школ. Нас хотели рассадить, но мы пошли к завучу, попросили не разрушать наш союз, и нас оставили сидеть на первой парте.

Но речь не о Борьке, а совсем о другом парнишке.

В соседнем Леонове жил Славка Мухин – наш ровесник.

Дня не проходило, чтобы он не подрался. Он дрался со всеми, не боясь нападать на более взрослых ребят. У нас в классе был второгодник по фамилии Кидямкин. Он всегда ходил с финкой. Однажды была драка, Мухин дрался с Кидямкиным, и только чудом Кидямкин не зарезал Мухина. Кто-то из взрослых из разнял.

Потом, зимой, я видел, как Мухин тонул. У нас был пруд в Леонове. Лёд только встал, а ребята уже пытались бегать по этому тонкому льду.

Я шёл из школы мимо пруда, увидел толпу. Подошёл. Метрах в четырёх от берега тонул Мухин. Он был в пальто и валенках. Лёд под ним треснул, он провалился под воду, пытался выкарабкаться на лёд, но лёд подламывался. Все с берега советовали, что ему сделать, но на лёд выйти боялись, потому что обязательно оказались бы в воде.

Наконец кто-то сообразил: несколько человек сняли ремни, связали их, кинули Славке. Он еле-еле поймал замёрзшей рукой ремень, но держать в руке не мог, взял ремень в зубы, и только тогда его вытащили на лёд, а затем и на берег.

Однажды на горке за нашим домом мы с ним встретились. Он тут же полез ко мне драться. Безо всяких причин. А тогда причины не нужны были. Не понравился кто-то, говоришь:

– Чего уставился?

– Тебя забыл спросить.

Ну, и пошла драка. Мы стояли друг напротив друга, уставившись глаза в глаза, вот-вот должны были начать драться. У него в руках была клюшка. Она стояла на земле, и он попытался древком заехать мне в лицо. Не получилось. И драка не состоялась. Нас разняли.

В следующий раз мы с ним встретились уже в 298-й школе. Он почему-то тоже попал в нашу школу. Дело было в туалете, он опять стал ко мне задираться. Но тут подошёл мой друг, Борька Фроликов, боксёр, и отметелил его. Противостоять Борьке Мухин не мог. Борька уже несколько месяцев занимался боксом и чему-то научился.

– Ну, смотри, – пообещал мне Мухин.

Смотреть пришлось недолго. Через месяц мы встретились на катке стадиона «Искра». Он был с «кодлой», то есть с компанией. Мы были с Борькой вдвоём.

Он стал ко мне задираться. Борька меня защитить не мог. С Мухиным было человек пять ребят.

– Пошли драться! – сказал он.

Борька сказал:

– Давай, куда денешься.

Мы сошли со льда. Оба в коньках. Начали драться. Он был сильнее меня. Тем более я не очень крепко стоял на коньках. Он повалил меня на спину, коленями прижал руки к земле. Кто-то из его дружков крикнул:

– Дай ему коньком по башке!

Мухин сказал:

– Проси прощения!

От страха я заорал. Бог спас меня. Появились какие-то мужики и разогнали всю драку. Мы шли к катку.

Борька сказал:

– Чего ты орал-то?

– Испугался, – признался я.

В следующий раз я услышал про Мухина, уже когда мне было восемнадцать лет. С ревмокардитом я попал в 40-ю больницу. И туда же привезли раненого Мухина. Он в очередной раз с кем-то подрался, и его пырнули ножом в печень.

Но ему всё было нипочём, вскоре он поправился и вышел из больницы. Врач сказал: «Всё заживает, как на собаке».

Шли годы. Я совсем забыл о Мухине. Я печатался в «Литературной газете» и выступал со сборной «Клуба 12 стульев» в юмористических вечерах. Комната «Клуба 12 стульев» была для нас, юмористов, вторым домом. Каждый день мы там собирались. Там сидели сотрудники «Клуба», консультанты, авторы, карикатуристы. Карикатурист, выдумщик Бахчанян, острил непрерывно. Все соревновались в остроумии.

Бывали мэтры: Горин, Арканов. Играли в скрэббл.

Иногда редакторы вслух зачитывали вновь принесённые рассказы. Тут же обсуждали, печатать или не печатать.

Печататься там хотели в семидесятые все. От дворников до академиков.

И вот однажды выхожу из «Литературки». Перед выходом был маленький дворик, в котором, собственно, ставили все свои машины. Шофёрам «Литературки» это не нравилось. И в один прекрасный день выходим мы из здания, а у наших машин, у всех, проколоты шины. Особенно возмущался Аркадий Ваксберг, обозреватель «Литературки», модный журналист. Писал огромные очерки. Был в то время очень известным публицистом.

Мы вместе с ним зашли в шоферскую комнату.

– Как же так? – восклицал Ваксберг. – Мы же все работаем в нашей газете! Мне казалось, мы – одна семья.

По угрюмым лицам водителей было видно, что им такой «родственник» не по душе. Плевать они хотели на то, что Ваксберг – любимец читающей публики. Им наши машины мешали – вот и всё объяснение.

С трудом накачав продырявленные шины, мы с Ваксбергом доехали до шиномонтажа в Марьиной Роще. Там нам починили камеры, и тут оказалось, что у Ваксберга нет денег. Он взял у меня взаймы пять рублей. И больше никогда их не отдавал. Не раз встречал я его в «Литературке», мы с ним здоровались. По его глазам я видел, что он отлично помнит о долге, но что-то мешало ему отдать эти деньги. И я даже догадываюсь что. А я никогда ему об этих пяти рублях не напоминал.

Я не случайно рассказываю вам, дорогой читатель, о Ваксберге.

Дело в том, что именно он однажды напечатал в «Литературной газете» очерк на целую полосу под названием «Завтрак на траве». В нём Ваксберг рассказывал о том, как компания молодых людей отдыхала на природе. Мимо проходила какая-то другая компания. Они между собой поругались, и один парень из первой компании доской убил одного из напавших. Убийцу судили. Посадили. Ваксберг этого парня защищал. Дескать, человек отстаивал свою честь. На него напали, и он дал отпор. Парень, которого посадили, работал в таксомоторном парке. И парк почему-то не дал ходатайства за своего шофёра в суд.

Я ещё подумал: «Ничего себе». Обычно таксомоторные парки всегда встают на защиту своих работников – непростых ребят шофёров. Работа у них сложная, опасная. Слабые там вообще работать не могут. И таксисты обычно стоят друг за друга горой.

Да, ещё одна деталь. «Героя» или скорее антигероя этого очерка Ваксберг называл В. Мухин. Нашего, леоновского Мухина звали Слава. То есть Вячеслав. Но мало ли может быть Мухиных. Встретив Ваксберга, я спросил его, как выглядит этот Мухин и как его зовут. Звали его Вячеслав, и был он с круглым курносым лицом, веснушчатый. То есть всё абсолютно сходилось.

Ещё я спросил Ваксберга:

– Почему парк не заступился за своего работника?

– Сам не пойму, – ответил Ваксберг. – Мне показалось, что он отстаивал своё достоинство. Его оскорбили при жене. Он защищался.

Надо сказать, что после очерка Ваксберга дело пересмотрели и Мухина оправдали.

Через год примерно мы с женой и приятелем гуляли на ВДНХ. И вдруг я увидел Мухина. Он шёл с женой и ещё одной парой.

Я его остановил. Он меня узнал. И я его не мог не узнать. Такое же круглое, курносое лицо в побледневших конопушках. Только волосы не рыжие, а седые.

Я его спросил:

– Так это про тебя в газете писали?

– Ну да, – сказал он.

– Так всё и было?

– Почти.

А вскоре вышел фильм с тем же названием, где Мухина играл Валерий Золотухин. Фильм не очень-то выдающийся, а история интересная. Мне она особенно интересна. Зная Мухина с детства, могу себе представить, как разворачивались события на лесной опушке.

И ещё могу себе представить, как «любили» Мухина в парке, если даже в суд не отправили ни общественного защитника, ни даже хорошей характеристики.

А впрочем, может, всё так и было, как написано у Ваксберга.

Чего в жизни не бывает.

Вячеслав Хоречко

Слава Хоречко был капитаном команды КВН Института нефти и газа ещё в шестидесятых годах.

Высокий, обаятельный, остроумный. Всегда выигрывал конкурсы капитанов. Меня с ним познакомил мой соавтор, Юра Волович.

Они с Воловичем писали. Иногда писали. Потому что Хоречко мог ни с того ни с сего бросить писанину и уехать к какой-нибудь женщине. Жуткий был гулёна.

Они с Воловичем подрядились писать две программы для Сочинской филармонии. Дня через три Хоречко сказал, что соскучился по жене, и укатил в Москву. А Волович сутки подряд каждые два часа названивал мне в Москву и просил приехать в Сочи, помочь с этими двумя программами. Я приехал, и мы благополучно эти программы написали, сдали, и деньги по тем временам получили немаленькие. Но это к рассказу о Хоречко не имеет отношения.

Хоречко женился на одесситке. Девушка была красивая, из торговой семьи, и Хоречко в приданое получил ещё и машину «фольксваген».

Они, то есть Волович и Хоречко с женой и ребёнком, снимали трёхкомнатную квартиру в Беляеве. Напротив было женское общежитие. Волович с Хоречко купили подзорную трубу и вечерами смотрели фильмы из жизни девушек.

Однажды они увидели, как в комнату общежития к девушкам пришли парни. Пока девицы готовили что-то на кухне, парни стали шарить по их сумкам, воруя деньги. Волович и Хоречко не поленились, позвонили дежурному по общежитию, каким-то образом объяснили, кого надо позвать, и сообщили девицам, что их обокрали. Те вызвали милицию, и деньги вернули.

Вот так Хоречко и Волович развлекались.

Были у них и другие развлечения. Например, Хоречко сказал жене, что едет в командировку. Сам переехал в соседний дом, к любовнице, и из окна следил, куда отлучалась из дома его жена, а по возвращении долго у жены допытывался, куда это она ходила.

Кстати, именно Хоречко с Воловичем написали самый первый номер совсем неизвестному тогда артисту Владимиру Винокуру. Он, Винокур, работал певцом в ансамбле «Самоцветы» и баловался пародиями. Хоречко и Волович написали ему пародийный номер, с которого и началась карьера Винокура-юмориста.

Однажды позвонил мне Волович и сказал, что у них с Хоречко ко мне есть серьёзный разговор. Они приехали. Я ожидал какого угодно разговора, но только не этого.

Оказывается, пока жена Хоречко ездила к маме в Одессу, Хоречко гулял здесь «по-чёрному». Послезавтра жена Хоречко должна вернуться, а Хоречко подцепил сразу всё, что не нужно. И вот они теперь приехали к «специалисту» советоваться, что делать.

Я дал им телефон врача, но что ему, Славе, придумать, не знал. Мы долго строили всякие планы и выдумывали объяснения, но Хоречко в результате сам придумал выход.

Когда жена вернулась, Хоречко сказал, что он упал с кровати и сломал член. В доказательство показал прибинтованный к дощечке многострадальный свой орган. Жена поверила, а что ей оставалось ещё делать?

Кончилось всё это плохо. Хоречко влюбился в Татьяну Коршилову. Была такая в семидесятые годы красавица-телеведущая. Закрутился бурный роман. Я помню, что мы, юмористы и «беспощадные» сатирики, собрались на семинар в Болшеве. Нас там было человек сорок. Хоречко приехал туда с Коршиловой, и там же была жена его с подругой Надей, девушкой Жванецкого.

Жена, конечно, очень переживала. Она была милая и красивая женщина, но вот полюбила такого загульного человека, как Хоречко.

Потом закончился этот семинар – Хоречко продолжал на глазах у своей жены встречаться с Таней Коршиловой. Я даже выступал по просьбе Хоречко в больнице, где лежала какое-то время Коршилова.

Через пару месяцев Хоречко с Коршиловой и друзьями решили поехать в Суздаль. Жена узнала об этой поездке и категорически возражала.

Он уходил из дома, а она его не пускала. Наконец он не выдержал и сказал:

– Считай, что меня нет. Считай, что я попал под автобус.

На дороге в Суздаль на их машину наехал автобус.

Погибли и Хоречко, и Коршилова.

Вот такая печальная история.

Таня Топилина и Евгений Евтушенко

Таня Топилина работала завлитом Театра миниатюр, а я ходил туда в качестве автора. Мы с ней подружились и даже поехали все вместе отдыхать под Сочи в село Волконка. Таня была с гражданским мужем Славой и очень красивой дочкой пятнадцати лет Алисой.

По первому браку она носила фамилию Целкова, то есть была женой ныне знаменитого художника Олега Целкова.

Олег писал удивительные картины, никаким образом не относящиеся к соцреализму, участвовал во всех нонконформистских выставках, но при этом был членом Союза художников.

Картины у него в то время покупали и Пиночет, служивший тогда в чилийском посольстве, и Артур Миллер. Картина, которую Артур Миллер купил у Целкова, так и висела у Олега в квартире, поскольку великий драматург что-то нелестное сказал о советской власти и его больше в СССР не пускали.

Таня познакомила меня с Целковым, своим бывшим мужем, а я туда привёз своего старшего товарища, Феликса Камова.

Мы выпили, Целков это дело любил и потом долго нам с Феликсом просто взахлёб рассказывал «Современную идиллию» Салтыкова-Щедрина, особенно то место, где надо было «годить».

Олег был человек, конечно, уникальный: восторженный, наивный и очень талантливый. Евтушенко его просто обожал. Они с ним летом ездили сплавляться по каким-то сибирским рекам, а зимой Евгений Александрович давал деньги лифтёрше, чтобы она выдавала Целкову по пять рублей в день на еду. Целков, бывало, иногда уходил в запой.

В один прекрасный день Целков собрался и уехал навсегда из страны, то есть эмигрировал. Таня распродавала его мебель, вещи, офорты. Картины, кажется, Евтушенко помог ему вывезти, договорившись о разрешении в Министерстве культуры.

Мы с Михаилом Таничем приехали на предмет покупки, и я купил целковский старинный дамский письменный стол. Он и по сей день стоит у меня в комнате.

Целков обосновался во Франции и, кажется, сразу стал там обеспеченным человеком. Состоялись выставки, был выпущен шикарный каталог. Таня с дочкой тоже решили уезжать. Потихоньку Таня готовилась к отъезду, распродавая вещи. А Евтушенко, который уже в то время свободно разъезжал по всему миру, в очередной раз собрался в Париж.

Таня, узнав об этом, попросила Женю отвезти Целкову посылку с родины, бутылку хорошей водки.

Евтушенко согласился передать подарок. Таня упаковала водку в коробку, переложила ватой, чтобы не разбилась, перевязала и отдала Евгению Александровичу.

Евтушенко благополучно добрался до Парижа, приехал в гости к Целкову, естественно, сели выпивать, всё выпили, хотели пойти в магазин ещё купить, как Целков вспомнил:

– Ты же мне от Тани бутылку привёз.

– Неудобно, подарок.

– А что с ним ещё делать, с этим подарком, как не пить?

Целков развязал свёрток, открыл коробку, вытряхнул из коробки бутылку, но, кроме бутылки, оттуда выпала целая горсть бриллиантов, которые лежали в вате.

Евтушенко схватился за голову. Что бы было, если бы его на таможне стали шмонать!

Но никто бы его обыскивать не стал, и Таня это знала. А чтобы случайно не выкинули коробку с камешками, она в записке Целкову о них написала. Целков записку ещё не читал, но бриллианты от Тани уже получил.

Они с Евтушенко с удовольствием выпили ещё и эту бутылку.

Таким образом Таня перевела за границу все свои сбережения.

Я долгое время ничего про Таню не слышал. Однажды только Евтушенко рассказал мне, что у Алиски в Америке были крупные неприятности по части наркотиков.

А в девяносто шестом году я прилетел в Лос-Анджелес, и в аэропорту меня встречала Таня Топилина. Как была, так ничуть и не изменилась. Осталась такой же спорщицей. Теперь она занималась недвижимостью и предложила мне даже купить дом где-то в горах.

Представляю себе, я лечу двенадцать часов на самолёте, чтобы пожить недельку где-то там, в американских горах.

Алиса по-прежнему красивая, но глаз какой-то потухший, а может, просто усталая была.

Вот такие вот дела.

Бабка внучку родила.

День рождения

Был в семидесятые годы известный администратор – Эдуард Смольный. Проводил праздники на стадионах. Сам ставил, сам вёл. Задействовал в этих праздниках войсковые соединения, машины, танки, кавалерию. Вёл праздники неповторимо.

Я как-то ездил с ним в Винницу. Он сидел на сцене, за столом, поясница была обвязана шерстяным шарфом, поэтому и сидел за столом. Вот как приблизительно он объявлял Леонида Куравлёва:

«Это не море штормит, это не камнепад с гор. Это зрители города Винницы встречают своего любимца, народного артиста Леонида Куравлёва, аплодисментами и криками».

И действительно, начинался шквал аплодисментов. Хотя никакого моря, а тем более гор в Виннице не было.

Кроме праздников на стадионах, Эдик Смольный вёл ещё и домашние праздники. Свадьбы, дни рождения. И вот в одном из ресторанов, в самый разгар чьего-то дня рождения, он вдруг вспомнил, что не выпили за маму. Он подошёл к новорождённой и спросил:

– А мама здесь?

Новорождённая ответила:

– Мамы нет.

Эдуард Михайлович сделал скорбное лицо и провозгласил тост:

– Я думаю, общественность меня поддержит, если мы сейчас выпьем все вместе за маму. Её сейчас нет с нами, но душа её бессмертная с неба следит за своей дочкой и радуется за неё и тоже поздравляет её с днём рождения.

Повисла гнетущая тишина. Эдик ещё что-то говорил про маму, которая уже на небесах, которая уже отмучилась. Во время его речи мама вернулась из туалета и, слушая, никак не могла понять, что происходит.

Дочка закричала:

– Что с мамой?! Где она? Что с ней?

Причём в панике она обращалась именно к ней, к своей маме.

Мама сказала:

– Что значит, где мама? Вот она я, стою и слушаю.

Эдик закончил:

– Так выпьем же за здоровье мамы, чтобы она жила много лет не на том, а на этом свете, вечная ей память!

На этом день рождения для Эдика Смольного закончился.

Хотели даже вернуть деньги, но Эдика уже и след простыл.

Слегка не попал. Что делать? Бывает.

Школьная радость

Приехал в новый город геолог с сынишкой. Геолог снял квартиру, пока не дали свою, отправил сына в новую школу.

Сын учился неплохо, но по математике отставал, получал двойки. Отец пошёл в школу. Познакомился с учительницей математики. Попросил её дополнительно позаниматься с его сыном, за деньги, естественно.

Учительница, женщина сорока лет, довольно привлекательная, пришла домой к геологу. Провела урок, получила деньги. Благодарный папаша купил торт, сделал чай. Сели, попили чаю, разговорились.

Геолог – мужчина видный, жены нет. Слово за слово. Коньячку ещё выпили, мальчик гулять ушёл, даже и не заметили, как разговор естественным образом перешёл на диван.

К приходу мальчика они успели и покрывало на диване вернуть в первоначальное положение.

Учительница математики стала приходить раз в неделю, и очень ей это понравилось. Мужчина симпатичный, она даже перестала деньги за уроки брать, как-то даже неудобно.

Где-то через месяц она не удержалась, рассказала своей подруге, учительнице географии, о том, какой классный мужчина этот геолог. Не мужчина, а просто чудо.

Очень скоро мальчик стал получать двойки по географии. Папа пошёл в школу, познакомился с учительницей географии.

Она согласилась давать уроки мальчику.

Теперь учительницы ходили вдвоём, одна – по вторникам, вторая – по пятницам, и обе не брали деньги за уроки.

Когда каким-то образом завуч узнала о том, что происходит, мальчик получил двойку по поведению. Папа позвонил завучу, спросил, когда он может прийти в школу.

– Ну что вы, – сказала завуч, – зачем вам утруждать себя. Я сама к вам приду. Я хочу узнать, каковы условия жизни моего ученика.

Завуч была женщина замужняя и приходила только по понедельникам.

Когда геологу позвонила женщина-директор и попросилась в гости, с целью узнать, что там у него такое дома, что все учителя к нему ходят чуть ли не каждый день, геолог запаниковал.

Но директор пришла и сказала:

– У вас очень способный мальчик, мы будем его тянуть на золотую медаль.

Папа понял, что надо переводить мальчика в другую школу.

Аркадий Арканов

Аркадий Михайлович Арканов в молодости был большой ходок налево. Однажды он сказал жене, что пойдёт за сигаретами, вышел в полдвенадцатого ночи. Вернулся через двое суток с цветами.

Жена закричала:

– Где ты был?!

Он сказал:

– В Одессу ездил, за цветами тебе.

Так вот, Аркадий Михайлович, уже будучи известным писателем и даже телеведущим «Артлото», поехал на выступления в Ригу.

Там, в Риге, он познакомился с интересной женщиной, и у них с Аркановым начался бурный роман. Роман продолжался целую неделю. В день отъезда он проснулся в квартире своей подруги. Они сходили пообедать в ресторан, потом прогулялись по Риге. Наконец он пришёл к ней за своими вещами. Когда они расставались, женщина плакала и говорила, что давно она не испытывала ничего подобного, говорила, что никогда его не забудет.

Арканов, верный себе, в ответ многозначительно молчал.

Наконец последний поцелуй, Аркадий вышел из подъезда с чемоданом. Она в окно махала ему ручкой. Аркан сел в такси, поехал на вокзал. По пути попал в аварию и опоздал на поезд. Что было делать? Из гостиницы он уже выписался. Взял такси и поехал назад, к своей подруге. Поднялся на нужный этаж, позвонил в нужную квартиру.

– Кто там? – послышался из-за двери знакомый голос.

– Это я, – сказал Арканов, – Аркадий. Я опоздал на поезд.

– Аркадий, извини, ты уехал, тебя больше нет.

И всё. Аркан пошёл искать гостиницу.

Женщина перевернула страницу книги своей жизни. А на следующей странице Арканова уже не было.

Театр кукол

В Театр кукол привезли одного мальчика. Он с семьёй должен был эмигрировать в Израиль. А в Театре кукол, в фойе, были аквариумы с рыбками, и родители очень хотели, чтобы мальчик перед отъездом увидел и знаменитые часы на фасаде театра, и красивое фойе.

И вот родители с мальчиком приехали в театр. А в этот день театр был закрыт.

Родители попросили администратора сделать исключение. Мальчик уезжает навсегда из СССР и больше никогда не сможет этой красоты увидеть.

Администратор пошёл к Сергею Образцову, передал просьбу.

Добрый Сергей Владимирович сказал, что он сам поводит мальчика по фойе. И вот Сергей Владимирович показывает мальчику, который слегка картавил, всяких рыбок, и наконец Сергей Владимирович спрашивает мальчика:

– А куда же ты уезжаешь навсегда?

И мальчик, которого, видно, предупредили, что нельзя никому называть страну, куда он едет, говорит:

– Это гядом с Бейгутом.

Правдивая история

Эту историю я вычитал в газете.

Приехал в Советский Союз Фидель Кастро. И повёз его Леонид Ильич Брежнев на медвежью охоту. Чтобы не опозориться перед кубинским товарищем, решили подстраховаться, привезли на заимку в Завидово циркового мишку. Для того чтобы он пробежал перед Фиделем, тот выстрелит и всё равно промажет. И мишка целым останется, и охота удастся. А мяса всё равно заранее заготовили – будет что поесть.

Отвязал дрессировщик медведя и пустил на указанную полянку побегать. А тем временем по лесной просеке ехал завидовский почтальон на велосипеде.

Увидел медведя, упал от страха с велосипеда и убежал в лес. А медведь, который в цирке ездил на велосипеде, и тут не растерялся, схватил велосипед, сел на него и поехал в сторону охотников.

А охотники к тому моменту уже слегка выпили, но немного, чтобы не терять твёрдости рук и зоркости глаз.

И вот выпили они по стакану и только было хотели выйти на позицию, откуда удобно стрелять, как видят, что навстречу им едет желанная дичь на велосипеде.

Кастро подумал, что это сделано специально, и стал хохотать, а Брежнев решил, что он слишком много выпил и ему это всё кажется. Он закрыл глаза, но голова не кружилась. Он открыл глаза, а медведя след простыл. Брежнев подумал, что ему медведь привиделся, но тут он увидел лежащий на земле велосипед и понял, что вся ситуация была на самом деле.

А Кастро продолжал хохотать, для него стакан водки оказался слишком большой порцией. Дальше они пошли уже не на охоту, а к столу. Продолжили выпивать и закусывать. И после второй Брежнев сказал: «Ну что, Фидель, здорово я тебя разыграл?»

И Фидель снова захохотал.

Вот и вся история. У неё есть разные варианты. Один из них рассказывал в своё время М. Задорнов. Видно, байка эта известная и ходит в народе давно.

Румянцева и Большой театр

Лидия Румянцева руководила кооперативом «Азия» и продавала театральные и концертные билеты. Делала она это в начале девяностых годов хорошо, и к ней театры в очереди стояли.

Году, наверное, в девяносто четвертом в нашу страну приезжала королева английская. В один прекрасный для Лидии Манучеровны день королева английская отправилась в Большой театр. Туда её пригласил тогдашний президент Б. Н. Ельцин.

А Лидия Манучеровна с дочкой Дашей отправились к Боровицким воротам смотреть, как королева будет выезжать из Кремля.

Встали они вдвоём у дороги, стоят, ждут. Машина с королевой проехала мимо них – и всё. Зрелище это не очень впечатлило Лидию и её дочку. Непонятно, чего ждала Лидия Манучеровна от королевы английской. Она думала, что королева будет ехать медленно, или, может, предполагала, что королева помашет ей через стекло, а то, глядишь, и остановится, выйдет из машины, чтобы Лидия Манучеровна могла её как следует рассмотреть.

Но ничего этого не произошло. Наверное, Ельцин отговорил королеву останавливаться и выходить из машины. Вот они и проехали на большой скорости мимо.

Может быть, кто-то другой после такого поступка королевы махнул бы рукой и пошёл домой, кто-то, но не Лидия Манучеровна. Она же дунула с Дашкой в Большой театр и успела прибежать туда даже раньше, чем приехала королева английская.

Лидия Манучеровна, у которой всегда были билеты в Большой, села в ложу как раз напротив президентской ложи, в которой вот-вот должны были появиться президент с высокой гостьей.

И вот сидят они с Дашкой на своих законных местах, терпеливо ждут появления великих людей, уже и бинокли направили на правительственную ложу, и как раз в это время в их ложу входит какой-то майор и вежливо просит Лидию Манучеровну покинуть ложу и перейти на прекрасные места в партер.

– Щас! – говорит Лидия Манучеровна, но не в смысле «сейчас пойду», а в смысле «Ещё чего!».

Майор опять же вежливо начинает убеждать Лидию Манучеровну в том, что лучше ей перейти в партер, что в партере будет ей ещё лучше, чем здесь, в ложе.

– Ага, – говорит Лидия Манучеровна, – вы мне будете объяснять, где лучше, где хуже. Ещё когда вы служили на границе прапорщиком с собакой, я уже билеты продавала в этот театр.

Майор уходит и через некоторое время возвращается с полковником. Полковник начинает уговаривать Лидию Манучеровну перейти в партер, поскольку эти места напротив правительственной ложи и они для служебного пользования.

– Ага! – кричит Лидия Манучеровна. – А то я не знаю, что здесь и для чего. Да я специально взяла эти места, чтобы посмотреть на королеву. Я на своих местах сижу, а вы идите отсюда и не мешайте.

Во время спора они и не заметили, как в ложу напротив вошли президент и королева. Лидия Манучеровна бушевала:

– Я никуда не пойду. Да вы кто такие, чтобы мне указывать, где сидеть? Да если бы не я, у вас бы сегодня театр пустой был, и сидели бы здесь президент с королевой одни! Это я всю публику сюда собрала.

Скандал разгорался не на шутку, уже и какой-то генерал пришёл и уговаривал Лидию Манучеровну уйти по-хорошему. Не тащить же её силой из ложи, скандал будет ещё больше.

На шум с Лидией Манучеровной уже обратили внимание и из правительственной ложи. Какие-то чины подходили к Ельцину и шептали ему что-то на ухо. Наконец королева не выдержала и спросила:

– Что там, напротив, происходит? Кто эта женщина, которая так возмущается?

– Ой, – сказал Борис Николаевич, – это Лидия Манучеровна, говорил я им, что с ней лучше не связываться, понимаешь, не послушали меня. Так что теперь пусть сами отбиваются.

В этот момент свет в зале погас, занавес поднялся, заиграл оркестр, и Лидия Манучеровна добровольно покинула ложу, поскольку смотреть спектакль не входило в её планы.

Конечно, кое-что в этом рассказе преувеличено, но то, что Лидию Румянцеву никак не могли удалить из ложи, это было точно. И именно тогда, когда напротив сидели королева английская и Борис Николаевич.

У церкви

У церкви две нищенки – Люба и Марина. Когда видят меня, начинают выражать бурный восторг.

Я даю им по десять рублей.

Однажды прихожу – сидит одна Люба.

– А где Марина?

– Всё. Отмучилась.

– Как так?

– Вот так. Дай денег помянуть.

Даю пятьдесят рублей.

В следующее воскресенье Люба говорит:

– Надо прах забрать, чтобы захоронить, а ста рублей не хватает.

Даю сто рублей.

Через неделю иду – сидит Марина. Выражает бурную радость.

– Ты?

– Я.

– Жива?

– Конечно, жива.

– А Люба сказала, что ты отмучилась.

– Отмучилась, в больнице была.

– Так она сказала, что ты умерла.

– Сама она умерла.

– Да ты что?

– Да, вот поминаем её. Дай на помин души рабы Любы.

Даю пятьдесят рублей.

В следующее воскресенье сидят обе. Радостные. Выражают бурный восторг.

– Живы?

– Живы!

– Обе?

– Обе. Дай на опохмелку.

Даю пятьдесят рублей. Всё-таки живы.

– За что?

– За то, что мы тебя по телевизору видели.

Какая женщина!

Она была в Москве проездом. А познакомились мы с ней в метро. Погуляли по Тверской, потом пошли в кафе «Пушкин». Там в этот вечер было полно знаменитостей. Она с любопытством расспрашивала: «Кто это? С кем, когда, от кого».

Мы вышли на улицу, и я пригласил её к себе на чашку кофе.

– Нет, – сказала она, – я кофе на ночь не пью, потом не засну.

Я сказал:

– Можно выпить кофе утром.

– Это что же, утром надо к вам приезжать?

– Ну, почему утром? – возразил я. – Можно остаться с вечера и утром выпить со мной кофе.

– Ну да, как же! Вы что?! Выходит, мне придётся ночевать с вами в одной квартире?

– Выходит, так.

– Да вы что? Вы же меня после этого уважать перестанете!

– С чего это я вас перестану уважать?

– Ну, как же, в первый же раз осталась у вас ночевать.

– Хорошо, – согласился я. – Давайте приедем ко мне, попьём кофе, потом выйдем на улицу, вернёмся домой, и вы останетесь, можно сказать, во второй раз.

– Это – другое дело, – сказала она.

Мы поехали ко мне. По дороге она спросила:

– Надеюсь, у вас дома есть вторая кровать?

– А как же! – поспешил ответить я.

– Обещайте, что будете себя вести прилично.

– Обещаю.

– И не будете приставать ко мне.

– Не буду.

Мы приехали ко мне. Вошли в квартиру. Она увидела, что в моей однокомнатной квартире всего один двуспальный диван.

– А где же вторая кровать?

– Так вот же она, – показал я на диван, – это и есть моя вторая кровать. У меня первой нет, а вторая – пожалуйста.

Она засмеялась и пошла в ванную.

Когда мы укладывались спать, она напомнила мне:

– Вы обещали вести себя прилично и не приставать.

Я не приставал к ней целый час. Она жутко обиделась и сказала:

– Вы не даёте мне спать.

– Но я обещал вести себя прилично.

– А ведёте себя неприлично, – сказала она и засмеялась.

Смех у неё был как колокольчик. Этот колокольчик я потом слышал целых три года, каждый вечер, когда мы укладывались на нашу вторую кровать. А первой у нас как не было, так и нет.

Про Александра Шурова

Одно время Аркадий Арканов работал на эстраде конферансье у знаменитых в то время артистов Н. Рыкунина и А. Шурова.

Шуров когда-то в молодости был «нижним» в цирке. Потом перешёл на эстраду.

Они вдвоём с Рыкуниным пели куплеты. Имели, кстати, большой успех. Шуров сидел за роялем, а Рыкунин стоял перед роялем, и оба они пели под аккомпанемент Шурова.

Шуров был довольно большой и крепкий мужчина, не утруждавший себя чтением художественной литературы.

Однажды на гастролях, в три часа ночи, в номер Арканова постучали. Арканов, который обычно ложится очень поздно, с трудом проснулся, встал, открыл дверь. Перед ним стоял Шуров в слезах, завёрнутый в простыню.

– Что случилось? – испугался Арканов.

– Аркадий, – сказал Шуров плача, – вы читали это… – И он протянул Арканову книгу.

Арканов взял книгу, прочитал название и просто потерял дар речи. На обложке книги значилось «Хижина дяди Тома». Книжка, которая потрясла пятидесятилетнего Шурова.

Не знаю, было ли это на самом деле, но если даже Арканов всю эту историю выдумал, то выдумал смешно.

Ещё одну историю рассказал А. Арканов.

Шуров и Рыкунин ехали из области с концерта домой. Проезжали они мимо Бородинского поля.

Рыкунин, задумчиво глядя на Бородинское поле, глубокомысленно сказал:

– Вот, Шура, если бы когда-то Наполеон не погиб при Ватерлоо… – Он сделал большую паузу.

Шуров на всякий случай испугался:

– Что? Что? Что бы тогда было?

– Он бы ещё много чего натворил, – веско закончил Рыкунин.

Вот и вся история, но сколько в ней юмора.

Розыгрыш

Однажды мы с Анатолием Трушкиным и Михаилом Городинским поехали на гастроли в город Петрозаводск.

Трушкина сегодня многие знают, а Городинского либо вообще не знали, либо забыли. А между тем Михаил Городинский написал когда-то, в восьмидесятых годах, несколько очень смешных рассказов для Геннадия Хазанова.

Часто люди говорят: «Мы за рулём. Причём за одним». А это фраза из рассказа Городинского «В ночное», про то, как советские люди ходили на стриптиз в Италии. Оттуда же фраза: «Блондинка, спинным мозгом чувствую» – ставшая также расхожей.

Итак, поехали мы втроём в Петрозаводск. Там у меня был знакомый директор филармонии.

Начальство встретило нас хорошо, даже пришли в номер к Трушкину несколько человек с водкой и закуской. Выпили за встречу и разошлись.

На следующий день, после концерта, Трушкин позвал нас к себе. Он сказал, что от вчерашнего начальства осталось полбутылки водки и надо её допить. Мы пришли в номер к Трушкину, быстро разлили водку, произнесли тост «Будем!». Я тут же махнул свои полстакана и почувствовал, что это не водка, а вода. Да и как мог Трушкин, при его любви к выпивке, целый день хранить полбутылки водки?

Я понял, что Толя нас разыграл, но не подал виду. Крякнул, сказал: «Хорошо пошла», посмотрел на Трушкина. Тот чуть не захохотал, но, поняв, что я продолжаю розыгрыш, тоже выпил. Мы закусили и стали ждать, когда «махнёт» Городинский.

Миша, маленького роста, в очках, всё время курящий беломор и всё время матерящийся, он не спешил, он курил свою беломорину и разглагольствовал о роли интеллигенции в истории России.

Мы буквально извелись, ожидая, когда же, наконец, он выпьет. Наконец Городинский тоже сказал «Будем!» и опрокинул свои полстакана водки в рот. Что тут началось! Мат стоял несусветный. Мы с Трушкиным умирали со смеху.

– Сволочи! – кричал Городинский. – С этим не шутят! Лучше бы вы со сцены так шутили! Да пошли вы!

Всерьёз обиженный, он с криком выбежал из номера.

Назавтра мы конечно же помирились, поскольку надо было вместе выступать.

На третий день мы поехали в город Костомукшу. Естественно, в поезд взяли бутылку водки. Сели в поезд и, как только тронулись, разлили, выпили по рюмке, потом по второй. Миша, как всегда, держал в руках папиросу и разглагольствовал самозабвенно. Потом они с Трушкиным пошли в тамбур покурить.

А я кинулся к проводнице, взял у неё пустую бутылку и налил туда воды ровно столько, сколько в нашей бутылке было водки. Нашу бутылку с водкой спрятал под полку. Сижу. Жду. Они возвращаются. Я разливаю воду в рюмки. Миша долго говорит тост о смысле жизни. Трушкин выпил, скосил на меня глаза, сдержал смех, крякнул, сказал: «Ох, хороша, зараза» – и стал закусывать. Я тоже выпил, мы стали ждать, когда же, наконец, выпьет Городинский. Он размахивал рюмкой, о чём-то рассуждал. Но вот и он выпил, и снова зазвучал мат, и снова мы умирали со смеху.

– Козлы вонючие! – закричал Городинский, выскакивая из купе.

Однако деваться ему было некуда, через некоторое время он вернулся и сел с нами в купе. На столе уже стояла настоящая водка, мы разлили, сказали тост за Мишу. Однако он злился и свою рюмку не брал, сколько бы мы его ни убеждали, что водка настоящая.

– Вот два дебила, – говорил он, – больше вы меня не купите, придурки!

Мы разлили по второй, крякали, закусывали, а он только приговаривал: «Кретины!»

Наконец мы разлили по последней рюмке, и я сказал:

– Миша, ты можешь нам не верить, но что тебе мешает хотя бы попробовать? А вдруг это действительно водка?

Мы выпили свои рюмки, и Миша наконец решил попробовать из своей.

Он сделал глоток, понял, что рюмка настоящая, опрокинул её всю в рот, и вдруг до него дошло, что у него на глазах мы допили всю водку. Городинский завопил так, что прибежала проводница, думая, что кого-то убивают. Миша потом не разговаривал с нами дня два и смилостивился только в день отъезда.

Мы выпили и разъехались. Он – в Ленинград, мы – в Москву.

Сейчас он живёт в Германии, и говорят, что он там печатается и пишет хорошую прозу.

Илья Семёнович Набатов

Рассказывал байку о знаменитом куплетисте В. Е. Бахнов – писатель, поэт, сценарист.

Илья Семёнович Набатов дожил до восьмидесятых годов. Но уже в семидесятых он был народным артистом Украины и лауреатом Сталинской премии.

Он пел куплеты, которые сам же и сочинял. В куплетах он клеймил и клику Тито, и американский империализм, и Чомбе, африканского диктатора.

Помню, у него были такие строчки:

Поговорить о чём бы?

Может быть, о Чомбе?

Имел он на эстраде совершенно непостижимый, ошеломляющий успех. Страшный был, как война. Про него Л. С. Маслюков говорил: «Это он к старости на человека стал похож, а раньше просто страшно было смотреть».

Так вот, собственно, рассказ Бахнова.

Илья Семёнович очень смешно пародировал пьяных. Однажды, на гастролях в Германии по войскам, группу артистов после концерта принимал генералитет. Выпили уже как следует, и кто-то сказал:

– А вот Илья Семёнович у нас здорово изображает пьяных. Илья Семёнович, спойте, пожалуйста, «Шумел камыш».

Все генералы закричали: «Просим! Просим!»

Набатов встал из-за стола и, изображая пьяного вусмерть человека, запел:

– Шумел камыш…

И весь генералитет всерьёз подхватил:

– Деревья гнулись!

Ручечка

Мы с Аркановым взяли в поездку году в восьмидесятом двоих, тогда только начинающих авторов – Смолина и Задорнова.

У Задорнова было всего два-три рассказа, и поэтому он исполнял ещё миниатюру студентов МГУ «Спокойной ночи, малыши».

Эта страшилка исполнялась замогильным голосом.

– Дорогие детишечки! У одной тётечки была золотая ручечка. Эта тётечка умерла, её похоронили. А один дядечка решил добыть эту ручечку.

И вот тёмной ночечкой он пришёл на могилочку и видит: сидит тётечка, а у неё только одна, но не золотая ручечка.

– А где же твоя золотая ручечка? – спросил дядечка.

– А вот она! – оглушительно кричал в микрофон Задорнов и выбрасывал руку вперёд.

В зале – шок, потом – смех.

Вот такая незамысловатая пародия на передачу, которая в те времена пользовалась большим успехом.

В тот день, о котором идёт речь, нам сообщили, что на концерт придёт семья Алиева, первого секретаря Компартии Азербайджана.

Мы с Аркановым сообщили эту радостную весть Задорнову.

– Ну, и что? – наивно спросил Задорнов.

– А то, – сказал Арканов, – вот ты так руку выкинешь в зал, а тебя охрана из ложи и пристрелит.

Миша призадумался, стал советоваться со мной.

Я посоветовал обратиться к начальнику охраны, предупредить его, что Задорнов будет пугать и выкидывать руку.

Миша перед началом концерта нашёл какого-то амбала и долго объяснял ему свою миниатюру.

Амбал в конце спросил:

– Ну, и что?

– Ну как же, – кипятился Миша. – Я вот так руку выброшу, а кто-нибудь из охранников возьмёт и выстрелит в меня.

Амбал подумал и сказал:

– Не исключено.

Миша совсем приуныл.

На его выступлении мы все стояли за кулисами и наблюдали, что будет.

Семья сидит в четвёртом ряду, в ложе – охрана.

Миша рассказывает страшилку, доходит до последних фраз: «А где твоя золотая ручечка?»

– А вот она, – ласково говорит Миша и, медленно вытаскивая руку из-за спины, показывает, что она пустая.

В зале недоумение, зато мы за кулисами умираем со смеху.

И ещё одна маленькая история, связанная с Задорновым.

Я помог ему приобрести квартиру в соседнем со мной доме. Было это в начале девяностых. Один мой знакомый уезжал в Израиль. Я их познакомил, и Миша купил его квартиру.

Через некоторое время Задорнов сказал мне, что жить там, в новой квартире, просто невозможно. Слева живут алкаши, справа – дебоширы, снизу – бомжи, а соседи сверху всё время прыгают и не дают ему спокойно работать.

Миша купил соседям сверху ковёр. Через месяц они ковёр продали и продолжали прыгать.

Как-то к Задорнову пришёл корреспондент, и Миша ему всё рассказал: «Справа – дебошир, снизу – бомж, сверху – пьяница» и так далее.

Статья пролежала в редакции около года. За это время Миша переехал в президентский дом на Осенней улице. И у Миши появились новые соседи: министр внутренних дел Ерин, вице-премьер Сосковец, Гайдар, Коржаков.

Вот тогда и появилась статья в газете. И все эти высокопоставленные лица узнали, кто из них пьяница, кто дебошир, кто бомж.

У Задорнова были крупные неприятности с соседями.

Чума бубонная

Платинский и Дашаянц рассказали мне массу историй из своей медицинской юности. Вот одна из них.

Было это в начале шестидесятых годов. Дашаянц ночами подрабатывал в больнице. Ездил на вызовы в Раменское. Было такое село в черте Москвы. Сейчас это район на юго-западе.

В те времена там стояли бараки, народ жил полугородской-полудеревенский. Однажды вызвали Дашаянца к козлу. Позвонил какой-то дед и сказал, что «заболел унук». Дашаянц приехал и вместо «унука» увидел бородатого козла. Дашаянц сначала хотел устроить скандал и уехать, но дед взмолился. Козёл – кормилец. Дед даёт козла по всей округе покрывать коз.

– Что я буду делать, если он сдохнет? – причитал дед.

– Сам будешь покрывать, – в сердцах сказал Дашаянц и стал осматривать козла.

Для начала посмотрел козлу прямо в глаза. Козёл не отворачивался, а смело смотрел в глаза Дашаянца. Дашаянца это удивило. Он считал, что животные должны отводить взгляд, когда человек, а особенно такой умный, как он, Дашаянц, смотрит ему в глаза. Но козёл не знал, что Дашаянц такой умный, и упрямо взгляда не отводил, а главное, не говорил, что у него болит. Упорно молчал, не отвечая на вопросы Дашаянца. То есть абсолютно игнорировал доктора. Дашаянц ощупывал несчастное животное и в конце концов выписал ему аспирин и касторку. А в рецепте написал фамилию Козлов.

Дня через три к Дашаянцу пришёл дед и поставил ему бутылку. Козла долго несло, но потом кормилец ожил. Кроме коньяка дед принёс Дашаянцу банку козьего молока. Но Дашаянц от молока отказался наотрез, поскольку хорошо помнил, что его пациентом был именно козёл.

Вот так жизнь шутила с Дашаянцем, но бывало, что Дашаянц сам шутил в этой жизни.

Так он однажды от скуки под утро, когда сдавал дежурство, записал в книге вызовов «Чума бубонная» и адрес наугад – улица Строителей, дом 3, квартира 8.

Утром составляли сводку и бездумно переписали «Чума бубонная» – 1 штука. Сводка по своим каналам поступила на Соколиную Гору. Там начался переполох. Стали звонить на место происшествия. В больнице по книге подтвердили – чума бубонная.

На Соколиной Горе началась паника. В последний раз здесь о такой болезни слышали в тридцать втором году. Никто не знал, что делать. Барак по адресу Строителей, дом 3 был оцеплен. Срочно вызвали войско и сделали наружное оцепление. Проезд и проход через Раменское был запрещён. С баграми наперевес, в плащах и противогазах медики вошли в барак. Выбежавшая в коридор тётка увидела страшилищ и грохнулась об пол. Другая заголосила: «Граблюд!»

В одной из каморок в полутьме обнаружили какого-то мужика, лежащего в углу на кровати. На все вопросы мужик отвечал мычанием.

«Видно, доходит», – решили медики и приступили к делу.

– Фамилия! – кричали медики из коридора, боясь войти в комнату.

В ответ слышалось мычание.

– Что чувствуете?! – кричали медики.

В ответ опять мычание.

Наконец, минут через пятнадцать расспросов, с кровати послышались довольно отчётливые матерные слова. «Бредит», – решили медики. Баграми стащили мужика с кровати и, завернув в брезент, погрузили в машину. Машина с воем унеслась. Всех остальных срочно эвакуировали, а барак спалили армейскими огнемётами.

Мужика привезли на Соколиную Гору и, поскольку уже забыли, что делать с бубонной чумой, запихнули его в изолятор, а сами стали листать учебники. Кроме того, послали за профессором, который в двадцать втором году написал статью по чуме и мирно доживал свой век на даче в Быково. Пока старичка везли, мужик в изоляторе протрезвел, стал буянить и кричать, что разнесёт весь вытрезвитель к такой-то матери, если его не соединят со всем остальным коллективом алкашей.

Старичок-профессор, услышав из-за двери эти крики, сказал, что поставит диагноз, не входя в изолятор, что и сделал, определив, что это точно не чума бубонная, а судя по запаху перегара, это обычная «Московская» за 2,12. Была такая цена на водку.

Причём специалист оказался такого высокого класса, что взялся даже определить характер закуски, но этого уже не требовалось.

На всякий случай мужика продержали в изоляторе три дня, давая ему каждый день опохмелиться. После чего выпустили, но он уже привык к чистому изолятору и в барак возвращаться ни за что не хотел. Тогда его перевели в общую палату, где он благополучно заразился дизентерией и ещё месяц провалялся на Соколиной Горе, после чего намертво завязал с пьянством.

Но это было потом, а пока что стали разыскивать Дашаянца. Нашли его к следующему дежурству, когда он наконец вышел на работу и сознался в своей проделке. Его, естественно, лишили диплома, правда, всего на три месяца. Но он эти три месяца жил припеваючи, поскольку к нему с бутылками приходили бывшие жители барака, получившие ни с того ни с сего новые квартиры. Дарили ему подарки, называли благодетелем, а одна женщина даже попыталась поцеловать ему руку, но Дашаянц не дал, сказав, что именно она немытая.

Приходили к нему жители и других бараков, предлагали большие деньги, просили написать холеру, оспу или хотя бы проказу, но Дашаянц ни за какие взятки не соглашался и говорил, что шутит только ради чистого искусства. Сейчас Дашаянц кандидат наук, получает мало рублей в месяц и жутко жалеет, что не взял тогда деньги. Такого успеха в медицине он никогда больше не имел и уже иметь не будет. Поскольку работает он в реанимации и со своих пациентов не может получить ни копейки. Как только они приходят в себя, их тут же переводят в другие палаты к другим врачам.

Земляки

23 января 1983 года я стоял у шестого источника города Карловы Вары и пил минеральную воду. К источнику подошла группа советских туристов. Экскурсовод начал рассказывать о местных достопримечательностях. Понять его ломаный русский язык было практически невозможно. Может, поэтому, а может, по природному любопытству, группа вместо достопримечательностей стала разглядывать меня. Вообще-то я внешне, как вы, наверное, уже успели заметить, ничего особенного не представляю. Но это сейчас, а тогда на голове моей была огромная песцовая шапка, которую я купил у одного популярного композитора. То есть он раньше меня понял, что нормальный человек в такой шапке ходить не должен, и уступил мне её за 120 рублей. Шапка впоследствии оказалась совсем из другого, очень засекреченного животного, но кто теперь считает. И вот стою я, сам маленький, но в большой грязно-белой шапке, якобы песцовой, а на меня с любопытством смотрят туристы, приехавшие из моей родной страны. И вот они смотрят, смотрят, и вдруг один из этих туристов говорит другому:

– Во, гляди, видал, у них мода какая.

– Ага, – говорит второй, – сам, глядикось, маленький, а шапка как у большого.

– Ну, прям головастик, – добавляет женщина.

– Чего же это он такую шапку-то напялил? – спрашивает первый. – У них и холодов-то здесь таких нет. Того и гляди угорит.

– Для красоты, – отвечает второй, – сказано же тебе, мода такая. Хоть удар тепловой, лишь бы по моде.

– Ну уж и мода, – говорит женщина, – какую достал, такую и носит.

– Давай поговорим с ним, – предложил первый.

– А что ты думал, возьму и поговорю.

Он подошёл ко мне и сказал по-чешски «добры денннь».

– Здравствуйте, – ответил я на чистом русском.

– Вы что ж, – подошёл второй, – по-русски, что ли, говорите?

– Говорю, – ответил я.

– Мужики, он по-русски говорит! – крикнул мой собеседник.

Мужики подошли ближе.

– Ну, как тут у вас? – спросил первый.

– Нормально, – ответил я.

– Погода хорошая?

– Неплохая, – ответил я.

– Вы где русский-то учили, в школе?

– В школе, – ответил я.

– Хорошо у вас по-русски получается, небось в школе отличником были?

– Был, – не соврал я.

– А шапка у вас такая, что это ж мода такая, что ли?

– Да нет, – сказал я, – просто по случаю купил.

– Ну, что я говорила, – обрадовалась женщина, – у них тоже всё по знакомству.

– Ну, а вообще-то как у вас жизнь, недорогая?

– Да не очень, – говорю я.

– Ну, так на шмотки, я вижу, хватает?

– Хватает, – не соврал я.

– Дублёночка-то чешская?

– Нет, – говорю, – болгарская.

– Видал, – обрадовался кто-то, – и им Болгария помогает.

– Скажите, – спросила женщина, – а жёны у вас работают?

– Ещё как.

– Видал, – огорчилась женщина, – тоже вкалывают. Ну а если, допустим, не хотят работать, тогда не работают?

– Это верно, – сказал я, – если не хотят, ничем их не заставишь.

– Тогда муж кормит, верно?

– Верно, – говорю. – Кого муж, кого любовник.

– Это что же, – изумилась женщина, – и любовники у вас тоже есть?

– А как же, – говорю, – любовников у нас просто пруд пруди.

– Да погодите вы с любовниками, – зашикали на женщину, – вы лучше скажите, соцстрах у вас есть?

– Есть.

– А бюллетень оплаченный?

– И образование бесплатное?

– Бесплатное.

– Ты гляди, всё как у нас.

– А у нас, – сказал полный мужчина, – пиво чешское любят.

– Правильно. Чешское пиво самое вкусное.

– Зато водка у нас самая лучшая.

– Это верно, – подтвердил я.

Вдруг один из них негромко сказал:

– Не купите водку? А то у меня бутылка осталась, уезжать уже, а всё никак не продам.

– Да что вы, – говорю, – у меня самого две, тоже сюда привёз.

– Откуда привёз?

– Из Москвы, откуда же ещё.

– Так вы что, наш, что ли?

– А чей же ещё-то?

– Так что же вы нам голову морочите?! – закричали они.

– Тоже мне, турист, – припечатала на прощание женщина, – шапку напялил и выпендривается. Бюллетень у них оплаченный. Тьфу, бессовестный!

И они побежали за экскурсоводом.

Рассказы

Автобиография

Я высокий блондин с голубыми глазами, мастер спорта по плаванию, второй разряд по боксу, третий по шахматам. Меня любят женщины. У меня только один недостаток – я жутко люблю приврать.

А если говорить честно, то я вообще спортом не занимаюсь, я невысокий не блондин. Женщины меня любят, но только беременные, кто-то им сказал, что в этот период надо общаться с высокими и красивыми. Видите, меня опять заносит.

А если говорить серьёзно, то я родился в простой крестьянской семье, отец киргиз, мать украинка, сам еврей. Не верите?

Я, конечно, понимаю, что больше всего вас интересует мой юмор. Юмор у меня от дедушки. Дедушка обладал тонким и хорошим юмором. Мне тётя рассказывала, что он каждый вечер сидел за столом, пил чай и приговаривал:

– Какой хороший, вкусный и полезный чай. Вот если этот чай пить сто двадцать лет подряд, можно долго прожить.

Когда он заболел, к нему пришёл врач, сел на постель и спросил:

– Ну, что у нас болит?

Дедушка сказал:

– Не знаю, что у вас болит, а у меня нога, на которую вы сели.

Как и все дети, я учился в школе, потом не как все дети – в техникуме, а потом закончил МАИ. Задорнов, когда объявлял меня на концертах, обычно говорил:

– Вот Измайлов – шесть лет проучился в авиационном институте и до сих пор не понимает, почему самолеты летают, а крыльями не машут.

Но к своей чести могу сказать, что после окончания МАИ я ни одного дня не работал в авиационной промышленности, и за одно это вы должны быть мне премного благодарны.

Сразу после окончания института я стал писать на эстраду, и даже первый выпуск журнала «Ералаш» начинался с рассказа, который мы написали с моим соавтором Валерием Чудодеевым. Так что мы знакомы давно, и не только потому, что вы иногда видите меня по ТВ, но ещё и потому, что мои бессмертные произведения исполняли лучшие артисты нашей эстрады.

Напомню. Наверное, многие из вас помнят эти монологи «придурка» из кулинарного техникума. Это я. В смысле, написал. А кто-то, наверное, помнит монолог, с которого началась слава ныне очень популярной актрисы Елены Степаненко, «Письмо Блину Клинтону». Это тоже я. А помните «Войну и мир»? Тоже хороший автор написал.

Кроме эстрады я ещё печатался в «Литературной газете» в «Клубе 12 стульев». И Гафт, с которым мы тогда были в хороших отношениях, написал на меня эпиграмму. Вы, конечно, знаете, что Гафт пишет добрые, комплиментарные эпиграммы. И на меня такую же написал:

Повезло тебе, придурку,

что попал в «Литературку».

А когда я получил третью премию «Золотого теленка», он снова написал эпиграмму. Время было дефицитное. И вот такая эпиграмма:

В стране с продуктами не в жилу,

за мясом полчища стоят,

а вот такой, как ты, чудила уже сожрал троих телят.

Я, кстати, единственный в стране трижды лауреат премии «Золотой теленок». Все остальные четырежды, пятирежды и шестирежды.

С «Клубом 12 стульев» мы много выступали, и улучшившееся материальное положение позволило мне жениться. Жена мне досталась симпатичная. Только у неё был один недостаток – её муж.

Не знаю, как у вас, а у нас в семье есть одна странность, наверное, это только у нас. Что бы ни было, во всём виноват только я. Даже когда американцы вошли в Ирак, она закричала мне:

– Ну что, допрыгался, козёл?!

Наверное, спутала меня с Хусейном.

А однажды сижу дома за столом, она входит в комнату с чашкой в руках, вдруг чашка падает на пол и разбивается. Она смотрит на меня так зло. Я говорю:

– Что, не придумала ничего? Сижу молчу.

Как она закричит:

– Молчишь здесь под руку! – Нашлась всё-таки. Умница.

В 1978 году началась передача «Вокруг смеха», где стали показывать нас, юмористов. И сразу нас стали узнавать на улицах. Но у меня популярность какая-то странная. Недавно ко мне подошла девушка, протянула мне книжку Коклюшкина и сказала:

– Распишитесь, пожалуйста, Аркадий Михайлович.

Я понял, что она меня спутала сразу и с Коклюшкиным и с Аркановым. Решил быть на том же уровне. Написал: «М. Задорнов». Она покраснела и сказала:

– Спасибо вам, Михаил Задорнович. – Я понял, что мы для многих зрителей как китайцы для европейцев, все на одно лицо.

За эти годы я выступал в разных странах, и всюду меня понимали: и в Украине, и в Азербайджане, и в Киргизии. Вот только в Англии вышла накладка. Они, англичане, очень плохо знают свой язык. Посудите сами: я месяц жил в Англии, месяц с ними разговаривал по-английски, хоть бы кто понял!

Ну что ещё. Написал и выпустил 15 книг, а также штук 400 монологов и рассказов, несколько пьес, один фильм, но самым своим популярным произведением считаю маленькую миниатюру, которая входит во все сборники народного юмора.

Дело было в Ялте. Я вышел из гостиницы. У входа стояли мужчина и женщина. Они, видно, только что познакомились, и женщина так кокетливо говорила:

– Сколько мне лет? Угадайте.

Он говорит:

– Даже представить себе не могу.

– Ну, я вам подскажу: моя дочь ходит в детский садик.

– Она что, там работает заведующей?

Дураки

Поговорим о дураках. О них уже много сказано, написано.

Всем известно, чтобы стать дураком, много ума не надо. Но в то же время сейчас дураком стать не так-то просто, очень большая конкуренция.

Маяковский когда-то писал: «Дурак вместо того, чтобы закрыть кран, пытался вылить из него всю воду».

Того же Маяковского когда-то спросили:

– Вот вы сказали, что среди грузин вы грузин, среди русских вы русский, а среди дураков вы кто?

Он тут же ответил:

– А среди дураков я впервые.

Все знают, что дуракам закон не писан. Заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибёт. И самое распространённое, что у нас две беды, причём одна ремонтирует другую.

Ну хорошо, а представьте себе, что дураков нет. Все умные. Не дай бог. Вы представляете, ни одного дурака, как жить умным, кого дурачить, если все умные. А я вам так скажу. Дураки украшают жизнь. Да если хотите знать, ни один умник не додумается до того, что придумает любой дурак. Дураки, они же везде – в промышленности, сельском хозяйстве, среди учёных и в искусстве.

Помню, в школе учитель спросил моего соседа по парте:

– Какая Волга впадает в Каспийское море?

А сосед мой отличник был, обалдел. Ответил:

– Река.

Учитель сказал:

– Правильно.

Одного дурака спросили:

– Как можно было за один день сделать столько глупостей?

Он говорит:

– А я рано встаю.

Ну, какой умный так бы хорошо ответил.

Дураки удивляют человечество. У нас в институте по военному делу был майор, который командовал:

– Через вестибюбель на учёбу с песнями магом шарш!

Мне мой друг рассказывал, что у них в армии был офицер, когда он проводил политзанятия, все сбегались послушать. А он вещал:

– Вчерась в Африке зверски погиб Патриас Лумамба.

Или:

– Вот вы тут сидите, а в Америке Кукрыниксы негров вешают.

Немного перепутал с Ку-клукс-кланом.

Он же не в шутку, а всерьёз говорил: «Ландухи и гладиолухи».

Врачи, поскольку всё время имеют дело со множеством людей, часто общаются с дураками и получают от них истинное наслаждение. Мне один рассказывал. Приходит к нему пациентка. Он ей говорит:

– Садитесь, пожалуйста.

– Кто, я?

– Я уже сижу, значит, вы. – Она садится. – Фамилия?

– Чья, моя?

– Свою я знаю, значит, ваша.

– Петрова.

– Раздевайтесь до пояса.

– А сверху или снизу?

Другой доктор. Его больной спросил:

– А правду говорят, что здоровье не купишь ни за какие деньги?

– Да какой дурак вам эту глупость сказал?

Один врач мне рассказывал:

– Приходит больной, говорит: доктор, у меня нет детей, у нас это наследственное, у деда не было детей и у отца не было детей.

– А вы тогда откуда?

– А я из Минска.

Другой спросил: «Брательник телеграмму прислал, что у него ребёнок родился, а кто именно, сын или дочь, не написал. И я теперь не знаю, кто я, дядя или тетя?»

Ну и что, если бы не было этих дураков, кто бы нас так смешил.

Причём интересно, что дураки у нас где угодно, в любой отрасли народного хозяйства. В любом месте с любыми специальностями.

В путеводителе по Ленинграду было написано: «На Александровском столпе расположен ангел в натуральную величину».

Разве умный может знать, какого роста ангел? Нет, только дурак, причём уникальный.

Гаишник остановил ночью машину зимой:

– Я вас в седьмой раз спрашиваю, что у вас сыпется из машины?

– А я вам в седьмой раз объясняю, зима, мороз, скользко, посыпаю мостовые.

Вот сразу дураком его записали. А может, человеку скучно было, поговорить не с кем, вот и пристал.

География тоже не имеет никакого значения. В Одессе спросил прохожего:

– Как пройти к морю?

– Откуда я знаю, я с работы иду. – Причём это он не юморил, это такой образ мышления…

Я выступал в одном подмосковном городке. На ДК висел предвыборный плакат: «Голосуйте за нашего кандидата – директора бюро ритуальных услуг Петрова». А дальше гениальная фраза, на которую способен только очень талантливый дурак: «Подумайте о своём будущем».

В Ельце когда-то я увидел над кладбищенскими воротами надпись «Добро пожаловать». И сразу другое настроение. Знаешь, тебя здесь ждут, тебе здесь рады.

Один человек в анкете, в графе, где стояла запись «не заполнять», написал «хорошо». Ну и что, согласен человек и дал об этом знать.

Одного человека спросили:

– Вы что, дурак?

Он говорит:

– А что, заметно?

Я одному приятелю сказал:

– Дурак ты, и уши у тебя холодные.

– А уши-то почему холодные?

То есть то, что он дурак, это вроде бы он согласился. А чего отказываться-то. Дураки украшают нашу жизнь, они делают её более разнообразной и насыщенной.

Армия без дураков просто не могла бы существовать.

– Товарищ старшина, можно я посмотрю телевизор?

– Можно, только не включай его.

Давно уже стали фольклором фразы «От меня до другого столба» или «Копать от забора до обеда». Но вот история особая. Военно-воздушное училище, ночное занятие по ориентированию. Строй. Перед строем препод:

– Перед вами Полярная звезда, она указывает на север. Поднять головы!

– Товарищ майор, шапки с головы падают.

Пауза, потом команда:

– Взвод, десять шагов назад, а теперь поднять головы, теперь не упадут.

А что бы мы делали, если бы не было блондинок и анекдотов про них. Умерли бы от скуки.

Едет блондинка на машине, слушает радио. По радио объявляют:

– Вы слушаете «Русское радио».

Блондинка:

– Откуда они знают, что я слушаю «Русское радио»?

Риелтор рассказывал. Один клиент хотел продать квартиру и говорил:

– У меня замечательная комната, все четыре стены на юг.

Я выступал в Доме кино. Спросил у админа:

– В зале интеллигенция?

– Нет, что вы, там одни врачи.

А какие талантливые дураки делают нашу рекламу. На ТВ шла такая. «Восстановление волос. Через два месяца у вас появится 1700 новых волос!»

А думаете, среди учёных нет наших людей? Один серьёзный учёный, доктор наук, спросил меня:

– Никак не могу понять, почему блондинки красят корни волос в чёрный цвет?

Думаете, среди простых работяг нет дураков? Ошибаетесь. Вот действительный случай. В квартире выбило пробки, погас свет. Вызвали аварийку. Приехали два амбала, и один из них спросил:

– Хозяйка, а что это у вас так темно? – Гигант мысли, Сенека, Марк Аврелий.

Один мой знакомый, которого я взял с собой на день рождения ещё одного нашего общего знакомого, сказал тост юбиляру:

– Желаю тебе здоровья, денег и ума, потому что всё остальное у тебя уже есть. – Выгнали нас обоих. А почему, ну смешно же.

Одному человеку сказали:

– Слушай, говорят, у тебя уникальная собака, играет в шахматы?

– Тоже мне уникальная, всё время мне проигрывает.

Дурак дурак, а в шахматы играет хорошо, ни одна собака его не может обыграть.

Доктор один никак не мог понять, мерил пульс у больного и говорил:

– Ничего не понимаю, то ли он умер, то ли у меня часы остановились.

Из мегафона машины ГАИ неслось:

– Водитель трамвая, немедленно сверните к обочине и остановитесь.

Гаишник останавливает блондинку:

– Ваши права.

– А что это такое?

– Это такая штучка с вашим фото.

Она находит в сумке зеркальце и отдает ему. Он смотрит в зеркальце и говорит:

– Что же вы сразу не сказали, что вы полицейский.

Это анекдот.

А вот реальная история. Киркорова, у которого родились два ребёнка с разницей в полгода, телеведущая спрашивает:

– Они родились от одной матери?

К чему я всё это? А вот к чему. Граждане, помните, дураки украшают жизнь. Дураки полезны обществу. Пока есть дураки, и мы на их фоне кажемся умными. И потом, посмотрите, сколько радости доставил вам мой рассказ о них. Считается, что у нас основные беды – это дураки и дороги. Если на Западе дороги в идеальном состоянии, то у нас дураки в идеальном состоянии. Давайте беречь дураков, ведь нас так мало осталось.

И последнее. В девяностые годы один мужик перевез в Польшу в штанах десять грамм радиоактивного урана.

Ему говорят:

– Ты что, дурак, детей же никогда не будет.

– Фиг с ними, с детьми, зато внуков на всю жизнь обеспечу.

Не туда попал

Мне сотовый телефон подарили. Дорогой. Берёшь в руки – аж страшно становится. Вдруг подойдут и спросят: «Где взял? Кого убил?» Но работает телефон как-то странно. Ты звонишь, куда тебе надо, а он соединяет, куда ему хочется.

Я бы его выкинул с удовольствием, но дорогой, зараза.

Звоню в прачечную, естественно, спрашиваю:

– Это прачечная?

В ответ слышу:

– Фигачечная, ты куда звонишь, козёл? Это Министерство культуры.

И что интересно, я пять раз звонил в это место. А посылают в самые разные места. Один раз даже ответили по-китайски, но чувствую, что тоже послали.

Послал своему другу эсэмэску: «Если что, для жены я у тебя был весь вечер».

И тут же получаю СМС: «Сейчас же домой! А то грохну! Жена!»

Я бегом домой:

– Катя, что случилось?

Она говорит:

– Ничего не случилось.

– Как же – говорю, – а вот же эсэмэска: «Сейчас же домой. А то грохну. Жена».

Она говорит:

– Не посылала я тебе никаких эсэмэсок.

Страшно подумать про того мужика, жена которого получила мою эсэмэску…

Как-то жена попала в больницу. Перебои с сердцем. Звоню врачу. Узнать, как она там. А попадаю… Я только потом понял, что попал в авторемонтную мастерскую.

– Как там, – спрашиваю, – моя?

– Нормально, диагностику уже провели.

– Завтра начнете лечить?

Он говорит:

– Да мы ей уже сегодня зад выправили. У неё зад сильно помят был.

Я говорю:

– Когда я его в последний раз видел, вроде ничего был… для её возраста.

Он говорит:

– Извините, но я по задкам профессионал. Там такая вмятина была. Мы уже ей всё зашпатлевали. Задок будет как новый, всем на зависть. Но на вашем месте я бы присмотрел себе новую.

Я говорю:

– Да я как-то к этой привык…

Он говорит:

– Новая, она и есть новая. А эту какому-нибудь пенсионеру пристройте. Он и этой будет рад. Тем более что мы ей и передок подрихтовали.

Я говорю:

– У неё же передок вроде ничего был.

Он говорит:

– Это если не приглядываться… А мужики посмотрели. Решили рихтануть. Втроём за полчаса управились.

Я говорю:

– Какой ещё задок-передок. Вы чего несёте? Я вас про жену спрашиваю.

Он мне кричит:

– Какая жена в авторемонте?! Ну, погоди, за машиной приедешь, я тебе рога домкратом обломаю.

Я телефон выключил, понял, что лучше ходить со своими родными рогами, чем с обломанными.

А тут звоню в ветеринарную клинику, а попал в салон красоты.

– Добрый день, – говорю, – как там моя пуделиха?

– Какая пуделиха?

– Ну Бэлка. Вы её на десять утра записывали.

Она говорит:

– Ясненько, о ком речь. Мы сейчас вашу Бэлу Ильиничну докрашиваем.

– Как докрашиваете?

– Решили сделать волосы посветлее.

– Зачем? Она же чёрной масти.

– А будет блондинкой. Мелирование ей сделаем. Золотыми пёрышками.

– Какое, к лешему, мелирование? Я вас об этом не просил.

– Она сама настояла.

– Как она настояла? Лаяла, что ли, или кусалась?

Она говорит:

– Ну, до этого дело не дошло. Так, пару раз гавкнула. Но вы не волнуйтесь. Сейчас маникюр ей доделаем, и поскачет к вам, как миленькая.

Я говорю:

– Вы что, с ума сошли, собаке маникюр делать?

Она говорит:

– Как вам не стыдно. У вас такая милая жена, а вы её так обзываете.

– Какая, к чёрту, жена? Я звоню в ветеринарную клинику. Что с моей пуделихой?

– Какая, к черту, пуделиха, вы попали в салон красоты.

Мама родная, опять этот телефон всё перепутал. И выбросить жалко, дорогой, зараза.

А доконала меня следующая история.

Приехал я к тёще на дачу. А она, как только меня увидела, сразу орать начала. Орала, орала, а потом бац – и в обморок.

Я перепугался. А у неё на стене номер больницы был записан. Стал я туда по своему мобильнику звонить. А попал в котельную к дежурному слесарю.

Я ему говорю:

– Это дежурный?

Он говорит:

– Дежурный пока. Говори быстрее, а то сейчас выпью и не будет у вас дежурного.

Я говорю:

– Послушайте, дежурный, у меня катастрофа. Мы тут вдвоём с тёщей, а она отключилась. Что делать?

Он спрашивает:

– Вся система отключилась, или просто воздух не проходит?

Я говорю:

– Откуда я знаю, я что, врач, что ли?

Он говорит:

– Понюхай, газом не пахнет?

Я говорю:

– Да вроде нет.

– Ага, – он говорит, – ну, раз утечки газа нет, тогда возьми молоток и постучи молотком по головке и головку поверни на 360 градусов.

– Повернул.

– Ну и что?

– Она сопротивляется.

– Тогда откинь заглушку и пошуруди там внутри как следует.

– Чем пошурудить?

– Башкой своей. Кочергу возьми и пошуруди. А потом прочисти горловину. Ёршик смажь чем-нибудь жирным и туда-сюда, туда-сюда.

– А потом что?

– Потом проверь колено, если оно наперекосяк, ты колено-то выверни.

– Вывернул.

– Ну и что?

– Совсем отключилась.

– И не фурычит?

– Фурычит, но слабо.

– Я ж тебе сказал, пошуруди там как следует. Возьми кочергу…

– Не могу, она сама кочергу взяла.

Тёща вскочила и давай на меня:

– Ты чего со мной вытворял, когда я в отключке была, ты чего мне ёршик в ухо засовывал? – И выгнала меня.

Как я после этого психанул. Как звезданул телефон. И впервые сразу попал куда хотел – в стену.

А он от удара ещё и взорвался. Видимо, так красиво погибают только очень дорогие сотовые телефоны. Да и фиг бы с ним, что дорогой. Здоровье дороже.

Иностранцы и менталитет

Им, иностранцам, нас никогда не понять. У них ментальность другая. У них всё другое. Вот, например, у итальянцев пьяно это тихо, а у нас это всегда громко. Мы пишем слева направо, израильтяне пишут справа налево, а японцы вообще сверху вниз. У нас ихняя Фудзи – гора, а у них Фудзи – яма. Что там дальние, ближние-то нас понять не в состоянии. Один кавказец говорил:

– Этот русский язык – можно голову сломать. У них «деньги не пахнут» и «деньгами не пахнет» совсем разные вещи.

Чего же потом удивляться, что они ничего здесь не понимают. Нас по Северному Кавказу возили на автобусе «Кубанец». Когда он в очередной раз сломался, японец, показывая на автобус, спросил:

– Ты сама это делал? – Он не мог поверить, что такое можно сделать на заводе.

Ну, не понимают они нас. А мы иногда этим пользуемся. Заходит один крупный бизнесмен в свой офис с группой иностранцев и говорит секретарше:

– Ирочка, мне кофе, а этим трём козлам чай.

Голос из группы:

– Двум козлам, я переводчик.

И сколько бы они наш язык ни изучали, всё равно до конца нас не поймут. У одного иностранца спросили:

– Есть ли у вас дети?

Он ответил:

– Увы, моя жена не родовита.

Почувствовал, что сказал не то, и поправился:

– Я хотел сказать, что она безродная.

Понял, что опять что-то сморозил, и уже окончательно поправил себя:

– То есть она беспородная.

Наш слушал-слушал и говорит:

– Скажи уж прямо, что живёшь с мужиком.

Нет, трудно им справиться с нашим языком. Все иностранцы ломают голову над простой нашей фразой: «Страшно красивая». А нам всё понятно, она такая красивая, что аж страшно.

И никогда в жизни иностранец не поймёт, как можно начистить репу двум хренам и настучать по тыкве одному перцу… А мы знаем, что обе эти фразы означают одно – начистить хлебало.

И совсем загадка для иностранцев, почему мы, прощаясь, вместо «пока» или «до свидания» говорим «давай».

А когда я сказал своему другу Джозефу:

– Борщ пересолила.

Он спросил почему, и совсем у него отпала челюсть, когда я сказал:

– Потому что с солью переборщила.

И никогда они не поймут того, что у нас выражение «хрен получишь» и «ни хрена не дам» практически одно и то же.

Зато у нас огромная разница между людьми близкими и недалёкими.

А представления иностранцев о нас совершенно потрясающие…

Есть такой анекдот, близкий к жизни. Русский и американец.

– Иван, вы можете выпить стакан водки?

– Запросто, солёным огурцом закушу, и всё.

– А два стакана?

– Двумя огурцами закушу, и всё.

– А сто стаканов?

– Ты чё, с дуба свалился, я столько огурцов не съем.

А вот жизнь.

Один американец сказал моему другу:

– Представляю, как вы там у себя в деревне живёте, дубовый стол, на столе бутылка водки, чёрный хлеб, селёдка, картошка в чугунке. В погребе пулемёт, на стене балалайка, на крыльце медведь.

Мой приятель говорит:

– Что за бред. Почему только одна бутылка водки?

А что китайцы о нас думают? Один китаец, побывав у нас в Москве, сказал, что Москва – маленький, тихий и безлюдный город.

А другой китаец спросил нашего:

– У нас два миллиарда китайцев, а вас сколько?

Наш говорит:

– Сто пятьдесят миллионов.

– Так вы, наверное, все друг друга знаете в лицо.

Один американский турист ходил с гидом по Москве и говорит:

– Всё у вас тут по сравнению с Нью-Йорком маленькое, зажатое. Вот это здание, например, было бы у нас раз в десять выше.

– Ну правильно, это же психдиспансер.

Один иностранец гостил у нашего страстного охотника и уговорил его взять с собой на охоту. Спросил:

– А тёплые вещи брать с собой?

Наш говорит:

– Да, возьми бутылок шесть.

Иностранец выпал в осадок.

Некоторые иностранцы пытаются изучать наш фольклор, но иностранцы, знающие наш фольклор, никогда не едят наших конфет. Они помнят, из чего мы всё время норовим их сделать.

Наш быт их, иностранцев, поражает. Мы с Джозефом были в кафе, он что-то углядел в своей тарелке:

– Официант, тут в супе муха плавает.

Официант совершенно невозмутимо:

– Сэр, она не может плавать, она мёртвая.

Джозеф подумал и сказал:

– Логично, будем считать, что суп с мясом…

Наши дороги их тоже поражают. Один иностранец объяснял другому:

– Представляешь, в России такие плохие дороги и такие небезопасные машины, что каждого автовладельца заставляют купить каску.

Иностранцы любят нашу экзотику, и это тоже им не проходит даром. Так, на Пасху американских туристов поселили в живописной деревне. Хозяйка накрывает на стол.

– А где хозяин?

– Да яйца красит.

– О! – обрадовались американцы. – Рашен хиппи. А как он это делает?

– Очень просто, в кастрюльку с кипящей водой бросает шелуху от лука, а затем туда на несколько минут опускает яйца.

– О! Рашен йог, – говорят обалдевшие американцы.

Один американец был просто потрясён нашим менталитетом. Он рассказывал: «Всю ночь пил с русскими. Всю ночь они травили анекдоты про Россию и ржали. Всю ночь они убеждали меня, что Россия – страна плохих дорог и дураков. Под утро, когда я наконец согласился с их мнением, они набили мне морду – патриоты…»

Да только в России на вопрос: «Чем занимаешься?» отвечают: «Да ничем, работаю».

И юмора нашего они никогда не поймут. Я рассказал своему Джозефу.

Муж:

– Я билеты взял в театр.

– В Большой?

– Ты влезешь.

Джозеф спросил: «Что, она такая толстая?»

Папаша и сын идут по улице. Сын:

– Пап, хочу мороженого.

– Сынок, а я как хочу мороженого, но денег у нас только на водку.

Джозеф спросил: «У вас что, водка дешевле мороженого?»

Муж и жена. Жена говорит:

– Давай отправим твоего папу хотя бы на две недели в санаторий. Он уже год со свадьбы живёт у нас.

– Извини, дорогая, я думал, что это твой папа.

Джозеф позвонил мне через две недели из Америки: «Я по поводу анекдота, скажи, а на самом деле это был чей отец?»

Я же говорю, у нас с ними ментальности разные. Нам друг друга никогда не понять.

Засланцы

Граждане! Россияне! Караул! В нашей стране окопалась пятая колонна. Вредители! Диверсанты! Всех нас извести хотят. Караул! Убивают!

Только один пример. Вы наши дороги видели? Караул!

Другой пример. У одного министра спросили:

– Когда было трудней воровать нашим чиновникам, раньше или теперь?

Он сразу ответил:

– Теперь! Знаю по себе, но мы эту проблему решим.

И я ему верю. Решат.

Для борьбы с пятой колонной законов пока нет. Говорят, им недавно даже сказали: «Берите чего хотите, не трогайте только Царь-колокол, Царь-пушку и «мерседес» президента».

В борьбе с ними может слегка помочь только чувство юмора. Один предприниматель в Оренбурге пришёл в мэрию за разрешением. Ему говорят:

– А откат? Он говорит:

– Но я же строю общественный туалет.

Чиновник говорит:

– Ну и что, всё равно откат.

Бизнесмен говорит:

– Пожалуйста, каждый месяц самосвал отходов. Обеспечу.

К нему пятый год ни одна проверка не приходит.

Сколько лет у нас вся страна ломает голову. Спорят, куда пересадить вороватых чиновников с иномарок. Я вам скажу, куда пересадить. В автозаки.

Но чиновники – это полбеды, а ведь эти мерзавцы пробрались во все отрасли народного хозяйства. Их же для этого и заслали. Кто они после этого? Засланцы.

Доказательства? Пожалуйста. По ТВ и в газетах учёные и врачи пишут, говорят, что пальмовое масло жутко вредное для организма. А оно у нас везде: в твороге, в сырках, в печенье. У нас в России уже сливочное масло идёт пополам с пальмовым. Такое ощущение, что наши российские коровы живут на пальмах.

Да это враги окопались среди производителей продуктов и травят нас. Пальмовым маслом, пестицидами, гербицидами. Какой-то странный продукт стали выпускать, называется творожный продукт. Интересно, есть ли там творог? А сами уже живут в виллах на Багамах и едят творог из молока топ-моделей. Да что там топ-модели, за такие бабки любая корова будет доиться сразу сметаной.

А мы после этого пальмового масла лечимся, покупаем лекарства, а они сплошь поддельные. Вот, к примеру, лекарство «лечинит». Оно вообще-то от геморроя, а его вам выписывают от головной боли. Почему выписывают, а потому что врачам фармокомпании отстёгивают. Ну вот, ты спрашиваешь у врача, как же так, где голова, а где это самое… А он тебе:

– Дорогой мой, головная боль – это для всех нас большой геморрой. Его вылечим, голова сама пройдёт.

И вы не представляете, сколько среди врачей этих самых диверсантов.

В одной больнице врач разговаривал с больным:

– Вас уже оперировали?

– Ну да.

– Ну и как?

– Три тысячи долларов.

– Я имею в виду, что у вас было?

– А у меня была всего тысяча.

– Вы меня опять не поняли, на что жалуетесь?

– Вот на это и жалуюсь, что дорого берут.

Враги, лазутчики! Свои в жизни так не брали.

Тут один в больницу с больной ногой попал, так ногу спасли, а пациента нет.

У нас ведь медицина платная и бесплатная. А врачи одни и те же. Просто за деньги они ещё и диагноз ставят, а забесплатно сразу лечат безо всякого диагноза. Вот и получается потом – лучшая диагностика в мире, от чего лечат, от того и помирают.

В одной больнице хирурги выступили с интересной инициативой. Делают две операции по цене одной. А отказаться от одной операции можно только за дополнительную плату.

Я тут по телику ток-шоу смотрел. Один оратор сказал, что медицина у нас в стране будет платной. Какой-то пенсионер возмутился: «Не выйдет, по конституции у нас есть право на бесплатную».

Тут один депутат, не буду его фамилию называть, вскакивает и орёт:

– Подонок, запомни, с этой минуты конституция у нас тоже платная!

А врачей наших эти враги специально готовят, чтобы они нас потом со знанием дела гробили. Случай был, по коридору больницы бежит человек. Его останавливает медсестра, спрашивает:

– Что случилось?

– Да мне операцию должны были делать, аппендикс вырезать, а операционная сестра говорит: «Не волнуйтесь, операция лёгкая».

– Ну и что, хотела подбодрить вас.

– Так она это не мне, а хирургу сказала.

А ведь нам всё время говорят, что медицина у нас всё лучше и лучше. Тогда почему начальство у нас лечится за границей? Им что, чем хуже, тем им лучше? Они там лечатся, а нам достаются вот такие врачи.

– Доктор, я не могу сходить в туалет.

– Не можете в туалет, сходите в кино, на выставку.

Два доктора разговаривают:

– У меня был больной, должен был умереть двадцать лет назад, а он до сих пор жив.

– Да, батенька, если человек очень хочет жить, тут медицина бессильна.

Да ладно, бог с ней, с медициной. А вот с зарплатой что делать? У нас ведь начальство сплошь враги, такую зарплату нам платят, как травма, – несовместимую с жизнью.

А пока мы с женой перед отпуском подсчитали свои финансы и решили, что мы не устали.

Как в анекдоте:

– А как вы расслабляетесь?

– А я не напрягаюсь.

А почему наши люди ездят отдыхать за границу. А потому, что приехал один гражданин в наш санаторий, спрашивает у старожила:

– А кормят здесь хорошо?

А тот отвечает:

– Дашь хлеба – скажу.

Один мой знакомый отдохнул в нашем санатории две недели, потом лечился полгода. Царство ему небесное.

А как нас по телику эти диверсанты травят. Как новости посмотришь, так жить не хочется, причём так жит ни с кем. Только и слышишь «Банкира сначала задушили, а потом повесили». «В содержимом желудка умершего найден крысиный яд». «У убитого обнаружена одна рана величиной с пятидесятикопеечную монету, три раны величиной в рубль, две раны размером в пять рублей и четыре раны величиной в червонец. Итого на 63 рубля 50 копеек». Кусок после этого в горло не лезет.

А вот за результаты «Евровидения» кто-то из этих врагов должен ответить. Неужели у нас не могли найти тётку с бородой или мужика с женской грудью. Как только узнали, что от них едет бородатая, сразу надо было оформлять туда Джигурду. Он бы над ухом у неё рявкнул, и всё – победа наша.

А с автопромом что творится – вредитель на вредителе, поэтому мы и не можем своего приличного авто выпустить. Зато, говорят, наши машины дешевле всех. Да их вообще надо бесплатно отдавать тем, кто правила нарушает. Нарушил ПДД – получай «Ладу». Долбайся с ней в гараже и ничего нарушать не будешь.

Водка подорожала. Может, у неё качество растёт? Нет, растёт только качество похмелья. Раньше голова болела от плохой водки, теперь от всякой.

Мат запретили. Значит, враги уже в Думе. Я не спал три ночи. Как теперь жить, мы же матом не ругаемся, мы на нём разговариваем. У нас же некоторые люди без мата вообще двух слов связать не могут. А как теперь общаться с близкими друзьями?

Жена говорит мужу:

– Ты чего это вчера по телефону матом крыл?

– Да друга поздравлял с днём рождения.

Вон в Думе матом не ругаются. А что толку?

Что же это такое, граждане, у нас самая большая страна, у нас больше всех в мире полезных ископаемых, а мы по уровню жизни где-то в хвосте плетёмся. Может, мы такие бездарные? Да нет же, весь мир читает Толстого и Достоевского, слушает Рахманинова и Шостаковича, восхищаются нашими Хворостовским и Нетребко, и это они ещё не слышали, как поёт наш Серёжа Зверев. Да у нас только лауреатов Нобелевской премии более десяти.

А знаете ли вы, что метод ядерной томографии запатентован в 1960 году советским учёным В. А. Ивановым, но почему-то томограф создал англичанин Годфри Хаунсфильд в 1972 году. А современные томографы у нас не производятся до сих пор.

А знаете ли вы, что ещё в 1961 году советский инженер Леонид Куприевич создал мобильный телефон и даже запатентовал его, однако все айфоны и айпэды мы получаем из-за границы.

Весь мир награждает своих изобретателей, а у нас их превращают в городских сумасшедших, которые ходят по кабинетам в поисках денег.

Владимир Зворыкин – изобретатель телевидения.

Игорь Сикорский – создатель американских вертолётов.

Сергей Брин – создатель Гугла.

Это всё русские люди, состоявшиеся в Америке. А у нас бы ходили по кабинетам и доказывали, что они не верблюды.

Кто же все эти вредители, шпионы и диверсанты, которые так вредят нашей стране? Да мы сами! Ни один враг не навредит нам так, как мы сами себе навредим.

Полное ощущение, что мы не живём, а боремся за выживание сами с собой.

Единственный, кто может нам помочь, – это наш президент. Вот взял он под свою опеку уссурийских тигров и спас их от уничтожения. Тигров спас, глядишь, скоро и до нас, людей, очередь дойдёт.

Взятки

У нас в стране за год на взятки уходит два миллиарда долларов. Оказывается, мы по уровню коррупции уступаем только трём странам. Остальных всех обгоняем. Хоть в чём-то мы впереди. Правда, с конца.

В чём в чём, а в коррупции мы профессионалы. Причём так вроде и не видно. Вроде бы все борются с коррупцией. Но вот чуть за город выехал, и сразу видно. Домики стоят по миллиону. Кто-кто в теремочке живёт? Они, родимые, чиновники, госслужащие.

У нашего главного чиновника, у президента, зарплата двенадцать тысяч долларов. Значит, у них где-то по тысяче, у обычных.

Выходит, чтобы этот коттедж купить, он должен не пить и не есть, а только копить сто лет. Значит, что? Берёт, голубчик! Берёт! А как не брать, если дают. У нас, конечно, есть люди, которые не берут. Но только в одном случае – если не дают.

Если б не давали, можно было бы не брать. А если дают, как же не брать-то? Это же сойти с ума можно, если не брать. Раз отказался, два, а на третий посадят в психушку.

Ну, а тебе сына надо в институт устраивать – ты не дашь? Займёшь, а дашь. А ребёнка от армии спасать? Дашь. А квартиру бесплатную получить? Есть ещё у нас некоторое количество бесплатных квартир. Если бы всё платное: и образование, и квартиры, тогда вопрос бы о взятках не стоял. А так – плати. И тут ещё подумать надо, купить квартиру или приблизительно столько же на взятки истратить.

У нас все сейчас борются со взятками. Президент сказал: «Покончим со взятками». Менты говорят: «Нет вопроса. Всех взяточников поймаем». И что вы думаете, поймали, открыли уголовные дела, а потом за взятки и закрыли.

И как же они сами себя ловить-то будут? Некоторые говорят, если бы чиновникам платили большие зарплаты, они бы взяток не брали. Вот полицейский в Америке получает восемь тысяч долларов в месяц, он взяток не берёт. Платите нашему гаишнику восемь тысяч долларов в месяц, будет он взятки брать? Отвечаю: «Будет».

Выход у нас, граждане, один. Перестать бороться со взятками. Надо взятки узаконить. И ввести жёсткие расценки на все виды взяток.

Разрешение на палатку столько-то, за институт столько, врачу столько. Как в Госдуме.

Значит, получил взятку, распишись, заплати налог и спи спокойно. А как же иначе? Вот сейчас на взятки два миллиарда уходит. А ну-ка, посчитай, сколько будет от двух миллиардов тринадцать процентов?

А если прогрессивный налог на взятки ввести, так это доход государству под миллиард. Это же больше, чем РАО ЕЭС отстёгивает, не считая зарплаты Чубайса.

Хватит бороться со взятками, поощрять надо коррупцию, пропагандировать и внедрять её повсеместно в жизнь. Надо добиться, чтобы брали все. Когда все будут брать, тогда некому будет давать. Кто ж тогда давать будет, если можно в открытую брать?

Вот так и покончим с коррупцией. Не сразу, конечно, не в этом году и не в следующем, а вот к концу века как раз мы это взяточничество и прикроем.

Вежливость

В основном у нас народ вежливый, культурный. Бывает, конечно, так иногда подойдёт ко мне человек незнакомый, скажет:

– А на экране ты лучше выглядишь, не такой страшный.

Но это редко, не чаще раза в день.

А так в основном народ тактичный, подходит, интересуется: «Как дела?»

Я вначале не отвечал, а потом, думаю, невежливо как-то. Буркнул: «Нормально» – и пошёл дальше.

Нехорошо как-то. Поэтому, когда в очередной раз подошёл ко мне мужик какой-то, руку пожал, спросил:

– Как дела?

И дальше пойти хотел. А я руку его ухватил покрепче и говорю:

– Сейчас расскажу, как дела. На прошлой неделе насморк подхватил, гриппом зимой болел, а тут летом поел рыбы несвежей и такая диарея!

Он руку пытается вырвать.

– Извини, – говорит, – мне идти надо.

Я говорю:

– Ну уж нет, когда мы ещё с вами увидимся? Раз уж вы спросили, я вам как следует расскажу.

С женой ругаемся по каждому пустяку. Она вещи по квартире раскидывает, а я этого терпеть не могу. Он говорит:

– Извини, спешу, на работу опаздываю, – и руку выдернуть пытается.

Но не тут-то было. Я руку ещё крепче схватил и говорю:

– Ещё она тюбик от пасты не закручивает, представляете, почистит зубы, а тюбик открытый оставляет. Ну это же возмутительно! Тебе чего, трудно тюбик закрыть? Нет, не закрывает, и всё.

В общем, он уже взмолился:

– Отпусти, – говорит, – с работы выгонят.

Я говорю:

– Жаль, я тебе ещё хотел анализы свои показать.

– Нет! – закричал он, руку выдернул – и бежать.

Совсем, видно, неинтересны ему мои дела. А чего тогда спрашивал?

Нет, народ у нас в основном вежливый, не хамит в основном. На ногу наступит, извиняется. Только не вздумайте в ответ сказать: «Ладно, ничего». Тут же вторую ногу отдавит.

Вежливый у нас народ, даже где-то застенчивый. У нас застенчивыми называют тех, кто выпьет и за стенку держится.

Один мужик вот так добрался до дома. Идёт по квартире, за стенку держится, а тут сынок навстречу:

– Пап, – говорит, – почини велосипед.

Папа остановился, узнал сына, узнал всё-таки, и говорит:

– Вот так сейчас всё брошу и буду чинить велосипед.

Серьёзный человек никогда важное дело из-за пустяков не бросит.

Нет, в целом у нас народ хороший, добрый, вежливый народ.

В автобусе как-то ехали. Все такие приличные, вежливые. Женщина одна чихнула, парнишка рядом стоял.

– Будьте здоровы, – говорит.

Она:

– Спасибо.

Он:

– Пожалуйста.

Она говорит:

– Не выпендривайся.

Он говорит:

– Да пошла ты!

И она пошла, хотя ей дальше ехать надо было. И опять тишина. Всё так вежливо: «будьте любезны», «не сочтите за труд».

И вдруг на ровном месте. Одна тётка мужика вежливо так спросила:

– Простите, вы на следующей сходите?

Он ей:

– Сходят с ума, а из автобуса выходят.

Тётка говорит:

– Значит, я правильно спросила, вы-то уж точно не с автобуса сходите, а с ума.

Он ей:

– Да ты на себя-то посмотри, курица общипанная!

– А ты-то на себя в зеркало смотрел? Не лицо, а квазиморда, поносник несчастный.

Он ей:

– Это я поносник? Да я без слабительного в туалет не хожу!

Она ему:

– Знаешь ты кто? Недоношенный.

Он:

– Кто?

Она:

– Жертва аборта.

Он говорит:

– Да меня вообще в пробирке делали.

Она кричит:

– Значит, пробирка немытая была!

Тут народ окружающий подключился:

– Ты чего, козёл, к женщине пристал?

– А ты чего зенки вылупил, по тыкве захотел?

– Да ты сам сейчас по кумполу схватишь. Ты на кого клювом щёлкаешь? Закрой поддувало и не сифонь.

Мужик говорит:

– Вы чего? Вас чего, сегодня без намордника выпустили?

Такой шум поднялся, крик. И вдруг один стриженый как заорёт:

– Вы чё, блин, оборзели все? Вы чего по делу базар гоните? На кого, козлы, батон крошите? Кому тюбик пасту давите? Да я вас всех сейчас урою!

Все затихли.

Одна бабулька только в тишине сказала:

– Во излагает, как по писаному.

Стриженый встал, пошёл к выходу, повернулся, сказал:

– Извините, нервы расшатались, – и вышел из автобуса.

Я же говорю, интеллигентный у нас народ. Тихий, приветливый, незлобивый. Ну, иногда разгромит что-нибудь, революцию устроит, барскую усадьбу спалит, а так пальцем никого не тронет, мухи не обидит.

Гаишник

Умер гаишник и попал на небеса. Привели его на перекрёсток: слева – рай, справа – ад. И вот его спрашивают:

– Куда ты хочешь, в ад или в рай?

А гаишник говорит:

– А нельзя мне здесь, на перекрёстке, остаться?

И вот подъезжаю я к перекрёстку, а гаишник меня останавливает и говорит:

– Страшный лейтенант Говоров, ГИБДД СВАО, – и дальше неразборчиво, на неприличные слова похоже.

Я говорю:

– Вижу, что вы страшный, лейтенант, только не пойму почему.

Он говорит:

– Нарушаем.

Я говорю:

– Мы с вами?

Он говорит:

– Нет. Вы сами. Документики!

Даю ему документики, делаю обаятельное лицо.

– А чего нарушаем? Еду, никого не трогаю, никто, кроме вас, не жаловался.

– Все нарушаем, – говорит он, – и в нетрезвом виде, и на красный свет.

– Какой же, – говорю, – красный, если это зелёный? Если бы вы были дальтоник, я бы вам поверил, но я-то вижу, что вы не дальтоник. Если у вас лицо сейчас красное, вы же не скажете, что оно зелёное.

– Я-то нет, а вы, дальтоник, зачем пьёте за рулём?

– Ни за чем я не пью, а не то что за рулём. Я вообще никогда не пью.

– Так, значит, никогда не пьёте, а сегодня решили развязать.

– Да я грамма в рот не взял!

– Я вижу. Здесь не граммами, здесь литрами надо мерить. А ну, дыхните!

Я дыхнул.

Он сморщился и говорит:

– Я что-то не пойму, это «Хеннесси» или денатурат?

Я говорю:

– Да вы что? Я только чай сегодня и пил.

– А в чай что заправляли? Портвейн или самогон?

– Да вы что? Я уже три года не пью, как больной.

– Три года больной и за рулём, пьяный и на красный свет.

– Какой красный, если все ехали?

– А если все топиться поедут, вы тоже? Тем более не пристёгнут.

– Кто не пристёгнут? Я же при вас отстегнулся, чтобы права достать!

– Вот я и говорю, что не пристёгнут.

Он глянул в права и закричал:

– А это что за рожа на правах? Это чья фото?

– Моя.

– Ваша?! И вы с таким лицом ездите по столице нашей Родины, городу-герою Москве? Так. У кого вы машину украли?

– Что я украл? Это мои права, это моя машина, а это – я.

– Где тут вы? Вы на себя в зеркало с утра смотрели? Вы на фото волосатый, как орангутанг, а на самом деле голова как у Фантомаса.

– Ну, полысел. У меня права уже десять лет. Я что, не имею права пользоваться своими правами?

– Право вы имеете, но пользоваться этим правом не имеете никакого права.

– Чего-то я не понял.

– Сейчас поясню: пьяный, на красный свет, чужие права и на ворованной машине. Вы знаете, на сколько это тянет?

– На сколько?

– Не знаю. Сколько вам подсказывает ваша совесть.

– Совесть мне подсказывает, что это тянет на двести рублей.

– Да вы что? Какие двести? Здесь сроком пахнет.

– Да я же ничего не нарушал!

– А мои дети не могут ждать, когда вы нарушите. Мой старшенький уже два месяца требует с меня новый велосипед. А вы знаете, на сколько тянет новый импортный велосипед?

– Долларов на двести.

– Вот, видите, у вас начала просыпаться совесть.

– В каком смысле?

– Вы стали называть реальные цифры.

– Слушайте, а у вас совесть есть? У вас есть какие-нибудь принципы?

– Если бы у меня были принципы, вы бы меньше чем за пятьсот у. е. не отделались, а так всего…

– Сколько всего, сколько – двести?

– Двести – это только старшенький. А младшенькому автомобиль за сто у. е. купить надо?

– Итого получается?..

– Триста у. е.

– Слушайте, за что триста у. е.? Я не пьяный.

– Был бы пьяный, меньше чем за тысячу я бы и разговаривать не стал.

– И на красный свет я не ехал.

– А если бы ехал, это ещё пятьсот.

– И машина моя не краденая, в конце концов, вы можете простучать по компьютеру.

– А могу постучать палкой по кумполу.

– Это моя машина, а не ворованная.

– Была бы ворованная – тысячи на две бы потянуло.

– Что же мне делать?

– Я чувствую, у вас совсем плохо с совестью.

– Это у вас плохо с совестью.

– А вот за оскорбление при исполнении вводится коэффициент 1,3. Можете помножить триста на 1,3. Сколько получится?

– Триста девяносто.

– Ну, ещё десять у. е. для ровного счёта. Четыреста у. е., и разбежались по-хорошему.

– По-хорошему уже не получится, потому что я весь наш разговор записал на плёнку.

– Что же вы сразу-то не сказали? Это меняет дело. И на сколько тянет ваша плёночка?

– Ровно на четыреста у. е.

– Вот ваши права.

– Вот ваша плёночка.

– Приятно было познакомиться!

– Век вас не забуду.

– Это точно, потому что, как только вы уедете, я вас передам по рации следующему постовому.

На приёме

– Здравствуйте, доктор.

– Пятьдесят у. е.

– За что пятьдесят у. е.?

– За вход. Здравствуйте, больной.

– Я ещё не больной.

– Но уже и не здоровый. Вы на себя посмотрели бы. Отечность долларов на шестьдесят. Один глаз потухший…

– А второй, доктор, ещё моргает.

– Сорок у. е. – и перестанет. Вы, дорогой, попали куда надо. Наш центр новых медтехнологий из такого, как вы, делает конфетку.

– Доктор, у меня…

– Ну не у меня же. На что жалуетесь, больной?

– На здоровье.

– А я думал, на болезни. Хорошо ещё, что не на тяжёлое материальное положение.

– Нет, доктор, с этим у меня всё в порядке.

– Пока.

– Что, мне уже уходить?

– Я говорю, пока всё в порядке.

– В каком смысле пока?

– Пока вы не пришли сюда.

– Нет, нет, с деньгами у меня пока всё тьфу-тьфу.

– А вот плеваться в доктора не надо. Не надо плеваться в доктора бесплатно. Как говорится, не плюй в колодец, пригодится, чтоб утопиться. Это хорошо, что финансы на месте. А то вот приходят одни тут инженеры, учителя.

– А что у них было?

– Да в том-то и дело, что ничего у них не было. А у вас есть шанс на выздоровление.

– А долго надо лечиться?

– Обеспеченный человек, если попадёт к хорошему врачу, лечится, как правило, долго.

– А что с учителями и с инженерами?

– С ними всё проще – раз, два и поехали.

– Куда?

– Откуда нет назад дороги. Царство им небесное.

– Нет, доктор, у меня в этом смысле…

– В этом смысле у нас лечение в у. е. Я вас лечу, вы мне у. е. и сразу у. ё. Понятно?

– Относительно.

– Лечение у нас по последнему слову науки: томография, хренография всякая, биоинформационная хренотень, заговоры, привороты, лечение на расстоянии и по фото.

– Но тогда и деньги на расстоянии и по фото.

– Вы мне нравитесь, больной, что у вас?

– Вот здесь болит, вот здесь болит и здесь болит.

– Так это у вас, батенька, просто сломан указательный палец.

– Как вы догадались?

– За сто у. е. Итого: сто пятьдесят.

– А пятьдесят за что?

– За приём.

– А вы что, уже приняли?

– На работе ни грамма. До и после – пожалуйста, а во время – никогда. Дайте-ка вашу руку, пульс у вас нормальный, семьдесят у. е. в минуту.

– Доктор, если можно, померьте мне пульс на правой руке, левая у меня – протез.

– А что же там тикало?

– Это часы.

– Дорогие?

– Недешёвые.

– Тут один человек с дорогими часами у меня лечился, икру чёрную носил.

– А что у него было?

– Так я же говорю – икра чёрная. И пропал куда-то.

– Может, вылечился?

– Нет, он владелец магазина – такие подолгу болеют, если попадут к хорошему специалисту. Дайте-ка, я вас послушаю. Дышите.

– Мне трудно дышать.

– Ну так не дышите, чего себя мучить… Так, хорошо, хорошо, хорошо.

– Что «хорошо», доктор?

– Хорошо, что это у вас, а не у меня.

– Ну и как мои лёгкие?

– Не такие уж и лёгкие, тянут на пятьдесят у. е.

– За что пятьдесят?

– За тяжесть.

– Доктор, вот и анализы у меня плохие.

– А сколько вы за них заплатили?

– Двести рублей.

– Так чего же вы хотите? Сейчас хорошие анализы стоят дорого. Мы вам сделаем анализы суперкласс, но это на пятьсот у. е. потянет.

– Доктор, у меня и с глазами что-то не то. Болят.

– Это от ног.

– Какая связь, доктор? Где ноги, где глаза?

– Связь самая прямая. Вот вы молотком себе по ноге врежьте, сразу глаза полезут на лоб.

– А вот у меня ещё язва желудка.

– А вот это от глаз.

– Да вы что?

– Ну да. Вы глазами на еду смотрите, сок желудочный выделяется, получается язва.

– Ага, значит, если я на женщин смотрю, что у меня получается?

– Импотенция. И мы это лечим, как никто. У нас лучшая в мире «Виагра» американская гонконгского изготовления мытищинского производства со склада в Щербинке. Тысяча у. е. упаковка.

– Но ведь говорят, если принимаешь «Виагру», можно схватить инфаркт.

– Вам это не грозит.

– Почему?

– Потому что вы платите ещё семьдесят четыре у. е. и никакого инфаркта.

– А куда он денется?

– Инфаркт я беру на себя.

– И у вас будет инфаркт?

– Нет, у меня будет семьдесят четыре у. е.

– А я после этого у. ё., да?

– Нет, дорогой, у вас ещё куча болезней. По-моему, у вас и с психикой как-то всё не так.

– Нет, в этом смысле я нормальный.

– Считать себя нормальным – это уже психическое заболевание. Вот у вас бывает, что голова кружится, подташнивает, мелькает в глазах?

– Бывает.

– Э-э-э, батенька, так вы же беременны!

– Да что вы!

– Да-да, уже, судя по животу, – дней пять.

– И что же делать?

– Платите двести у. е., два сеанса психотерапии, и всё рассосётся. Хотите, прямо сейчас.

– Что сейчас? Рассосётся сейчас?

– Нет, двести у. е. отдать мне сейчас.

– Двести у. е.?

– Милый, с вас уже не двести, а восемьсот сорок семь.

– Восемьсот сорок семь?

– Ну да, а как вы думаете, я вам сейчас ещё на сто пятьдесят три у. е. поправлю карму, сниму кариес, уберу перхоть и косоглазие.

– Так у меня всего этого нет и в помине.

– А если сейчас этого не сделать, так обязательно будет, причём именно в помине.

– Хорошо, доктор, я заплачу. Только вы мне что-нибудь выпишите, ладно? Для самочувствия. Чтобы я себя чувствовал, хоть как, а чувствовал.

– Обязательно, больной, вот вам две таблеточки. Одну примете сегодня вечером, а вторую – завтра утром, если проснётесь.

– Доктор, спасибо. И пожалуйста, для ровного счёта четверть таблеточки «Виагры».

– Дорогой мой, четверть таблетки не дадут желаемого эффекта.

– Доктор, мне хватит как раз четверть таблетки, мне ведь главное – не писать на тапочки.

– Вот вам четверть таблеточки.

– Вот вам тысяча у. е.

– Вот теперь можно и у. ё.!

Случай с артистом

Один артист, народный, знаменитый, красавец, секс-символ восьмидесятых. Это не важно, что у него сейчас только символ остался, но женщины до сих пор по нему умирают.

И вот этот артист приехал с женой отдыхать в санаторий. Жена от него ни на шаг не отстаёт, зная его любвеобильный характер. А он по старой привычке всё равно вокруг глазами стреляет. Особенно одна довольно молодая женщина ему приглянулась. Миловидная, стройная, весёлая и озорно так на него поглядывает.

Они дня три в гляделки так играли, играли. Он мимоходом стал ей знаки внимания оказывать, если без жены оставался. Она, жена, на процедуры, а артист девице то цветок подарит, то безделушку какую-нибудь подкинет.

А однажды совершенно случайно встретились в коридоре. Нет вокруг никого. Он её за руку хвать и говорит:

– Послушай, красавица, мы люди взрослые. Вы мне нравитесь, я вам, по-моему, тоже.

Она говорит:

– А вы меня не помните?

Он говорит:

– Постой, постой, кажется, вспоминаю. – Он, конечно, ничего не помнил, столько в его жизни этих хорошеньких было. – Ну-ка, напомни, где это было?

– А вы в наш город приезжали пять лет назад. Мы даже встречались с вами два раза.

– Ну как же, Тверь, да?

– Да, – говорит она, – правильно, Новгород.

– А потом что было?

– А потом вы уехали, обещали звонить, писать, обещали в Москву перевезти.

– Это я, точно, мой почерк. Ну и что, писал, звонил?

– Нет.

– Ну, точно я, – погрустнел, – жизнь затюкала, а я ведь долго потом вспоминал тебя. Но такая вот жизнь.

– Да, – опустив глаза, сказала Галя, – жизнь у вас тяжёлая, не то что у нас.

– А что у вас?

– А у нас жизнь лёгкая, мы всё помним.

– Короче, – говорит он, – ты видишь, как меня жена пасёт.

– Вижу, – говорит Галя, – пасёт, как редкого племенного быка. Знает, видно, ваш характер.

– Характер, – говорит Александр, – это единственное, что у меня хорошего.

– И талант, – сказала Галя.

– Ладно, – согласился Александр, – талант и характер. Но давай к делу. Я время выкрою. Слиняю сегодня на два часа, пока жена в кино пойдёт. Я это кино уже смотрел, когда в нём снимался.

– Ой, мне так вы в этом фильме понравились, я, пожалуй, тоже в кино пойду, на вас посмотрю.

– Посмотришь живьём, – сказал, как отрезал, Александр, – я тебе так всё покажу. Ты в каком номере живёшь?

Галя опять глаза опустила, видно, покорилась судьбе:

– В третьем, второй коттедж на первом этаже.

– На первом, – повторил Александр, – там шторы есть?

– Есть.

– Значит, шторы закрой и свет погаси, чтобы никто ничего не подумал, я к тебе в восемь вечера приду. Лады?

– Лады, – покраснела Галя, – а вы потом опять не позвоните, не напишете?

– Я тебе когда-нибудь в жизни врал? – с пафосом сказал Александр. – Ты извини, что я так по-деловому, просто нет другого варианта.

– Хорошо, – тихо сказала Галя.

Александр подумал и добавил:

– Хватит тебе в твоей Твери прозябать. В Москву тебе пора, в модели, в актрисы, с такой фигурой, с таким лицом. Иди, и в восемь вечера чтоб как пионер была готова. Да, на вот тебе деньги, купи чего-нибудь выпить и закусить, я-то этого сделать не могу.

Женщина совсем пятнами пошла, но кивнула, деньги взяла и пунцовая убежала в свой коттедж.

Ровно в восемь артист, красавец, кинозвезда, лёгкой походкой приблизился к коттеджу, нашёл номер три и юркнул в него, не стучась. В номере было совсем темно.

«Молодец, – подумал артист, – полная конспирация».

– Ты здесь? – спросил он на всякий случай.

– Здесь, – раздался откуда-то слева тихий Галин голос, – я уже в постели, раздевайся, иди сюда.

Он разделся до трусов, подумал, потом снял и трусы, дошёл до постели, никакого одеяла не было. Он прыгнул в постель и тут же оказался в объятиях своей желанной. Он сомкнул свои руки у ней на спине, почувствовал что-то странное, но сообразить не успел что. Тут же зажёгся яркий свет, и он увидел, что обнимает какого-то волосатого с огромным носом армянина.

Вокруг раздался оглушительный хохот. Артист боялся повернуться и обнимал армянина до тех пор, пока тот не сказал:

– Слушай, хватит уже, отпусти!

Тогда артист оглянулся и увидел стол. За столом человек десять мужчин и женщин, а он голый, без одеяла, в объятиях волосатого армянина.

Галя сказала:

– Саша, я так рада видеть тебя у нас в гостях.

– И мы тоже! – закричали гости.

Саша взял протянутую ему сигарету, закурил, попросил стакан, выпил и сказал всего одну фразу:

– Хорошо, что жену не догадались пригласить.

Александр не дрался, не буянил, оделся, хватанул ещё полстакана, собрался уходить.

Галя сказала:

– Оставайтесь, чего уж теперь, я же вам и телефон ещё свой не дала. Или вы опять не позвоните?

– Ну вы даёте! – только и сказал Александр и пошёл, даже не взял номера телефона.

Шутник

Вот зачем мне эти шутки дурацкие? Зачем мне этот юмор? Кто меня просит шутить, кто просит искать приключений на свою шею?

Спрашивается, кто меня дёргал за язык в аэропорту Шереметьево? Говорю жене перед таможней: «Слушай, у меня гранаты в чемодане не умещаются, возьми пару штук себе». Я ведь сказал так, чтобы они услышали, они и услышали.

Два часа всех трясли, а меня особенно. Милиция, ФСБ. Рейс отложили на шесть часов. Чего я им только ни объяснял, что я не имел в виду боевые гранаты – я фрукты имел в виду. Фрукты, круглые такие, как лимонки. Тьфу ты! Едят их, эти гранаты. Заставили из всех тюбиков пасту выдавливать. Бутылку водки вёз, выпили у меня на глазах для проверки. Собаке дали выпить. Она после этого песни выть начала и плакала.

А когда все пассажиры узнали, что это всё из-за меня, меня на высоте десять тысяч метров пытались из самолёта выкинуть. Я же пошутил! Ну хоть бы кто засмеялся.

Я теперь в аэропортах молчу, рта не открываю, делаю вид, что глухонемой. Оно мне нужно было?

А тут на работе собрание было. К нам начальник нашего холдинга приезжал. Встречался с коллективом нашей фирмы. Они в президиуме с нашим директором. И надо же было мне рядом с ними оказаться, когда они на стулья садились. Когда директор наш садился, я удержался, а когда президент холдинга садиться стал, чувствую, не могу. Он всем сказал: «Садитесь» и сам на стул опускаться стал. И тут ничего с собой поделать не смог, стул убрал. Он падать стал, скатерть на себя потянул, на ней графин со стаканом, директор со стулом – на пол, графин на него, сверху стакан по графину, грохот! Все ржут. Он на меня снизу, лёжа на спине, смотрит и говорит:

– Вы что, дурак?

Я говорю:

– А что, заметно?

Он говорит:

– С первого взгляда.

Вот кто меня тянул? Главное, свои-то знают, никто при мне на стул не садится, а этот, откуда он только такой умный взялся?

Я думал, уволит.

– Нет, – говорит, – увольнять не будем, а то подумают, что у меня нет чувства юмора.

А тут как-то на футболе сидел. На трибуне вокруг одна конюшня, то есть болельщики ЦСКА. Как раз матч был ЦСКА – «Спартак». И надо же мне было в самый разгар, в самый накал страстей крикнуть: «Спартак» – чемпион!»

Вы не поверите, вокруг вдруг такая тишина наступила. Все просто оцепенели, то есть по всему стадиону все орут, а вокруг меня – мёртвая тишина. Мёртвая такая, будто кого-то сейчас убивать будут.

Я про себя до двух сосчитал и сразу вниз на пол лёг. И именно в этот момент они на меня бросились. Все! Сразу! Сверху такая свалка началась. Я под стульями прополз и смылся, а там милиция ещё полчаса дубинками махала.

Ну, скажите, оно мне нужно было? Тем более что я вообще болею за «Локомотив».

Теперь гляди, сидим с двумя пацанами на стройке, поддаём. Бутылка стоит, огурчики, помидорчики. А перед нами яма, в ней цемент, правда сухой. А с той стороны мужик подходит.

– Как, – говорит, – пройти к школе?

И надо же было мне, дураку, ни с того ни с сего. Я даже не знал, что здесь школа есть. Говорю:

– Идите сюда, сейчас объясним, покажем, куда идти.

Он два шага вперёд сделал и в яму с цементом загремел. Орёт оттуда, матом кроет. Мы бутылку допили, всё доели, он всё орал. Только идти собрались, мы же не думали, что он так быстро из ямы вылезет. Глядим, на нас идолище поганое надвигается, весь в сером. Я-то думал, что нас трое, отмахнёмся. Нет, не отмахнулись.

Он нас всех троих так отметелил! Одно меня радовало, что не одного меня он в яму с цементом сбросил.

Мы потом гадали, как же он один так быстро из ямы выбрался? Мы втроём и то до утра сидели. Может, потому, что они со мной полночи разбирались, заставляли меня дорогу к школе показать.

Ладно, поехали дальше. Зачем мне нужно было говорить моему приятелю Серёге: «Слушай, звонил сейчас тебе домой, а там какой-то мужик трубку взял и отвечал не твоим голосом»?

Я-то просто так пошутил, а он звонить домой не стал, а сразу без звонка нагрянул. И застукал в ванной мужика в майке. И чуть его не убил. Откуда я мог знать, что именно в это время его жена слесаря вызвала? Он в ванной кран чинил. Он потом месяца два ничего не чинил. И приятель мой, Серёга, месяца два не работал, вот сколько под следствием был, столько и не работал.

Зачем мне этот юмор? Зачем мне нужно было в прошлом году весь день звонить незнакомому мужику разными голосами каждый час и спрашивать: «Можно Станислава Сигизмундовича?»

Он к вечеру просто озверел. Орал в трубку:

– Нет здесь ни Станислава, ни Сигизмундовича! Я в милицию буду жаловаться!

А я в двенадцать ночи позвонил в последний раз, говорю ему:

– Извините, это Станислав Сигизмундович. Скажите, мне никто не звонил?

Представляете себе, какие слова я услышал по поводу себя, моей мамы, бабушки и других родичей по матерной линии.

А лицо его представляете? А теперь представьте себе моё лицо, когда мне на полгода телефон отключили.

Не знаю, может, кому-нибудь юмор и помогает жить, но только не мне. Ехал как-то в автобусе. Две женщины вошли, одна с сеткой, другая с кошёлкой. Я сижу, они стоят. Я поднимаюсь и говорю: «Уступаю место той, которая старше». Ни одна не села. Зато одна из них на меня случайно сметану пролила, а вторая сетку с яйцами прямо мне на голову поставила и ещё сверху рукой прихлопнула.

В общем, сижу я, на лице белки с желтками, весь в сметане. Все вокруг со смеху помирают. В общем, добился своего, насмешил аудиторию.

А эта шутка мне нужна была?

Мы с женой в гости к друзьям пришли. Подруга уже дома, а муж её ещё с работы не приехал. Вот я и додумался.

– Давайте, – говорю, – его разыграем. Жена моя в кухне спрячется, а я в шкаф залезу в одних трусах, будто я твой любовник. Он придёт, ты испугайся и скажи: «Ой! Ты пришёл, а я не ожидала тебя так рано». После этих слов я в шкафу заворочаюсь. Он поймёт, что в шкафу посторонний. Кинется, дверь откроет, а я ему оттуда: «Программа «Розыгрыш»! Во смеху-то будет!

Так и сделали. Муж пришёл, жена испугалась, фразу назначенную сказала, я заворочался. Он как кинется к шкафу, дверцу открыл, а там же темно, видно только – человек в трусах, я слова сказать не успел, он как двинет меня ногой в челюсть! Тут моя жена из кухни вышла в комнату. Он как заорёт: «Ах, у вас тут групповуха!» – и снова мне ногой в лоб.

Может, кому-то и смешно было, но только не мне. Нет, жёны наши от смеху помирали, а я от боли орал.

Нет, от этого юмора одни убытки.

В Сочи отдыхали, я с женой, а Володька – с любовницей. Сидим на пляже, хорошо сидим, шашлыки едим, вино пьём, но чего-то не хватает. Скучно как-то. Пошёл я в пляжный радиоузел, договорился с радистом, вернулся, сидим, пьём.

Вдруг объявление: «Внимание! Господин Владимир Стаценко, к вам приехали и разыскивают вас на пляже ваши жена, тёща и дети».

Девица – в обморок, Володька за голову схватился и в плавках кинулся в аэропорт. Сначала я за ним бежал, кричал: «Я пошутил, это розыгрыш!» Потом он за мной полчаса бегал, убить хотел.

Поэтому, когда на другой день действительно его жена с тёщей приехали, он вообще не реагировал, думал, что это розыгрыш. Скандал, развод. Но потом всё встало на свои места. Девицу чуть не утопили. Я без двух зубов. Живут счастливо по сей день, но меня ни видеть, ни слышать не хотят.

Но зато повеселились от души.

А эта история? Артист у меня есть знакомый, и пошли мы с ним и с друзьями в ресторан. Я, конечно, заранее подготовился, попросил одного пародиста текст на плёнку записать голосом диктора. Сидим в ресторане, закусываем, по радио музыка играет. Вдруг слышим, диктор объявляет: «Указом президента Российской Федерации звание народного артиста присваивается Петрову Сергею Афанасьевичу» и далее разные фамилии.

Наш Сергей Афанасьевич вскакивает, кричит:

– Вы слышали! Это про меня. Вы слышали?

Мы говорим:

– Слышали, не глухие. Это дело же отметить надо. Народного дали.

А он даже заслуженным не был. Он возбудился, кричит:

– Шампанского всем! Икры, крабов! Коньяку! – А нас человек восемь было.

До утра гуляли. Он за всех заплатил.

Я на следующий день сразу в отпуск в Анталию уехал. Ох он свирепствовал! Со всей компании деньги требовал вернуть. Около моего дома месяц в машине караулил, задавить меня хотел случайно. Хорошо, что ему через два месяца действительно звание заслуженного дали.

Я ему позвонил, спросил:

– Отмечать будем?

И сразу трубку положил, я-то знаю, что он ещё за прошлую гульбу не со всеми расплатился.

Зачем мне всё это? Зачем я подарил своему дружку Славику на день рождения прошлогодний лотерейный билет?

А он на другой день протрезвел и стал проверять его по теперешней газете. И, можете представить себе, так получилось, что Славик выиграл по своему билету три миллиона рублей.

Он сначала обалдел, потом целый день пил беспробудно. На второй день сказал жене:

– Я выиграл три миллиона рублей, собирай вещи.

Она говорит:

– Что, за границу поедем?

Он говорит:

– Нет, собирай вещи и убирайся к своей такой-то матери!

На третий день он пришёл на работу, плюнул в ненавистное лицо своего начальника и уволился.

На четвёртый день он с газетой и билетом пошёл получать выигрыш, а там ему сказали, что по этому билету он может получить только рукава от жилетки, дырку от бублика и ещё мёртвого осла уши.

На пятый день, придя к нему вовремя, я вынул его из петли, после чего он попытался засунуть в эту петлю меня.

Ничего себе шуточка получилась. И вот так всю дорогу.

И вот стою я сейчас перед вами и думаю: «Зачем я закрыл в этом зале все двери с наружной стороны? Зачем сейчас пойдёт дым со всех сторон? Деньги потратил, людей нанял. И только затем, чтобы заорать, сделав вам приятное: «Пожар! Горим!»

А чего с дуры возьмёшь?

Можете меня дурой называть. Да, я дура. И горжусь этим. Вот подруги мои, они все умные. Все работают. Каждое утро встают, едут на работу, потом домой готовить. А я – дура дурой. Меня ни на одной работе больше месяца не держат. Я уже везде поработала, меня везде знают. Поэтому я с утра на работу не спешу. Не работаю я. Сижу на иждивении мужа. Нет, он один раз попробовал меня заставить работать. Я пошла. Он потом мою растрату полгода выплачивал. Больше не посылает. Так что я – свободный от работы человек.

Что? Муж бросит? Да вы что! Это умных мужья бросают. Потому что мужику на нервы действует, если жена умнее его. А дур мужья не бросают. Потому что с дурой легче. Дуре любую лапшу на уши можно навешать.

Он под утро приходит весь измочаленный, в помаде-духах. Я говорю: «Милый, где ты был?»

Была бы я умная, он бы мне сказал: «Ты такая умная, придумай сама».

А я-то глупая, потому он мне начинает лапшу вешать про друга Витю, у которого он с вечера засиделся, выпили, потом ещё выпили, а потом он отключился.

Умная бы начала спрашивать, откуда у Вити на губах помада и почему Витя душится женскими духами. Это умная. А я же дура. Я даже говорить не буду, что Витя сам у меня до двух часов ночи гулял. А приехал сразу после того, как мой благоверный попросил его на всякий случай сказать, что он у него всю ночь был.

Да, дура я, дура.

– Бедненький, – говорю, – как ты мучился всю ночь. Головка болит?

Глажу по головке его.

– Что это, – говорю, – у тебя?

Он испугался:

– Что у меня?

– На голове чего-то растёт.

Он рукой голову щупать.

– Нет ничего.

– Ну, – говорю, – тебе видней. А то мне показалось, будто выросло что.

Он кричит:

– Что выросло?

– Ну, – говорю, – что выросло, то и выросло. Отдохни, а то ты устал, наработался за ночь.

– Где я наработался? – пугается он. – Я у друга всю ночь выпивал.

– А это что, – говорю, – не работа? Пить всю ночь. Тяжёлая работа, жаль только, денег за неё не платят. А то, глядишь, ещё после такой ночи и лечиться придётся.

У него ужас в глазах.

– Почему лечиться?

– Ну, – говорю, – организм ослаблен, иммунитет никакой, долго ли подцепить что-нибудь.

– Что подцепить? – Он кричит.

– Ну, простуду или ещё что.

– Ах, простуду? Ну, я пойду. Мне на работу пора. – И прямым ходом проверяться побежал.

Ой, дура я, дура. А была бы умной, на чистую воду его вывела. И что, разводиться, что ли? А где нового искать? Сейчас ведь приличный мужик в дефиците.

Вон у меня подруга одна уличила мужа, развелась. Ревновала очень. Он на другой женился и к ней теперь от жены бегает. Теперь она спокойна. Теперь он с ней изменяет. Ну и чего добилась? А потому что шибко умная. А была бы, как я, дурой, жила бы по сей день спокойно.

Ой, дура я, дура.

Вот умная пойдёт мужу костюм покупать, так они вдвоём этот костюм и купят. Он померяет, она оценит. И с костюмом домой придут.

А я – дура. Мы пошли мужу костюм покупать. Вернулись домой с платьем для меня, кофтой и сапогами. И ему майку купили и носовой платок. И оба довольны.

Мы с ним в гости к начальнику идём. Собрал он сотрудников своих с жёнами на день рождения.

Сидим. Умные жёны умные разговоры ведут.

А я, дура, затянула начальника в ванную комнату и по глупости говорю ему:

– Вот вы секретарше своей за год два раза зарплату повысили, а мужу моему – ни разу.

Он молчит.

Я говорю:

– Конечно, мой муж с вашей секретаршей не сравнится, он так работать не может.

Начальник говорит:

– В каком смысле?

– Ну, – говорю, – муж мой, он же не может вам дать то, что ваша секретарша вам даёт.

Он пятнами пошёл:

– Что вы имеете в виду?

Я говорю:

– Да вы не волнуйтесь. Пока жена не знает, живите спокойно. Но и другим давайте жить.

Он быстро всё смекнул, тут же моему зарплату повысил.

А чего с дуры возьмёшь?

Здоровье минус

Теперь людей лечат по телевизору. Все рассказывают о болезнях, иногда так рассказывают, что потом не уснёшь, щупаешь себя, симптомы увиденного ищешь. В некоторых передачах не только врачи, но и целители участвуют, лекари, вразумляют народ, а бывает, и просто обычные люди рассказывают, как они от чего-то вылечились, и другим советуют.

Вот, к примеру, один мужик рассказывал по ТВ, что он нашёл верный способ снятия нервных напряжений. Он с утра берёт пачку дрожжей, съедает её, потом полкило сахару, запивает всё это литром кипячёной воды, потом на два часа садится на тёплую батарею. И всё. К двенадцати часам весёлый, жизнерадостный и, главное, весь день потом свободен.

Одна женщина рассказывала, как можно быстро похудеть. Значит, берёшь сало, хлеб, чеснок, борщ, котлеты с картошкой и ничего этого не ешь. День, другой, третий, через неделю – худая такая, что утром себя в постели не можешь найти.

А другая женщина рассказывала, что у неё суставы скрипели, причём так, что собака выть начинала и шарахалась от неё. И чего она только не делала: и горячий песок, и клизмы, – ничего не помогало.

И вот, представляете, сосед смазал ей машинным маслом пол, и всё – никакого скрипа.

А у одного мужика была жутчайшая импотенция. Просто кошмарная. Не то что с женой, а вообще ни с кем, включая соседей. И что только он не делал: сок сельдерея пил – ничего, кроме энуреза; грецкие орехи на спирту – такой запор, что из туалета не вылезал; и женьшень привязывал – ничего. Жена его бросила. Он уже вешаться хотел. А потом вдруг бац – женился на другой. И всё как рукой сняло. И живут душа в душу, трое детей, и все – копия соседа. Вот какие чудеса.

А один мужик пришёл прямо на передачу. С детства заикался. Два слова за полчаса выговаривал.

Его в детстве напугали. Так один знахарь вылечил его прямо в прямом эфире. Говорит: «Клин надо вышибать клином. Надо его снова напугать». Взял киянку – это кувалда такая деревянная, подкрался незаметно сзади и как даст заике по башке этой кувалдой! И всё. Никакого заикания. Лежит в реанимации и вообще не заикается.

А ещё одна женщина пришла. У неё диарея. Это если по-учёному. Понос по-нашему. Если у нас, то понос, если у учёных, то диарея. И чего только не делали. Профессоров приглашали к ней. Но они даже подойти к ней боялись, не то что рецепт выписать. Издали выписывали.

И вот пришла она на передачу, и там даже сидеть не могла, каждые пять минут убегала и возвращалась. Стали её лечить, дали водки с солью. Она при всех выпила, и на две недели – запор. Тогда ей на следующей передаче дают стакан водки с касторкой. Опять понос. И вот она через день стала принимать: день – водку с солью, день – водку с касторкой. Через месяц спилась, но зато никакой диареи. Ни диареи, ни поноса. Одна белая горячка.

А то ещё одна семья пришла. Их всех пучит. И чего только не делали – пучит, и всё. На передачу пришли – пучит. При всех – пучит, на всю страну. Целитель их спрашивает:

– А чего вы едите?

Они говорят:

– Да ничего особенного. Суп гороховый, свёклу варёную, солёные огурцы, потом запиваем всё это молоком.

Целитель говорит:

– Нормальная здоровая еда. Даже не знаю, в чём дело.

И тут одна тётка говорит:

– А пусть они к газовой трубе подключатся, хоть на газе сэкономят.

На том и разошлись. Хоть какая-то польза.

Один народный умелец всех научил народному средству, как избавиться от ячменя. Вытащили из публики мужика. У него, правда, ячменя никакого не было, но сказали:

– Представьте себе, что у вас ячмень.

– Представил.

– На каком глазу?

– На правом.

Умелец разгоняется, подбегает к мужику, как плюнет ему в глаз с разбега. Мужик обалдел и со всего размаху как даст умельцу кулаком в глаз. И вот результат – у умельца синяк под глазом, а у мужика никакого ячменя, но ушёл со сцены как оплёванный.

И ещё один импотент приходил. Вообще на женщин не реагировал. Ну, ничего, кроме желания перестать краснеть. Принял один сеанс у психотерапевта, и всё. Не пропускал ни одной, косил всё, что движется и колышется. Допустим, уборщица идёт с ведром, – всё, его. Причём ему всё равно, что уборщица, что ведро. Пришлось пойти к другому целителю. Три сеанса, и как рукой сняло, никаких проблем, кроме энуреза. Но не всегда, а только днём и только на людях. А ночью – спи спокойно, дорогой товарищ.

А как-то девица одна пришла и научила всех женщин, как быстро и безболезненно избавиться от веснушек.

Оказывается, чтобы избавиться от веснушек, надо лицо на два-три часа опустить в муравейник.

А как избавиться за пять минут от ангины? Одна женщина показала. Оказывается, надо часто-часто дышать с близкого расстояния на жабу.

Принесли жабу, большую, зелёную. Эта тётка приблизила своё лицо к жабе. А у тётки такое лицо, что жаба как вблизи её увидела, так глаза выпучила, начала орать и вырываться. Подействовало. У жабы ангина прошла.

В общем, чего только в этих передачах не насмотришься.

Да ладно, главное, чтобы помогало, пусть не нам, так хоть телевизионщикам. Это ж какие деньги они на нашем здоровье делают!

Секс-поза

«Дорогая редакция! Мы с мужем оба немолодые. Нам уже под пятьдесят, и ослаблены разными болезнями. У меня радикулит, у мужа – боли в спине, но мы не хотим отказываться от сексуальной жизни, просто не знаем, как её лучше наладить. Подскажите, какая поза подошла бы нам больше всего.

А. и В. Хохловы.

Москва».

«Дорогие А. и В. Хохловы. Мы получили ваше письмо. Рады, что вы подписываетесь на наш журнал и что вас волнуют проблемы секса. Советуем тем, кто слабее, выбирать позиции, при которых вы находитесь внизу. Ослабленному партнёру надо лечь на спину, тогда второй партнёр может сесть верхом и даже поставить одну ногу рядом с кроватью, чтобы снять с партнёра нагрузку. В любом случае толчки и фрикции должен совершать тот, у кого лучше со здоровьем.

Желаем удачи».

«Уважаемая редакция! Спасибо вам за совет. Мы сделали всё так, как вы посоветовали. Я легла на спину, а мой муж, Анатолий, сел верхом. Но у нас так почему-то ничего не получалось. То ли мой радикулит мешал, то ли мы уже привыкли за тридцать лет. Ведь мы до этого знали всего две позы: стоя, когда стояли в очереди за квартирой, и лёжа, когда эту квартиру получили. Где-то через полчаса у мужа уже и по-старому тоже перестало получаться. Тогда мы на другой день попробовали, как вы советовали. Муж, Анатолий, опустил одну ногу на пол, чтобы разгрузить мой радикулит. И что-то даже начало получаться. Поскольку на тот момент у мужа со здоровьем было лучше, чем у меня, то все толчки и фрикции, как вы советовали, совершал именно он, до тех пор, пока не поскользнулся. А поскользнулся он потому, что кошка наша, Муська, стала тереться об его ногу, и он, не прекращая толчков и фрикций, попытался её той же ногой отогнать. Но сделал это так неудачно, что полетел с кровати, потянув за собой меня с моим радикулитом. Мы оба грохнулись на пол и долго не могли разнять объятий, хотя было уже не до толчков и фрикций. Сейчас муж, Анатолий, уже выздоравливает. При падении его от напряжения так скрючило, что теперь у него радикулит сильнее, чем у меня, и на ногу наложили гипс. Но, несмотря на то что он теперь ходит с костылём, мы от секса отказываться не собираемся и просим вас всё же подсказать нам, какая ещё поза теперь, учитывая костыль, могла бы нам подойти. Ведь мы ещё не старые и хотим полноценно участвовать в общественно-сексуальной жизни страны.

А. и В. Хохловы.

Москва».

«Дорогие А. и В. Хохловы! Приятно узнать, что жизненные невзгоды не отбили у вас тяги к сексуальным композициям. Что касается позы, то при ослабленном здоровье самое простое, что можно вам порекомендовать, это чтобы мужчина сидел на стуле, а партнёрша была сверху, стимулируя друг друга по мере возможности. Желаем успеха.

Редакция».

«Дорогая редакция! Спасибо вам за вашу заботу. Мы всё сделали так, как вы написали. Муж мой, Анатолий, сел на стул, а я попыталась сесть сверху, для чего придвинула к стулу стол и уже с него стала спускаться, скользя по телу мужа. Он в это время пытался стимулировать, готовясь проводить толчки и фрикции. Но именно в это время наша кошка Муська, видно испугавшись нашей композиции, кинулась нас разнимать и при этом вцепилась когтями в живот мужа. Муж рванулся, и мы оба грохнулись на пол. Сейчас, когда я пишу вам это письмо, мы оба находимся в гипсе. Однако мы ещё не старые, но отказываться от секса не собираемся и просим вас, подскажите нам позу, при которой и мы могли бы получать наслаждение, а кошка наша, Муська, не очень пугалась.

А. и В. Хохловы.

Москва».

«Уважаемые А. и В. Хохловы! Приятно, что вы снова нам написали. Значит, жизненные невзгоды не смогли сломить вашего духа и тяги к сексу. Что касается позы, то, поскольку вы уже имеете немалый опыт, можем порекомендовать вам позу «водопад», которая, мы уверены, доставит вам массу удовольствия. Это наиболее экзотический и лёгкий вариант позы 69. (Схема прилагается.) А что касается вашей кошки Муськи, налейте ей в блюдце молока, чтобы она вам больше не мешала.

С приветом, редакция».

«Уважаемая редакция! Проклинаем тот день, когда подписались на ваш журнал. Лучше бы мы вас не знали, ни вас, ни ваших сексуальных поз. Мы сделали всё, как вы посоветовали. Муж стал надо мной, я обняла его ногами за шею. Он отбросил костыль и поднял меня. Я, естественно, дёрнулась, а он от тяжести моего веса попятился вместе со мной задом, а тут – блюдце с молоком, которое мы, по вашему совету, налили кошке Муське. Муж, Анатолий, наступил ногой в блюдце и стал заваливаться. Я стала хвататься рукой за первое, что мне попалось под руку. Но удержаться за это первое и последнее попавшееся не смогла и штопором врезалась головой в пол, а Анатолий, падая назад, треснулся головой об стол и вырубился. В результате мы сейчас оба лежим в клинике. Но как только выздоровеем, приедем к вам в редакцию и устроим вам такие толчки и фрикции, что вы навсегда забудете все свои позы и композиции, потому что мы хоть и слабые здоровьем, но от секса отказываться не собираемся!»

Приметы

Не знаю, как вы, а я в приметы больше не верю, а то больно накладно.

А раньше как дурак. Помню, поженились мы с моей Настёнкой. Из ЗАГСа домой приехали, хотели в квартиру зайти, как тёща говорит, что примета такая есть, кто первым в квартиру войдёт, тот и будет в семейной жизни главным. Жена как услышала про это, как рванёт вперёд, а я её как схвачу за платье да как назад дёрну. Она мне как раз локтем в физиономию и заехала, то есть первый раунд у нас закончился вничью. Она с платьем разорванным, я с носом разбитым.

Тёща говорит: «Вы так до семейной жизни не доживёте. Ты, – говорит, – лучше возьми её на руки, вместе и войдёте».

Взял я Настюшку на руки, но она вверху не проходила, я её поперёк положил, только вперёд пошёл, как о платье её длинное споткнулся и хрясь её башкой об косяк.

И целую неделю я главным был в доме, пока она в себя не пришла.

Потом, конечно, помирились, забыли всё это. Причём она быстрее забыла, у неё после удара об косяк вообще память на три месяца отшибло.

И вот живём мы семейной жизнью, хорошо живём, но чего-то не хватает.

И вот как-то я с утра пошёл на работу и вдруг вспоминаю, что мобильник дома забыл, а она ещё дверь за мной не успела закрыть, а примета есть, что возвращаться нельзя, а то дороги не будет.

Я говорю жене: «Принеси мобилу».

Она приносит и даёт мне через порог, а есть примета – нельзя через порог ничего брать, это к ругани.

Я её, чтобы в коридор вытащить, за руку как дёрну, она как об косяк врежется башкой, и опять с катушек. Ну, дался ей этот косяк.

В больнице потом, конечно, отлежала, но зато же не поругались.

А если бы вернулся, верняк, дороги бы не было. А так на «скорой» домчались, всюду зелёный свет.

Но ничего, живём потихоньку, в театр где-то на третий год пошли. Идём, опаздываем уже, и на тебе, кошка чёрная дорогу перебежала. Я жену за руку, разворачиваюсь и в обход, к другому метро, километра два лишних протопали, но зато никаких неприятностей. Только с контролёром в театре подрались. Он после третьего звонка не пускал в зал. Так что жена одна балет досматривала, а я в отделении милиции в «обезьяннике» танцевал.

А если бы пошли на чёрную кошку, вообще неизвестно чем кончилось. А так десять суток отсидел и на свободу с чистой совестью.

А тут на работу опаздываю, а дорогу тётка переходит с пустыми вёдрами. Где она их взяла-то в городе? Может, купила, домой несла, но не донесла. Я как дуну ей наперерез. Она, видно, подумала, что я её грабить собираюсь, и ещё быстрее вперёд кинулась. А мне ведь её обогнать да оббежать надо. Она до подъезда добежала, дверь открыла, но я успел ногой по двери врезать. Дверь ей по башке, она с вёдрами загремела, я её так аккуратненько обошёл, а тут как раз из двери два амбала на шум выскочили. Один её муж, другой – сын, и так меня отметелили, но не насмерть. А если бы она успела мне дорогу с вёдрами перейти, всё, конец, вообще бы убили.

Оклемался я, из больницы вышел, прихожу, а жена вещи собирает.

– Ухожу, – говорит, – от тебя. Плохая примета – с дураком жить.

– Иди, – говорю, – я же у тебя первый муж, а это верная примета, первый блин комом.

В общем, я у неё первый, а она у меня, даст бог, не последняя.

Но уже без примет.

Диета

Всё, хватит жить кое-как, есть всё что попало, лежать в постели до одиннадцати. Начну делать зарядку, займусь спортом.

Утром встал в семь утра, облился ледяной водой и лёг спать.

Встал в десять. Сделал зарядку, поднял гантели и положил их в шкаф, чтоб место не занимали.

Позавтракал: морковка, зелень, помидоры, макароны с мясом.

Поработал с 10.30 до 10.40. В 10.50 – чай. Ничего мучного и сладкого. Только чай и батон ливерной колбасы.

С 11.00 до 11.30 – физические упражнения: лёг на пол, вытянул ноги и заснул.

В 14 часов – обед по анализу крови: полстакана кефира, борщ, картошка с салом и полбанки солёных огурцов. Хорошо помню, что пить после еды нельзя, поэтому пол-литра компота выпил до еды.

В 15 часов – ходьба до дивана. Послеобеденный сон.

В 16 часов – бег на месте. В 16.05 – отдышался.

До 17.00 – работа головой. Думал, что бы сделать.

В 17.00 – полдник. Борщ с пампушками.

В 19.00 – малокалорийный ужин. Помню, надо в день выпивать полтора литра жидкости. Выпил пол-литра водки. Закуска небольшая по калорийности: селёдка, холодец, квашеная капуста с хреном, поросёнок.

Лёг спать. Не мог заснуть. Встал, поел.

Даю слово: с завтрашнего дня сажусь на новую диету – не есть после часа ночи.

Кулинар

Вызывают меня в кабинет директора. Там уже и заместитель его, и метрдотель и говорят:

– Завтра к нам президент обедать приезжает.

Я говорю:

– Какой президент?

Они говорят:

– Наш президент – самый главный. Он после обеда любит с простыми людьми поговорить. Может поговорить с первым попавшимся. Вот ты и будешь этим первым попавшимся.

Я говорю:

– А почему я, других, что ли, нет?

Они говорят:

– А другие ещё хуже тебя.

Я говорю:

– Учтите, я врать ничего не собираюсь.

Они говорят:

– А врать тебя никто не заставляет, а вот правду сказать мы тебе поможем. Допустим, спросит тебя президент, откуда продукты, что ты скажешь?

– Откуда я знаю, наверное, с рынка.

– Вот так и говори, – с рынка.

– А на самом деле откуда?

– А на самом деле – это не твоё дело.

– А-а-а, – говорю, – то-то я из них ничего хорошего сделать не могу.

– Поехали дальше, – они говорят, – допустим, спросит тебя президент: «А какая у тебя зарплата?»

– Ну, и что мне говорить?

– Говори: «Хорошая».

– Ничего себе, хорошая.

Они говорят:

– Будешь много говорить, и такой не будет. Понял?

– Понял.

– Теперь, допустим, спросит тебя президент: а каковы условия вашей работы? Что ты скажешь?

– Что есть: жара, душа нет. Оборудование старое. Я врать не буду.

– А ты не ври. Говори: на кухне не холодно, тепло, мол. Оборудование отлаженное, руководство подчинённых в баню возит раз в неделю.

– Ага, – говорю, – возит, только почему-то одну Зинку-буфетчицу.

– А ты хочешь, чтобы мы вместо Зинки тебя возили?

– Нет уж, – говорю, – спасибо.

– Ну, вот мы тебя и не возим. А вот, допустим, спросит он: как посетители, довольны? Что ты скажешь, если честно?

– Скажу – очень довольны. Особенно один такой довольный был, что на «скорой» отсюда уехал с отравлением.

– Вот так скажешь, сразу перейдёшь на другую работу – на кладбище.

Я говорю:

– Сторожем, что ли?

– Нет, – говорят, – покойником. Говори, посетители жутко довольны, цветы дарят, в книгу отзывов благодарности пишут. Учти, благодарности мы уже в книгу написали. Всё понял?

– Всё.

– Ну, иди готовься. И не забудь: если что не так скажешь, будешь потом всю ночь в котле с супом цыплёнка изображать.

На другой день в ресторане переполох. Действительно, большие люди приехали. Официанты все туда-сюда бегают. Продукты хорошие завезли. Ну, и я, конечно, постарался, всё как следует приготовил. Часа два у них обед шёл, потом приходят за мной.

– Иди, – говорят, – президент с тобой на десерт разговаривать будет. Жить хочешь – лишнего не болтай.

Подхожу к столу, там их человек десять сидит. В центре – президент. Поблагодарил за хороший обед и говорит:

– Расскажите, как живётся-можется?

Я говорю:

– А мы про как можется не договаривались. Вы должны спросить, откуда продукты.

Президент посмеялся и говорит:

– Ну что ж, расскажите, откуда продукты.

Я говорю:

– Известное дело, продукты все с рынка, раз вы приехали.

– А обычно?

Я говорю:

– А обычно – из магазина.

Директор такую мину скорчил, будто губу прикусил.

Я говорю:

– Там на рынке магазин есть, оттуда и берём.

Директор только в улыбке расплылся, как я дальше:

– Хорошее мясо частникам продают, а остатки – в этот магазин.

Директор аж за голову схватился.

– Так что, – говорю, – всё с рынка, как договаривались.

– Ну что ж, – говорит президент, – это интересно, а зарплата у вас какая?

Я говорю:

– Зарплата у нас хорошая, – директор расплылся, – хорошая, – говорю, – но маленькая.

Президент говорит:

– А что же вы не уходите?

Я говорю:

– Погодите, вы ещё должны про условия работы спросить.

– Ну что ж, – он говорит, – и каковы же ваши условия работы?

Я говорю:

– Условия хорошие, у плиты не холодно, тепло, как в Африке. Оборудование отлаженное. Вот как его отладили в восемьдесят пятом году, так оно и работает. Душа нет, поэтому начальство кого выберет, того и везёт в баню.

Президент говорит:

– И кого же оно выберет?

– А всё время почему-то выбирают Зинку-буфетчицу.

– Да, – говорит президент, – а как же посетители ресторана, довольны ли обслуживанием?

– Ещё как довольны. Один клиент даже, когда из больницы выписался, приезжал, благодарил. Спасибо, говорит, что отравили не насмерть.

– Да, – говорит президент, – хороший ресторанчик. Что же это здесь такое творится, придётся разбираться.

Я говорю:

– Пока вы с ними разбираться будете, они из меня цыплёнка табака сделают и в супе плавать заставят.

– Нет, – говорит президент, – разбираться будем прямо сейчас, а вас переведём на другую работу.

– Ага, – говорю, – я знаю, покойником на кладбище.

– Нет, – говорит президент, – вы нам ещё в ресторане нужны.

Вот так и стал я директором ресторана. И оборудование нам поменяли. И мясо мы берём теперь только на рынке. Душа, правда, пока что у нас нет, и поэтому в баню буфетчицу Зинку я теперь сам вожу.

Качество

Что мы, граждане, всё время на заграницу смотрим? Что мы так перед ними преклоняемся? У них всё хорошо – у нас всё плохо. Да если хотите знать, у нас столько хорошего, если, конечно, хорошенько поискать.

Ну что у них там? Машины, продукты, одежда, сервис, демократия.

Давай с машин начнём. Ну, купишь ты ихнюю иномарку, сядешь да поедешь? И много ты в ней наездишь по нашим дорогам? Вот разок на дачу съездишь и всё – выхлопной трубы нет, вместе с багажником. Или, допустим, подъехал ты на своём «мерседесе» к своему дому, вошёл в подъезд, дверь захлопнул – и всё. Можешь снова её открывать, твоего мерса уже нет. Его уже на запчасти растащили и пропили.

То ли дело наша «Волга». Ты её купил и сразу начинаешь чинить. Ты гайки подвернул, тяги подтянул, бензопровод заменил, антикорром всё покрыл. То есть на полгода у тебя есть чем заняться. Зато потом – ездишь спокойно целый месяц. И никакие ухабы тебе не страшны. Потому что она, «Волга», по ухабам лучше всего ездит. По ровному у неё колёса в разные стороны разъезжаются. А мощна, а крепка! Тут один мужик на «Волге» в кирпичную стену врезался. Был бы на мерсе – всё, кранты. А так – стенку отремонтировал и дальше поехал.

А продукты их с нашими разве можно сравнить? Ты ихнюю сметану ел? Проскочила – и всё. Нашу съешь стакан, и она целый день вот так в тебе и стоит. И уже ты можешь больше ничего не есть. Вернее, есть ты уже больше ничего не можешь.

А простую воду возьми, вот хотя бы ихний «Спрайт». Ты стакан его выпил, и тебя от сладкого уже тошнит. А нашего кваску пару литров заглотнул, и он в тебе как забродит! И так и бродит всю ночь одиноко… а под утро тебя так пронесёт, что никакого «Гербалайфа» не надо!

Или тебе медицину ихнюю подавай. А наша чем тебе не подходит? Да у нас лучшая в мире диагностика – от чего лечат, от того и умирают. Ну, вот, допустим, пришёл ты к немецкому врачу и говоришь: «Голова болит». И сразу тебе энцефалограмму, томографию, хренографию. Одними анализами добьют.

То ли дело наш врач. Ты к нему пришёл, сказал: «Голова болит», – и он тебе сразу же диагноз поставит: плоскостопие. Ты говоришь по темноте своей:

– Какая связь? Где голова, а где ноги?

А он тебе:

– Связь – самая прямая. Вот вы себе врежьте молотком по ноге, сразу глаза на лоб полезут.

Или возьми, к примеру, одежду ихнюю. Ведь вот всем вам теперь только французский костюм подавай. Да ты посмотри на себя в зеркало: какой из тебя француз?

Вот, помню, ездил я в Париж. Специально надел туда наш костюмчик спортивного типа без лацканов с клапанами. Я в нём в собор Парижской Богоматери зашёл, так все на колени попадали. А священник заплакал, сказал: «Русский сирота» и в шляпу мне монетку бросил.

Ну а что за сервис у них? Нет, они, конечно, и подадут, и подберут, и подведут, и всем: «Будьте любезны», и всем: «Господа». А нам оно нужно? Ты представь себе, если у нас в винном магазине продавщица будет всем алкашам: «Господа!» «Господа, перестаньте мочиться в торговом зале!»

Теперь ещё посмотри, мода какая пошла – на иностранках жениться. Они, дескать, изящные, миниатюрные и сексуальные.

Скажи, а тебе что, просто позарез нужно, чтобы твоя жена была миниатюрная? Дюймовочка, блин. Это значит, ей ни огород на даче не вскопать, ни на овощной базе поработать? Миниатюрные! Вот на твою миниатюрную иностранку мешок картошки взвали, и всё – нет иностранки. А на нашу хоть мешок взвали, хоть два. Хлобысь – и нет картошки.

А певцов теперь сколько к нам понаехало со всех стран! Кого только не было: Паваротти, Пол Маккартни, Элтон Джон, Майкл Джексон. Ну и что? Ну, что Паваротти – всё равно наша Бабкина громче поёт.

А что Маккартни? Наш Макаревич всё равно лучше готовит. А Элтон Джон, говорят, голубой. Да наш Боря Моисеев по сравнению с ним просто синий.

Я уже не говорю о Кобзоне. Майклу Джексону рядом с нашим депутатом Госдумы просто нечего делать. Кобзон всё равно дольше поёт. На своём шестидесятилетии, 11 сентября, – двенадцать часов подряд пел.

А люди 1 января следующего года звонили в зал «России», спрашивали: «Концерт Кобзона закончился или ещё идёт?»

И политики ихние рядом с нашими – просто дети!

Одним словом, хватит нам, граждане, на заграницу смотреть. Нам надо идти своим путём, тогда всё у нас будет путём.

А если вдруг война придёт, они все ещё у нас учиться будут, как правильно портянки заворачивать.

Сексуха

У нас сейчас не жизнь, а прямо сексуальная революция. По телику какую программу ни включишь, либо про то, либо про это. На улице на каждом ларьке – порнуха, в газетах – сплошные объявления о секс-услугах. Сам читал объявление: «Уборщица, 68 лет, ищет работу. Интим не предлагать». Видно, достали бабульку.

Но что интересно, что при всём этом сексуальном разгуле мы, по статистике, по сексу отстаём от самых слаборазвитых стран. А знаете почему? Потому что мы все 75 лет советской власти отдавались только партии. И она, при помощи своего аппарата… оставила всю страну в интересном положении, из которого мы не можем выйти до сих пор.

Вы все, конечно, помните, что при коммунистах у нас секса не было вообще. Одна гражданочка так на всю страну по телику и заявила: «Секса у нас нет!» То есть дети у нас были, а секса – ни-ни… Нет, сами-то коммунисты этим баловались. Но народу – ни слова. В постели если и была борьба, то только классовая. И у Ленина с Крупской, и у Маркса с Энгельсом. Однако Ленин по этому вопросу даже целую работу написал: «Лучше меньше, да лучше». О чём это он, как не о своём личном, наболевшем.

Да что там Ленин, вспомните гимн революционный «Интернационал». Это же чистый секс-гимн. Начинается он довольно оптимистически: «Вставай!» Причём не просто, а проклятьем заклеймённый. Потом продолжение уже более пессимистическое – «Никто не даст нам!». А заканчивается уже совсем пессимистически: «Своею собственной рукой».

Сталин пошёл по ленинскому пути. Хотя делал вид, что он не по этой части. Однако есть сведения, что во время ссылки в Туруханском крае он жил в избе у одной крестьянки. Он что там, ночами с ней занимался вопросами ленинизма? Тогда почему в этой деревне до сих пор все дети говорят с грузинским акцентом?

Хрущёв разводил свою кукурузу, однако тоже был на сексе зацикленный. Всюду совал свой кукурузный початок. Он вообще какой-то странный мужик был. Например, всех художников-абстракционистов называл пидарасами. Представляете, что бы с ним сегодня было, если бы он вблизи увидал Борю Моисеева…

Зато Леонид Ильич – тот красавец был. Как же он целоваться любил! Причём по молодости только с женщинами. А уж потом, когда зрением ослаб, так без разбору, со всеми подряд. С Хонеккером, с Живковым. С Цеденбалом целоваться не любил. Утверждал, что Цеденбал плохо держит засос.

Потом – перестройка. Горбачёв. Можно было, конечно, подумать, что он не по этой части, однако все эти его «начать, принять, обострить и, главное, углубить». Нет, начать-то он начал, нормально, и даже углубить ему удалось, а вот закончить по-человечески – не вышло.

Что касается Бориса Николаевича, то он, конечно, мужчина видный, женщинам нравился. Но, правда, в его митинговое время кто из женщин-то рядом был? Новодворская да Хакамада. Новодворская его, как бывшего коммуняку, близко к себе не подпускала, а Хакамаду он всё время путал с Хиросимой, поэтому сам к ней близко не подходил.

Ну, кто у нас ещё? Жирик – тот вообще сдвинутый на этом вопросе. Это однозначно. Клинтон в Америке пару раз с Моникой что-то изобразил, так его чуть из президентов не выкинули. А наш Жирик всему миру про всех своих проституток рассказал, он же на всю страну обозвал Клинтона сексуальным маньяком. Во уделал!

Что касается Путина, то тут пока ничего плохого сказать не могу, знаю, что он сейчас всерьёз укрепляет свою властную вертикаль. Так что у него ещё всё впереди. Нет, что касается Путина, то тут ничего плохого сказать не могу, потому что пока что сам пожить хочу. Хоть с кем-нибудь, но посимпатичнее.

Любовь

Любовь – великое, замечательное чувство, на котором держится мир. Собственно, не будь любви, человечество бы просто вымерло.

Любовь возвышает человека, делает его счастливым. Вдохновляет на великие дела. Сколько стихов написано из-за любви, сколько открытий совершено, сколько глупостей сделано.

Как часто бывает – умный человек и вдруг резко поглупел, стал слабо соображать, мозги набекрень, дурак дураком – влюбился.

Ходит, как сомнамбула, в ней видит только хорошее. Она и красавица, и умница. Да, любовь слепа. Да что там любовь, сам слепым становишься.

– Она у меня – самая красивая! Красивее всех! Посмотри, какая красавица!

Я глянул. Потерял дар речи. Ножки багорчиком, ручки ухватиком, щёчки узловатенькие, губки мозолистые. И шнобель такой, что голову от ветра разворачивает.

Я рот открыл, минуту слова сказать не мог – опешил. Потом справился с собой, говорю:

– Ты её больше никому не показывай.

Он говорит:

– Почему?

– Отобьют.

Что любовь с людьми делает? Вдохновляет на подвиги. Один, альпинист, в честь любимой открыл вершину «Тамара»; другой, астроном, в честь любимой открыл звезду «Надежда»; а третий – бизнесмен, в честь любимой открыл платный туалет «Глафира Степановна». Первые две не видят ни вершины, ни звезды, а Глафира каждый день меняет туалеты и бесплатно ходит в заведение своего имени.

А один мужик от великой своей любви решил после свадебного ужина жену на руках отнести в постель.

– Мы, – говорит, – весь медовый месяц проведём в постели.

Как в воду смотрел. Невеста у него не худенькая была – 86 килограмм. Да ещё съела на свадьбе не меньше. А он к тому же ещё выпил. Короче, поднял он её на руки и заваливаться стал. Куда-то их в сторону понесло, стол опрокинули, тёщу сбили с ног, выбили окно и грохнулись со второго этажа на мостовую. Но он своё слово сдержал – медовый месяц провели в постели, в гипсе.

Ой, что только любовь с людьми не делает! У меня друг женился по любви. И жили вроде бы неплохо дня три. А потом он её ревновать начал к каждому столбу. Чего ревновать-то? На неё охотников, даже если заплатить, не найдёшь. Но он просто с ума сходил. Всюду соперников искал. А в этом деле кто ищет, тот всегда найдёт.

Однажды домой возвращается, а у него в ванной мужик полуголый в одной майке. Он же не знал, что это слесарь-водопроводчик. Муж его к стенке и давай орать:

– Что у тебя с ней было?

Тот говорит:

– А чего было? Я ей трубы поменял, вентиль сменил, патрубок поставил, всё прокачал, два часа над ней работал.

– Два часа! – Муж за голову схватился.

– Да, вот деньги получу и пойду.

Муж его за горло схватил:

– Она тебе ещё и деньги за это платит?

– А как же, – тот кричит, – забесплатно ты сам с ней мучайся.

Чуть до смертоубийства дело не дошло.

А с женщинами любовь что творит! С этой женской любовью тоже никакой логики. Жёны как считают, если муж дома не ночевал, значит, изменял. Ну, как можно целую ночь изменять? Откуда столько здоровья? Один мой знакомый пришёл в пять утра. Без сил, поддатый, в помаде, – с совещания. Жена спит. Он только ботинки снял, думает: «Сейчас, наконец, отдохну». И вдруг она просыпается, выхватывает скалку из-под подушки и кричит:

– Ты где был?

Он говорит:

– Где был, где был. Не видишь, на работу иду.

Ботинки надел и пошёл. Отдохнул, называется.

Нет, женщинам любовь точно ума не прибавляет. Вот у одного моего знакомого артиста жена ревнивая жутко. Он у неё народный, и она его ревнует ко всему народу. Ходит на все его спектакли.

Он Дездемону в первом акте поцеловал, так в третьем акте душить некого было – жена в антракте сама её чуть не задушила.

А в детском спектакле он должен был Бабу-ягу поцеловать, чтобы она в Елену Прекрасную превратилась. А из зала крик:

– Я тебе дам Елену Прекрасную! Так дам по башке, что ты на всю жизнь останешься Иванушкой-дурачком!

Выскочила на сцену и так эту Бабу-ягу отмутузила, что эту сцену на «бис» повторяли два раза.

Вот что любовь с людьми делает. Да, любовь глупа. Берите пример с умных.

Умный, он весь в делах, весь в проблемах, весь в доходах. А глупая любовь – это же сплошные убытки. Умные – хорошеют, а глупые – убивают себя любовью. И всё же мы не такие дураки, мы не хотим быть умными, потому что нам нравится любить. И нет ничего прекраснее этой глупости!

Театр абсурда

Дело было в сельской местности. Пошли с женой в магазин. Я у входа стою, жду жену. Подходит вдупель пьяный мужик, встал перед входом и задал самому себе совершенно гамлетовский вопрос:

– Идти или не идти?

Все вокруг сразу оживились. Один закричал:

– Иди!

Другой:

– Не иди!

Третий:

– Да иди ты!

Мужик решил не ходить, повернулся к женщине, которая тут же у входа продавала хлеб. У неё ничего, кроме хлеба, не было. Он подошёл к ней и спросил:

– Скажи, у тебя что-нибудь, кроме семечек, есть?

Она сказала:

– Семечек нет.

На этом их разговор закончился.

Я иногда думаю, что вокруг идёт пьеса театра абсурда.

Ионеско и Беккет могут отдыхать.

Бессмысленные вопросы, идиотские ответы, абсурдные действия. Как в анекдоте: «В машине не совсем нормальный мальчик и папа на передних сиденьях, а мама – сзади. Мальчик спрашивает:

– Папа, а где мама?

– Сзади, сынок.

– Папа, а где мама?

– Сзади.

– Папа, а где мама?

– Да вот она, сзади.

– Мама, а где папа?»

Или такой случай был. В аэропорту. Откладывались рейсы. Мы все ждали. Стояли за столиком, выпивали. Среди нас – лётчик в форме. Разлили по полстакана, потом ещё по полстакана. После чего лётчик сказал: «Всё, мне больше нельзя, мне после рейса ещё на машине ехать».

Абсурд – он кругом. Я однажды попробовал, на улице задал первому встречному идиотский вопрос:

– Скажите, эта дорога туда идёт? – и показал вдоль дороги.

Получил сногсшибательный ответ:

– Нет, оттуда. – Он прав.

Женится новый русский. Администратор ЗАГСа говорит дежурную фразу:

– Согласны ли вы взять в жёны гражданку Петрову Раису Васильевну?

Жених в ответ:

– А я чего, блин, сюда шутить пришёл?

Этот театр абсурда можно наблюдать на всём постсоветском пространстве.

Это не юмор, это – образ мышления. В Баку в кондитерском отделе гастронома продавались конфеты «Гусиные лапки», а на ценнике было написано «Лапки Гуссейна».

На окраине Ташкента в магазине на прилавке продавались трусы. На них было написано «Турус женский». А рядом трусы с панталонами, и там надпись «Турус с рукавом».

Мы когда-то гастролировали по Волге. Жили на теплоходе, а на концерты ездили на машинах. И вот везут меня на машине «Волга». Окно открыто. Справа едет «мерседес» с открытым окном. За рулём – новый русский. У него звонит мобильник. Я решил пошутить и говорю:

– Если меня, меня нет.

Он берёт телефон и говорит:

– Его нет.

Ещё один шедевр абсурда. Жизненная история. Охотники на зимовье не знали, чем заняться. Один додумался. Решил приколоться над остальными. Взял патрон с картечью, дробь оттуда высыпал, набил войлочными пыжами, а сверху оставил картонный пыж с надписью «К» – картечь. Потом поспорил с другом на ящик пива, что тот с двадцати метров ему из ружья в задницу не попадёт. Знал, что войлочный пыж летит не более десяти метров. Вышли на улицу. Первый отошёл на двадцать метров, снял штаны, нагнулся. Второй открывает ружьё. Видит картечь, думает: «Так и убить можно». Берёт и заряжает мелкой дробью на утку. Стреляет и, естественно, попадает. Ну а дальше им было уже не до пива. Всё оставшееся время они выковыривали дробь. Пошутил, называется.

Повести

Миллионер из Ростокина

Одного миллионера спросили, как он разбогател.

– Я купил три яблока за пять центов и продал их за десять. На десять центов купил шесть яблок и продал их за двадцать, и так целый год. А потом у меня умер дядя и оставил мне в наследство два миллиона долларов.

Далее вы прочитаете исповедь миллионера. Он отдал мне свои записки и сказал: «Если хочешь, отредактируй и издавай, только без моей фамилии. Мне слава писателя не нужна».

Долго я не решался эти записи опубликовать, но вот, наконец, решился.

Когда мне было восемнадцать лет, гадалка нагадала, что до тридцати лет я буду жить обычной жизнью, в которой невзгод будет больше, чем везенья, а в тридцать лет у меня начнётся какая-то необыкновенная жизнь. На меня посыпется манна небесная, я стану богат, меня все будут любить, я посчитаюсь со своими обидчиками. А в ближайшем будущем меня ждёт болезнь, из которой я буду выбираться целых полгода.

Я познакомился с этой гадалкой совершенно случайно, на пляже, возле одного из Путяевских прудов. Мы с приятелем лежали на траве и никого не трогали. Я и не думал ни о каких гадалках, и никогда в мыслях не было обращаться к ним за советом.

А рядом с нами расположилась большая компания. Они сидели, лежали вокруг пледа, где были закуски и напитки. Они гуляли. А мы тихо загорали, наблюдая за ними.

В этой компании оказалась эта женщина, которая вдруг подошла ко мне и спросила:

– Хочешь, расскажу, что ждёт тебя в будущем?

– А почему именно мне? – ответил я вопросом на вопрос.

– А я вижу, ты интересный человек, необычный, и всё у тебя в жизни будет не просто так.

Я согласился, и она мне нагадала.

Как же я потом ругал себя за то, что согласился на это гадание.

Уже потом я узнал, что гадание может оказаться программой, которой тебя «наградит» гадалка.

Уже потом я узнал, что человеку, а особенно верующему, не надо знать, что его ждёт впереди.

Уже через месяц я об этом гадании пожалел, когда заболел ревмокардитом.

С гадалкой разговор был в июле, а в августе я поехал в дом отдыха «Болшево».

Оттуда, из Болшева, в один совсем не прекрасный для меня день, мы всем коллективом отдыхающих отправились на какое-то водохранилище во Фрязино.

Уж не знаю, вернее, не помню, каким образом кто-то в моем пуховом свитере прыгнул в воду.

А я потом выжал воду из свитера, а свитер, было жарко, надел на себя. И так в этом влажном свитере продолжал кататься на лодке.

В результате я и не заметил, как простудился. Потом почему-то держалась температура – 37,2°. Держалась долго, несколько месяцев. В результате – ревмокардит.

Интересно, что через много лет один мой друг, врач-гомеопат, в подобном же случае, когда дня четыре держалась температура и так же закладывало нос, этот врач дал мне какие-то зернышки, и через день температура стала нормальной. Он мне что-то по этому поводу объяснял и сказал, встреться мы тогда, он так же быстро снял бы мою болезнь. Жалко, что не оказалось со мной тогда рядом знающего врача. Что можно было ожидать в советское время от обычного врача обычной поликлиники, где в основном занимались выписыванием бюллетеней.

Но это я отклонился.

Главное, что предсказание стало сбываться. Из-за болезни я потерял год в техникуме, где я тогда учился.

Учился я хорошо. Можно даже сказать, отлично. То есть был отличником как в школе, так и в техникуме.

Ещё один немаловажный момент – гадалка сказала:

– Тебя многие будут обижать. Запомни их всех, потом, после тридцати лет, рассчитаешься.

Я стал запоминать. До гадания мне это в голову не приходило. А теперь стал запоминать.

В техникуме у меня был один обидчик, преподаватель математики Анатолий Алексеевич Петров. Он меня почему-то ненавидел. Я его раздражал. Одних негры раздражают, других – евреи, а Анатолия Алексеевича – я.

При всей группе он делал мне замечания, занижал оценки, хотя, повторяю, я был отличником.

Я рос маленьким, конопатым, не шибко красивым мальчиком. Но, видно, был честолюбив и хотел быть лучше других. Поэтому я учился лучше всех в группе. Просиживал многие часы над домашними заданиями. Память была хорошая, и соображал, видно, неплохо. Вот и отличался.

А этот Анатолий Алексеевич всё время меня унижал.

Однажды он сказал:

– Кто первым решит эту задачу, тому поставлю сразу две пятёрки.

Я решил задачу быстрее всех.

Он долго кряхтел над моей тетрадкой, но всё-таки сказал:

– Да, решил правильно, – но отметку в журнал почему-то ставить не спешил.

Я сказал:

– Вы обещали поставить две пятёрки.

Он разозлился, сказал всему классу:

– Неужели никто из вас не мог решить эту задачу быстрее этого, этого… – Он не мог подобрать нужного слова, а то, что было на языке, не решился произнести.

Класс загудел. Все были возмущены его гнусностью.

Я сделал паузу, и он поставил в журнал одну пятёрку.

Я не унимался:

– Вы обещали поставить две пятёрки.

– Не положено, – буркнул преподаватель.

Через некоторое время он мне отомстил. Поставил за контрольную двойку. Это было настолько несправедливо, что я пожаловался нашему классному руководителю. Тот с контрольной пошёл к завучу.

Пришлось Петрову исправлять двойку на тройку.

Решено почти всё было правильно, но больше тройки он не захотел ставить категорически.

Мне, отличнику, получить тройку было стыдно, но ничего сделать я не мог.

Через некоторое время Анатолий Алексеевич куда-то испарился, и я как был отличником, так и остался, но веру мою в то, что все люди хорошие, он сильно поколебал. Я его запомнил и не забываю.

После техникума я работал на заводе и в то же время учился в вечернем институте.

А кроме того, я ещё встречался с девушками. Скорее, это было основное мое и любимейшее занятие.

Я влюбился в одно жуткое создание.

Теперь-то я понимаю, что девушку нельзя было назвать красавицей, но тогда я жить без неё не мог и считал самой красивой. Жила она в Люберцах. Не знаю, что я в ней нашёл. Вернее, конечно, знаю. Она была сильно сексуальной и многоопытной. И на меня, сплошного отличника, который до этого боялся подойти познакомиться, вдруг на меня обрушилась эта лавина новой сексуальной жизни.

А ей-то что было нужно от меня? Ума не приложу. Может, никого лучше рядом в то время не оказалось. Мы с ней скитались по друзьям. Оставались ночевать где попало, даже на полу на каком-нибудь матрасе.

Я трёх дней прожить без неё не мог. Тянуло к ней постоянно.

Месяца через три она оказалась беременной. Явно не от меня. Но я-то этого не знал. Поехал к ней в больницу. Хорош был – Ромео.

Моя Джульетта и в дальнейшем не отличалась постоянством. Сначала я ничего не понимал, но, когда прозрел, вступил с ней в неравную схватку, поскольку расстаться сил не было.

Были болезненные отношения с жуткой ревностью, изменами, скандалами. Но расстаться никак не могли.

Однажды мы с ней поехали отдыхать в Карпаты. В поезде она строила глазки какому-то офицерику.

Я сильно переживал. В Ужгороде мы с ней поселились в каком-то доме и тут же поругались. Она пропала. Я сходил с ума.

Вышёл из дома, я вижу, она идет в сопровождении двоих кавалеров и все трое навеселе. Она не ожидала меня увидеть, кинулась ко мне, но я отвернулся и пошёл в дом.

Она бросила кавалеров и кинулась за мной. После бурного выяснения отношений мы упали на кровать. Но обида запомнилась. Мне же сказали запоминать, вот я и запоминал.

Уже в Москве я узнал, что параллельно со мной существуют ещё два её любовника. Может, сильно хотела замуж, а может… дальше не продолжаю.

Мы расстались. Месяца через три она всё же позвонила мне, попросилась в гости. Я не смог отказать. Она приехала в новой шубе чудовищного цвета. Сняла шубу в прихожей и вошла в мою комнату. Вошла и увидела в постели девушку Галю. Галя укрылась одеялом до самых глаз. Но глаза – чёрные, горящие глаза нагло смотрели на Клару.

Клара, увидев эту картинку, поняла, что я кое-чему у неё научился, нервно засмеялась, поздоровалась с Галей, развернулась и пошла надевать шубу.

Проходя мимо моего окна, демонстративно улыбалась. Через полчаса позвонила и сказала:

– Я тебя ненавижу!

Перезвонила через пятнадцать минут и сказала:

– Зачем тебе это было нужно?

Перезвонила ещё через десять минут и сказала:

– Я тебя люблю.

Я сказал:

– Люби дальше.

Месяца через три она приехала ко мне без звонка. Осталась ночевать, но всю ночь не отдавалась ни за что.

Я спросил:

– А может, тебе уехать? Я вызову такси.

– Нет, – сказала она, – я уеду утром, а если ты будешь приставать, я устрою такой крик, что соседи вызовут милицию, и тебя посадят.

Так и не сдавшись, она и уехала утром, и больше я её не видел много лет. Отомстила, как могла.

Я учился в институте, работал и даже занимался в самодеятельности – пел. Говорят, пел неплохо. Вернее, вначале плохо. Но преподавателями были две женщины по фамилии Стрельниковы. Теперь по их книжкам учатся дыхательной гимнастике. А тогда они в Доме культуры «Красная звезда» при моем заводе вели вокальный класс. Эти женщины, Стрельниковы, заставляли нас петь, делая при этом физические упражнения: наклоны, приседания, упражнения рук, ног.

И через три месяца у меня очистился голос, окреп и зазвучал очень звонко. Эти две преподавательницы в дальнейшем занимались с певцами Большого театра, с артистами эстрады, а тогда они, никому не известные, вели кружок у нас на заводе.

Именно там я познакомился с Лидой Ногайцевой. Была она хороша собой и отлично пела.

Впоследствии, учась в МАИ, я пригласил её в нашу МАИвскую концертную бригаду.

В институт МАИ я попал совершенно случайно, благодаря своей природной вежливости. Оглядываясь назад, я могу сказать, что мне часто везло. Совершенно случайно у нас на заводе преподавали выдающиеся Стрельниковы, но совсем не случайно я пришёл в их вокальный класс.

Случайно на катере, которым я ехал в Пестово, оказалась женщина по имени Изабелла, но совсем не случайно я помог ей, и вот что из этого получилось.

Мы с компанией ехали на «Ракете» в Пестово. Рядом с нашей компанией оказалась красивая женщина лет тридцати – Изабелла.

Она кого-то знала из нашей компании, но в разговоре участия почти не принимала. Когда мы приехали в Пестово, вся наша компания куда-то разбежалась. Изабелла осталась одна с двумя чемоданами. Я не мог её оставить, взял чемоданы и донёс до регистратуры дома отдыха.

Прощаясь, она сказала:

– Я слышала, вы хотите перейти с заочного на дневное. Вот вам записочка, придёте в МАИ, главный корпус, комната 238. Маму зовут Мария Ивановна. Вот её телефон.

Через две недели я уже учился на втором курсе МАИ.

Поистине, как говорил Корней Иванович Чуковский, «самые выгодные дела – бескорыстные».

Помогайте – и к вам вернётся.

Там, в МАИ, на нашем факультете была концертная бригада. Руководителем бригады был человек по фамилии Баркович. Комсомольский вожак. Бригада была самодеятельная, но некоторые артисты были покрепче профессионалов. Коллектив уже ездил выступать на Курильские острова и заработал там большие, по тем понятиям, деньги.

Что такое в то время поехать на Курилы для молодого парня? Да это просто несбыточная мечта.

Меня взяли в бригаду. Я там пел. Пел неплохо. Но лучше меня там пел Вася Петров. Он был студентом консерватории. Год учился в консерватории, год в МАИ. Конечно, при его голосе ему бы лучше стать певцом, но папа Васи был генеральным конструктором и заставлял сына учиться на инженера.

Вася так был занят в консерватории, что в течение года он с нами почти не выступал, но, когда надо было ехать в поездку, он тут же появлялся и ехал с бригадой.

Я думал, что нам хватит места обоим, но у Барковича на этот счёт было другое мнение.

Если делишь деньги на десятерых, то получается больше, чем если делить на одиннадцать. Был показ для ЦК ВЛКСМ перед поездкой, и меня на этот показ уже не пригласили. Пел один Вася.

Я всё равно приехал и заявил при всех на обсуждении, что это нечестно. Я ведь год выступал с ними, причём всюду бесплатно, а теперь меня не берут на Курилы.

Все ребята относились ко мне с симпатией, но почему-то промолчали. Видно, делить на десять им тоже нравилось больше, а может, боялись Барковича.

Тогда я пошёл к секретарю нашего комитета комсомола. Фамилия его была Хорошев. Он пообещал разобраться с Барковичем, но быстро встал на сторону этого самого Барковича.

И вот вся бригада, вместе с Васей Петровым, а также и с Лидой Ногайцевой, которую я туда привёл, уехала на Курилы, а я остался с носом. Нос был небольшой, но неприятный.

Обидно было, но что делать.

Баркович впоследствии женился на Лиде. Семейная жизнь у них не удалась, и через какое-то время они разошлись.

Я пережил обиду, но так уж я устроен, если меня не пускают в дверь, я лезу в окно. В случае неудачи я стараюсь сделать своё дело и добиться того, чего мне не дали.

Я создал свою бригаду, которая была ничуть не хуже той самой, Барковича. И многие ребята из старой бригады потом влились в мой коллектив. Мы прекрасно ездили и выступали, и, кстати, Вася Петров тоже выступал с нами.

А Баркович пошёл по комсомольской линии, работал в горкоме, потом началась перестройка, он стал замдиректора крупного культурного учреждения, а потом я как-то потерял его из виду.

После окончания института я стал певцом. Из нашего авиационного института вышло много разных артистов, режиссёров и писателей. Элем Климов, Майя Кристалинская, Михаил Задорнов, Лион Измайлов, Эдуард Успенский и Феликс Камов – автор «Ну, погоди!» и очень многих книг, как юморных, так и серьёзных.

Вот такой у нас институт театрально-спортивный с лёгким авиационным уклоном.

Нет, вначале я года три проработал инженером, параллельно брал уроки пения и работал на эстраде, пока окончательно не ушёл в профессиональное пение. Пел где только можно: и в театре, и на корпоративах, и в хорах, набирался опыта. У меня уже была своя сольная программа. Пел романсы, бардовские песни и современные популярные.

Понял, что главное в нашем эстрадном деле – это ящик. Не почтовый, а телевизионный. Если ты есть на экране ТВ, значит, ты есть и в жизни. То есть ты концертируешь. А если тебя не знают, то и не приглашают.

Конечно, таким гигантам, как, допустим, Антонов или Серов, им уже не обязательно появляться в музыкальных передачах, их и так уже знают и любят. Но узнали их и полюбили когда-то именно потому, что они пели на ТВ.

Так, иногда, раз в полгода, они появляются на каком-нибудь большом концерте, и этого достаточно, чтобы и далее поддерживать популярность.

А если тебя не знают, и не показывают по ТВ, и не крутят на радио, тогда ты можешь со своим золотым или изумрудным голосом хоть двадцать лет петь по концертам, и никто тебя всё равно знать не будет.

Замкнутый круг. На ТВ тебя не приглашают, потому что ты неизвестный. А известным ты не становишься потому, что тебя не приглашают на ТВ.

В советское время этот замкнутый круг можно было разорвать двумя способами: либо имея влиятельного покровителя, либо делая подарки редакторам и режиссёрам.

Я использовал и первый и второй способы. Кто-то меня порекомендовал, а потом уже я сам носил редакторам всякие духи, типа «Фиджи», жуткий тогда дефицит.

И из каждой загранкомандировки привозил кучу всяких шмоток для подарков.

Это тогда называлось дружбой. Дружбой исполнителя и редактора.

Да, тогда редактора брали. Но что это были за взятки, духи, джинсы, коньяки, букеты, изредка – деньги.

Или однажды редактор сказала мне, что для зама надо выбить кооперативную квартиру. И я ездил в кооперативное управление и выбивал эту квартиру за то, чтобы меня взяли в «Огонёк». В «Огонёк» меня всё равно не взяли. Потому что более известная певица на раз сделала этому заму квартиру. Обошлись без меня.

Но была там одна передача, «Вокруг песни», где мог и я поучаствовать, всего лишь потому, что хорошо пел, нравился публике и, главное, – редактору.

Вот в этой программе я и стал появляться. Да, я дарил редактору подарки. Но сегодня эти подарки показались бы просто смешными. Помню, я подарил ей книгу Андрея Белого «Петербург». Дефицитная книга, а редактор, женщина, любила читать хорошие книги. Духи дарил, конфеты, цветы. От денег она категорически отказалась.

С середины девяностых о духах и речи не шло – только деньги.

Раз в три месяца я появлялся на экране. По сегодняшним дням, когда такое множество каналов и музыкальных передач, это ерунда. А тогда это было редким везением.

Когда я подарил редактору книгу «Мастер и Маргарита» в кожаном переплёте, это произошло у неё дома, она поцеловала меня: не Маргарита, а редактор. Я понял, что должно быть продолжение. Но инициативу не проявил.

Я тогда был влюблён в другую женщину и категорически не хотел ей изменять. Нет и нет, с кем не бывает. Однако всё оказалось не так просто. Меня перестали приглашать в передачу.

Сначала я не обратил на это внимания. Думал, случайно. Сейчас не зовут, позовут позже.

Однако через полгода я забеспокоился. Татьяна со мной разговаривала как обычно, но приглашать – не приглашала.

За меня пошёл ходатайствовать известный артист, мой близкий друг. Его выслушали, с ним согласились, но приглашать меня так и не стали.

Года через полтора я заметил, что моих коллег, с которыми я одновременно начал сниматься, приглашают в концерты значительно чаще, чем меня. Они были нарасхват, а про меня будто забыли.

Я попытался выяснить отношения с Татьяной, но наткнулся на глухую стену.

Тогда я пошёл к начальству. Это подействовало, но ненадолго. Один раз меня показали, а потом снова – тишина. А ведь снова к начальству не пойдёшь.

Начальник много позже рассказал мне, что кроме редактора мне нагадил один из моих коллег. Он просто опорочил меня в глазах жены этого начальника. Представляете, этого было достаточно, чтобы меня отлучили от телевидения.

А ведь того завистника коллегу именно я и привёл в передачу и возил его по концертам, желая помочь талантливому парню. Я даже считал его своим другом. Но есть такие люди, которые жутко обижаются, если ты им помогаешь. Они чувствуют себя обязанными и оттого злятся. Запомним, его звали Аким.

Вот такая история. Начальство меня не поддерживает, а редактор терпеть меня не может. Куда деваться? Надо делать своё дело. Я написал заявку, переговорил с друзьями, заручился их поддержкой и пошёл к другому начальству в другую редакцию.

И надо же, эти другие люди, которые ничего не должны мне были, вдруг предложили мне не только петь, но и вести новую передачу «У камина». В ней я рассказывал о старых временах, о певцах прошлого, разговаривал с интересными собеседниками, и ещё, естественно, в передаче были ретропесни.

Передача для среднего и старшего возраста, но хоть что-то. Эта ниша была свободна, и я её занял.

Не важно, что тебя видят немногие, важно хорошо делать своё дело и получать от этого удовольствие. Кто-то обязательно заметит и оценит.

Посмотрите сегодня на этих ребят из «Камеди Клаб». Их никто, кроме кавээнщиков, не знал. А начинали они на второстепенном канале, который по охвату публики не мог сравниться ни с первым, ни со вторым.

Однако их заметили, сегодня их знают все. Они востребованы. Лучшие представители «Камеди» стали суперзвёздами. Теперь снимаются в кино, работают на разных каналах.

Я не говорю о начальстве, я не говорю о том, что кому-то они не нравятся, я говорю только о популярности.

Меня тоже заметили и на том же канале предложили ещё одну передачу. Шоу со звёздами. В студии было до трёхсот человек публики. Всё «Останкино» сбегалось на эту передачу. Каждый зритель мог задать свой вопрос «звезде». Зрители становились соучастниками в передаче, не говоря уже о том, что они же, зрители, могли в течение часа пятнадцати бесплатно слушать и лицезреть «звёзд» первой величины и даже можно было с ними поговорить.

А после съёмки «звезда» накрывала стол, устраивался фуршет. Приходила вся съёмочная группа и избранные зрители. Жалею, что не снимал этих фуршетов. На них порой было ещё интереснее, чем на передаче. Например, когда там пел сам Петренко. И как пел!

«Звёздам» эта передача очень нравилась. Они забесплатно получали целый творческий вечер. Причём в прямом эфире. Никто не верил, но это было именно так. Шестьдесят пять программ в прямом эфире.

Всё, что вы прочитали до сего момента, было преамбулой. А теперь – к делу.

Она появилась на моём шоу в мой день рождения. Мне исполнилось двадцать девять лет. Я с ней за несколько дней до этого познакомился в фотомагазине. Она там работала продавщицей. Я взглянул на неё… и обомлел.

Все писатели пишут только про красивых. Посмотреть бы на них в жизни, на этих красавиц. Но эта девушка была совершенно необыкновенная, можете мне не верить, но тогда вспомните её лицо на рекламе самой известной авиакомпании. Хотя как это лицо можно вспомнить? Их столько, этих рекламных девушек, и все красивые. А эта девушка была самой красивой. Во всяком случае, мне так казалось.

Но на всех рекламных фото, которые впоследствии появлялись, совсем не видно её ясных, ярких, излучающих радостный свет глаз.

Видно только отличную фигурку, летящую в небе.

Я тогда, в магазине, слова не мог вымолвить в течение нескольких минут. А потом сказал:

– Этого не может быть.

А она ответила:

– Однажды я даже была у вас на съёмках.

– И я вас не заметил?

– Меня даже представили вам, но вы там носились как угорелый и даже не обратили на меня внимания.

– Теперь-то я вас точно запомню. Приходите снова. В мой день рождения.

Она пришла. Хитрющая в своей наивности. Она подходила к знаменитым артистам, просила их сфотографироваться с ней, а когда они клали свои руки на её плечи, она решительно этому противилась.

После чего все артисты подходили ко мне и спрашивали:

– А кто это такая?

Я только пожимал плечами. Она сумела создать ажиотаж вокруг себя и показать в то же время, какая она неприступная.

И я на этот крючок попался.

Напоминаю, мне исполнилось двадцать девять лет, ей было двадцать.

Я себе казался опытным бойцом любовного фронта. А она казалась наивной, но красивой девушкой.

Когда я иногда смотрю на хрупких, красивых и беззащитных женщин, я невольно думаю: «А что же дал им Бог для защиты этой красоты? Красивая и хрупкая, она привлекает представителей сильного пола. А среди них есть разные. Не все добрые и благородные. Ой не все. Какая же защита у этой хрупкой и беззащитной? У розы-красавицы есть шипы. Лани быстро бегают. Красавицы кошки имеют острые когти и клыки. А что у этих беззащитных красавиц?»

Скоро узнаю, причём по полной программе.

Мы начали встречаться.

Я и думать не мог о том, что эта красота достанется мне легко.

Я не красавец, невысокий, не стройный, не спортивный, не блондин, не с голубыми глазами. И ещё много «не».

Я робел перед нею. У меня таких красоток в жизни не было. Но привычка идти с женщинами напролом, она работала уже автоматически. Робость робостью, а привычка двигала мною сама по себе.

В первое же свидание она опоздала на двадцать минут. Я уже мысленно с ней распрощался. Уже хотел уходить. Но тут она и появилась. Радости моей не было предела. И, как поется в песне: «А вокруг меня прохожие, все на ангелов похожие. Улыбалось небо синее…» И так далее, по тексту.

В дальнейшем она опаздывала нередко, практически всегда. Спорить, ругаться, обижаться было бесполезно. Она всё равно будет опаздывать. Наверное, специально. А скорее – это инстинкт. В ней всё было устроено так, чтобы заставить окружающих влюбиться в неё.

Она опаздывает, а я психую. На неё все смотрят, а я ревную. Стоит оставить её хоть на пять минут одну, тут же рядом с ней появляется какой-нибудь мужчина. Можно известись. Вот я и изводился.

Когда-то в книге А. Кончаловского я прочитал, как он уже в солидном возрасте со своей юной подругой пришёл на дискотеку.

Девушка Андрона танцевала с молодыми парнями, а он сидел за столиком, смотрел на неё и умирал от ревности. Он, многоопытный ловелас, заранее проигрывал своей девушке, потому что был намного старше её.

Отношения мужчины и женщины всегда борьба – кто кого.

Я проигрывал своей девушке, потому что она была настолько привлекательнее, чем я, что невозможно было сравнивать. Силы были неравны.

Если бы я не был известным певцом, она бы на меня вряд ли обратила внимание. Да к ней такие орлы подкатывали, а тут я – никакой, в смысле мужской привлекательности.

Говорят, мужчина интересен не красотой, а другими качествами. Но попробуй покажи ей свои качества, если ты к ней даже подойти не можешь.

«Не в красоте дело, не в красоте». Однако, когда появляется красивый мужчина, все женские головки сразу поворачиваются к нему. Красивый – не обязательно глупый, а некрасивый – не обязательно умный.

Короче, я ей проигрывал с первых дней и по всем фронтам.

Однажды я пришёл в её магазинчик и по привычке решил поиграть с ней в кошки-мышки. Она меня заметила издали, а я, вместо того чтобы сразу подойти к ней, подошёл к другой продавщице и что-то у неё спрашивал, смешил её. Потом направился к своей подруге, думая, что она следит за мной и ждёт. Куда там! Когда я подошёл к ней, она читала книгу и долго от неё не могла оторваться, а я стоял и ждал, когда она начитается и соизволит меня заметить.

До меня она уже была замужем. Муж её, огромный детина, помыкал ею и то ли в шутку, то ли всерьёз говорил, что женился на ней из жалости. Но когда они разошлись, ещё долго-долго он ездил к ней и забыть её не мог.

Первым её мужчиной был школьный учитель, которого она разлюбила из-за его патологической ревности. Он не смог выдержать, ушёл из школы и съехал с квартиры, чтобы не видеть, как она встречается с другими.

Вот тебе и беззащитная. Нет, дорогие граждане, красота – это действительно страшная сила.

Я предполагал, что осада будет долгой. Но предположениям моим не суждено было сбыться.

В первое же свидание «это» и произошло. Я давно уже заметил, что, если я ни на что не рассчитываю и веду себя сдержанно и очень осторожно, вот тут мне и везёт.

Самые большие недотроги сдавались мне в самом начале пути, несмотря, а может, и потому, что я робел, но вёл себя уверенно.

А когда я позволял себе некоторую развязность и самоуверенность, вот тут-то мне отказывали самые доступные дамы.

На другой день мы поехали покупать ей джинсы. Это означало, что мы начали встречаться. Как говорит один мой знакомый, «женщине не важно, сколько ты имеешь, важно, сколько ты тратишь на неё».

Она была такая трогательная, маленькая и такая со мной откровенная, что я не мог не привязаться к ней.

Но всё время попадал изо льда да в пламень. Через месяц она вдруг пропала.

Мама её сказала, что она уехала к подруге на дачу.

Непонятно, почему, если едешь к подруге на дачу, это надо скрывать. Значит, не на дачу. Два дня я сходил с ума, а на третий, в понедельник с утра, я побежал к её магазину. Она, как всегда, опаздывала. Вышла из такси и пошла на работу. Тут-то я её и встретил. А она очень обрадовалась, увидев меня.

Они с подругой ездили в Санкт-Петербург. А говорить об этом она не хотела. Клялась, что ездила с подругой.

– Так хотелось оторваться. Не знаю, почему я не сказала. Я теперь вижу, что не должна была так делать. Ты волновался, да?

В другой раз, через месяц, мы поехали в город Суздаль походить по старым улочкам, посмотреть церкви.

Нас вёз туда на своей машине мой приятель. И она в Суздале демонстративно всё время с ним беседовала, не обращая внимания на меня. Школьные игры. Я терпел, терпел, а потом, на глазах у неё, познакомился с какой-то женщиной и стал с ней также демонстративно разговаривать.

Тогда Галка куда-то исчезла. Просто пропала. Мы с приятелем её обыскались. Ключ от номера в гостинице был у меня. Поэтому в гостинице мы её не искали. А она именно там и была. Попросила дежурную по этажу открыть номер.

Когда мы остались вдвоём, я сказал, что эти игры для школьников, а не для меня.

– О чем ты? Какие игры? – услышал я в ответ.

То есть опять она меня переиграла.

Иногда я ездил на гастроли, а она из-за работы ездить со мной не могла. Я предложил ей уйти с работы.

– Я помогаю семье, – сказала она.

Семья у неё была плохо обеспеченная. Папа работал инженером в каком-то разваливающемся НИИ.

Я выплатил ей зарплату за год, и она ушла с работы. Теперь надо было её куда-нибудь устроить. Нельзя же просто так бездельничать. Ей двадцать лет, надо учиться.

И я устроил её на мидовские курсы. Там готовили секретарей-делопроизводителей. Преподавали английский, этикет, макияж, правила хорошего тона и чёрт знает что ещё. Это как раз для неё, особенно последнее.

Больше всего на свете её интересовало, как она выглядит. Мы с ней встречались год. За этот год я только один раз видел, как она плачет.

У неё случилось настоящее горе – ей плохо покрасили волосы.

В августе я был очень занят и отправил её с девушкой моего друга на Кипр. Она поехала за границу первый раз в жизни. Её не было десять дней.

Я сам себе не поверил, я по ней скучал. С чего бы это?

Они вернулись, две красотки, загорелые, весёлые и ясноглазые.

Приятель терзал расспросами свою девушку, а я Галке поверил во все её рассказы. Они обе как шерочки-машерочки рано ложились спать, ни на какие дискотеки не ходили и никаких новых знакомых не завели. Море, пляж, Афродита, выходящая из пены. Пену не привезла. Сама приехала – и прекрасно.

Всё чисто – конкретно – стерильно.

Через месяц подруга Галки раскололась и рассказала мне, что Галка всю ночь провела в бассейне с каким-то зубным врачом из Крыма.

Казалось бы, что такого? Купались, болтали. Скучно ведь двум молоденьким девушкам. Но противно было враньё.

Пушкин говорил: «Отелло не ревнивый, он – доверчивый».

Мы когда-то, в самом начале, договорились: не врать друг другу.

Более того, когда мы начинали встречаться, у неё был парень. Скрипач. Он звал её с собой в Америку. Она с ним встречалась при мне, и я об этом знал. Я только сказал ей:

– Если ты будешь встречаться с этим скрипачом – твоё дело, но тогда и я могу встречаться кроме тебя с другой девушкой.

– Нет, – сказала она, – меня это не устраивает. Я перестаю встречаться со своим парнем. Я так не смогу – с тобой и с ним. Это неправильно. Мне, конечно, трудно объяснить ему, что появился ты. Он через неделю уезжает. Но я всё равно скажу, что у меня есть другой.

Как потом выяснилось, ничего она своему парню не говорила, просто через неделю он уехал в Америку навсегда, и ничего объяснять не пришлось.

Мы впервые поругались как следует из-за этого Кипра.

Я сказал, что не смогу теперь верить ей. Ерунда, конечно, я всё равно верил ей. Верил во всё, что она говорила. Верил в то, что она любит меня, хотя ничего этого она и не произносила вслух.

Осенью мы как-то совсем уж сильно привязались друг к другу.

Всё время хотелось сделать ей какой-нибудь подарок. Покупал ей всякие платья и костюмы.

Поехали в Париж. Там всё было прекрасно. Этот праздник был не только с Хемингуэем, но и с нами тоже.

Я не шибко сексуальный товарищ, не отличаюсь ни физической, ни какой другой силой, но с Галкой всё было совершенно необыкновенно. Желал её всё время. И не только в Париже. Везде. Что это было? Любовь? Скорее страсть. Есть разница. С Галкой была какая-то болезненная страсть. Всё время боязнь потерять её.

Достался нищему бриллиант. Нищий дрожит над ним. Но ведь всё равно обязательно его лишится.

Все этот бриллиант пытаются отнять, поскольку все видят и бриллиант, и его владельца.

Уже в Москве был случай. Мы были в ресторане большой компанией. Рядом с нами сидел один мой приятель с женой.

Он настолько загляделся на мою Галку, что в подпитии стал нагло хватать её руками.

– Веди себя прилично! – сказал я.

Но он, не стесняясь ни меня, ни своей жены, положил свою руку на Галкино плечо.

Я тут же схватил тарелку с салатом и заехал ему в физиономию.

– Куда вы на Новый год?

– Как всегда, лицом в салат.

Этот анекдот почему-то мелькнул в моей голове именно тогда, когда тарелка встретилась с его лицом. Нас вовремя разняли, а то бы он меня, наверное, покалечил. Он был вдвое больше меня.

Мы шли по Останкинскому телецентру. Навстречу мой знакомый, популярнейший артист. Он тут же полез к нам целоваться. Начал, естественно, с Галки. Она его никогда не видела, и он её тоже.

Ну, и что же делать, драться со всеми?

В Париже к ней никто не приставал. Все вели себя прилично. Кроме одного богатого, наверное, шейха.

Мы с ним случайно оказались рядом в лобби отеля.

После непродолжительной беседы его переводчик предложил мне двести пятьдесят тысяч долларов за мою Галку.

Когда я отказался, переводчик сказал, что это шутка. Мы вместе посмеялись, причём я смеялся не от души. Невесело.

Я сказал переводчику, что моя девушка стоит значительно дороже. Шутить так шутить.

– Сколько? – сказал переводчик.

– Она бесценна, – сказал я.

– Всё имеет цену, – ответил он.

– И сколько сейчас стоит «Джоконда»?

Переводчик засмеялся и сказал, что «Джоконда» его шейху ни к чему.

После этого случая я всё время подтрунивал над Галкой:

– Мог разбогатеть.

.

Она тоже в шутку говорила:

– Ты ещё будешь жалеть, что не продал меня.

– Да, – сказал я, – надо было поторговаться.

Говорят, что мужья очень красивых женщин сильно комплексуют и порой изменяют им со страшненькими.

Не знаю, может, поэтому, но на обратном пути из Парижа, в самолете, когда стюардесса, кстати совсем не страшненькая, стала заигрывать со мной, я ответил тем же.

И мы даже прикоснулись друг к другу щеками.

Кто бы мог подумать, что за нами следят?

Уже в аэропорту Галка сказала мне, что к ней подошёл какой-то мужчина из самолёта и предложил отвезти её домой.

Когда она отказалась, мужчина сказал:

– Зря вы с ним связались. Я видел, как он целовался со стюардессой.

Она смотрела мне прямо в глаза, пытаясь поймать на лжи.

– Нет, не целовался, – сказал я, – разговаривать – разговаривал, а поцелуев не было.

Думаю, Галка не поверила.

А я потом, поругавшись в очередной раз с Галкой и будучи не в силах её в чём-то переубедить, с этой стюардессой встретился. Не знаю зачем. Я просто не выдержал нашей борьбы самолюбий.

Она, Галка, развернулась и ушла. Такая вот совковая манера. Я знал, что я первый не выдержу и запрошу мира. Тогда-то я и поехал к стюардессе.

После чего у меня появилось чувство вины перед Галкой, и я со спокойной совестью позвонил ей. Мне казалось, что она не была злопамятной. Когда я звонил ей после ссоры, она сразу же начинала со мной говорить нормально.

В январе у меня случились гастроли за границей. Я звонил ей оттуда. Она рассказывала, что ходила на какой-то кастинг и даже прошла первый тур собеседования.

Было много претенденток на эту работу, и из двадцати девушек выбрали троих, в том числе и её.

Я рад был за Галку. Сама, без блата, без знакомств она куда-то пробилась.

Когда я вернулся, она меня ошарашила: оказывается, её позвали сопровождать какого-то олигарха на какой-то праздник. Ничего себе, работка!

– И ты пойдёшь?

– Но мне же там хорошо заплатят.

– Да ты соображаешь, что ты говоришь?! Какой, к черту, олигарх! Ты обо мне-то подумала?

– Ты мне не доверяешь? Ты разве не понимаешь, что ко мне в день пристают по десять человек, но я же ни с кем из них не встречаюсь.

– Может, тебе снова посмотреть фильм «Непристойное предложение», чтобы не объяснять, на что ты идёшь?

– Я всё равно пойду, и можешь не беспокоиться, я ни с кем не собираюсь встречаться в том непристойном смысле. Я уже обещала и не могу обмануть.

– Зачем ты обещала? Зачем ты вообще пошла в это дело, даже не посоветовавшись со мной?

– Я думала, ты обрадуешься. Это же моя работа, и я сама хоть чего-то, но добилась.

– Что это за работа? Если тебе не хватает денег, скажи, но ты не можешь ничего решать без меня.

– Могу, – сказала она и ушла.

Я в ту ночь так и не заснул.

По десять человек к ней пристают в день. Дело не в том, что красивая, есть и другие красивые. Но пристают не ко всем, а только к тем, кто хочет, чтобы приставали. Я же вижу, у кого есть интерес к окружающим, а к кому подойти невозможно. Нет сигналов. Видно, кому интересно, а кому все окружающие до лампочки.

Все хотят нравиться. Но не все об этом сигнализируют.

Прошло время. Вдруг она сказала, что мама её ходила к какому-то экстрасенсу, который ограждал её от сглаза. Мама часто лечилась у этого экстрасенса.

Я подобного лечения не одобрял, но этот экстрасенс маме помогал.

– Надеюсь, ты-то не ходишь?

– Нет, мне незачем.

К чему это я? Просто потом мне этот экстрасенс откликнулся. Но это потом.

А сейчас – мир, дружба и любовь. Куда-то испарилась работа с олигархом. И у нас снова было тихо.

Интересно, что когда всё нормально, то нет никаких страстей. Всё спокойно.

Я помню, удивлялся, прочитав интервью Каверина, где он писал, что любит стерв. Проанализировав свои встречи, я понял, что тоже западаю на стерв.

А ещё мне запомнилось, как Андрею Битову, когда он был в Армении, какой-то его друг говорил:

– Женись на армянке. Она всегда будет тебе верна. Тебя в тюрьму посадят, а она будет тебя ждать, ты будешь в ней уверен.

А Битов думал, что ему такая уверенность совсем не нужна.

Да, стервы, которых боишься потерять, душу вынимают. Ты всё время как на вулкане.

Но не все могут жить на вулкане. Только избранные мазохисты.

Нет, не должна женщина быть «душечкой». Надоедает. Мне точно надоедает. Мне нужна непокорная. Только так, которую нельзя размазать, нельзя раскатать. Такая мне и досталась. Я ей посылал эсэмэски, в которых писал, что я её люблю. Что это со мной? Совсем обезумел? Никогда я не был таким сентиментальным. Всегда был довольно сдержанным при проявлении чувств. А тут звонил ей по пять раз в день. Всё время хотелось знать, где она и что делает.

Как-то я хотел написать рассказ про парня, которому надоела его девушка. Но сказать ей об этом он не решался. И бросить её было сложно.

Тогда он на спор стал демонстративно её ревновать, выслеживать. По пять раз в день звонил, говорил о своей любви, скандалил из-за любого брошенного на неё взгляда.

Короче, девушка через три месяца бросила парня, что и требовалось доказать.

У меня произошла такая же история, но естественным путём и без моего на то желания.

Я и раньше её ревновал, а сейчас просто сходил с ума.

Мы были в каком-то кафе на вечеринке. Сидим за столом, нас фотографируют набежавшие папарацци. Она мне говорит:

– Слышишь?

– Нет.

– За соседним столиком говорят, какая с тобой красивая девушка.

– Тебе не надоело? – вдруг сорвался я. – Тебе не надоело отслеживать свой успех? Ты красивая, все от тебя в восхищении. И что с того?

– Мне нравится нравиться, – сказала она.

А по поводу олигарха, спустя некоторое время, Галка сказала:

– Я была не права. Действительно, надо было с тобой посоветоваться.

Не знаю, искренне говорила или от хитрости.

– Чего ж теперь-то, – ответил я, – когда всё не состоялось, да ещё и по не зависящим от тебя причинам. Само собой рассосалось.

– И всё же, – сказала плутовка и была такова.

Конечно, и я не подарок, подавлял её, заставлял подчиняться. Я же с ней не советовался по своим делам. А она должна была почему-то обо всём докладывать.

Почему? Потому что она моложе? Или потому, что живёт на мои деньги? Нет, это не причины.

Однажды она в очередной раз опоздала, и я ей устроил жуткий скандал. Причина была неадекватна моим эмоциям. Видно, нервы стали сдавать. Скандал, как всегда, закончился, и мы помирились, но я видел, что осадок остался.

Как-то мы должны были идти на день рождения. Я ей позвонил, попросил приехать в ресторан через час. Она сказала, что ей надо съездить домой, переодеться.

– Нет, – возразил я, – если ты поедешь переодеваться, мы опоздаем часа на два. Неудобно, согласись?

– Хорошо, – сказала она. – Я еду к тебе.

В ресторан она приехала ровно через три часа. Конечно же она сначала дома переоделась, помыла голову, сделала причёску, а только потом поехала ко мне. Все были рады её видеть. Мужики вскочили, кинулись к ней целовать ручки.

После ресторана я, естественно, устроил ей скандал. Я извёлся, пока ждал её в ресторане. Пока сидел один, и все меня спрашивали:

– Где же Галка?

Казалось бы, чёрт с ней, ну приехала позже и приехала. Но у меня какой-то невроз на этой почве, не могу перенести того, что она сказала одно, а сделала прямо противоположное.

Когда вы просто друзья, это просто неприятно, но когда любовь и ревность, просто непереносимо.

Мы отдалялись всё больше и больше.

В один прекрасный день, после очередного скандала, я сказал, что больше не могу:

– Давай разойдёмся. Я по-прежнему буду оплачивать твою учёбу, но давай разойдёмся.

– Нет, – закричала она, – я не могу, я не хочу! – Она чуть не плакала.

И самое интересное, что в это время она уже встречалась с другим парнем.

Недели через две мы с ней гуляли по парку. Я чувствовал, что с ней что-то происходит. Она изменилась, какая-то понурая, неразговорчивая.

Я спросил:

– У тебя кто-то есть? Скажи – и разойдёмся.

– Нет, – сказала она. – Не говори глупостей. – Помолчала и добавила: – Как бы хорошо уехать куда-нибудь, побыть в одиночестве и чтобы никто не трогал.

– Хорошо, – говорю, – давай я тебя отправлю на дачу к одному своему приятелю, поживи там одна, никто там тебя трогать не будет.

– Хорошо, – согласилась она и на следующий день уехала на дачу к своей подруге.

Потом, уже много позже, я узнал, что она никак не могла решиться на разрыв со мной.

Как я говорил, она уже встречалась с другим. Он был её соседом, и они познакомились, выгуливая своих собак.

Слово за слово. Он ходил с ней в магазин, носил её сумки, не сводил с неё глаз.

А с другой стороны я, со своими скандалами и ревностью.

Наверное, она всё же была привязана ко мне, раз бросить не решалась. Иногда и со мной ей было хорошо и никогда не было скучно.

Мы сидели в машине, и я её допытывал:

– Говори, я же вижу, как всё изменилось.

Она мне ни с того ни с сего наплела какую-то историю о том, что она шла домой, её схватил какой-то бандит, затащил на чердак и изнасиловал. Это был такой бред, что я поверил.

Через неделю, когда я, сходя с ума, караулил её около дома, она появилась, якобы от какой-то подруги. Села ко мне в машину.

Я сказал:

– Послушай, не всё так плохо было в наших отношениях. Сейчас всё изменилось. Но я думаю, что за год наших отношений я всё же заслужил, чтобы со мной ты была откровенной. Не врала и сказала прямо, что происходит?

Она молчала. Я видел, что она собирается мне сказать то, чего я не хотел слышать. То, что я знал и без её слов.

Вот эта пауза, это молчание было такое… Я думал, у меня разорвётся сердце.

Наконец она сказала, что у неё другой.

– С ним хорошо и спокойно. А с тобой я вся издёргалась. С ним я просто отдыхаю. Он чему-то учит меня. Он слушает меня. Я пытаюсь писать какие-то статьи. Одну даже уже скоро напечатают.

– Нет вопросов, – сказал я. – Ухожу.

– Ты будешь встречаться с другими? – вдруг спросила она.

– Наверняка, – ответил я.

– Только не с моими подругами.

– Как получится, – сказал я. Дальше был мрак.

Потом она заболела. Я говорил с ней по телефону после её больницы. Она сказала, что ходила к экстрасенсу и тот объяснил ей, что порчу на неё навёл какой-то человек – тёмный.

Она конечно же думала, что это я.

Экстрасенс устроил ей какой-то ритуал. Она выздоровела, а я заболел.

Вернее, я заболел, как только мы расстались. Мне было плохо, плохо физически. У меня вдруг началась такая слабость, кроме того, я не находил себе места. Я садился – и не мог сидеть, вставал – и не мог стоять. Вот такое было состояние. А надо было ехать в Харьков на встречу.

Мы ехали с другом, и он просто отпаивал меня. Я не мог встать с полки. Не было сил. Так продолжалось несколько дней, пока я не пошёл к своему другу-гомеопату.

Он внимательно выслушал все мои симптомы, дал принять два зёрнышка, как сейчас помню, арсениума, и слабость на другой день исчезла.

А нервотрёпка и депрессия остались. Это было наваждение. Я утром просыпался, а в глазах – она. Я всё время видел её и думал о ней. Ни о чём больше. В уме шёл непрерывный диалог с ней.

Странно, я не переживал из-за того, что у неё был другой. Я переживал из-за того, что я её не вижу. Этот наркотик не оставлял меня в покое. Мой друг, врач, сказал, что это как наркотик. Сколько употреблял, столько и будешь от него отходить. Оказался прав. Я ровно год приходил в себя.

Настоящее физическое страдание оттого, что её нет рядом.

Я понимал, что если я ей позвоню, то мы, скорее всего, встретимся. И что? О чём говорить? Упрекать? Ругаться? То есть я, конечно, мог многое ей сказать. Но ей-то это уже было не нужно.

Я знаю, у женщин это не как у мужчин. Если женщина полюбила другого, она перевернула страницу своей жизни, а на следующей странице меня уже нет.

Мучительно было думать о ней. С утра до вечера ни минуты отдыха. И что-то во всём этом было от того экстрасенса. Я чувствовал. Никогда раньше такого не случалось. Был же я и раньше влюблён, но так, чтобы ежесекундно она стояла перед глазами… А кроме того, я начал болеть. То одно, то другое, болезнь переходила с одного органа на другой. А это верный признак сглаза, наведения порчи.

Ещё одну глупость я сделал. После того как она сказала про своего парня, надо было расстаться и не видеть её. Но это было выше моих сил. Я ещё несколько раз виделся с нею, и она рассказывала мне про него.

Видно, и ей не хотелось так резко со мной расставаться. И ещё она почему-то боялась, что я начну встречаться с какой-нибудь из её подруг. Вот такой эгоизм. Ни себе ни людям.

А у меня не было сил отказаться от встреч с ней. Я не рыдал, не хныкал, не рвал на себе волосы, тупо молчал. Один раз только сказал: «Ты не представляешь, как мне плохо».

Спать я с ней не хотел. Никаких желаний, кроме желания видеть её.

Надо было как-то избавляться от этого плена.

Я достал себе путёвку в Карловы Вары. Тогда их ещё надо было доставать.

В санатории «Империал» я оказался в одной огромной комнате с Николаем Павловичем, архитектором. Замечательный старик. Потом уже он мне рассказал, что первые десять дней я с ним не разговаривал вообще. Неудивительно. Я плохо соображал. Не понимал, что со мной происходит.

Беда не приходит одна. У меня после разрыва с Галкой всё посыпалось. Как будто кто-то отменил моё везение.

Закрылись две мои передачи. Концерты случались редко. То было начало девяностых, когда всё рухнуло. Позакрывались филармонии. Взамен государственных концертных организаций по чёрному налу резвились ушлые администраторы от кооперативов. Процветало сплошное кидалово, извините за сленг. Бандиты были второй властью. И надо было обязательно иметь «крышу», иначе прибьют и деньги отнимут.

Я ничем не успел обзавестись. То есть остался у разбитого корыта. Надо было всё начинать сначала.

Кое-какие сбережения были, вот я и взял передышку.

В Карловых Варах на десятый день пребывания я понял, что живу в комнате не один.

Со мной жил этот «могучий старик», так по Ильфу и Петрову я называл Николая Павловича.

Мы сильно подружились. Он к тому времени тоже потерял своих близких и чувствовал себя одиноко.

«Вот и встретились два одиночества…» – пел я ему.

Жизнь у Николая Павловича была интересная. Как-то он мне рассказал, что дружил с поэтом Кайсыном Кулиевым. В другой раз он вдруг рассказал мне, что был знаком с Солженицыным. Тут уж я засомневался.

– Что вы, – говорил он мне, – когда мы вместе ходили встречать Новый год в «Современник»…

А я читал где-то, что Солженицын однажды праздновал Новый год именно в театре «Современник».

– Так, так, так, – подзадоривал я его недоверчиво, – и что там было, в «Современнике»?

– Солженицын пришёл в потрясающей дублёнке. Мы все обзавидовались.

Если бы он мне рассказал о чём-то другом, я бы не поверил. Но про дублёнку… такого нельзя было выдумать.

– А кто ещё был в вашей жизни? – не унимался я.

– А ещё я лично знал Корбюзье.

Я даже расхохотался.

– Гигант мысли, отец русской демократии.

– Не удивляйтесь, Корбюзье приезжал в Советский Союз и посетил наши архитектурные мастерские. А мы, молодые архитекторы, проектировали тогда города солнца. Он посмотрел на наши проекты и сказал: «Вы нас обогнали».

– Обогнали, – опять стал ёрничать я, – где же это всё, в чём мы обогнали?

– В проектах, осуществить которые не удалось. Но идеи-то Корбюзье оценил. А побеждают всегда идеи. Новые идеи.

– Скажите, а какие у вас были отношения с Лениным? – ёрничал я.

– Рассказываю. Я общался с Лениным дважды. Один раз в Сокольниках был митинг, на нём выступал Ленин, а я мальчиком стоял в первом ряду. Ленин меня заметил и даже что-то мне сказал, уж и не помню что. А второй раз я шёл через Сокольники из школы домой и увидел брошенный автомобиль. Оказалось, что на этом авто ехал Ленин с охранником. На них напали бандиты, отняли у охранника ружьё, но Ленина не узнали и ушли. А потом поняли, кого они упустили, вернулись, а Ленин уже ушёл в Сокольнический райком.

Самое интересное, что о факте ограбления Ленина в Сокольниках я тоже когда-то читал, и не поверить в это было нельзя.

Следующий вопрос мой был:

– А какие отношения у вас были с царём-батюшкой?

– Я был тогда совсем маленьким. Мне было всего четыре года. В 1914 году мой отец, главный инженер верфи в Ревеле, спускал новый корабль на воду. Царь приехал на торжество. Он взял меня на руки, а я отпустил бутылку шампанского на верёвке. Бутылка ударилась о борт корабля, но не разбилась. Пришлось бросать второй раз.

Я совершенно обалдел от этого рассказа. Передо мной сидел человек-история. Не удержался, спросил его, насколько они были близки с Тургеневым. Нет, Тургенева он не знал.

Николай Павлович был хорошо воспитанный, очень тактичный и эрудированный человек. Никого интереснее его я в жизни не встречал. Мы с ним гуляли по тропинкам Карловых Вар, и он мне всё время что-нибудь рассказывал.

Интересно было всё. По каждому поводу у него была какая-то история. Мы с ним доходили до вершины Дана, посещали русскую церковь Петра и Павла.

Три раза в день за час до еды пили карловарскую воду. В общем, не расставались. Он своими рассказами очень меня успокаивал.

Естественно, он знал о моей несчастной любви и говорил:

– Когда-нибудь вы будете вспоминать эту вашу несчастную любовь как великое счастье.

Ещё он говорил, что неудачи – это бесценный опыт. Учёба.

– В чём же дело? – вопрошал я. – Что я делал не так, в чём моя вина?

Он дал мне ответ совершенно неожиданный:

– Вы нарушили сразу две заповеди. Господь говорит: «Возлюби ближнего своего, как себя». Заметьте, не больше. Больше надо любить только Бога. И ещё одна заповедь – «Не сотвори себе кумира». Её вы тоже нарушили. Вы поставили эту женщину выше себя. Вы ей поклонялись, тряслись над ней. Этого делать не надо. Нам, нерадивым, только кажется, что можно безнаказанно нарушать заповеди. Потом покаемся, и всё будет хорошо. Нет, за каждым преступлением обязательно идёт наказание. Йоги говорят, надо не любить деньги и делать всё, чтобы их заработать, надо не бояться смерти, но делать всё, чтобы быть здоровым.

Короче, то, что ты любишь безмерно, то тебя и погубит. Слишком много мне он за один раз наговорил. Всё это надо было обдумать и разложить по полочкам.

Двадцать шесть дней мы провели в Карловых Варах. Я ожил. Назад мы почему-то ехали на поезде. И чуть не отстали в Варшаве от поезда. Мы не заметили, как наш поезд тронулся, потом мы побежали за ним. Я бежал, естественно, быстрее, чем мой «дедун». Я вскочил на подножку вагона и рванул кран аварийной остановки. Поезд заскрежетал и остановился. «Дедун» успел влезть в вагон. К нам бежали польские железнодорожники, кричали что-то грозное.

Проводница плакала, начальник поезда составлял потом акт. Но мы с моим Николаем Третьим уже ехали в купе.

– Вы просто спасли мне жизнь, – смеялся «дедун».

В Москве мы встречались почти ежедневно. Я был безработным и охотно помогал «могучему старику». Покупал ему продукты, возил его на его же автомобиле.

Он был человеком обеспеченным и даже слегка поддерживал меня деньгами. Я не спрашивал, с чего он такой богатый. Я не спрашивал, а он и не отвечал.

Галку я увидел только в конце августа. Она всё ещё не выходила у меня из головы. Я должен был как-то от неё освободиться внутренне. Другие женщины мне помочь не могли. Они для меня в тот период просто не существовали.

Мы встретились с ней у метро. Она, как всегда, опоздала. Я, как всегда, из-за этого психовал. Но теперь уже молча, без скандала.

Она сказала:

– У тебя такое мрачное лицо, ты не рад меня видеть? – и развернулась, чтобы уйти. То есть и сейчас она не могла отказаться от своих фирменных штучек.

Я поймал её за руку. Мы пошли в мою машину. Для начала я подарил ей летний костюм. Хотелось – и подарил. Она, не отрывая взгляда от костюма, рассказала, что они с её парнем ездили на Крит, что-то там снимали для телевидения.

– Я не снимала твоей камерой, потому что там был «Бетакам».

Представляю себе, как они тащили «Бетакам», чтобы снять уличную кошку.

Конечно, я должен бы был расстроиться от этого «Бетакама», но я почему-то чувствовал некоторое удовлетворение от того, что всё это уже не моё, и я от неё уже независим. Пусть теперь тот, другой, мучается от её капризов и опозданий.

Я только сказал ей:

– Отпусти меня!

– Как?

– Вот так, скажи: «Я тебя отпускаю, я тебе всё прощаю».

Она повторила мои слова. И я эти слова тоже ей сказал. На этом мы и разошлись, но я ещё долго не мог выбросить её из своего сознания. Наверное, год. Но теперь я её видел мысленно всё меньше и меньше. И вспоминать её стал без мучения. Хорошо ещё, что не снилась по ночам. Ни разу.

Жизнь постепенно налаживалась. Стал я понемногу выступать. Понемногу снимался куда позовут. Раскрутиться до большой популярности при отсутствии больших денег мне не светило. Но небольшая востребованность всё же была. Сделал целый цикл новых песен. Поскольку никакого оркестра у меня не было, сам себе аккомпанировал на гитаре или пел под минусовую фонограмму.

Иногда к моему другу, Николаю Павловичу, приходили его друзья, такие же, будем говорить осторожно, пожилые люди. Я помогал принимать их. Они пили дорогой коньяк, курили после ужина сигары. А ужин обязательно привозили из ресторана «Националь». Это был ресторан их молодости.

После ужина они пили кофе и курили, а я напевал им разное ретро. Пел Петра Лещенко «У самовара я и моя Маша», «Марфуша замуж хочет», «Дуня, люблю твои блины».

Пел Виноградова: «Утомлённое солнце», «Брызги шампанского».

Оказывается, они этого Виноградова знали лично и даже дружили с ним в семидесятых, когда он преподавал на ВДНХ в эстрадной студии.

Подумать только, певцы, о которых я только слышал, были их современниками. Бунчиков и Нечаев. Они хорошо знали Мирова, народного артиста, и не только тогда, когда он работал с Новицким, но и раньше, когда тот выступал с Дарским.

Ах, какие они рассказывали истории! Особенно хорошо рассказывал ближайший друг моего «могучего старика», драматург Иосиф Прут.

Вот одна из этих историй.

Миров и Дарский выступали перед Сталиным и его гостями. Номер Сталину понравился, и он подозвал Мирова к столу. За столом сидели члены Политбюро. Среди них – Вячеслав Михайлович Молотов – всесильный министр иностранных дел. Сталин сказал Мирову:

– Садитесь, товарищ Миров.

Все стулья были заняты, Миров остался стоять.

Сталин ещё раз сказал:

– Садитесь, товарищ Миров, в ногах правды нет, – и показал на стул Молотова.

Миров развёл руками, дескать, занят стул.

Сталин сказал:

– Садитесь, товарищ Миров, Вячеслав Михайлович подвинется.

Молотов подвинулся. Положение было катастрофическое. Ослушаться вождя было нельзя, но и оскорбить Молотова было крайне опасно.

Пришлось сесть. Так они и сидели с Молотовым на одном стуле, пока Сталин говорил тост за артистов.

После чего разрешил Мирову встать и уйти.

Вот так великий вождь глумился над своими соратниками.

Жутко все веселились, вспоминая поэта Рудермана, написавшего «Тачанку».

Шутили, что, если бы не туберкулёз, он бы во время войны умер. Шутка была М. Светлова. Дело в том, что в голодное военное время больным туберкулёзным выдавали дополнительный паёк.

Однажды этот поэт Рудерман купил диван и вёз его на коляске, которую ему одолжили в магазине. Дело было на улице Горького. Именно в это время по ней ехали какие-то вожди и стояло оцепление.

Рудерман со своей тележкой подъехал к капитану милиции и сказал:

– Товарищ, капитан,

Я – поэт Рудерман.

Я купил себе диван.

Это он просил, чтобы его пропустили через оцепление.

В ответ услышал отборный мат и чуть не угодил вместе с диваном в милицию.

Мне с этими стариками было интересно.

Кстати, все были очень непростые и небедные люди. Один работал министром при советской власти и теперь сидел на каком-то хлебном месте. Другой – банкир при социализме, плавно перешедший в банкира при капитализме. Был ещё один директор касс Большого театра, главный заводила, несколько моложе остальных. Впоследствии из своих касс переехал в какую-то страну атташе по культуре.

Никто из них при капитализме не потерялся. Оказалось, что умные и деятельные люди со связями нужны при любом строе.

Так мы и жили до мая месяца. А в мае, в мой день рождения, Николай Павлович сделал мне подарок. Он пригласил к себе в гости не только меня, но и всех своих друзей.

«Старцы» пили за моё здоровье. Интересно, что, приходя в квартиру, они дарили мне только цветы и никаких подарков. Я понимал, что так и надо, и не расстраивался. Значит, так должно быть. Спасибо, что пришли. Я, правда, на свои деньги заказал всю выпивку и закуску. Никого из бывших своих друзей я не звал. Они как-то, когда мне было плохо, испарились.

В Новый год мне не позвонил ни один из тех, кто снимался в моих передачах. Вернее, один позвонил. «Самый неизвестный» – Олег Табаков. Я был тронут его звонком, тем более что никакой дружбы у нас с ним не было. А сколько их было, кроме него, но позвонил он один. Так что никого из моих сверстников не было.

Тамадил на дне рождения директор лицея на юго-западе. Замечательный человек. Работал во время войны рабочим сцены во МХАТе. После окончания института, в конце сороковых, не смог из-за своего еврейства никуда устроиться, поехал учителем на Украину. Потом вернулся, учительствовал, стал директором. Послушать его рассказы о ВТО пятидесятых было сплошным удовольствием. Он лично знал Книппер-Чехову и Качалова. Я всё время приставал к нему с одним вопросом: почему он не пишет книгу воспоминаний?

– Некогда, – говорил он. И действительно, он так был занят в свои семьдесят с лишним. Он руководил школой, из которой все ученики поступали в институты. Более всего – в МГУ. Наверное, ни в одной школе страны не было такого образования.

На моём дне рождения он предоставлял гостям слово. Пересыпал тосты байками и анекдотами. Было весело, а кроме того, я узнал о себе много хорошего.

Оказалось, что я приличный человек: умный, талантливый, честный и порядочный. Кто бы мог подумать?

И вот наконец после обеда, когда они курили сигары, а я им уже спел всё, что мог, Николай Павлович встал и сказал:

– Я так думаю, что наш юный друг читал произведение Марка Твена под названием «Банковский билет на миллион долларов».

– Читал, – кивнул я.

– И наверное, вам этот рассказ показался выдумкой писателя.

– Естественно, – согласился я.

– Так вот, – продолжал он, – мы решили этот сюжет повторить в жизни.

Последовала долгая пауза.

Честно говоря, я заволновался. Выдержав паузу, долгую даже для МХАТа, Николай Павлович продолжил:

– Нас здесь семь человек, семеро друзей. Мы все вместе хотим вам в день рождения сделать подарок – один миллион долларов. Мы не просто хотим посмотреть, что вы сможете с ним сделать. Мы вкладываем этот миллион в вас. Во-первых, потому, что вы нам нравитесь. Вы – человек сообразительный и, как нам кажется, порядочный. Благодарный вы или нет, мы узнаем позже. Мы не требуем от вас ничего, никаких процентов, ни отдачи, ни обязательств. Мы готовы потерять миллион. Он у нас не последний. Когда-то в юности мы, друзья, решили и поклялись всю жизнь помогать друг другу. Если один мог заработать, он звал остальных присоединиться. Если у кого-то из нас заводились связи, это были наши общие связи.

Ни перестройка, ни новый общественный строй не смогли нас ни разорить, ни поссорить. Напротив, после девяносто первого года мы только приумножили свои состояния.

Сегодня мы, мягко выражаясь, немолоды. У нас уже нет той энергии, что была когда-то в юности. Мы даём вам этот миллион безо всяких условий. Если вы его просто потратите, мы вам слова не скажем. Но если вы его приумножите, мы от своего миллиона не откажемся. Единственное, что мы вам хотим предложить, – это постарайтесь для вашей же пользы все ходы согласовывать с нами. Мы плохого не посоветуем. Вы не бизнесмен, не экономист, а среди нас есть люди самых разных профессий. Мы можем предостеречь вас от ошибок.

И ещё, если вам удастся приумножить капитал, обещайте не использовать его во вред окружающим вас людям.

Естественно, я готов был пообещать что угодно.

На глазах у всех присутствующих Николай Павлович взял ключ, открыл сейф в стенном шкафу, показал мне миллион долларов, положил весь миллион обратно в сейф, а ключ отдал мне. Ключи же от его квартиры давно уже были у меня.

Он правильно сделал, что оставил деньги в своей квартире. В моей комнатёнке не было ни сейфовой двери и никаких несгораемых шкафов.

Не соврала мне гадалка – ровно в тридцать лет у меня началась новая жизнь. Я стал обладателем миллиона долларов. Тогда, в середине девяностых, я мог на них купить шикарную квартиру и даже коттедж за городом. Мог купить к тому же ещё и хорошую машину. Мог поехать в круиз на какие-нибудь там Багамы или Карибы. А то ещё и на Азорские острова. О них я знал только стихи Маяковского «Вот и жизнь пройдёт, как прошли Азорские острова». Но…

Я не изменил в своей жизни ничего. Продолжал жить в своей однокомнатной квартире и ездить на пятилетней бээмвэшке.

И в казино я тоже не сходил ни разу. Но зато я поступил на курсы по бизнесу.

Были тогда такие курсы в Москве. На них обучали иностранным языкам, бухгалтерии, маркетингу, правилам растаможки и многим другим полезным вещам.

Через месяц этого ликбеза, продолжая учиться, я собрал всех дедов, и на совете мы решали, чем мне лучше всего заниматься. После долгих дебатов постановили заняться компьютерами и программным обеспечением. Эти вещи не стареют никогда, заканчиваются одни компьютеры, начинаются другие.

Наша наука и промышленность на тот момент были в плачевном состоянии, но как бы то ни было, всё это рано или поздно восстановится, и компьютеры понадобятся в ещё большем количестве.

Я по совету дедов открыл фирму, нанял толковых ребят, не открывая им источников своих капиталов. И начали мы работать. По двенадцать часов в сутки. Ездили за границу, пользуясь их связями, выбирали качественный товар и наконец закупили партию компьютеров. Один из дедов сделал нам заказ в министерстве.

Нам не пришлось искать частных покупателей. Мы продавали компьютеры государству, получая за это бюджетные деньги. Морока была на таможне. Там, пользуясь опять же связями дедов, мы нашли людей, которые за хороший процент растаможивали наш товар. Очень скоро я понял, что миллиона нам не хватает. И тут пригодился наш банкир, который устроил мне кредит за минимальный процент. Мы не потратили на себя ни копейки. Весь кредит ушёл в дело. Мы даже зарплату тогда не получали. Через год мы выплатили кредит и проценты, а у меня появилась сумма в двадцать миллионов долларов. Все мои ребята получали хорошую зарплату. Кто-то ушёл из дела, образовав своё собственное. Я добрал новых работников. Опять же по совету «старцев» мы половину денег вложили в недвижимость, четыре миллиона пошли на покупку новых компьютеров, а пять я принёс «старцам».

– Вы мне дали миллион, – сказал я. – Я вам возвращаю пять.

– Я предполагал, что мы не ошиблись, – сказал Николай Павлович. Он положил миллион в сейф, а остальные четыре вернул мне и сказал:

– Дерзайте, юноша, это наши деньги, но вам даём их в дело, допустим, под десять процентов годовых. Годится?

– Двадцать, – сказал я.

Все засмеялись. Мы ударили по рукам, выпили коньячку, и я впервые вместе с ними выкурил сигару.

Теперь можно было расслабиться. Я купил себе хорошую квартиру, хорошую машину и, кроме всего прочего, решил сделать свой личный хобби-проект.

Я пригласил троих хороших композиторов и троих хороших поэтов. Пообещал им хорошие деньги, такие, каких им до того никто не платил, за то, чтобы они мне написали десять хороших песен.

Я ведь ещё и немножечко пел.

После этого я съездил в Эмираты, где жил в номере за тысячу долларов в сутки.

Когда я вернулся домой, загорелый и отдохнувший, меня вызвал к себе Николай Павлович и сказал:

– Сейчас у тебя начнётся самое трудное время. Не расслабляйся. Сейчас, когда ты в порядке, ты более всего уязвим. Опасность подстерегает тебя на каждом шагу.

Я ему не поверил. Почему? С чего это меня подстерегает опасность? Всё идёт прекрасно. Я никого не ограбил, не обманул, ни с кем не ссорился. Более того, когда я снова восстановился, ко мне вернулись мои «верные» друзья.

Они хотели понять, с чего это я так вдруг теперь в таком порядке, что это я так разбогател. Один мой «закадычный» друг всё время пытался втянуть меня в свои бизнес-проекты, но я не поддался, понимая, что от меня требуются только деньги.

Я отвечал на подобные предложения так:

– Я богатый, но это не значит, что я глупый.

Еще одна моя «закадычная» подруга, которая всегда помогала мне в беде, звонила, советовала, поддерживала, правда, только словами. А теперь она всё время допытывалась, сколько у меня денег, чтобы сравнить, не больше ли, чем у неё. И вообще, у неё как-то изменилось отношение ко мне. Как-то я ей стал меньше нравиться, хотя явно этого она мне не выражала.

Зная непростую человеческую натуру, я не рассказывал им о своих доходах, не показывал свои дома, которые я превратил в доходные, сдавая их под магазины и рестораны.

Но всё равно «закадычные» мои видели, что я сильно изменился в богатую сторону.

Машину, на которой ездишь, не спрячешь, и хочешь не хочешь, но домой к себе мне пришлось их приглашать. Они увидели мою новую квартиру и оценили её по своему достоинству. Сразу же и лучший друг, и лучшая подруга стали мне подыскивать невесту, чтобы жизнь мне мёдом не казалась.

А я только-только стал приходить в себя после истории с Галкой. Сбылись слова моего друга Платинского: «Любовь как наркотик. Сколько лет курил, столько лет и в себя будешь приходить».

Я наконец-то стал смотреть на девушек. И не только смотреть. Весь предыдущий год я и подумать не мог о том, чтобы кого-то поцеловать. Вот ведь отрава. Нет, точно, здесь не обошлось без экстрасенса. Как ещё можно так привязаться, чтобы потом ни на кого год не смотреть? Не иначе как колдун постарался. Есть же у них, говорят, привороты-отвороты.

Галка, я помню, мне ещё про свою маму говорила, о посещении какого-то колдуна. Были там какие-то обряды, свечи, вода, сжигали там что-то. Полный набор. Но, видимо, время прошло. Чары закончились.

Про неё, про Галку, мне случайно встреченная её знакомая рассказала, что с телевизионщиком у них ничего не получилось, потом был какой-то молодой банкир, который был женат, и от жены его оторвать не удалось. Затем ещё кто-то и ещё. А теперь был какой-то бизнесмен из прошлой жизни. Живут они у неё, с её родителями и ездят на папиных «Жигулях».

Но она за это время сделала кое-какую свою карь еру. Стала фотомоделью. Сбылась мечта. Её лицо красовалось на плакатах известной в Москве фабрики. Рекламировала авиакомпанию и краску для волос.

А однажды совершенно случайно познакомился в ресторане с одной моделькой, которая знала Галку и по её рассказам меня.

Моделька мне поведала, что подруга моя бывшая сетует на засилье молоденьких девочек, хлынувших в модельный бизнес. Моделька знала обо мне. Значит, Галка ей про меня рассказывала. Значит, не прошёл я незамеченным в её жизни. Моделька оставила свой телефон и смотрела на меня очень хорошо. И хотя велик был соблазн завести с ней романчик, но тогда ещё рано было. Не был я тогда на это способен. Никого видеть не хотел.

А сейчас как-то оклемался, да и времени теперь свободного стало побольше. Вот я и стал встречаться с разными девушками, не находя, увы, той, с которой бы хотелось видеться постоянно. Нет, не получалось. В больших дозах меня это угнетало, шёл дальше. И как говорил один мой знакомый после развода с женой:

– А теперь девки, девки, девки. Тоска!

Почему же мой Николай Павлович предупреждал меня об этой опасности? Я безоглядно радовался жизни, радовался свободе, и вообще, такое ощущение было, что сам чёрт не брат.

Что-то должно было случиться, и оно случилось. На ровном месте. Вроде бы ни с кем не ругался, не ссорился, но кому-то поперёк горла стоял, раз это случилось.

Был такой случай. Иосиф Прут рассказывал. В ресторане ЦДЛ один поэт подрался с Андреем Вознесенским. Его вызвали на правление дома и спрашивают:

– Почему вы первым ударили Вознесенского?

– Я ни в чём не виноват, – отвечал поэт.

– Как же так, вы ни с того ни с сего подошли к его столику и ударили?

– Ну, посудите сами, – сказал поэт, – вхожу я в ресторан и вижу: за столом сидит Вознесенский и гуляет вовсю. Так как же мне было ему не врезать?

Вот такая «железная» логика.

Я шёл на свидание. Было темно. Они втроём стояли возле машины. Поддатые, но это я уже понял потом, когда было поздно.

Я подошёл и спросил:

– Как тут пройти к ресторану «Бистро»? Он где-то здесь.

– Сейчас объясним, – сказал один.

Второй сказал:

– Что-то рожа у фраера знакомая.

– Так он же из телика, – сказал третий и сразу врезал мне по голове.

Я падал, но чувствовал, что меня продолжают бить, и вырубился. Когда я пришёл в себя, не было ни тех троих, ни машины.

Я очнулся, попытался встать, но меня рвало, и я снова потерял сознание.

Очнулся уже в больнице. Передо мной сидел Николай Павлович.

– Что со мной? – спросил я.

– Вас нашли на улице избитым. По «скорой» отвезли в Склиф. А оттуда я вас перевёз сюда, в эту больницу.

– А как вы узнали?

– Они звонили по всем телефонам в вашей записной книжке. Дошли до меня. Вот я и приехал. Я же у вас на первой странице – Анисимов.

– Надо же, как попал, – сокрушался я.

– Не обращайте особого внимания. Главное, что живы. А дня через три вас отсюда выпишут. Расскажите, что случилось?

– Я помню только, что подошёл и спросил, как пройти к ресторану. После этого они начали меня бить. Нет, сначала один сказал «рожа у фраера знакомая», второй, что видел меня по ящику, и тут же ударил.

– Больше ничего не помните?

– Нет, – сказал я. И вдруг в сознании что-то вспыхнуло. Я вдруг явно увидел номер машины. Наверное, когда я падал, я заметил этот номер и будто сфотографировал в своей памяти. А сейчас внезапно ячейка в моём мозгу открылась и показала мне это фото.

Я хотел сказать про номер, но Николай Павлович опередил меня, спросив:

– Вы ни с кем не ссорились, не враждовали в последнее время?

– Нет, ничего подобного не было.

– У кого-нибудь были поводы мстить вам?

– Не знаю. Если бы кто-то нападение готовил, легче было поймать меня у дома.

– Не обязательно, – сказал Николай Павлович, – могли прослушать телефон и знать, куда вы шли.

– Скорее всего, это случайные люди. Пьяные, хотели разрядиться. Лицо не понравилось.

– Всё может быть, – сказал Николай Павлович. – Только не пытайтесь искать их, не мстите.

– Почему?

– Потому что в послании апостола Павла приведены слова Господа: «Отмщение Мне, Аз воздам».

– И что это означает?

– Господь говорит: «Оставьте отмщение Мне». Господь лучше справится с обидчиками.

«Но я этого не увижу, – подумал я, – а мне очень хочется это увидеть».

Говорить про номер я не стал.

Николай Павлович ушёл. Я лежал и думал: «За что?» Ни у кого не украл, никого не трогал. Не убивал, не враждовал. Но беда случилась, и надо понять почему. А может быть, как в Евангелии написано? Как там. Ученики спрашивали Христа: «Почему этот человек слепой от рождения? Кто согрешил, родители?»

– Никто, – ответил Христос, – но на нём видна будет слава Господня. – И исцелил слепого.

Что-то я должен понять из этого случая.

Но я ничего не понимал. Вышел из больницы, продолжал свои дела. Но, кроме того, я занялся спортом. Стал ходить на тренировки. Я нашёл чемпиона по рукопашному бою и стал брать у него уроки. Я никогда не отличался ни силой, ни умением драться. Но этот случай казался мне беспределом. Вот так, ни с того ни с сего на тебя нападают, и ты не можешь ответить адекватно. Ты беззащитен. Я купил «Осу» и стал пробивать себе документы на настоящее оружие. Один мой знакомый сказал, что можно поехать в Тулу и официально купить там пистолет, только нужно иметь разрешение. Но на первое время хватило бы и «Осы».

Я так, на всякий случай, выстрелил на даче в железные ворота метров с тридцати. Звук был такой, будто ломом врезали по этим воротам.

Но мне «Осы» было мало. Мне лично надо было научиться драться. С детства мечтал. А мечты должны сбываться. И я упорно учился. Каждый день. Вначале всё тело болело. Было очень трудно. И только месяца через три я что-то начал ощущать. Какие-то мускулы появились на моем не слишком могучем теле. Тренажёры делали своё.

Параллельно я разыскивал по номеру машины её хозяина.

Я вспомнил слова, сказанные мне двенадцать лет назад: «Запоминай свои обиды, когда-нибудь рассчитаешься с обидчиками».

Последнюю обиду, то есть избиение, мне и запоминать не надо было. Я бы и хотел, но не забыл. Каждую ночь эта картинка появлялась передо мной. Я как наяву подходил к этим троим и снова переживал всё, что произошло. Иногда я ловил себя на том, что увертываюсь от ударов и сам бью их, этих ненавистных людей.

Однажды я просто физически почувствовал боль от их ударов. Я понял, что могу сойти с ума.

Я пошёл к Николаю Павловичу, рассказал ему о своих ночных видениях.

– Пока не отомщу, – сказал я, – это не уйдёт из моей головы.

– Лучше помолитесь за них, – посоветовал «дедун».

– Помолюсь, – сказал я. Но про себя добавил: «После того, как найду их».

Искать долго не пришлось. По номеру один знакомый гаишник определил мне владельца машины – Сёмин Валентин Петрович.

Ещё один знакомый из МВД дал мне полную характеристику этого типа. Года три назад вышел из тюрьмы, теперь гоняет машины из Германии.

Скорее всего, это был тот, что назвал меня фраером. Тюремный жаргон. Я помню, как мой парикмахер Алик, бывший вор-карманник, а ныне мужской мастер по стрижке, говорил мне: «Фраер вора никогда не поймёт». Он, естественно, был вором, а я – фраером.

Не поймёт так не поймёт.

Через начальника нашей охраны я вышел на бандитов. Всего тысяча долларов, и они доставили господина Сёмина в безлюдное кафе. Я не показывался, я сидел за ширмой. Сёмин был уже слегка побит. Меня интересовал один вопрос, который бандюки и задали Сёмину:

– С кем ты полгода назад избил нашего пацана в Садовом переулке?

Видно, я был не единственный, кого они избили, но всё же ему помогли вспомнить. Он их назвал, тех двоих, они с ним вместе гоняли машины, а потом продавали их здесь, в Москве.

Ребята ушли. Сёмин пошёл в туалет, помыл лицо. Хватанул за стойкой сто грамм и вышел на улицу.

Вот тут я к нему и подошёл:

– Не подскажете, как пройти к ресторану «Бистро»? Он где-то рядом…

Я даже не успел договорить, как он бросился на меня. Но я не зря полгода занимался с чемпионом мира.

Я сделал подсечку, и он стал падать. Как и они меня когда-то, я ударил его, падающего. Он попытался вскочить, но я продолжал бить его. Не могу сказать, что мне легко было его побить. Нет, несколько раз он мне всё-таки врезал. Но я всё-таки его одолел. Наверное, он был не самый крепкий из их троицы.

– Всё, – прохрипел он, – хватит.

– Нет, не хватит, – зло сказал я.

Он закрыл голову руками, и я не смог его больше ударить.

А тех двоих я видеть уже не хотел. Я понимал, что Сёмин им все расскажет, и они будут опасаться, и даже ходить с оружием.

Я поговорил со своим знакомым из МВД. Знакомый проверил их обоих. Они втроём гоняли краденые машины. Где-то в Германии их воровали или продавали, а потом, уже после того, как они переходили за границу, хозяева заявляли об угоне. И где же их было потом искать?

Мой человек из нашей охраны пришёл к этим двоим мерзавцам и заказал им чёрный «мерседес» не старше трёх лет, желательно шестисотый. Через месяц они его пригнали. Мой человек из МВД пробил его. «Мерседес» оказался краденый, причём не в Германии, а в Москве.

Охранник на мои деньги купил этот мерс, а эмвэдэшник сообщил хозяину, где этот «мерседес».

Владелец мерса оказался человеком крутым.

Мы не успели забрать машину, потеряв на этом десять тысяч долларов аванса. Мой охранник, который приехал забирать машину, рассказал, что весь гараж был полностью разрушен, машины, которыми торговали негодяи, были увезены, а сами они с тяжёлыми травмами оказались в больнице.

Так что Сёмину ещё крупно повезло, его почему-то не было в гараже.

Можно было успокоиться, но я вошёл во вкус. Я стал вспоминать остальные обиды. Первой на очереди была Галка.

Что ж тут можно было придумать? Не имея никакого чёткого плана, я позвонил той самой модельке, знакомой Галки.

Мы встретились с Ирой в кафе «Пушкин». Ира как раз была на перепутье. Модельный бизнес не сильно обеспечивал, а предыдущий крендель куда-то делся.

Я взял отпуск на неделю, и мы с ней отправились, куда бы вы думали? Правильно, в Париж. Париж, он сближает. Вот мы с Ирой и сближались. Мы шли по улице и увидели кафе. Оно мне приглянулось. Видно было, что кафе старинное, неподалеку от Гранд-опера. Мы сели за столик, французского ни я, ни Ира не знали, а официант английского и знать не хотел.

За соседним столиком семейная пара поглощала какое-то блюдо, что-то вроде паштета, усыпанного зеленью, не в смысле долларов, а в смысле травы. Я показал официанту и сказал: «The same». Это он понял и принёс наш паштет. Ничего вкуснее я не ел ни до, ни после. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, у меня ощущение той вкусности.

Через пару дней, когда нам надоело ничего не понимать в Париже, мы наняли гида, армянина, проживающего в Париже. После прогулки по Сене он загадочно произнес: «А сейчас я вас отвезу на обед в самое старинное кафе Парижа».

И привез нас именно в то кафе, где мы пробовали, да нет, что там пробовали, просто лопали паштет.

На этот раз по заказу нашего гида нам подали огромное блюдо морепродуктов: креветки, мидии, ракушки и что-то ещё. Мы объелись в том числе и улиток, и я так до сих пор и не знаю, как называлось то паштетное блюдо. И никогда не смогу его заказать снова. И это прекрасно.

По возвращении из Парижа я попросил Иру, не выдавая меня, пригласить Галку и её гражданского мужа ко мне в гости. Ира не сразу, но всё же на эту авантюру согласилась.

Не могу сказать, что я не нервничал. Нет, трясло меня, но я продолжал своё черное дело.

Они пришли ко мне втроём. Галка увидела меня, жутко разозлилась, но деваться было уже некуда.

Мы сели ужинать. Я посмотрел на Галку – она по-прежнему была красива. Но куда всё делось?

Где те милые моему сердцу черты, которые я столько раз вспоминал и которые я когда-то так любил? Лицо её было мне совсем чужим, и я даже видел в нём какие-то недостатки. Выражение было совсем иное, более взрослое и даже, я бы сказал, бывалое.

Я даже и волноваться перестал, хотя, когда она только входила в квартиру, моё сердце готово было выпрыгнуть из груди. А потом, когда она познакомила меня со своим парнем, я успокоился.

Я даже вспомнил его, я не видел его никогда, но по её рассказам вспомнил. Она мне рассказывала, что он занимался какими-то криминальными делами и всё хотел приобщить её к своему нелёгкому, но опасному делу. Но она не поддалась. Она мне рассказывала, что он очень любил её. И ей он нравился. Из всех прежних она вспоминала только его. Вспоминала, как просыпалась утром, а на подушке лежал цветок. Он-то в это время был на своей ночной работе. Потом он внезапно пропал.

А когда мы с ней встречались, вдруг позвонил в дверь, сунул ей в руку золотой кулон и пропал снова.

По всей видимости, был в бегах, но вот вернулся, завязал с прошлым криминалом и теперь был её бойфрендом и благонамеренным бизнесменом.

Может, именно его она и любила, а мы были проходящими.

Мы ужинали, парень был немногословен, но довольно симпатичный. Теперь он работал в каком-то автосервисе и был совладельцем этой мастерской.

Галка и её парень были на первый взгляд довольны жизнью. Гонора в ней поубавилось. Всё течёт, всё меняется. Когда-то она говорила, что главное её назначение в жизни – это семья. Мечтала сидеть дома и готовить мужу еду. Что-то не верилось в это. Котлеты и модельный бизнес не очень совместимы. Когда Ира и Лёша пошли на балкон курить, она спросила:

– Ты ненавидишь меня?

– Нисколько, – честно сказал я. – Хотел тебе насолить, но посмотрел на тебя, и совсем не хочется. Всё нормально.

– Пойми, – продолжала она, – ты всё время пытался сломить меня, а я сопротивлялась. Я не могу подчиняться, пока сама этого не захочу. Сначала я подчинялась тебе с удовольствием, а потом как-то всё во мне воспротивилось. Единственное, о чём жалею, что врала тебе.

– И ещё про изнасилование, это уж совсем было нехорошо.

– Нехорошо, – согласилась она. Помолчала и спросила: – А с Иркой это у тебя серьёзно?

– Посмотрим, – сказал я.

– Тоже нехорошо. Представляешь, если бы я после тебя встречалась с твоим другом.

– Пришлось бы, и встречалась.

На том мы и разошлись. Мстить не было никакого желания. Чужой, совершенно безразличный мне человек. Это моя постоянная загадка. Она такая же, да, видно, я уже другой. Для того чтобы двое людей понравились друг другу, необходимо особое состояние каждого, и даже погода, а самое главное, чтобы амур соединил. Распрощались, теперь уже навсегда.

Я стал вспоминать всех, с кем, по гаданию, должен был рассчитаться.

Редактор с телевидения, игнорировавшая меня, отлучившая меня от эфира, стала большой начальницей. И как раз перед моим активным периодом полетела со всех своих постов. Я её случайно встретил, она как-то затравленно посмотрела на меня. Ждала, наверное, агрессии. Она на своей командной должности, по рассказам очевидцев, сильно свирепствовала и теперь не ждала ни от кого ничего хорошего. Вот и шарахнулась от меня в сторону.

– Не бойтесь, Таня, – сказал я ей миролюбиво. – Я вас не укушу.

Чего уж тут мстить.

Попытался я найти и Барковича, которого забыть не мог. Хотя никакого зла по отношению к нему не чувствовал. Как я уже говорил, он работал замдиректора большого культурного учреждения. Однако давно уже спился и ушёл из жизни.

Та самая первая женщина, которая терзала меня и испортила на пару лет моё хорошее отношение к женщинам, тоже, как ни странно, повстречалась мне у «Детского мира» на Дзержинке.

Клара её звали, накинулась на меня радостно. Стала рассказывать, что судится с родителями бывшего мужа за квартиру. Мне захотелось поскорее с ней расстаться, пока она не успела попросить помочь ей в её сварах.

Николай Павлович ушёл из жизни в девяносто шестом году. Незадолго до своего ухода он сказал мне:

– А знаете, почему ещё надо молиться и благословлять гонителей своих? Все эти люди и все эти трудности были посланы свыше, и не случайно. Они нас формировали, закаляли наши характеры и помогали нам найти свою правильную дорогу. Они заставляли нас завоёвывать жизненное пространство. Можно сказать, что они нас формировали. Надо поблагодарить всех наших недоброжелателей и врагов за то, что они помогли нам стать тем, кто мы есть.

– Дорогой Николай мой Павлович, не только трудности формируют нас, но и доброе отношение, но и удачи, которые тоже посланы нам свыше, чтобы мы не сломались от неудач.

Иосиф Леонидович Прут ушёл в мир иной в 1996 году. Он был ровесник века. Родился в 1900 году и прожил девяносто шесть лет. Он мне говорил:

– Умирать надо здоровым.

Ему это почти удалось. Во всяком случае, девяносто лет он отпраздновал лихо, с концертом в Доме литераторов.

Все остальные живы и здоровы, чего и вам желают.

P. S. Композиторы и поэты, которых я пригласил, писали для меня песни довольно долго, но всё же сделали то, что я просил. Я с творцами расплатился как следует, но петь эти песни не стал. Я нашёл хорошего парня, талантливого и безо всяких средств.

Этот парень при моей помощи записал диск. Диск пошёл в ротацию. И теперь этот красавчик известный певец в жанре шансон. Сам теперь и пишет, и поёт. Мне когда-то помогли подняться, и я сделал то же самое. А сам я пою только для своих в узком кругу: для жены Иры, которая давно уже не занимается модельным бизнесом, но очень хорошо жарит котлеты.

От автора:

Я встретился с героем этого повествования в аэропорту. Он мне напомнил, что в детстве мы вместе с ним жили в Ростокине и даже учились в одной школе. Потом не виделись и вот встретились.

Он сказал, что издали всегда наблюдал за моими успехами. Сейчас уезжает надолго за границу, и попросил меня посмотреть его рукопись. И если понравится, напечатать. Но под моей фамилией. А его имени нигде не называть.

Вот я и не называю.

Опасное сходство

Это было давно, когда артист Л. Куравлёв был молодым. И Володя Синичкин тоже. Так уж получилось, что к тридцати годам Володя Синичкин стал очень похож на популярного артиста кино Леонида Куравлёва. То есть похож он был и раньше, но к тридцати годам стал очень похож. И с этим были связаны все несчастья Володи Синичкина.

Раньше, когда Володя только стал походить на популярного актера, это ему нравилось, и артист Леонид Куравлёв Володе нравился. Володя даже специально ходил на фильмы с участием Куравлёва и гордился, что человек, похожий на него, Володю, так хорошо делает своё дело. Володе вообще нравились люди, которые хорошо делают своё дело. Возможно, потому, что Володя сам делал своё дело хорошо или даже отлично.

Так вот, нравился ему Куравлёв вначале. Случалось даже, что после сеанса люди подходили к Володе, просили у него автограф, как у Куравлёва, и Володя подробно объяснял, что он не киноартист, а если люди не верили и продолжали настаивать, он вынимал паспорт и показывал фамилию – Синичкин. Конечно, можно было не объяснять долго, а просто расписаться, и всё, но Володя этого делать не хотел, так как был от природы человеком скромным. Так у него получилось. Может, это у него было наследственное, может, приобретённое в процессе воспитания, а может, вообще какое-нибудь космическое, но вот был он скромным и потому долго объяснял, что он не Куравлёв.

Большинство людей, увидев в паспорте фамилию «Синичкин», верили и отходили навсегда, но часть любителей автографов настаивала на том, что Синичкин и есть Куравлёв, только специально, чтобы не приставали, взял себе псевдоним Синичкин, который и прописал в паспорте. И в связи с этим объяснением любители требовали, чтобы Куравлёв, то есть Синичкин, всё равно непременно поставил свой автограф на открытке.

Синичкину, честно говоря, хотелось в эти моменты поставить автографы на физиономиях этих людей, но так уж получилось, что он, Синичкин, был не только скромный, но и добрый. И бить человека по лицу не мог с детства. То есть сил-то у него хватало, но совесть не позволяла ему этого делать. Но позволяла ставить свою фамилию на клочках бумаги, открытках с цветочками и фотографиях. Он ведь ставил свою подпись, потому-то совесть его ни в чём не упрекала.

Иногда он думал: зачем нужны этим людям автографы? Что за польза от них, что за удовольствие? Может быть, эти люди потом показывают подпись Куравлёва своим друзьям и говорят: «Вот я со знаменитым артистом разговаривал, руку ему жал». Ну и что, разговаривал, руку жал? Что от этого произошло? Разве лучше стал человек от рукопожатия, а может, клочок бумаги с несколькими буквами даёт какие-то привилегии?

Нет, вероятнее всего, автограф даёт теплоту воспоминания о разговоре с человеком, которого все любят.

Предполагал ещё Володя, что могут быть коллекционеры. У тех свои странности. Они могут собирать спичечные коробки или даже трамвайные билетики. Эта особенность если не связана с обогащением, то обязательно связана с чувством превосходства – у меня есть то, чего нет у других.

А иногда у Володи вдруг всплывала иная мысль: вот подписывается он «В. Синичкин», а человек, получивший автограф, сверху дописывает: «Я должен предъявителю сего 500 рублей», – и число и точная подпись. При этой мысли Синичкина обдавала горячая волна ужаса. Потому что сумма эта – пятьсот рублей – была для Синичкина большой, хотя по его работе она таковой казаться ему и не должна была бы. Но дело в том, что Володя Синичкин был ещё человеком стеснительным, и работа его, считающаяся непыльной и доходной, больших доходов ему не приносила. А всё потому, что Володя взятки брать стеснялся. Вот такой он был странный человек. Другой бы уже на собственной машине ездил, а он в отпуск на поезде собрался.

В принципе, с этого и начинать надо было. Но хотелось как-то побольше рассказать о характере Володи – вот я с этого и начал, потому что потом возможности может не быть. И самое главное – хотелось как следует сказать о похожести В. Синичкина на Л. Куравлёва. И о том, что ничего хорошего эта похожесть В. Синичкину не приносила и в будущем не предвещала. То есть, будь он другим человеком, он бы под это дело такое мог подкрутить!

А что? Выдавал бы себя за знаменитого актёра, ходил бы бесплатно в кино, брал бы билеты куда угодно без очереди. Или, допустим, знакомился с красивыми девушками на улице, а затем благодаря своей популярности пользовался бы у них успехом, не говоря уже о более крупных выгодах.

Но ничего этого Володя делать не мог по причине своей честности, порядочности, скромности и других качеств, казалось бы устаревавших в наш быстротекущий, бурный и эгоистический век. Но это только казалось. Потому что, как узнал В. Синичкин, изучая биографию своего двойника, сам Л. Куравлёв, по отзывам современников, тоже был наделён этими качествами и свою популярность в корыстных целях не использовал. Это в какой-то степени примиряло В. Синичкина с Л. Куравлёвым, но не полностью, потому что популярность этого артиста росла, а вместе с нею росли и неприятности В. Синичкина. То есть ему, Синичкину, просто уже не давали прохода на улице. Люди хлопали его по плечам, заговаривали, обсуждали с ним сильные и слабые стороны сыгранных им ролей, приглашали выпить, обижались, когда он отказывался, и даже иной раз обижали его самого, говоря такие слова, как «зазнался», «от народа отрываешься» или «смотри, Ленька, дофикстулишься».

А вскоре дошло дело до того, что не только незнакомые, но и хорошо знакомые люди стали называть его просто Куравлёвым. Так и говорили на работе: «У Куравлёва спроси». Или, допустим, говорят, говорят да вдруг и выскажутся: «А Куравлю всё одно, что в лоб, что по лбу». Или клиентки Синичкина, перезваниваясь между собой, говорили: «Встретимся у Куравля в три часа дня».

Вы, конечно, уже догадались, кем работает наш многострадальный В. Синичкин. Работает он и по сей день дамским парикмахером. При этой хитроумной и близкой к человеческим слабостям профессии остаётся он вполне приличным человеком. Никаких чаевых не берет, то есть, конечно, в его ящике полно всяких шоколадок, сигарет, зажигалок, брелков и прочей дряни, от которой «отвертеться невозможно», но Синичкину это всё ни к чему, ибо он не курит, шоколад не ест, брелок ему подарила мама, так что другого ему и не надо. А всю эту ерунду Синичкин опять раздаривает своим клиенткам, так что получается у него в ящике вроде бы обменный фонд. Вот и выходит, что он, Синичкин, ещё и не жадный. То есть какой-то идеализированный Синичкин.

Такой человек обязательно должен иметь какой-то крупный недостаток. И этот недостаток у Синичкина есть: он, Синичкин, очень любит работать. Он так делает причёски, будто последний раз в жизни. Естественно, человек с такими данными должен быть несчастным. Так и есть. От него, от Синичкина, сбежала жена. Не то чтобы ушла или уехала – нет, именно сбежала. И заметьте, по какой-то смехотворной причине – от ревности. Кого она ревновала? Синичкина. Человека, который не то что женщину, муху пальцем не тронет. Но не забывайте, кем работает Синичкин. Он работает дамским парикмахером – это раз. Второе – он похож на знаменитого артиста. И третье – он не так уж плох, этот Синичкин.

Всё это, вместе взятое, вполне может довести до крайности ревнивую женщину. И если бы он, Синичкин, действительно с кем-нибудь интрижку завёл, жена бы узнала и клялась, что простит ему. Только бы узнать. Нет, ни на чём она его подловить не могла. Он ни с кем из своих клиенток не встречался. Это её и доконало.

Однако не будем отклоняться от темы. Был, получается, наш Синичкин несчастен и угнетён, с одной стороны, побегом жены, а с другой стороны, своей схожестью с артистом Куравлёвым. Иногда даже думалось ему, что это предел, что нет на земле другого такого несчастного человека. Однако убедился вскоре, что это не так.

Однажды был он в Доме литераторов, куда пришёл по одному из билетов, присылаемых ему регулярно женой одного известного писателя. Сам писатель на разные мероприятия не ходил, а жену пропускали и так, без билетов.

Сидел Синичкин в кафе, ожидая начала вечера, как вдруг кинулся к нему человек и закричал:

– Валька, Валька! – Увидев недоуменный взгляд, запричитал человек ещё громче: – Ты что, придурок, не узнаёшь меня?

– Я не Валька, – обиженно сказал Синичкин, – я Владимир.

– Да брось ты, Вальк, хватит выёживаться, тебя только с Куравлёвым спутать можно.

И тут понял Синичкин, что не один он такой – есть и другие люди, похожие на Л. Куравлёва. И есть люди, похожие на Смоктуновского, на Магомаева, на Лещенко. И среди них есть те, которые прекрасно себя чувствуют, а есть и другие, такие, как Синичкин. Так что дело не в похожести, а в характере. Это его несколько успокоило. И таким вот, уже привыкшим к своим недостаткам, он, Владимир Синичкин, и явился на Курский вокзал в сопровождении своей мамы с целью сесть в поезд и приехать на юг в дом отдыха.

В купе кроме Володи был всего один пассажир. Мама рассказывала Володе, что она положила ему из съестного, и называла сына по имени, чтобы сосед по купе, глаз с Володи не сводивший, понял, что это никакой не Куравлёв, а её сын Володя Синичкин.

Надо добавить, что для неё он был Володя, а для окружающих давно бы пора ему быть Владимиром Сергеевичем. Но, увы, никто его так не называл, а называли все Володей. Есть такие люди, с обликом которых никак не вяжется обращение по имени и отчеству. Простое, открытое лицо, ясная улыбка, чистые глаза, обаятельная внешность.

И вот уже расцеловались мать с сыном, и махала мама на прощание с платформы и даже слезу пустить хотела, но вовремя вспомнила, что не на войну ведь едет сын, а в отпуск. Тронулся поезд, прибавили шагу провожающие, замелькали вагоны пригородных электричек, стал уменьшаться, а потом исчез совсем вокзал, обернулся Володя к соседу по купе, а у того уже стол накрыт.

На столе стояла уже открытая и початая бутылка коньяка, лежала ножками вверх варёная курица, а вокруг неё помидоры, огурцы, зелёный лук, и в стороне сиротливо стояли две бутылки минеральной воды, заготовленные предусмотрительным железнодорожным начальством.

– Прошу к столу, товарищ Леонид, – гостеприимно сказал сосед по купе, эдакий крепыш, ещё до отпуска загоревший до середины лба. Выше, видно, мешала кепка или, скорее, тюбетейка: кепка такой резкой границы не даёт. – Прошу к столу, товарищ Леонид, – твёрдо повторил сосед, – чем богаты, тем и рады.

Ну что было делать бедному парикмахеру! Смотреть на все эти прелести и, глотая слюну, отказываться? Забиться в свой угол, читать фальшиво-сосредоточенно книгу, а часа через два, совершенно изнемогая от голода, достать мамины котлетки и бутерброды с сырковой массой или же устроить скандал, потому что надоело, надоело?.. Нет, конечно нет. Надо принять приглашение, сесть, согласившись с тем, что ты актёр, ну хотя бы на время обеда. А потом, потом… Но не такой человек Володя Синичкин. Не может он просто так согласиться, и не может он просто так отказаться. И потому потупил глаза наш бедный парикмахер и сказал:

– Извините, я не Леонид.

– Да ладно тебе, не Леонид. Да когда я у нас на Алтае расскажу, что я с самим Куравлёвым водку пил… да меня, если ты хочешь знать… да у нас, если хочешь знать, ты любимый артист. А знаешь, после какого фильма? «Живёт такой парень». Да если я расскажу, что пил с тобой водку…

– Коньяк, – вдруг ни с того ни с сего произнёс Синичкин.

Сосед аж оторопел:

– Ну коньяк… А ты что же, водку любишь?

– Да нет, мне всё равно. Просто я не Леонид, понимаете, зовут меня Владимир.

– Понимаю, понимаю, слыхал, маманя вас так называла. Но я так понимаю, что пристают, вот вы и скрываетесь. Ясное дело. Так мы же здесь вдвоём, кто ж нас услышит.

Сосед встал и захлопнул дверь в коридор. Протянул руку:

– Семёнов Николай Павлович.

– Синичкин Владимир. – Он уже давно не называл отчество, понимая, что никто его по отчеству звать не будет.

– Ну, одни же мы, – пожал плечами Николай Павлович, – чего теперь-то из себя строить! Одни, говорю, не боись, парень. Ты же наш, алтайский.

– Не боюсь я ничего. Просто я Владимир, а не Леонид. Понимаете, похож я на артиста, но не артист.

– Ну ладно, слушай, артист, не артист, садись ешь, потом разберёмся. Садись, что ли!

– Я с удовольствием приму ваше приглашение, но только присоединив к вашим замечательным закускам свои скромные запасы, – витиевато начал Синичкин.

Он вообще, когда волновался, – а волновался он всегда, когда разговаривал с малознакомыми людьми, – начинал говорить витиевато. И, говоря витиевато, доставал из спортивной сумки котлетки, завёрнутые в пергамент, сырники, творог, варенье, бутерброды с творожной массой. Всё это рядом с курицей и коньяком выглядело жалко, и Синичкин не мог это не почувствовать, а почувствовав, добавил:

– К чаю.

Семёнов Николай Павлович, также почувствовав неловкость от съестных запасов Синичкина, только воскликнул:

– Ну ты даёшь!

– Давайте есть, – сказал Синичкин, желая разрядить обстановку, – и забудем о том, что я артист.

– Забудем, – согласился Семёнов, – ты не артист. Артист не ты. Тот артист – другой. А ты на него похож, – приговаривал Семёнов, разливая коньяк. – А раз его нет среди нас, но мы его всё-таки любим… Любишь ты артиста Куравлёва?

«Ненавижу!» – хотел крикнуть Синичкин, но вслух сказал:

– Как артист он мне нравится.

– Ну вот, давай и выпьем за артиста Леонида Куравлёва, за здоровье, за счастье в семейной и личной жизни.

Они чокнулись, и, как только Синичкин опрокинул содержимое стакана в рот, Семёнов добавил:

– И чтоб ему на юге отдохнуть получше.

Синичкин так и поперхнулся.

– Да не Куравлёв я, не Куравлёв! – закричал он, не зная, что раньше делать – протестовать или закусывать.

– А кто говорит, что ты Куравлёв? – резонно спросил Семёнов.

– А что же вы говорите «на юге отдохнуть»?

– А что, Куравлёву на юге отдыхать нельзя?

– Можно.

– Ну вот, может, он как раз сейчас и едет на юг. В одном купе с кем-нибудь…

– Ну знаете, – не выдержал Синичкин, – это уж слишком. В конце концов, я вам сейчас докажу. Я вам паспорт покажу. – И Синичкин полез в чемодан за паспортом. Но паспорта в чемодане не оказалось.

– Давай, давай показывай, – приговаривал Семёнов.

Синичкин стал шарить по карманам. В карманах паспорта тоже не было.

– Небось дома забыл? – ехидно спросил Семёнов.

– Забыл, – простодушно ответил Синичкин.

– Ну артист! – захохотал Семёнов. – Вот что значит артист. Разыграл как по нотам! И главное, лицо такое, будто точно забыл. Давай, дорогой, выпьем ещё по одной за твой талант.

– Послушайте, там же в паспорте путёвка в дом отдыха!

– Это уж как водится, – сказал Семёнов, подавая стакан Синичкину. – Путёвка в паспорте.

А паспорт где? Будь здоров, Леонид, не знаю, как по батюшке.

– Да так зовите, – машинально ответил Синичкин.

– Ну вот, дорогой, другое дело, а то «я Володя, я Володя».

Но Синичкину было уже не до Семёнова. Как же без паспорта? Без путёвки? Ведь в дом отдыха не примут. Володя машинально выпивал, машинально закусывал. А тут ещё проводница Настя пришла билеты собирать.

– Батюшки! – всплеснула она руками. – Куравлёв! Живой! – и тут же побежала за напарницей. – Да как же сразу-то не заметила, – приговаривала она на ходу. Растолкала спящую напарницу: – Кать, на двадцать восьмом месте едет-то знаешь артист какой?

– Заяц, что ли? – отмахнулась спросонья Катя.

– Какой ещё Заяц? Такого и артиста нет, Зайца. Куравлёв едет, вот кто.

– Да хоть бы Смоктуновский, – сказала Катя и опять отключилась. Но тут же вскочила: – Сам? Живой?

– Ну! – красноречиво ответила Настя.

– Иди ты!

– Иду.

И они обе побежали смотреть на живого Куравлёва.

А тот, кто представлялся им Куравлёвым, сидел ни жив ни мёртв. Он пил коньяк. Выхода у него не было.

– Куравлёв! – в один голос сказали проводницы, сели напротив Синичкина и в четыре глаза уставились на него.

– Ближайшая станция когда будет? – заплетающимся языком спросил Синичкин.

– Ой, горемычный, – запричитала Катя, – как же ты мучаешься!

– Верно говорят, – вторила Настя, – все артисты пьяницы.

На ближайшей станции шатающегося Синичкина отвели под руки к телеграфу, там он нетвёрдой рукой написал телеграмму: «Мама вышли паспорт путёвку» – и так, без адреса, отдал телеграфистке, деньги ей оставил, а сам пошёл в вагон.

– Всё в порядке, – сказал он Семёнову, – теперь можем ехать. Вышлет.

– А куда вышлет? Ты хоть написал адрес-то?

– А зачем? На путёвке написано: «Дом отдыха «Спартак» – напротив «Динамо». Мне. В личные руки.

– Здравствуйте, – сказал Семёнов.

– Здравствуйте, – не возражал Синичкин. – Я как вошёл, сразу поздоровался, а вы, значит, мне сейчас отвечаете. Лучше поздно, чем никогда.

– Да нет, «здравствуйте» в смысле «приехали». – Синичкин кинулся к чемодану. – Да не суетитесь, Лёня, я говорю «приехали» в смысле «едем в один и тот же дом отдыха «Спартак».

– Замечательно, – сказал Синичкин. – Подтвердите там, что я не Куравлёв и что путёвки у меня нет, не было и не будет.

– Да спи ты, Куравлёв, не Куравлёв. – Семёнов уложил Синичкина, снял с него туфли и накрыл одеялом.

Подробности следующего дня Синичкин не помнил. Подробностей было слишком много. Приходили разные люди. Одни приносили с собой бутылки и тут же распивали. Другие, стоя в коридоре, спорили, Куравлёв это или не Куравлёв. Третьи располагались в купе по-хозяйски и долго обсуждали достоинства и недостатки актёрских работ Куравлёва. Четвёртые рассказывали о своей жизни, делились воспоминаниями о войне и детстве. Пятые учили Куравлёва жить, ссылаясь на свой богатый житейский опыт. Шестые учили Куравлёва актёрскому мастерству. Седьмые предлагали Куравлёву тут же сыграть в карты.

Синичкин сидел у окна и равнодушно смотрел на посетителей. Иногда он засыпал сидя, просыпался и снова смотрел и слушал. Первым не выдержал сосед Синичкина Семёнов.

– Всё, граждане! – сказал он. – Приём посетителей закончен. Артисту нужно отдохнуть! Все заявки в письменном виде подавать проводнику. – После этих слов он закрыл дверь и сказал Синичкину: – Будет с них. Отдохни, Леонид. – А потом с жалостью добавил: – Ну и жизнь у вас, у артистов. Хуже, чем у клоунов.

Синичкин улёгся на верхней полке и стал обдумывать ситуацию. Приехать в дом отдыха без путёвки и паспорта – явная бессмыслица. Никто не примет. Не поверят.

С другой стороны, назваться Куравлёвым, которому конечно же все поверят, тоже невозможно, потому что это противоречит принципам Синичкина. А отступаться от своих принципов Володя не хотел, так как считал, что будет ещё хуже. Другими словами, он считал, что каждый должен заниматься своим делом: обманщик – обманами, аферист – аферами, а честный человек должен быть честным. А если честный вдруг решит заняться обманом, то у него ничего не получится. Навыков обманывать нет, совесть всё время гложет – одним словом, сплошной дилетантизм, а Синичкин уважал профессионалов. У Синичкина уже был опыт в этом плане. Дело в том, что Синичкин не сразу стал парикмахером, хотя с детства мечтал стать именно парикмахером.

Было ему всего пять лет, и пришли к ним гости. А маленький Вова залез на спинку стула и начал падать на тётю Галю. У тёти Гали на голове была модная причёска, на которую тётя Галя убила три часа. Падая на тётю Галю, Вовочка ухватился за прядь её волос и благополучно спустился по ней на пол. Прядь волос осталась висеть, тётя Галя расстроилась, а дядя Ваня, её муж, сказал, что тёте Гале так ещё больше идёт к лицу. И действительно: прядь золотистых волос, как лисий хвост, выбивалась из гладкой причёски и кончалась завитком у шеи.

«Парень-то парикмахером будет», – сказал дядя Ваня.

Устами дяди Вани глаголила истина. А локон, выпавший из причёски тёти Гали, вошёл тогда в моду и долго не выходил из неё. А в некоторых отдалённых городах нашей необъятной страны и посейчас является единственным украшением красивых девичьих головок.

С тех пор, с того замечательного дня Володя Синичкин, вооружившись ножницами, стриг всё, что попадало под руку: кукол, бахрому на скатерти, соседских девочек и себя самого. К восьмому классу он уже мог ножницами и расчёской сделать практически любую причёску. Правда, пока что не очень хорошо. В десятом классе он уже делал причёски хорошо.

Естественно, что после десятого класса ему захотелось пойти в школу парикмахеров, но мама была против. Родня её поддержала. Как это так, в наш век НТР и мирного атома идти в парикмахеры.

Непременно нужно поступить в институт. И Синичкин, надеясь на то, что он провалится на экзаменах, стал поступать. И, как назло, не провалился. Нечего и говорить, что все пять лет обучения в институте он делал причёски всем девочкам своей группы. Только своей, потому что девочки своей группы строжайше запретили Володе делать причёски посторонним. Так и получилось, что на общих со всем курсом лекциях девочки из Володиной группы выглядели значительно красивее, чем все остальные. Это обстоятельство помогло им ещё в институте удачно выйти замуж в основном за преподавателей, аспирантов и студентов старших курсов того же института. Это переполнило замужних девочек такими чувствами благодарности, что Володя мог быть спокоен за свои зачёты, чертежи и экзамены. Мужья девочек не оставляли его без снисходительного внимания.

После института Володю Синичкина взяли в армию, где он служил в десантных войсках. А в перерывах между марш-бросками, вылазками и парашютными десантами делал причёски жёнам офицеров и дочерям тех же офицеров, за что был ненавидим городским парикмахером. Хорошо ещё, что в десантных войсках Володю обучили приёмам самбо и карате.

Вернувшись домой, Володя Синичкин отработал положенное на предприятии – в конструкторском бюро. Там за своим кульманом он аккуратно и добросовестно делал причёски всему предприятию. Застигнутый врасплох главным конструктором, Володя сделал его жене замечательную причёску, после чего его инженерная карьера закончилась и он навсегда перешёл в салон под названием «Локон», где и работает по сегодняшний день. А мог бы ведь начать работать на шесть лет раньше и набрать за эти шесть лет соответствующую квалификацию. Вот к чему привела Володина непринципиальность в прошлом.

И теперь он был принципиальным во всех жизненных проявлениях, хотя и понимал, что принципиальность такая черта характера, которая приносит больше неприятностей, но, как думал Володя, в конце концов вознаграждается. Так ему казалось. А огорчений, вызванных его принципиальностью, было полно. С одной стороны, прояви он свою принципиальность когда-то, он бы сразу занялся своей любимой профессией. С другой стороны, будь он не таким принципиальным, может быть, и сейчас бы счастливо жил со своей женой.

Ведь как ему все советовали: «Да заведи ты какую-нибудь интрижку! Ведь изводится человек. Что ж, тебе не жалко, что ли, родную жену? Она тебя с кем-нибудь увидит после работы, причёску ей испортит, тебе скандал закатит, поплачет, и дело кончится. Ну, не можешь интрижку завести, придумай, наври, что завёл». А он своё: «Не могу ни изменять, ни обманывать».

Ну что ты будешь делать! Довёл человека до белого каления. Не выдержала, сбежала к другому.

А он, Володя Синичкин, конечно, переживал. Он её все-таки любил. И голова у неё была уникальная. Он с этой головой мог чудеса творить, он на ней такие причёски делал – несколько лет призовые места среди парикмахеров страны держал. Да что там, один раз даже за границу ездил. В Монголию. И там получил Гран-при, только он по-монгольски как-то по-другому называется. А теперь вот уж много лет Синичкин пребывал в одиноком состоянии. То есть, конечно, он иногда встречался со своими клиентками. Но всё это было не так, как хотелось. Клиентки – это особая статья. Большинство из них всё-таки смотрели на него сверху вниз, никогда не забывая, что он их обслуживает. И несмотря на то что считалось честью делать причёски именно у него, всё равно смотрели на Синичкина сверху вниз.

Другие, те, кто не были его клиентками, смотрели на него снизу вверх и заискивали – пытались завлечь его в свои сети, но Синичкин чувствовал, что они преследуют определённые меркантильные интересы, а именно стать его клиентками.

Была, правда, и другая категория женщин, которые разговаривали с ним на равных. Но это были женщины-парикмахеры. И они не вызывали у Синичкина никаких эмоций, кроме производственных. В них для Синичкина не было никакой загадки, а смотрел он на них не как на женщин, а как на товарищей по работе. Впрочем, и они смотрели на него не как на мужчину, а как на товарища по работе.

Вот так и получилось, что Синичкин был одинок, жил в однокомнатной квартире, походил на артиста Л. Куравлёва, а в данный, описываемый момент ехал в дом отдыха «Спартак» без путёвки и паспорта.

Оставшись один на один с Синичкиным, Семёнов сам немного помучил его за обедом. Он обстоятельно выяснил, почему в фильме «Мы, нижеподписавшиеся» Л. Куравлёв так долго терпел приставания Олега Янковского к жене Куравлёва артистке Муравьёвой. Никто не спорит, он, Янковский, конечно, артист хороший, но это же не значит, что можно приставать к чужим жёнам.

– Он же не знал, что это моя жена, – лениво возражал Синичкин.

– Он не знал, – петушился Семёнов, – но ты-то знал, что это твоя жена.

– Нет у меня жены, – сказал Синичкин грустно, – сбежала она от меня.

– И правильно сделала, – обрадовался Семёнов. – Какая жена такое вытерпит! Ее, понимаешь, посторонний мужчина прихватывает, а он сидит и кашляет. Тоже мне, кашлюн нашёлся.

Но, видя, что «Куравлёв» не в духе, Семёнов, побурчав немного, оставил любимого артиста в покое.

И вот наконец южный город с его запахами неведомых растений, шашлыка, ткемали и ещё чего-то горного, возбуждающего и жизнеутверждающего. Загорелые женщины, толпа местных жителей, предлагающих комнаты совсем рядом с морем, базаром, горами и всеми прочими удобствами. Автобусы, из которых противными голосами зазывают санаторных отдыхающих, таксисты, комплектующие пассажиров по принципу «по одной дороге, но в разные стороны».

А вот и наш герой В. Синичкин под покровительством Семёнова усаживается в такси, и трудно поверить, но вдвоём едут в одной машине. Видно, надоело таксомоторному диспетчеру ничего не делать, и пришлось таксисту ехать всего лишь с двумя пассажирами в сторону дома отдыха «Спартак». Семёнов радовался жизни, хлопал Синичкина по коленям, а Синичкин пребывал в тяжёлых раздумьях.

– Ну что? – подтрунивал над ним Семёнов. – Теперь небось не станешь говорить, что не артист. Володькой небось не назовёшься. Будешь как миленький Куравлёвым. Иначе – хана.

– А вы бы не радовались чужому несчастью, а помогли лучше.

– Тоже мне несчастье, – засмеялся Семёнов, но, увидев мрачное лицо Синичкина, всё же подбодрил: – Ты, парень, не боись. Всё будет хоккей. Со мной не пропадёшь. А ты уж если так от публики бережёшься, надел бы очки тёмные.

– И правда, – вспомнил Синичкин и нацепил себе на нос чудовищного вида светозащитные очки.

– Ну ты даёшь! – развеселился Семёнов. – Трофейные, что ли? У нас такие лет сорок не выпускают. Может, это для плаванья лучше или для газосварки. Может, артиста в тебе и не признают, но как шпиона могут арестовать.

Синичкин молчал, смотрел в окно. Доехали до дома отдыха. Семёнов оставил Синичкина у администратора корпуса и забежал внутрь. Что уж он там говорил, неизвестно, но только, когда Синичкин потом вошёл в корпус, с ним почему-то разговаривали шёпотом. Женщина с крашеными буклями говорила, озираясь:

– Не волнуйтесь, товарищ Куравлёв, мы вам верим. Пришлют путёвочку, тогда и оформим. А мы вас тем временем в отдельный номерочек, чтобы никто не тревожил.

– Нет, – сказал Синичкин, вспомнив, что номер у него двойной. – Нет, я хотел бы жить с товарищем Семёновым, если, конечно, можно.

Среди администрации пошёл шёпот:

– До чего же скромный.

– Вот молодец.

– Вишь, с народом хочет побыть.

И Семёнов, гордо улыбаясь, пробасил:

– Эт-та по-нашему. Уважаю, – взял чемодан Синичкина и направился в сторону жилого корпуса.

А Синичкину ничего другого не оставалось, как схватить тяжёлый семёновский чемодан и потащить его вслед за Семёновым. Регистраторша шла следом и говорила:

– Вы только не волнуйтесь. Никто, кроме вас, меня и товарища Семёнова, ничего знать не будет. Все так и будут думать, что вы – это не вы. А вы в очках, и всё в секрете. Только вы, я и Семёнов.

Но у двери корпуса она вытащила из кармана кучу открыток и попросила «Куравлёва» дать автографы для главврача, повара, истопника, сестры-хозяйки и брата сестры-хозяйки. Все они, естественно, уже знали о прибытии в дом отдыха Леонида Куравлёва.

Синичкину оставалось только молчать и подписывать открытки. А что ему было делать? Говорить, что он Синичкин? Без путёвки и паспорта. Ночевать на вокзале? Но и там бы его нашла милиция. Без паспорта докажи, что ты Синичкин, а не верблюд. Можно было, правда, снять дня на три комнату вблизи всех мыслимых удобств и подождать, пока почта не принесёт документы. Но Синичкин уже на всё махнул рукой, доверившись Семёнову. То есть так же, как когда-то с институтом, пошёл на компромисс со своей совестью, забыв на некоторое время, чем это может грозить совестливому человеку. Эх, была не была! Что будет, то и будет! И всё, конечно, было: через час весь дом отдыха уже знал, что приехал артист Леонид Куравлёв.

За ужином вся столовая украдкой поглядывала в сторону популярного артиста.

Официантка, заглядевшись, наложила Синичкину столько гарнира, что съесть его он не смог бы и за сутки. Хорошо, что рядом был Семёнов, и ему на это потребовалось целых пятнадцать минут. Народ перешёптывался, передавая друг другу по секрету, что это артист Куравлёв, который не хочет, чтобы кто-нибудь знал, что он артист Куравлёв, и потому называет себя Владимиром Синичкиным. Этому перешёптыванию способствовало то обстоятельство, что соседи по столу, муж и жена, представились Синичкину и Семёнову, а Синичкин в ответ тоже представился: «Владимир». Это сразу стало предметом обсуждения.

Дня два шли пересуды. Одни спрашивали, почему это артист Куравлёв отдыхает в доме отдыха «Спартак», а не в санатории «Актёр». На что другие резонно отвечали, что Куравлёв хочет быть в гуще народа. Именно здесь, в этой гуще, изучает он черты нашего современника, которые потом так точно воспроизводит на экране. В связи с этим несколько дней подряд на пляже возле «Куравлёва» располагалась та часть отдыхающих, которая готова была представить свои самые лучшие черты для изучения лицедею Куравлёву. Но в основном Синичкина не трогали. Ну, Куравлёв и Куравлёв. Тем более что не задаётся, не пьёт, не скандалит, к женщинам не пристаёт, то есть не даёт никакой пищи для разговоров. Ну и привыкли. И он тоже привык к своему сладкому существованию и даже стал рассматривать хорошеньких девушек.

Надо сказать, что на юге это возникает очень быстро – желание рассматривать хорошеньких девушек. Всё здесь, на юге, способствует рассматриванию хорошеньких девушек. И тепло летних ночей, и яркое звёздное небо, и ритмичный шум моря, свежий воздух и хорошее питание, а главное, абсолютное бездействие, то есть делать совершенно нечего и волей-неволей приходится об этом думать. Некоторые даже пытаются заниматься спортом. Но это мало кому помогает. Гонимые мысли вновь и вновь возвращаются в голову, не занятую более серьёзными мыслями, сначала изредка, потом чаще и чаще, а потом просто постоянно начинаешь думать о том, что время идёт, а ты всё один и один. А все вокруг вдвоём и вдвоём, а некоторые даже втроём или вчетвером.

В первые дни глаза разбегаются, и ты, не желая промахнуться, выбираешь глазами самую красивую. Вскоре становится ясно, что она в свою очередь уже выбрала самого красивого. Поэтому невольно переводишь взгляд на других, менее красивых, но, как ты полагаешь, более умных. Но они почему-то тоже смотрят на других. Так проходит несколько дней, и ты вдруг замечаешь, что «все девчата уже с парнями, только я один», и тут ты уже не смотришь на тех, кто тебе нравится, а ищешь, нет ли тех, кому нравишься ты. И замечаешь, как на тебе время от времени останавливается взгляд скромных глаз юной особы, на которую ты вначале и внимания не обращал, настолько она была незаметной среди ярких и разодетых южных красавиц. А теперь – вдруг видишь, что она не то что не хуже, а просто значительно лучше всех остальных. И ты удивляешься, как же раньше её не видел. Ведь это она, суженая твоя, а ты, чудак, разгуливаешь и раздумываешь.

Через все эти этапы прошёл и Володя Синичкин, с той лишь разницей, что был он здесь знаменитостью и на него вначале многие заглядывались, но так как он прятался, а смущение его было принято за индифферентность, то многие смотреть перестали. Большинство из них, желая лучше иметь синицу в руках, чем журавля в небе, крепко держали своих синиц и лишь изредка поглядывали на странного «журавля» – Синичкина. И лишь Надя, суженая его, ходила одна и, встречаясь с «Куравлёвым», опускала глаза и краснела. Так что Синичкин однажды не выдержал и поздоровался с ней. Просто, проходя мимо пылавшей лицом девушки, сказал ей «здравствуйте».

С этого всё и началось. То есть она ответила. Тоже поздоровалась, потому что ничего плохого в этом не видела. Ведь они живут в одном доме отдыха, обедают в одной столовой, лежат на одном и том же пляже. То есть находятся пусть временно, но в одном и том же коллективе. Она так и сказала своей соседке по комнате Таисии, что ничего тут особенного нет. Правда, у соседки на этот счёт были большие сомнения. Ей казалось, что нельзя слишком много позволять этим знаменитостям.

– Они такие, эти артисты, – говорила Таисия. – Ты им палец сунешь, они пол-руки отхватят.

Но Надя и не собиралась никому совать свой палец. Она поздоровалась – только и всего.

– Ну хорошо, – продолжала Таисия. – Вот ты поздоровалась, а дальше что?

– Что?

– Ничего. Дальше он с тобой знакомиться станет, потом гулянки начнутся по парку, потом целоваться полезет, а там, глядишь, вообще неизвестно что.

– Ну вы уж скажете: неизвестно что, – возражала Надя.

– А всё почему, – развивала свою мысль Таисия, – всё потому, что артист. У него в каждом городе неизвестно что. Да и к тому же женат.

– Откуда вы знаете?

– Да полстраны знает, Куравлёв женат! Если б он ещё был не артист, а нормальный человек, тогда другое дело.

– Какое другое дело? – возмущалась Надя.

– А такое другое. Ну, представь себе, он не артист. Тогда же всё по-другому. Он с тобой сначала здоровается. Ты, допустим, ему отвечаешь. Потом он с тобой вежливо так знакомится. Ты не против. Теперь, значит, раз ты не против, то вы начинаете гулять по берегу моря. И тут он, конечно, тебя поцелует.

– Да в чём же разница?

– Да в том, что тогда ты не против.

– Между прочим, – сказала разозлённая Надя, – я и сейчас не против. – Подумала и добавила: – Не против знакомства.

– А, милочка, тогда другое дело. Если ты считаешь, что это прилично – гулять с артистами, тогда пожалуйста.

– Да почему гулять? Слово-то какое – «гулять»! Почему нельзя дружить, почему нельзя общаться с человеком и чтобы никто вокруг не думал ничего плохого?

– Это пожалуйста, – сказала Таисия, – это я не против. Более того, ежели он с приятелем придёт, то я тут как тут. И всегда рядом. И если что, присмотрю и тебя в обиду не дам.

Как Таисия предсказывала, так и получилось. Синичкин и Надя невольно, даже внешне и не желая того, стали ловить взгляды друг друга. То есть, придя в столовую, Синичкин тут же отыскивал Надю и, сидя к ней спиной, всё равно чувствовал, что она здесь рядом, и вёл себя соответственно. А Надя, видя его на пляже в окружении различных любителей знаменитостей, расстраивалась и не глядела на него. И взгляд Синичкина не мог встретиться с открытым и дружелюбным взглядом Надиных глаз.

А потом они познакомились, то есть Синичкин на вечере танцев подошёл к ней и пригласил танцевать. И когда они танцевали, так прямо и сказал:

– Давайте с вами познакомимся. Она ответила:

– Давайте.

Он представился:

– Володя.

Она сказала:

– Надя. – И вдруг спросила: – Как это – Володя?

Синичкин хотел сказать: «А так вот, назвали Володей, имя такое редкое – Володя», – но вовремя сообразил, что ошибся, и сказал:

– Ну, во дворе меня Володей все звали в детстве. – Здесь хоть лжи не было. Его действительно в детстве все звали Володей, и не только во дворе.

А когда расходились с танцев и Синичкин хотел проводить Надю, она сказала, что не одна, а с подругой. И тут же Синичкин привёл своего соседа Семёнова, человека положительного. И пошли они по аллеям вчетвером, а потом как-то стали Синичкин с Надей отдаляться от своих спутников, и это не было неприятно никому – ни Наде, ни Таисии.

Вот с этого всё и началось. И нет, чтобы ему, Синичкину, хоть ей-то, Наде, открыться, что это он, а не какой-нибудь другой. Но нет, не решился. Подумал: вдруг он, другой, ей не нужен, а нужен именно такой вот киноартист, знаменитость? А ведь скажи он ей правду, тут же всё бы и выяснилось. Ясно бы стало, что она собой представляет, эта подмосковная учительница. Понятно бы стало, что её интересует – человек с лицом Куравлёва, но со своей душой, мыслями, характером или знаменитая оболочка. Но нет, не решился Синичкин, а пошёл по пути компромисса со своими принципами. И шёл всё дальше и дальше. И вот до чего дошёл.

Набежал на него как-то шустрый человек по прозвищу «культурник» и сказал плохо поставленным голосом:

– Как себя чувствуете, товарищ Куравлёв?

– Нормально, – ничего не подозревая, ответил Синичкин.

– Никаких недомоганий нет?

– Нет, – честно ответил Синичкин.

– Здоровье в порядке, спасибо зарядке? – не то спросил, не то констатировал как факт культурник.

– Спасибо, – на всякий случай поблагодарил Синичкин.

– Солнце, воздух и вода помогают нам всегда?

– Всегда, – не покривил душой Синичкин.

– А какие трудности, какие проблемы?

– Да нет вроде бы никаких. Думаю, что заслуженный отпуск закончим в положенный срок.

Этот ответ нисколько не озадачил культурника, и он продолжал замысловато:

– Ну а так вообще-то готовы народу послужить на своем поприще?

– А как же! – сказал Синичкин. – Обязательно. Мы со своей стороны, так сказать, соберём все силы и, как говорится, в едином порыве…

Неся все эти необязательные слова, Синичкин мучительно соображал, что от него хотят, но соображать ему пришлось недолго. Культурник как обухом ударил:

– Вот и порядок, значит, я афишу уже вывесил.

– Какую афишу? – изумился Синичкин.

– «Творческий вечер артиста Л. Куравлёва. Детям до 16 лет вход воспрещён».

Синичкин открыл рот, а что сказать, не знал и почему-то спросил:

– А дети-то здесь при чём?

– Вот я и говорю, ни при чём, а то набегут, а вы мало ли о чём рассказывать будете. Может, о творческих планах, а может, и о своих встречах с замечательными людьми. – И, многозначительно подмигивая, культурник удалился.

Вечер был назначен на завтра. А сегодня Синичкин ещё гулял с подмосковной учительницей. Он гулял с ней по берегу моря и вспоминал слова великого писателя А. П. Чехова о том, что в человеке всё должно быть прекрасно. Ему, Синичкину, казалось, что именно о ней, о Наде, и сказал эти свои замечательные слова знаменитый писатель. Ведь именно в ней, в Наде, по мнению Синичкина, всё было прекрасно. И с каждым днём всё дальше и больше убеждался Синичкин в правоте чеховских слов. Лицо у Нади было прекрасно. Оно было круглое, Надино лицо. Глаза на этом лице тоже были круглые, с огромными детскими зрачками. Ротик маленький и тоже кругленький. Одним словом, красивое лицо. Может, кому-то оно таковым и не показалось бы, но Синичкину, отвыкшему от женского внимания и разомлевшему от юга и обращённых на него Надиных глаз, оно казалось прекрасным.

И мысли Нади ему тоже были близки и понятны. Она, например, считала, что человек должен любить свою работу. Ей казалось, что у неё замечательная профессия. Она считала, что именно от её работы зависит будущее нашей планеты. Ведь если учителя воспитают хороших, честных и благородных людей, мир станет прекраснее во сто крат. Не будет войн и подлостей. Значит, всё дело в том, какие они, учителя. Она считала, что в педагогические институты должен быть самый строгий отбор.

– Верно, – говорил Синичкин, – а то у нас в школе учительница была, так она говорила «чумадан» и «тубаретка».

И ещё у Нади были конкретные мысли. Она считала, что на уроках труда надо учить ребят делать ремонт, – тогда страна сэкономит многие тысячи, а может, миллионы рублей. Во-первых, дети будут ремонтировать школы и одновременно учиться профессии, а это экономия. А во-вторых, они, эти дети, никогда в жизни не будут зависеть от ЖЭКа или халтурщиков. И эти мысли Синичкин также считал прекрасными, во всяком случае верными. Может быть, только Надина одежда не совсем соответствовала чеховскому определению, и причёску он, Синичкин, с удовольствием переделал бы. Поэтому, направляясь с прогулки к корпусу санатория, Синичкин извинился, вынул из кармана небольшую расчёску и, сказав: «У вас волосы сбились», стал поправлять Надины волосы. Она так удивилась и растерялась, что не могла сказать ни слова. А он перебирал её волосы, пристраивал куда надо пряди и неожиданно для самого себя поцеловал Надю. И вот как бывает – она ответила ему. Но, оторвавшись от губ его, вдруг разозлилась:

– Вы думаете, если вы артист, значит, вам всё можно?

– Нет, я так не думал.

– Я так и знала, что вы такой.

– Да я не такой, – пытался оправдаться Синичкин.

– Это у вас там с артистками такая привычка: чуть что, сразу целоваться.

– Да я ни с одной артисткой в жизни не целовался. Только один раз с циркачкой, но она же не артистка была, а наездница. Она на лошадях ездила.

– Да как вам не стыдно! – возмущалась Надя. – Что вы несёте, только послушайте. – И дальше Надя говорила уже учительским голосом и как по писаному: – Взрослый человек, а такие глупости говорите! Да как вы могли так поступить!

– Но я люблю вас, – внезапно сказал Синичкин. В эту минуту он искренне верил в свои слова.

– Как же вам не стыдно говорить такое! Вам, наверное, кажется, что любить можно сразу двух. Вы ведь женатый человек!

– Я не женат! – закричал Синичкин.

– Как не женат?! Да вся страна знает, что вы женаты, а вы из меня дурочку делаете.

– Но я развёлся, клянусь вам, я развёлся.

– И всё равно, не имеете права, не имеете, – повторила Надя. Сама не совсем понимая, на что Синичкин не имеет права, она повернулась и убежала.

И Синичкин остался в недоумении. На что он не имеет права? Непонятно. Не имеет права разводиться или любить Надю?

Синичкин вернулся в свою комнату. Томился, ждал Семёнова. Хотелось поговорить, поделиться. Из-за окна слышались какие-то шорохи, приглушённые голоса. Мерно накатывали волны. Смешок раздался из аллеи. Всё это ещё больше возбуждало Синичкина. Он не мог спать и ждал Семёнова как брата, как лучшего друга. И тот наконец явился, перемазанный помадой, и тут же сказал:

– Не мужское это дело – о женщинах рассказывать, так что извини и даже не спрашивай. Ни слова, друг, ни слова.

– Да я и не спрашиваю, – сказал Синичкин, – просто хотел с тобой посоветоваться.

– Только не рассказывай, потому что не мужское, брат, это дело – о женщинах говорить.

Но Синичкин уже говорил:

– Ты пойми, она убежала, я её, наверное, обидел. Но что делать, ты скажи? Ну что я, действительно понравиться не могу?

– Вот о тебе я говорить согласен, а о женщинах не мужское дело говорить. Ну так и быть, я тебе скажу. Таисия – женщина класс. Ну я тебе скажу, женщина так женщина. Только о женщинах ни слова. А тебе я так скажу: любишь – женись. А я человек женатый. У меня знаешь жена какая? Она ежели чего – то всё. Конец. Крышка. Ну Таисия, – и Семёнов даже глаз прищурил, – а до моей всё равно далеко. Но я тебе так скажу: каждая женщина – это загадка. Вот чего ты в ней нашёл – неизвестно. А она в тебе – непонятно. Две загадки в одно время. Но о женщинах ни слова. А Надюха, я тебе так скажу, она человек. Мне и Таисия сказала: Надьку в обиду не дам. Ты там не того? – подозрительно спросил Семёнов.

– Не того, – пробурчал Синичкин.

– Во-во, а то знаешь, у вас, артистов, сегодня одна, завтра другая.

– Где уж нам, – сказал Синичкин.

И в то же время Таисия и Надя в своей комнате обсуждали свои отношения.

– Ну как твой? – спрашивала Таисия и, как только Надя собиралась ответить, продолжала: – Мой сурьезный мужчина, честный. Сразу говорит: я женат, и точка. Видала? Мог бы ведь баки позабивать. Они же на юге все неженатые. А этот нет. Говорит: люблю жену, и точка. Ну твой-то, твой-то что? – Не успевала Надя открыть рот, как Таисия продолжала: – Обхождение у него натуральное. Ну я тебе скажу, сурьёзный мужик. Хочешь, говорит, к тебе в командировку потом приеду. Фотокарточку жены показал – ничего женщина, тоже сурьёзная. И говорит: люблю её, и всё. Вот что значит честный человек. Не то что некоторые: навешают лапшу на уши, а ты реви потом. Твой-то ничего? Ты смотри, Надюха, они же до того хитрые. И где ж у них справедливость спрятана, никто не знает. Но что ни говори, а я мужиков уважаю.

На том разговор и закончился. И, уже погасив свет, Надя сказала:

– А глаза у него серые, как Чёрное море.

На следующий день в столовой Надя даже не поздоровалась с Синичкиным. И даже не взглянула в его сторону. Напротив, Таисия бросала на Семёнова яростные взгляды. Для Синичкина день тянулся занудно. Семёнов всё убегал к Таисии, о чём-то с ней говорил с серьёзной миной или шутил и бросал Наде:

– Ну, Надюха, ты даёшь: присушила парня, просто нет сил.

На пляже Синичкин попытался было поймать Надин взгляд, но она тут же отвернулась, и после обеда Синичкин улёгся спать и не хотел вставать до самого ужина. И суетящийся Семёнов со своими бодрыми возгласами: «Не горюй, паря, всё будет по первому классу!» – действовал на нервы.

Однако перед ужином Семёнов уже обеспокоился и говорил серьёзно:

– Ты что, Леонид, занемог, что ли?

– Да, слегка, – отвечал Синичкин.

– Ну, встряхнись, выступать-то надо, – беспокоился Семёнов.

– Надо, – соглашался Синичкин.

Он думал, что Надя и на вечер не придёт. Но Надя на встречу с популярным артистом пришла.

Вообще настроение у всех было приподнятое. Перед входом толпились дети, которых не пускали в зал, но потом, конечно, всех впустили.

Синичкина трясло: он никогда в жизни не выступал перед таким залом и в такой роли. То есть он выступал в своём деле, в конкурсах, но там, несмотря на волнение, был уверен в себе. А здесь просто пытка. Хорошо ещё, Семёнов сопровождал Синичкина на эту общественную экзекуцию.

– Крепись, Леонид, – поминутно говорил он. И в сторону окружающим: – Вот это артист! Сколько лет на сцене, а перед выходом волнуется. Не боись, Лёня, все сбудется.

Вечер был организован традиционно. Вышел культурник, объявил, с кем сегодня встречаются зрители. То есть объявил всё, что только можно: и лауреат премии, и народный артист, и заслуженный деятель – полный набор. Зрители, естественно, бурно аплодировали. Затем пошли ролики, то есть фрагменты из фильмов, а потом на сцену под гром аплодисментов вышел сам «Куравлёв». Выход «Куравлёва» культурник сопровождал криками в микрофон:

– Нет, это не море вышло из берегов! Не снежная лавина в горах! Это отдыхающие дома отдыха «Спартак» встречают своего любимца – Леонида Куравлёва!

«Любимец» очень смущался, и публике это нравилось. Нравилось, что он, вот такой знаменитый и в то же время простой, не задаётся и говорит, как все, – маловразумительно.

Синичкин же перед вечером вспомнил подобные встречи с киноартистами, вспомнил, что в таких случаях говорили любимцы публики, и поэтому сказал:

– Нам, артистам, всегда волнительно встречаться с вами, зрителями, поэтому, может быть, вы будете задавать мне вопросы, а я буду отвечать.

И сразу ему стали задавать вопросы:

– Как вы стали артистом?

– Расскажите о своём творческом пути.

– Ну что вам сказать, – начал входить в роль Синичкин. – Я с детства хотел быть то лётчиком, то врачом, а потом подрос и понял, что могу быть только артистом и тогда сбудутся все мои мечты: я смогу быть и лётчиком, и врачом. Вот я и поступил в театральный институт.

Кто-то из зала крикнул:

– А я читал, что вы ВГИК закончили!

Синичкин на миг смешался, но нашёл выход из положения:

– Я и говорю, поступил в театральный институт, а закончил ВГИК, потому что уже на третьем курсе понял, что жить не могу без кино. Потому что кино – самый массовый вид искусства. Ну вот, закончил я институт, потом работал и стал парикмахером, – вдруг неожиданно для себя сказал Синичкин.

– Кем-кем? – переспросили из зала.

– Артистом стал. – Синичкина аж в жар бросило, поэтому он поспешил продолжать: – Вы не думайте, что артистом быть легко. – А далее Синичкин стал вспоминать чужие байки о том, как трудно живётся им, артистам, как они в холод лезут в прорубь, в пургу замерзают, по восемнадцать раз снимаются в одном кадре – и всё это ради самого массового из искусств, ради кино.

– Если так трудно, взяли бы да бросили! – крикнул из зала какой-то зануда, но на него тут же зашикали, а какая-то женщина даже сказала:

– Люди мучаются, страдают, чтобы потом такие, как вы, удовольствие получали. Люди ради искусства стараются.

– Да, да, – не унимался зануда, – а денежки-то небось лопатой гребут!

На него опять зашикали, но вопрос остался висеть в воздухе, и какой-то мужчина встал и оформил его словами:

– Вы меня, конечно, извините, мы с полным уважением относимся к киноискусству, но всё-таки какая у вас, у артистов, зарплата? Ну, если вы свою не хотите назвать, то какая, допустим, у других? А то у нас спор – одни говорят, у вас зарплата, а другие спорят, что артисты после концерта всё, что в кассе, между собой делят.

Синичкин не знал, что говорить. Смешался, начал что-то лепетать, потом вдруг ясно и чётко ответил:

– Зарплата у нас от выработки – сколько клиентов обслужил, столько и получишь, ну и от качества. Клиент если доволен, то всегда приплатит, хотя лично я никогда сверх не беру.

В зале никто ничего не понял, но последние слова так понравились, что все зааплодировали. А потом кто-то вдруг спросил:

– Ваше хобби?

И Синичкин тут же ответил:

– Дамские причёски.

Зал был в недоумении.

– Ну да, люблю женщинам причёски делать.

И так как зал продолжал молчать, Синичкин сказал:

– Не верите? – И, обращаясь к сидящим, произнёс: – Вот если есть желающие, я могу продемонстрировать. Но чтобы понятнее было, мне нужны особые волосы. Вот как у вас. – И Синичкин показал на подмосковную учительницу.

Надя на сцену не шла, её подталкивали:

– Идите, идите, артист просит.

– Ну как вам не стыдно, вы же всех задерживаете! Надя вышла, и Синичкин показал всему залу, что он может сделать при помощи одной расчёски. Он продемонстрировал всем, как меняется внешность женщины в зависимости от её причёски. То есть он зачёсывал волосы в одну сторону – и лицо становилось одним, в другую – и лицо становилось другим. И, делая всё это, он тихо разговаривал с Надей, говорил ей о том, что не хотел её обидеть, просил о свидании. И когда она не согласилась, вмиг сделал ей такой начёс и хотел уже проводить со сцены, но вернул и вмиг уложил волосы так, как было лучше всего. И успел сказать ей среди аплодисментов:

– Жду вас в беседке.

И под эти же аплодисменты Надя гордо ушла со сцены. А на смену ей вышел культурник и объявил окончание вечера, сказав, естественно, о том, как порадовал артист всех зрителей своим искусством. Зрители были довольны, а Синичкин уже бежал через служебный выход к беседке. Минут через пять появилась Надя.

– Как вам не стыдно так издеваться над человеком! Что вы со мной сделали! Вы меня опозорили.

– Постойте, постойте, – пытался оправдаться Синичкин. – Что же я вам плохого сделал?

– Я вас знать не желаю.

– А я вас люблю, – сказал Синичкин.

– И я вас люблю, – ответила Надя, – но это ничего не значит. Я знать вас не желаю.

– Но как же так? Если вы любите меня, а я люблю вас?

– Нет, это невозможно, – сказала Надя. – Давайте я поцелую вас, и всё! И навсегда!

– Давайте! – закричал Синичкин. – И навсегда!

Они поцеловались, и Надя сказала:

– Это был наш первый поцелуй и… – Она хотела сказать «последний», но Синичкин не дал ей договорить:

– Не первый. Мы с вами вчера целовались!

Что за дурацкая манера была у Синичкина – всюду соблюдать точность и скрупулёзность! Какое-то гипертрофированное правдолюбие. Ну кто считает – первый, второй? Да хоть сто тридцать второй! Говорит человек «первый», значит, пусть будет первый, а он спорит.

– Первый, – сказала Надя.

– Нет, второй, – возразил Синичкин.

– А я говорю, первый! – сказала Надя.

– Ну как же первый, когда первый был в тот раз! – настаивал Синичкин.

– А я говорю, первый, потому что тот раз не считается.

– Это почему же не считается?

– Потому что тот раз был против моего желания.

– Всё равно второй.

– Нет, первый и последний.

– Ну хорошо, пусть первый.

– Но всё равно последний.

– Как последний? – удивился Синичкин.

– Вы только не обижайтесь на меня. Я всю ночь сегодня не спала. Я боролась со своим чувством, но оно оказалось сильнее меня.

– Вот и прекрасно! – воскликнул Синичкин и вновь попытался поцеловать Надю, якобы в подтверждение своих слов.

– Нет, вы меня послушайте, – отстранилась Надя, – это очень важно. На вашем вечере мне удалось побороть своё чувство. То есть я теперь сильнее его, хотя оно и живёт в моей душе. Не перебивайте меня. Я поняла, что мы не можем быть вместе. Вы знаменитый артист, а я простая учительница. Я смотрела сегодня, какой вы на сцене и как вас все любят. И поняла, что мы не можем быть вместе. Что я могу противопоставить всему этому? Я, простая подмосковная учительница? И прошу вас, не возражайте мне. Всё это будут слова. Я, может быть, не смогу возразить вам, но чувствую, вот именно так я чувствую. Давайте расстанемся по-хорошему.

– Значит, – сказал Синичкин, – если бы я не был киноартистом, вы бы меня полюбили и мы не расстались бы?

– Ну конечно, – ответила Надя и ушла.

Вот такая история. Синичкин остался в беседке один. Сердце его разрывалось. Зачем он пошёл на этот идиотский компромисс! Ведь у него есть свои принципы. Если бы он не выдал себя за артиста, всё было бы нормально. Об этом он и сказал Семёнову прямо и откровенно:

– Понимаешь, если бы я не выдавал себя за артиста, мы бы любили друг друга беспрепятственно.

– Какая женщина! – говорил Семёнов, погруженный в свои мысли. – Ну я тебе скажу, я просто балдею.

– Ну правильно, – сказал Синичкин, – видишь, как важно быть тем, кто ты есть. Ты не выдавал себя за артиста.

– Ну, опять за своё! Заладил. Ты уж и на сцене отработал, как никакому артисту не снилось. Да, может, она тебя и полюбила за то, что ты артист! Вас ведь, артистов, девки ой как любят.

«Однако, – подумал Синичкин, – может, и действительно, не будь я артистом, ничего бы и не было. Может, и внимания на меня не обратила бы».

И представилось Синичкину, как подходит он к той же Наде на танцах, а она отказывает ему и уходит танцевать с Семёновым, нет, лучше с каким-нибудь артистом, ну, предположим, со Смоктуновским. Тут в сознание Синичкина ворвались слова Семёнова:

– Нам, простым смертным… чтобы на нас такая девушка посмотрела, знаешь, как на пупе вертеться надо. А ты только мигни – и все на тебя смотрят.

«А вдруг это всё уловки? – думал Синичкин. Он знал, что у женщин есть масса уловок. – Сначала завлечь, потом бросить. Чтобы я ещё больше влюбился».

– А, Семёнов, может, это она меня завлекает?

– Верняк, – сказал Семёнов.

– Может быть, она не так и проста, как кажется.

– Факт, – ответил Семёнов, – хитрющая.

– Может быть, это игра? – спросил Синичкин.

– Да они такие, я тебе скажу. Говорит «пол», а думает «потолок». Но я тебе скажу, есть исключения. Таисия – это человек. А какая у неё душа! Большая душа. Ты погляди на неё.

– Глядел, – отмахнулся Синичкин, занятый своими мыслями.

– Ну ведь сразу видно, что широкой души человек.

– Широкой, – согласился Синичкин.

Он стал продумывать план испытания. Он то продумывал этот хитроумный план, то просто ругал себя за то, что сразу не назвался своим настоящим именем. Проклинал себя за малодушие. И вообще не знал, что делать. Да ещё и Семёнов внушал ему:

– Тут главное – честным быть. Если женат, говорю, что женат. Если люблю, говорю, что люблю, и чтоб никаких.

А наутро судьба сама подсказала Синичкину, что ему делать. Судьба явилась Синичкину в виде администратора санатория, той самой, которая когда-то так гостеприимно встречала «Куравлёва».

Когда Синичкин шёл на завтрак, администратор сказала ему:

– Вы меня извините, товарищ Куравлёв, мы вас так любим, и лично я никогда бы в жизни не решилась на это, по мне хоть всю жизнь живите здесь без путёвки, но вот директор строгий, и потом паспорт… и вообще…

– Всё понял, – сказал Синичкин, – иду звонить в Москву.

И автоматически началось осуществление плана, который в общих чертах ещё вчера наметил Синичкин. Он позвонил по автомату маме, и мама, ничего не ведая о Володиных затруднениях, закричала в трубку:

– Как там погода?

– Хорошая погода, – ответил Синичкин и хотел перейти к делу, но мама не давала говорить:

– А почём помидоры на рынке?

Этот вопрос почему-то всегда волнует тех, кто ещё не поехал на юг.

– Дёшево, дёшево, мама, – сказал Синичкин и хотел было, но не тут-то было.

– Почём, почём? – спрашивала мама.

– По десять копеек, – сказал Синичкин первое, что пришло ему на ум.

– Килограмм? – неслось из Москвы.

– Ведро, – сказал Синичкин. И пока мама переваривала эту чудовищную дезинформацию, Синичкин успел спросить: – Почему до сих пор не высылаешь путёвку и паспорт?

– Какую путёвку?

– Ну, я же тебе телеграмму дал.

– Какую телеграмму? – переспрашивала мама.

– Ну телеграмму, бумажную, что я забыл дома путёвку и паспорт.

– Какой паспорт? – упорствовала мама.

– Ну что значит – какой! Тот самый, который мне выдали в шестнадцать лет.

– Как, разве ты его не обменял?

– Обменял, мама, обменял и забыл.

– Как, ты забыл обменять паспорт?

– Обменять я не забыл, я забыл его взять с собой. И дал тебе телеграмму, чтобы ты выслала мне паспорт и путёвку. Ты получила телеграмму?

– Я ничего не получала, кроме пенсии, я тебе вышлю.

– Не надо мне пенсии, вышли мне паспорт и путёвку.

– Ну так бы и говорил с самого начала! А то морочишь мне голову с помидорами, а про существо дела не говоришь. В кого ты пошёл, я просто не могу понять.

– Мама, вышли мне всё это скорее! – кричал Синичкин.

Короче говоря, мама в Москве поехала на вокзал и отдала паспорт и путёвку проводнику поезда.

Синичкин перезвонил в Москву, уточнил номер поезда и вагона и поехал на вокзал. Естественно, проводник вначале не хотел отдавать паспорт и путёвку на фамилию Синичкина артисту Куравлёву. Пришлось долго доказывать, сличать личность и фотографию. Короче, через сутки после звонка паспорт и путёвка были уже у Синичкина, но он не сразу отнёс эти документы администратору санатория. Нет, он понёс свой паспорт Наде и нашёл её в той же беседке. Глаза Нади были красны от слёз. Синичкин извинился за то, что побеспокоил её. Он был вежлив и спокоен, наш Синичкин. Он был полон достоинства и внешней невозмутимости, но внутри у него всё клокотало.

– Разрешите мне задать вам вопрос, – начал он высокопарно.

– Пожалуйста, – сказала Надя, которой моментально передалась строгость и официальность Синичкина.

– Если я вас правильно понял, основным препятствием нашему общему счастью является то, что я артист. Не так ли?

– Именно так, – ответила Надя. – Вы меня поняли правильно.

– Или, другими словами, для вас важна душа человека, его характер, так сказать, личность, но вам мешает его внешний блеск, популярность и успех, не так ли? Я вас понял правильно?

– Именно так.

– Другими словами, – продолжал Синичкин, – если бы я был не я, то есть с тем же лицом, с той же душой, но только не был популярным артистом, вы бы не стали бороться со своими чувствами и наступать на горло собственной песне! – с пафосом закончил Синичкин.

– Да, – грустно ответила Надя, – я бы тогда ни на что не стала бы наступать.

– В таком случае, – сказал Синичкин высокопарно, – имею честь сообщить вам, что я не Куравлёв и не артист, я дамский парикмахер, имя моё Владимир, фамилия моя Синичкин. – И он гордо протянул Наде свой паспорт.

Надя дрожащими руками взяла паспорт, заглянула в него. Затем посмотрела на Синичкина полными слёз глазами, потом сказала:

– Да как же так можно?! – и швырнула паспорт прямо в лицо Синичкину.

Такого Синичкин не ожидал. Он мог предположить, что она бросится ему на шею, что она смутится, так как поймёт: её коварные замыслы раскрыты, она ошиблась в своих расчётах на популярного артиста, действия её по его завлечению провалились и стали теперь ненужными, – но такой реакции Синичкин никак не мог ожидать. Ему было больно, нехорошо. Но, во всяком случае, он убедился, что полюбила она его, если только можно называть таким словом её отношение к нему, за его мнимую популярность, а сам по себе Синичкин ей не нужен был никогда.

Обо всём этом он и рассказал Семёнову, после чего улёгся лицом к стене. Семёнов повертел в руках паспорт Синичкина, но не такой он был человек, Семёнов, чтобы просто так сдаться.

– Смотри, – сказал он, – я и не думал, что до сих пор делают фальшивые паспорта. Это что ж, тебе в милиции выдали, чтоб народ не приставал? Выходит, живёшь с двумя паспортами. Вот бы мне так, я бы тут же с Таиской расписался.

Таисия не заставила себя долго ждать. Она тут же без стука влетела в их номер с криком:

– Аферисты! Один артиста изображает, а другой – на, погляди, что мне твой друг на память подарил…

Она протянула Синичкину фотографию, на которой были запечатлены две личности – Семёнов и его жена, которая габаритами и серьёзностью лица ни капли не уступала мужу.

– «На вечную дружбу», – процитировала Таисия надпись и, бросив фото в лицо Семёнову, ушла, приговаривая: – Я своё в пионерлагере отдружила. Ишь ты, честный какой! А я, значит, уже и не человек. Если ты такой честный, зачем ходишь ко мне?

Синичкин лежал лицом к стене. То, что произошло у него с Надей, так ошеломило его, что остальные неприятности его уже мало трогали.

А неприятности, естественно, посыпались на Синичкина непрерывным потоком. Наутро весь санаторий уже знал, что Куравлёв – это не Куравлёв и что Синичкин – это дамский мастер, в смысле парикмахер. Некоторые перестали здороваться с ним. Другие смотрели на него с презрением, иные с сочувствием. Семёнов с утра сказал:

– Ну, ты артист, но меня всё равно не проведёшь.

То есть остались и такие, которые не поверили в неожиданное превращение артиста в парикмахера.

Однако понемногу Синичкин, который ходил как в полусне, стараясь избегать чьего-либо общества, занялся своим прямым делом, потому что только оно и давало ему успокоение. Одна дама, которая должна была идти вечером в варьете, попросила его уложить волосы, потому что она попала под дождь и причёска была совершенно испорчена. Синичкин пришёл даме на помощь и сделал такое чудо парикмахерского искусства, что на другой день к нему стояла одна очередь из отдыхающих и другая из медперсонала. Одни шли в театр, другие в ресторан, и всем хотелось быть красивыми. Многие женщины даже говорили: хорошо, что Синичкин парикмахер, – хоть какая-то от этого артиста польза.

А раз женщины полюбили Синичкина, значит, всё в порядке – климат общественного мнения санатория потеплел по отношению к Синичкину. Даже поговаривали о творческом вечере дамского мастера В. Синичкина, но он отказался наотрез. Вообще для него на юге всё померкло. Изредка они виделись с Надей, но не разговаривали и даже не здоровались. Больше того, если это происходило на улице или в парке, они, издали завидев друг друга, сворачивали куда-нибудь в сторону, чтобы не встретиться.

Постепенно Синичкин стал думать о Наде иначе, о чём и говорил своему другу Семёнову. Он, Синичкин, попытался поставить себя на Надино место, и получалось, что выглядел он неважно при условии, что Надя честный и хороший человек. Получалось, что он выдал себя за известного артиста, пользуясь чужой популярностью и чужой всенародной любовью, влюбил в себя девушку, а когда это стало ему выгодно, открылся.

А расчёт оказался неверным. Так всё получалось при условии, что сама Надя была человеком чистым. И снова грызла Синичкина совесть. Ведь мог он позвонить в Москву сразу по приезде в дом отдыха, переспал бы на вокзале ночь, да в конце концов, и в доме отдыха тоже люди: поверили бы, впустили на два дня под честное слово. Может быть, он как Синичкин и не смог бы понравиться Наде, но ведь кто знает! А если бы понравился, то не было бы никаких препятствий. Что говорить, если не дано тебе врать, то и заниматься этим не стоит, самому себе дороже.

У Семёнова дела тоже были совсем неважные. Таисия его знать не хотела и объяснять почему наотрез отказалась. Бросала на него в столовой взгляды, но тайно, когда Семёнов не видел, а на мировую не шла. Семёнов решил ответить контрударом и даже уговорил Синичкина принять в этом ударе участие.

– Я тебе так скажу, женщины – они ревность не переносят, так что собирайся сегодня вечером, будем им характер обламывать.

«А, чем чёрт не шутит! – подумал Синичкин. – А вдруг подействует?»

Вечером Семёнов привёл двух хохотушек. Они вчетвером чинно пошли по аллее и долго вышагивали по парку для того, чтобы наткнуться на Таисию и Надю. Но, видно, у Таисии мыслительный аппарат был под стать семёновскому, и Синичкин с Семёновым натолкнулись на своих подруг где-то в центре парка, а до того Надя и Таисия водили своих ухажёров по тому же парку в аналогичных поисках. Первыми не выдержали Синичкин и Семёнов.

– Извините, девочки, – сказал хохотушкам Семёнов, и они с Синичкиным кинулись за четвёркой.

А потом Семёнов отозвал кавалеров своих подруг. Два офицера отошли с Семёновым и Синичкиным.

– А ну, ребята, – сказал Семёнов грозно, – чешите от наших девчонок.

– Вот что, друг, – ответил один офицер. – Мы тебя не трогали, и гуляй себе спокойно.

– Я ведь и побить могу, – сказал Семёнов.

– А ты что, боксёр? – спросил офицер.

– Может, и боксёр, – ответил Семёнов.

– Ну что ж, – сказал офицер. – Какой разряд?

– Второй, – соврал Семёнов.

– Извините, у меня первый, – ответил офицер и вынул книжечку с разрядом.

На том разговор и закончился. Таков современный способ встречи на дуэли: показали друг другу разрядные книжечки и разошлись по-хорошему.

Но когда офицеры вернулись на место, Нади и Таисии уже не было. Наде весь этот маневр показался омерзительным. Таисии пришлось идти за ней.

Дни шли за днями, и отношение Синичкина к Наде менялось то в одну, то в другую сторону. Он то ненавидел её, то хотел бежать просить прощения, но не бежал, а вскоре и бежать было некуда.

Пришёл день отъезда. Последний раз в столовой посмотрели Синичкин с Надей друг на друга. Так, наверное, смотрят на поле боя раненые солдаты, когда видят, как уходят, не заметив их, товарищи, а крикнуть нет сил.

Посмотрели друг на друга и расстались. Синичкин с Семёновым уехали на вокзал. А Таисия с Надей остались. Когда автобус уже отъехал от дома отдыха, показалось Семёнову, что из-за забора вслед ему смотрела Таисия. Показалось, а может, и в самом деле смотрела.

В поезде, в отдельном купе, вдвоем, под охи и ахи проводниц насчёт «Куравлёва» ехали Синичкин и Семёнов, и сказал наконец Семёнов, одолев свою тяжёлую думу:

– Ну вот сейчас мы одни, скажи мне честно: кто же ты – артист или парикмахер? Мне ж на Алтае надо рассказывать, с кем я жил в санатории.

– Говори, с Куравлёвым.

– Ну вот, наконец-то сознался! Так я и знал, что не ошибся в тебе. – И Семёнов полез обниматься.

– Что это тебя на нежности потянуло? – спросил Синичкин.

– Прощаюсь с тобой, – ответил Семёнов. – Выхожу. Решил я – назад поеду. Знаешь, не могу без Таисии. Ну не могу, и всё. Вопрос в душе остался. Не могу с этим вопросом жить.

– А жена как же?

– Если любит, – сказал Семёнов, поднимая чемодан, – приедет и заберёт. А я не могу. Прощай, Лёнька. Будь здоров. – И вышел на ближайшей станции.

А Синичкин приехал домой и стал ходить на работу. Пошли обычные радостные будни и суматошные праздники. А приблизительно через полтора месяца села к нему клиентка. Глянул он на неё, а это Надя.

– Ой, это вы? – сказала она, будто не ходила полтора месяца подряд по парикмахерским, хотя могла бы позвонить в управление и узнать, где работает Синичкин Владимир. Но гордость не позволила. Вот и ходила из парикмахерской в парикмахерскую, пока не села наконец в кресло к Синичкину.

– Ой, это вы? – сказала Надя.

– А это вы! – обрадовался Синичкин.

Потом он делал ей причёску, и оба они молчали.

А потом, когда он уже сделал ей причёску, она заговорила:

– А знаете, Семёнов вернулся и рассказал, как вы путёвку и паспорт дома оставили. Только он убеждён, что вы артист, а я после его рассказа поняла, как всё это вышло. Теперь уж это всё ни к чему.

– Глупо как-то вышло, – сказал Синичкин.

Она заплатила деньги в кассу и пошла. Он сел в кресло, поглядел на себя в зеркало и ещё раз повторил:

– Глупо.

Затем вдруг вскочил и побежал в халате на улицу, догнал Надю, остановился перед ней и замолчал. А Надя спросила:

– Вы что-нибудь хотите сказать?

– Ничего, – ответил Синичкин, – то есть хотел сказать, что вы сумочку оставили, – и отдал сумочку.

– И всё? – спросила Надя.

– Нет, ещё я хотел сказать…

Но тут он заметил, что вокруг них собрался народ. Люди показывали на него и говорили:

– Смотрите, Куравлёв, Куравлёв!

– Что вы хотели сказать? – спрашивала Надя.

– Здесь люди вокруг, я не могу сказать…

– Они думают, что вы артист Куравлёв, они не знают, что вы Володя, а я знаю это, поэтому не обращайте на них внимания. Говорите, Володя, говорите, я так искала вас.

И он сказал и про то, что скучал по Наде, что переживал из-за неё, и про то, что не хочет больше с ней расставаться, – и всё это уложил в одну фразу из трёх слов:

– Я люблю вас.

А она сказала:

– Можно, я вас поцелую?

И вся толпа стояла и смотрела, как Надя целовала Володю, потому что все думали, что идёт съёмка.

Примечания

1

За жизнь! (евр.)

Content

Лион Измайлов
Засланцы

История в лицах и анекдотах

История юмора в анекдотах

М. И. Кутузов

Александр II

В. И. Ленин

Лжедмитрий I

Иван Грозный

Переписка А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя

Как выбирали Мухабат

Как проводили коллективизацию

Л. И. Брежнев

Байки

Космонавт

Чудо-хирург

Шапка

Противоблошиный ошейник

Илюша Баскин

Славка Мухин

Вячеслав Хоречко

Таня Топилина и Евгений Евтушенко

День рождения

Школьная радость

Аркадий Арканов

Театр кукол

Правдивая история

Румянцева и Большой театр

У церкви

Какая женщина!

Про Александра Шурова

Розыгрыш

Илья Семёнович Набатов

Ручечка

Чума бубонная

Земляки

Рассказы

Автобиография

Дураки

Не туда попал

Иностранцы и менталитет

Засланцы

Взятки

Вежливость

Гаишник

На приёме

Случай с артистом

Шутник

А чего с дуры возьмёшь?

Здоровье минус

Секс-поза

Приметы

Диета

Кулинар

Качество

Сексуха

Любовь

Театр абсурда

Повести

Миллионер из Ростокина

Опасное сходство

Примечания