Наталья Александрова

Очи наяды

© Н. Александрова, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

– Куда вы это несете?! Вы что, читать не умеете?

Надежда вздрогнула и едва не выронила из рук две сложенные картонные коробки, а также большой пакет со старыми тряпками и еще непонятно с чем.

Коробки, которые закрывали обзор, все-таки плюхнулись на мокрый асфальт, и перед Надеждиным взором предстала внушительная тетка в куртке цвета пожарной машины. Глаза ее были зло сощурены, так что веки, жирно намазанные бирюзовыми перламутровыми тенями, предстали во всей красе. Надежда, признававшая бирюзовый цвет исключительно на бирюзе (ни шарфики, ни блузки, ни купальники такого цвета ее никогда не привлекали), а перламутр – на ракушках, посмотрела на тетку не слишком приветливо.

– Женщина, вы что, немая от рождения? – поинтересовалась вульгарная особа, при этом губы ее, накрашенные ярко-красной помадой, двигались как две гусеницы, хватившие лишку.

Хамства Надежда не терпела и, хотя была воспитанной и интеллигентной, постоять за себя умела.

– Что вам угодно? – сухо спросила она. – Отчего вы стоите на дороге и мешаете мне пройти с мусором?

– Вот именно, с мусором! – взвизгнула тетка. – Куда, интересно, вы его несете?

– На помойку. Куда же еще его нести? В химчистку, что ли? – удивилась Надежда.

– А читать вы умеете? – толстый палец с квадратным ногтем, по цвету схожим с пожарной машиной, указал куда-то вверх.

Задрав голову, Надежда увидела на двери в мусорокамеру, где теперь стояли баки, грозное объявление: «Крупногабаритный мусор не бросать! Кто бросит – будут приняты крайние меры!»

Стиль объявления впечатлял.

Когда-то давно Надежда Николаевна работала в НИИ в должности старшего инженера и каждый год сдавала экзамен по технике безопасности. Среди вопросов попадались, например, и такие: «Виды плакатов». Надежда до сих пор помнила, как инструктор занудным голосом перечислял, что плакаты бывают оградительные, информирующие и строго запретительные, как, скажем, «Не влезай, убьет!». Коротко и ясно. Еще и череп нарисован, наверное, для неграмотных. Но это в крайнем случае, когда действительно может убить, если влезешь, к примеру, в трансформаторную будку.

Интонация объявления была та самая, советская, сурово запретительная, что никак не совпадало с масштабом, так сказать, самого преступления. Разумеется, если под крайними мерами не подразумевался немедленный расстрел на месте того, кто посмел нарушить приказ.

Надежда хмыкнула и хотела уже уточнить, что именно ей грозит, но не успела.

– А вы, женщина, из какой квартиры? – строго спросила тетка.

– А вы? – тут же спросила Надежда.

Что, в самом деле, за допрос с пристрастием! Хотя, судя по интонации и внешнему виду, было понятно, что тетка в красном – мелкое начальство.

– Я – председатель тесеже! – от возмущения теткин голос уподобился сирене пожарной машины.

От этого самого «се», а не «эс», как говорят грамотные люди, Надежду покоробило. Впрочем, кто бы сомневался, учитывая бирюзовые тени и прочую боевую раскраску.

– Вот и написали бы, куда нести крупногабаритный мусор, – посоветовала Надежда, – тогда вам не пришлось бы целый день проводить возле мусорных баков.

От злости теткино лицо слилось по цвету с помадой, и она процедила:

– Знаю, вы с пятого этажа, там однокомнатная пустует, никто не живет уже два года.

«А тебе какое дело? – хотела огрызнуться Надежда. – Все коммунальные услуги я оплачиваю полностью и вовремя, никогда не задерживаю…» – но взяла себя в руки и промолчала, решив не давать настырной тетке против себя никакого козыря. Все же она хоть мелкое, да начальство, может сделать гадость.

– Обойти дом, свернуть за угол, там по тропинке через скверик, мимо стоянки – вот и будет контейнер, – скороговоркой отбарабанила тетка и отвернулась.

Надежда была так зла, что даже не поблагодарила, а, подхватив размокшие коробки, пошла в указанном направлении, сетуя, что взяла слишком много. Знала бы, что помойка далеко, сходила бы два раза.

Из знакомых и бывших соседей по пути ей никто не встретился, что, впрочем, было неудивительно – время-то дневное, все на работе, но когда она пересекла крошечный сквер и повернула к импровизированной автомобильной стоянке (полдюжины машин, огороженных полосатой лентой), внезапно перед ней возникло жуткое существо.

Существо было одето в сильно поношенное женское пальто с меховым воротником-шалькой, до того поеденным молью, что было непонятно, чей это мех – не то песец, не то чернобурка, а может, вообще какая-нибудь водяная крыса. Надежде Николаевне сразу стало ясно, что ничего хорошего от этой встречи ожидать не приходится, она сделала шаг назад, но нога подвернулась, и она едва не упала, натолкнувшись на ближайшую машину и выронив коробки и пакет.

Существо шагнуло к ней, и Надежда увидела горящие, как угольки, маленькие глаза под нависшими кустистыми бровями и неопрятную клочковатую бороду, сливавшуюся по цвету с воротником пальто.

«Значит, все-таки песец», – совершенно некстати подумала Надежда.

– Деньги есть? – прохрипел бомж.

Денег у Надежды не было, поскольку она шла на помойку и не взяла с собой ни сумки, ни кошелька – зачем?

Она отступила и ощутила холодный капот машины. Хоть бы сигнализация включилась, что ли…

– Давай деньги! – Бомж приблизил лицо и обдал Надежду зловонным дыханием.

– Нет! – закричала она, опомнившись и попытавшись его оттолкнуть. – Нет денег!

– А ты поищи, – он легко усмирил ее трепыхания, – как следует поищи, для тебя же лучше…

Надежда испугалась, но не сомлела, а напротив, испытала прилив энергии и попыталась пнуть бомжа в уязвимое место, но пальто было таким просторным, что определить это самое место было практически невозможно.

– Ищи! – приказал бомж.

И Надежда полезла в карман, хотя знала, что все это зря, поскольку на ней была старая куртка, провисевшая на вешалке невесть сколько времени, и никаких денег в ней не могло быть по определению.

Она нащупала в кармане какую-то бумажку, предположив, что это давно оплаченная квитанция или билеты в кино, и каково же было ее удивление, когда бумажка оказалась купюрой, правда, малого достоинства.

– Вот, – она протянула бомжу десятку.

Тот сгреб купюру грязной лапой и выжидающе уставился на Надежду.

– Еще давай!

– Да нет!

Она зашарила по карманам и выложила ему в лопатообразную ладонь еще сколько-то случайно найденной мелочи – рубля три, не больше.

– Все! – сказала Надежда и втянула голову в плечи в ожидании удара по голове. Ножа у него вроде не было, так может, и обойдется. Хотя лапища такая, что и кулаком убить может.

Бомж, однако, драться не стал. Будто не веря, обшарил Надеждин карман, ругнулся тихонько и сказал:

– Дело сделано!

Затем подмигнул Надежде, шагнул в сторону и пропал, как не было. Просто растворился среди бела дня. Ну, эти прятаться умеют. Жизнь научила.

Надежда сумела перевести дух только минут через пять. А до этого времени так и стояла, облокотившись на капот чужой машины. Потом спохватилась, что пора уносить ноги, а то еще кто-нибудь привяжется, а денег у нее больше не было. Чудо, что еще та мелочь в кармане оказалась.

Подхватив вконец отсыревшие коробки, она устремилась к помойке, выбросила мусор в контейнер и вернулась в квартиру, заперев за собой все двери.

Только тогда она успокоилась. Точнее, не успокоилась, а разозлилась: на себя – за жуткий страх, испытанный перед бомжом, на тетку из ТСЖ, которая послала на дальнюю помойку, а заодно и на Ирку Мурашову, втравившую ее в эту историю.

С Иркой, точнее с Ириной Анатольевной Мурашовой, они когда-то работали вместе и даже дружили. Потом Ирка уволилась, поскольку ее мужа-военного перевели в другой город, а когда вернулась, в институт уже не стала устраиваться, нашла что-то получше, со свободным графиком. С Надеждой они перезванивались и даже изредка встречались.

Вот и позавчера Ирина позвонила и, как всегда, торопливой скороговоркой изложила просьбу:

– Надя, я знаю, конечно, что неудобно, но мне просто не к кому обратиться.

– Да что случилось-то, все у тебя здоровы? – всполошилась Надежда Николаевна.

Выяснилось, что все здоровы и в семье даже радость – Илья женился. Надежда искренне обрадовалась, поскольку женитьба сына была самым больным Иркиным вопросом. Она родила его рано, и сейчас ему было уже прилично за тридцать, а он все не мог найти девушку.

Сначала Ирка переживала, что Илья женится рано, потом ей не нравились девицы, которых он приводил в дом, – все как одна нагловатые и вульгарные, а по прошествии времени, когда она уже была согласна на все, заупрямился сын. На все разговоры матери о женитьбе он отвечал, что ему и так неплохо, и просил оставить его в покое. Хорошо еще, не посылал куда подальше открытым текстом! Правда, такого за ним никогда не водилось. Илья, насколько помнила Надежда, был незлым и довольно вежливым.

– Ну, я за вас всех рада! – сказала Надежда, ничуть не кривя душой. – А девушка-то кто, как познакомились?

Далее последовал пространный рассказ. Познакомился Илья с будущей женой, как это теперь часто бывает, в Сети, в каких-то чатах. Подробностей Ирка не знала, потому что сын тщательно скрывал свою личную жизнь. Девушка жила в далеком сибирском городе, и сын отправился туда, наврав матери, что его послали в командировку.

– Если ты думаешь, что я ничего не поняла, когда он вернулся, то ты плохо меня знаешь! – тараторила Ирина.

Надежда так не думала, ибо прекрасно ее знала. Ирка была мастером перекрестного допроса и очень внимательна к мелочам и деталям, почти как сама Надежда. И если бы Ирка не тарахтела, как неисправный мотоцикл, не трещала, как сорока, и не выбалтывала все даже малознакомым людям, то цены бы ей не было. Так что скрытность Ильи понять было можно.

В общем, вернувшись, сын стал нервным и дерганым. Ирка, как мать, заподозрила неладное, взяла грех на душу и залезла в его почту.

– Ну, это ты зря… – укорила ее Надежда, – этак можно совсем с сыном рассориться.

И верно, разразился жуткий скандал. Девушка оказалась не первой молодости, ей, как и Илье, было прилично за тридцать, а в этом возрасте если замуж не выйти, то можно и на всю жизнь остаться одной. Илья же все колебался – с родителями он жить не хотел, а больше жену привести было некуда.

Короче, история тянулась около полугода, с сыном стало совершенно невозможно общаться, она, Ирка, едва инфаркт не получила, пока девушка наконец не взяла все в свои руки. Она уволилась с работы, собрала вещи и приехала в Петербург. Илья снял ей квартиру, и два месяца они выясняли отношения, после чего сын привел ее в дом и объявил, что женится.

– Ну и как она тебе?

– Ну… скромная такая, неказистая… – в Иркином голосе слышались нотки заправской свекрови.

Насколько Надежда помнила, Илья тоже был далеко не красавец – вечно лохматый, плохо выбритый, и вес явно лишний.

– На работу устроилась, она вообще-то врач… – нехотя пробормотала Ирка.

– Ну вот видишь, свой врач в семье всегда пригодится!

– Ну да… Слушай, я чего звоню-то! – спохватилась Ирка. – Сейчас всю проблему изложу!

«Да уж сделай такое одолжение, – подумала Надежда, – а то минут сорок уже болтаем, а у меня дел невпроворот».

Время близилось к вечеру, часа через два с работы должен вернуться муж, а у нее, Надежды, ужин не готов. Сан Саныч много работал, так что ее долгом и святой обязанностью было о нем заботиться, а не по телефону часами болтать.

Ирка, как уже говорилось, была наблюдательной, так что по Надеждиному выразительному молчанию поняла, что той время дорого, и приступила к сути.

– Надя, войди в положение! Ребята поженились, а квартирная хозяйка вдруг им отказала – нашла жильцов, которые больше платить будут. Они сунулись туда-сюда, а везде цены подняли, или уж такая халабуда, что и войти страшно. Мы маму мою к себе взяли, ее квартиру продали, купили жилье в новостройке. Да только там обещали дом сдать через полгода. А надо же еще на ремонт подкопить… В общем, Надя, ты сейчас у мужа живешь, а…

– Поняла, – перебила ее Надежда, – так бы сразу и сказала: пусти молодых пожить в свою однокомнатную квартиру. Она все равно пустует.

– Ну да, всего на несколько месяцев…

– Пущу, конечно, только коммуналку пускай сами оплачивают.

– Что? Нет, бесплатно Илья не согласится, он такой стал упрямый, гордый… Знаешь, он ведь работу поменял, теперь у ювелира в помощниках. Давно, говорит, мечтал этим заниматься, а не в офисе сидеть, груши околачивать…

Договорились, что платить будут половину обычной цены, въедут на выходных, а то сидеть друг у друга на головах сил уже не было.

После разговора Надежду одолели заботы. Давно она в той квартире не была… И пусть в свое время ремонт был сделан и сантехника новая стояла, но все же надо бы и проветрить, и пыль вытереть.

Квартира стояла пустая и грустная, так что даже хорошо было, что кто-то в ней поживет. Надежда вытерла пыль, очистила вся ящики на кухне и набила пакет ненужными тряпками и обувью. Даже удивительно, почему она раньше все это не выбросила. Включила воду, убедилась, что все исправно функционирует, нигде не протекает, и пошла на помойку. И вот что из этого вышло.

Пока она вспоминала Ирку, злость прошла. И время тоже. Так что Надежда спохватилась, наскоро протерла пол и оглядела квартиру. Все в порядке, пускай Илюшина молодая жена сама теперь чистоту поддерживает. Кстати, Ирка хоть и свекровь, но девушку хвалила: аккуратная, дескать, и расторопная, домашней работы не боится.

Что ж, похоже, Илье повезло.

На вешалке в прихожей скучала та самая куртка, в которой Надежда ходила на помойку. И куда ее деть? Выбросить? Она рассмотрела куртку и обнаружила, что та почти не ношенная. Что ж, надо взять домой, постирать да отвезти на дачу, там теплые вещи всегда пригодятся.

Надежда убрала куртку в непрозрачный пакет и отправилась домой.

Уже наступили ранние осенние сумерки. Чтобы срезать путь до метро, Надежда, свернула за угол и пошла по знакомой тропинке, но тут же пожалела об этом: единственный фонарь не горел, и в сумерках едва можно было различить дорогу.

Возвращаться не хотелось, и она двинулась дальше, благо идти было недалеко. Впереди, метрах в ста, виднелась освещенная улица, спешили по своим делам люди, проезжали машины. Надежда миновала крошечный сквер и увидела темнеющий за стоянкой мусорный контейнер, возле которого происходило едва заметное движение.

Она вспомнила странного бомжа и прибавила шагу, чтобы скорее пройти опасное место, но ее взгляд как магнитом притягивало к мусорке. Надежде показалось, что там возится какое-то большое животное. Отблеск фар проехавшей вдалеке машины на мгновение вырвал из темноты взъерошенный мех… Точно животное. Медведь? Да откуда в городе медведь! Разве что большая собака… Но все равно опасно.

В это время темная фигура возле контейнера выпрямилась, и Надежда разглядела женщину средних лет в странной старомодной шляпке, отделанной мехом. Этот-то мех и сбил ее с толку.

Надежда невольно замедлила шаги и сочувственно спросила:

– Женщина, у вас все в порядке?

Незнакомка шагнула ей навстречу и взволнованно, торопливо проговорила:

– Темно, фонарь не горит, ничего не видно!

«Что же вы здесь делаете, в темноте?» – хотела ответить Надежда, но сдержалась. Она уже пожалела, что начала разговор, нужно было просто пройти мимо.

– У вас есть чем посветить? – продолжила незнакомка.

– Ну, если только телефоном… – и Надежда машинально достала и включила аппарат.

Неужели у этой странной женщины нет своего телефона? Свет от дисплея упал на незнакомку, и Надежда разглядела какое-то хитрое и недоброе лицо с острым любопытным носом и узкими, неприязненно поджатыми губами. Хотя, может быть, ей это только показалось от падающего снизу голубоватого искусственного света.

– Вы зачем на меня светите? – фыркнула женщина. – Вы туда посветите, на землю…

– Вы потеряли что-то?

Внезапно женщина шагнула к Надежде и скороговоркой произнесла:

– Это у тебя? У тебя? Он тебе продал?

– Что? – Надежда попятилась. – Да о чем вы? И что это вы мне тыкаете?

– Скажи правду! Правду скажи! – пробормотала незнакомка, надвигаясь на Надежду, и вдруг схватила ее за рукав: – Это у тебя?

– Да отпустите же!

Надежда попыталась сбросить руку незнакомки, но та вцепилась в рукав, как бультерьер, и повторяла, сверля Надежду маленькими неприязненными глазами:

– Это у тебя? Лучше признайся!

– Да что же это такое! Сколько можно! – Надежда сильнее дернула руку, но незнакомка так крепко держала рукав, что Надежда едва его не оторвала.

Наконец ей удалось-таки вырваться, но незнакомка забежала вперед и встала на пути Надежды, приоткрыв рот и оскалив мелкие острые, будто лисьи зубы.

– Лучше скажи! – повторила она и шагнула вперед.

«Этак она меня еще покусает! – испуганно подумала Надежда. – Сумасшедшая какая-то! Прививки от бешенства делать придется!»

Она перехватила сумку, чтобы в случае чего стукнуть сумасшедшую, как вдруг рядом раздался тонкий сердитый лай, и из темноты вырвалась маленькая черная собачка с квадратной бородатой мордой. С грозным лаем она кинулась к ногам незнакомки и попыталась ее укусить. Та взвизгнула и бросилась наутек.

– Тяпа, паршивец, ты что делаешь? – раздался удивительно знакомый голос, и тут же появилась соседка Надежды – Мария Петровна.

Надежда облегченно выдохнула. Теперь она и собачку узнала – это был скотчтерьер Марии Петровны по кличке Тяпа.

– Женщина, извините, он вас напугал… Он безобидный, не знаю, что это он вдруг разошелся… никогда с ним такого не бывало… – смущенно проговорила Мария Петровна и тут наконец разглядела Надежду. – Надя, это ты? – удивленно проговорила она. – А я думаю, кто это тут в темноте ходит… Не напугал тебя мой хулиган?

– Да нет, все в порядке! Мы же с ним старые друзья! – Надежда наклонилась и потрепала Тяпу за ушами. Тот благодарно тявкнул и потерся об ее ноги.

– Ты у себя была? А что же к нам не зашла? – с упреком заговорила соседка.

– Не успела, Мария Петровна, – покаялась Надежда, – провозилась с уборкой, домой бегу, Сашу встретить надо да ужином накормить.

– Квартиру сдать надумала? – догадалась Мария Петровна. – Что ж, давно пора. Чего добру пропадать? Люди хоть приличные? А то я присмотрю.

Надежда уверила ее, что люди приличные и всего на несколько месяцев, и пошла было в сторону улицы, но соседка увязалась за ней.

– У вас теперь товарищество организовали? – спросила Надежда. – Я председателя видела.

– Ну да. Как организовали, так она сразу и проявилась, Копылова эта, – Мария Петровна недовольно нахмурилась. – Грубая женщина, замашки у нее начальственные, но за порядком следит, этого у нее не отнимешь.

Тут Надежда увидела нужную маршрутку и бросилась вперед, на ходу крикнув соседке, что еще увидятся.

И как в воду глядела.

Утром раздался телефонный звонок. Это была Мария Петровна.

Поднося трубку к уху, Надежда успела подумать, что раньше месяцами не видела и не слышала соседку, а тут – вчера встретила, и вот она снова звонит… Что стряслось? Неужели все-таки сантехника не в порядке или трубы прорвало и она залила соседей? Этого еще не хватало!

– Да, Мария Петровна, слушаю!

– Ты только не пугайся, Надя… – проговорила соседка озабоченным голосом.

Надежда была не из пугливых, но такое начало разговора заставило ее занервничать. Значит, все-таки залила…

– Что случилось?

– Да говорю же – не пугайся. Ничего особенного…

– Да говорите уже!

– Ты сидишь?

Надежда опустилась на подвернувшуюся кухонную табуретку.

– Ну что все-таки случилось?

– В твою квартиру залезли…

Тяпа с утра вел себя странно, нервничал, лаял, вертелся возле входной двери. Мария Петровна решила, что он торопит ее на прогулку, и строго проговорила:

– Подожди немножко, у меня суп на плите. Доварится, тогда и пойдем!

Но Тяпа все не унимался.

Мария Петровна открыла окно на кухне и услышала странные звуки, доносящиеся из соседнего окна: шаги, подозрительные скрип и стук, как будто в соседней квартире что-то искали и при этом двигали мебель.

«Надя, что ли, опять приехала, – подумала Мария Петровна. – Да еще с утра пораньше… вроде вчера только была…»

– Надя, это ты? – окликнула она соседку, но никто не ответил, однако шум затих.

Тяпа между тем все не унимался.

Марии Петровне передалось его беспокойство, она выглянула на лестничную площадку и увидела только, как мелькнули спины двух убегающих людей.

Она подошла к соседской двери, дернула за ручку – и дверь легко открылась.

Мария Петровна вошла в квартиру. На полу в прихожей виднелись грязные следы, кухонные шкафчики были распахнуты, возле стола, рядом с опрокинутым стулом, валялись осколки разбитой чашки.

Увидев следы, оставленные незваными гостями, Мария Петровна тотчас же позвонила соседке.

– Спасибо, я сейчас приеду! – проговорила Надежда, выслушав взволнованный рассказ.

– Приезжай, Надя, приезжай! А то я тут караулю, а у меня суп варится, и Тяпу на прогулку вывести нужно!

Надежда приехала так быстро, как смогла. Хотела такси взять, но решила, что на метро получится быстрее. Так и оказалось. Муж бы отвез ее на машине и разобрался, что там, в квартире, случилось, но сегодня ранним поездом Сан Саныч уехал в Москву.

Мария Петровна сидела на стуле, на пороге ее квартиры, зажав в руках швабру. У ее ног примостился Тяпа.

– Ну, что тут у вас случилось? – проговорила Надежда энергичным голосом.

– Вот, гляди – дверь открыта, в квартире кто-то наследил… А что пропало, ты уж сама смотри!

– Ну, тут особенно ничего и не было.

Надежда вошла в квартиру и огляделась. Да, тут, несомненно, кто-то похозяйничал, – грязные следы на полу, распахнутые дверцы шкафов, выдвинутые ящики. На первый взгляд ничего не пропало. На второй и третий – тоже. Впрочем, в квартире и не было ничего ценного. Только телевизор, да и то не новый… И кому он нужен-то?

Мария Петровна шла следом, с любопытством озираясь по сторонам. Тяпа, тихонько поскуливая, жался у ее ног.

– Вот ведь странно, – проговорила соседка задумчиво, – столько времени ты здесь не была, и ничего не случалось, а как вчера приехала – так сразу такое дело…

– Ну, может, я и сама виновата. У меня вообще-то два замка, но один, который более надежный, вчера заедал, и я закрыла только на второй, а он хлипкий, его открыть ничего не стоит. Я смазку привезла, сейчас смажу замок…

– Ну да, ну да, может, в этом все дело… Хотя наша Копылова за порядком следит, и краж в доме за последнее время не случалось. Да и у тебя, считай, не кража, а так, мелкое хулиганство. Квартира-то пустая стоит…

– Надо же, только вчера полы вымыла, а эти снова грязи нанесли, – сокрушалась Надежда.

Мария Петровна смекнула, что Надежде болтать недосуг и ретировалась, тем более что Тяпа громко требовал, чтобы его вывели наконец на прогулку.

Оставшись одна, Надежда Николаевна не стала охать и всплескивать руками, а, засучив рукава, принялась за уборку. Управилась быстро, и мусора набралось немного, так что тащиться на дальнюю помойку нужды не было.

Покосившись на объявление в подъезде и вспомнив тетку в красном, она усмехнулась и направилась в сторону метро, решив по обыкновению срезать путь. Проходя через скверик, Надежда на всякий случай внимательно смотрела по сторонам. Если снова появится вчерашний бомж (или кто-нибудь другой), она уж не растеряется, сразу заорет благим матом. Но никого не было.

Прежде чем повернуть в сторону улицы, она бросила взгляд на контейнер и не поверила своим глазам. За контейнером лежал человек в старом зимнем пальто. Поношенная ткань и воротник-шалька, до того проеденный молью, что непонятно, из меха какого зверя он был сшит. То самое пальто, в котором вчера на этой самой тропинке ее встретил бомж и отобрал деньги. Небольшие, правда. Не впрок значит, денежки-то пошли…

Надежде стало нехорошо. А кому, спрашивается, приятно видеть труп? Что делать? Звонить в «скорую»? В полицию? Или просто пройти мимо, как будто ничего не заметила? Последний вариант был самым разумным, но ноги словно приросли к земле, а взгляд невольно притягивался к бесформенной куче, в которую превратился вчерашний бомж.

– Безобразие! – послышался сзади знакомый голос, и Надежду смели с тропинки, как осенний листок, так что ей пришлось ступить прямо в лужу.

Мимо пронеслось что-то красное, объемное. Ага, появилось официальное лицо, как раз кстати.

– Безобразие! – повторила Копылова и, не подходя к трупу, нырнула за контейнер, откуда выволокла хлипкого смуглого человека в оранжевой жилетке дворника и нависла над ним. – Я тебе что велела? Я тебе велела убрать эту гадость! А ты что?

Человек что-то жалобно блеял в ответ.

– Немедленно его выброси и подмети тут! – продолжала орать Копылова, и Надежда встревожилась.

Уж не собираются ли они выбросить труп в мусорный контейнер? Да с этой Копыловой станется.

В это время дворник подошел к трупу и наклонился над ним. Надежда подумала, что, учитывая его хилое телосложение, он не сможет поднять тело в одиночку. Тем не менее дворник без труда поднял пальто, кое-как сложил и хотел уже бросить в контейнер, но Копылова раздраженно завопила:

– Да не так! Все вас, косоруких, учить надо!

Подскочив к дворнику, она выхватила пальто, встряхнула как следует, отчего поднялось облако пыли и полетели какие-то щепки, а затем ловко свернула в аккуратный сверток и засунула в контейнер. Не веря своим глазам, Надежда уставилась на грязный асфальт, где ничего не было.

– И прибери тут все! – Копылова ногой брезгливо отшвырнула мусорный мешок, который Надежда приняла за голову мертвого бомжа. – Вон люди смотрят…

Втянув голову в плечи, Надежда хотела рвануть к улице, но на чем-то поскользнулась, и повалилась на плохо выметенную дорожку. Хорошо, что Копылова была занята дворником и не увидела ее позора.

Осознав, что ничего не повредила и даже пальто не запачкала, Надежда встала и заметила, что поскользнулась на пуговице, которая валялась на дорожке. Надо же, обычно она более твердо стоит на ногах.

«Да уж, у страха глаза велики, – посмеивалась Надежда, направляясь к метро. – Пальто приняла за покойника…»

Но следующая мысль заставила ее помрачнеть. Дело в том, что Надежда Николаевна была слегка близорука, однако очки надевала только дома перед телевизором или в темном зале кинотеатра. Неужели теперь и на улице придется носить очки?

Какой ужас! Они ей совершенно не идут…

Вернувшись домой, Надежда наткнулась в коридоре на большой пакет. Ах, ну да, это ведь та куртка, которую она привезла вчера из своей квартиры. Снимая сапоги, она наклонилась и заметила, что пластиковый пакет разорван в нескольких местах. Разглядев пять аккуратных дырочек, Надежда поняла, кто тут орудовал, и привычно, без должного драйва сказала:

– Бейсик, как тебе не стыдно!

Тотчас в прихожей беззвучно материализовался пушистый рыжий котяра.

«А, это ты?» – говорил его удивленный взгляд.

– Нет, не я, – сердито ответила Надежда. – Бейсик, прекрати свои штучки. Если ты порвал куртку – выдеру!

«Да ладно! Это пустые угрозы!» – Кот мигнул желто-зелеными глазами и потянулся.

И то верно, вздохнула Надежда, кот прекрасно знал, что ничего ему не будет. Ну, шлепнет Надежда его пару раз газетой или полотенцем – вот и все наказание.

Кот ушел на кухню, а Надежда достала куртку, чтобы постирать, но, прежде чем засунуть ее в машинку, по укоренившейся привычке проверила все карманы. А то всякое бывает. Один раз она оставила в кармане джинсов бумажную салфетку, и та превратилась в кучу размокших клочков, так что пришлось джинсы перестирывать. А одна знакомая как-то постирала мужнин летний пиджак вместе с паспортом…

В правом наружном кармане она нащупала какой-то маленький твердый предмет и, достав, удивленно уставилась на прозрачную, чуть вытянутую вещицу размером с некрупную виноградину, в тонкой металлической оправе.

Откуда она взялась?

Надежда была уверена, что, кроме мелочи, которую она выгребла и отдала бомжу, в этом кармане ничего не было. Десятка еще завалялась, но ее бомж тоже экспроприировал. После этого карман оказался совершенно пуст. Она его тогда чуть не вывернула, показывая бомжу.

Надежда еще раз удивленно осмотрела находку.

Простая стекляшка?

Однако, приглядевшись, она заметила, что оправа вещицы – лоза с изящными виноградными листьями – представляет собой очень тонкую работу. Надежда отправилась на кухню за лупой, и в это время случайный солнечный луч из окна прямиком упал на стекляшку в ее руках. Та вспыхнула ослепительным радужным сиянием, вокруг брызнули искры голубого, белого, синеватого света.

– Это вовсе не стекляшка! – Надежда так поразилась, что произнесла эти слова вслух.

Даже Бейсик, почувствовав волнение в голосе хозяйки, оторвался от своей миски.

Надежде нечасто случалось видеть настоящие бриллианты, но все же бывало. Например, в старинном кольце, которое муж подарил ей на свадьбу. Но в нем бриллиант был совсем маленький, хоть и чистой воды. А размер того, который она сейчас держала в руке, впечатлял.

Но как он оказался у Надежды в кармане?

Она вспомнила, как шла в этой куртке на помойку, как к ней подошел странный бомж, как она отдала ему все деньги… А наглый бомж, не поверив, сам залез в карман, чтобы проверить…

Не может быть, чтобы это он положил в карман Надежды драгоценный камень! Бред какой-то!

С каких это пор у нас бомжи раздают прохожим бриллианты?

Вспомнив уличного попрошайку, Надежда тщательно протерла бриллиант антисептиком и положила его на стол, предварительно подстелив салфетку. Потом достала лупу и внимательно изучила украшение.

Что это может быть? Подвеска? Но нет никакой петельки, на что вешать и куда цеплять. И не брошка, поскольку нет замочка.

Кот с грустью оглядел пустую миску и вспрыгнул к Надежде на колени. Ему тоже было интересно, и он даже легонько тронул бриллиант лапой, но Надежда сурово это пресекла. Кот повозился немного и задремал, а Надежда задумалась и поняла, что бомж был какой-то странный. В самом деле, бомжи обычно не то чтобы безобидные, но не такие агрессивные. В основном ошиваются возле магазинов, пробавляются мелкой работой, а если уж совсем невмоготу с похмелья, то на пиво просят. Сейчас, правда, редко кто дает, люди деньги считают.

А если уж бомж попался такой агрессивный, то тринадцатью рублями с копейками он бы не удовлетворился. Взять, конечно, с Надежды было нечего, но сережки золотые снял бы…

– Сережка!

Надежда, забыв о коте, резко вскочила с места. Но и кот был не промах – не открывая глаз, вцепился всеми четырьмя лапами в хозяйку, да так и повис.

– Ой! – Надежда плюхнулась обратно.

Кот даже не проснулся, а она снова рассмотрела фигурную оправу и заметила на веточке небольшой скол. Ну понятно, это дужка серьги отломилась. Надежда приложила «капельку» к уху. Что ж, подходит. Точно, это серьга.

Неясно только, как эта серьга оказалась у Надежды в кармане, но это она обязательно выяснит.

Дело в том, что Надежда Николаевна Лебедева имела несколько необычное хобби – она обожала разгадывать загадки. Причем не те, что в детских журналах: «найди десять отличий» или реши всем известную задачку про карлика, который живет на восьмом этаже, а едет в лифте отчего-то только до пятого.

Нет, загадки, которые любила Надежда Николаевна, были исключительно криминального свойства и находила она их в самых, казалось бы, обычных вещах и событиях. Например, отчего у соседки пропала с комода керамическая статуэтка, или какую тайну скрывает старое сломанное кресло, доживающее свой век на чердаке дачного дома ее бывшей коллеги[1].

Вот и сейчас, глядя на бриллиантовую «капельку», Надежда почувствовала легкое покалывание у корней волос, а это означало, что с сережкой связана какая-то загадка, которую она, Надежда, обязательно отгадает.

Ибо не нашелся еще на белом свете такой человек, который смог бы остановить Надежду Николаевну Лебедеву, если она захочет что-то узнать.

Надежда тут же разработала план действий. Найти того бомжа, который сунул ей в карман сережку, она не сможет. Во-первых, это еще неточно. Во-вторых, учитывая выброшенное пальто, где его искать-то?

Всплыла мысль, что бомж неслучайно выбросил приметное пальто, но Надежда отогнала ее как несвоевременную. Она всегда умела ставить перед собой чисто конкретные задачи, так что для начала решила узнать все о серьге.

Значит, нужно обратиться к ювелиру, и лучше не к первому попавшемуся, а к знакомому. Но у Надежды не было знакомого ювелира. Найти, конечно, не проблема – знакомых у нее множество и все приличные люди, непременно посоветуют кого-нибудь, но на это уйдет время, которого Надежде вечно не хватало. К тому же вечером вернется муж, а там и выходные, когда из дома незаметно не выскочишь.

И тут она вспомнила, что сын Ирки Мурашовой поменял профессию и теперь работает ювелиром. Неизвестно, конечно, какой он там специалист, но уж бриллиант от стекляшки отличить, наверное, сможет.

Примерно полчаса ушло на то, чтобы отцепить все восемнадцать кошачьих когтей от юбки (причем кот так и не проснулся), позвонить Ирке и выяснить адрес торгового центра, где работает ее сын. Оказалось, что его смена только завтра.

Надежда было расстроилась, но тут позвонил муж и сказал, что на вечерний поезд не успевает, а вернется завтра дневным.

Она убрала сверкающую «капельку» в коробочку от старого кольца и сосредоточилась на домашнем хозяйстве.

Возле входа в торговый центр висел небольшой плакат: «Ремонт часов и ювелирных изделий – второй этаж, секция двадцать восемь».

Игнорируя эскалатор, Надежда поднялась на второй этаж по лестнице. С некоторых пор она взяла за правило по возможности не пользоваться лифтами и эскалаторами, а как можно больше ходить пешком. Говорят, это полезно для здоровья, но Надежда больше беспокоилась о той неутешительной цифре, которую ей по утрам демонстрировали безжалостные весы.

На втором этаже находился большой сетевой ресторан, а возле входа в него примостился стеклянный киоск, в котором, как большая рыба в аквариуме, сидел мужчина лет тридцати пяти.

Надежда не сразу узнала в нем Иркиного сына. Тот Илья, которого она помнила, был неопрятным, неухоженным типом с сальными нестриженными волосами и клочковатой бородой, в свитере неопределенного цвета, растянутом на локтях и обсыпанном перхотью.

Теперь же в киоске сидел привлекательный, аккуратно подстриженный, гладко выбритый мужчина в зеленом пуловере. Илья даже заметно похудел, что определенно ему шло.

Все эти благотворные перемены Надежда отнесла на счет молодой жены и поставила этой незнакомой женщине жирный плюс в воображаемом табеле.

В данный момент Илья был занят – перед киоском стояла неумеренно накрашенная блондинка лет сорока. Надежда решила не мешать и остановилась в паре шагов.

– Конечно, я могу сделать то, что вы просите, – говорил ювелир мягким, убедительным тоном, – но, честное слово, жалко портить такую красоту…

– Нечего жалеть старье это! – возражала блондинка резким, визгливым голосом. – Подумаешь, красота! Кому это нужно? Да этой цепке, наверное, лет сто!

– Может быть, даже больше, но это делает его только интереснее…

– Ничего в нем нет интересного! Говорю – переплавь его и сделай нормальное кольцо и сережки! Это старье я все равно ни за что носить не буду! Тем более что от свекрови досталось!

Надежда из любопытства вытянула шею и заглянула через плечо блондинки. На прилавке лежало старинное серебряное ожерелье удивительно тонкой работы – листики и веточки переплетались, образуя чудесный кружевной узор.

– Ну, как скажете… – вздохнул Илья. – Желание клиента – закон.

– Вот именно! – удовлетворенно проговорила клиентка. – Закон! Значит, переплавь это и сделай, что я сказала… как на той картинке в журнале!

Илья выписал квитанцию, блондинка отошла, и Надежда заняла освободившееся место.

– Слушаю вас, – проговорил Илья, убирая ожерелье в ящик.

– Не узнаешь меня? – спросила Надежда.

Илья поднял на нее глаза и улыбнулся:

– Ох, Надежда Николаевна! Это вы?

– Я, я. А ты, кстати, очень хорошо выглядишь. Женитьба тебе явно на пользу. Вот, принесла ключи.

– Мне так неудобно, что вам пришлось самой… я бы подъехал куда скажете… Спасибо, что вошли в наше положение…

– Да ничего, мне не трудно, – Надежда решила прервать этот поток благодарностей. – Кстати, заодно хотела тебе одну вещицу показать… – Она достала из коробочки свою находку и выложила перед Ильей: – Вот, разбирала дома антресоли и нашла там… кажется, это сережка…

Ей не хотелось рассказывать настоящую историю серьги – больно уж неправдоподобно эта история звучала, да и вообще Надежда в жизни следовала полезному правилу: поменьше болтать – побольше слушать.

Илья бережно взял сережку, вставил в глаз лупу и надолго замолчал. Потом поднял глаза на Надежду и с уважением проговорил:

– Хорошие у вас антресоли! Вы там как следует поищите – может, найдете пропавшие царские изумруды или знаменитую Пелегрину, черную жемчужину князей Юсуповых…

– Что ты хочешь сказать? Что украшение чего-то стоит?

– Конечно, стоит, и немало. Это алмаз, причем довольно крупный.

– Бриллиант? – уточнила Надежда.

– Строго говоря, бриллиантами называют только алмазы определенной огранки. Но в принципе, да. Это бриллиантовая сережка… вторую, кстати, вы не нашли?

– Нет, не нашла. Значит, она и правда дорогая?

– Конечно. Но чтобы сказать точнее, мне нужно ее внимательно изучить. Кажется, там внутри есть дефект, какое-то темное пятно. Это может заметно понизить стоимость камня. Сейчас я попробую посмотреть…

Илья достал из стола какой-то прибор вроде микроскопа, вставил в него камень, какое-то время разглядывал, поворачивая колесико, и наконец удивленно протянул:

– Странно… не может быть…

– Что там такое? – Надежда, изнывая от любопытства, просунула голову в окошко.

– Вот, смотрите!

Илья повернул прибор и щелкнул кнопкой в его основании. Внутри вспыхнул свет, и на листе белой бумаги появилось увеличенное изображение серьги. Внутри камня действительно виднелось какое-то расплывчатое пятно. Илья покрутил колесико, видимо наводя прибор на резкость, и пятно стало менять форму, внезапно превратившись в отчетливый узор.

Точнее, не узор, а надпись на незнакомом языке. Буквы были какие-то непривычные. Не кириллица и не латынь, и даже не греческий.

– Не представляю, как это сделано, – тихо и взволнованно проговорил Илья. – Никогда такого не видел! Как можно сделать надпись внутри алмаза?

– Точно, надпись. Только никак не могу понять, на каком языке.

– Я тоже не знаю. Вообще, если вы мне доверяете, я мог бы оставить эту сережку и более тщательно ее обследовать.

– Конечно, я тебе доверяю! Только разреши, я пересниму эту надпись…

Надежда достала телефон и сфотографировала загадочную надпись на камеру.

После этого отдала Илье ключи и отправилась домой. Встречать мужа из командировки.

Выйдя из торгового центра, она подошла к переходу, дождалась зеленого сигнала, и только было шагнула на тротуар, как к ней, хромая на обе ноги и яростно стуча палкой, подкатилась худая приземистая особа в круглых черных очках.

– Женщина! – прокаркала эта особа хриплым, простуженным голосом. – Проявите милосердие! Пожалуйста, переведите меня на другую сторону! Мне непременно нужно в ту аптеку! – и тут же, не дожидаясь ответа, уцепилась за локоть Надежды крючковатыми пальцами, похожими на птичью лапу.

– Да, конечно… – пролепетала Надежда, смущенная напором и решительностью незнакомки.

Она пошла по «зебре», старательно замедляя шаг, чтобы слепой было удобнее. Та, впрочем, шла довольно уверенно, хотя все время испуганно вскрикивала и ахала:

– Осторожно! Осторожно! Куда вы так спешите! Вы же ведете незрячего человека!

На половине дороги рядом с ними резко затормозила какая-то машина. Слепая попятилась, больно ущипнула Надежду за руку и раздраженно прошипела:

– Разуй глаза! Из-за тебя чуть под машину не попали!

Надежда возмущенно взглянула на спутницу и хотела ей достойно ответить, но сдержалась. Сказалось природное воспитание. Да и вообще – что возьмешь с инвалида! Нужно быть добрее к людям, обиженным судьбой…

Наконец они перешли улицу.

Слепая отпустила руку Надежды и, не поблагодарив и вообще ничего не сказав, исчезла в толпе. Причем шла удивительно быстро и уверенно для незрячей.

Надежда проводила ее взглядом и пожала плечами, как вдруг ее окликнула проходящая мимо старуха:

– Женщина, у вас сумка открыта!

Надежда скосила глаза на сумку и убедилась, что та действительно распахнута, как беззубый старческий рот. А ведь она отлично помнила, что, убрав в сумку коробочку от сережки, застегнула сумку на молнию, а потом еще и на кнопку.

Выходит, та слепая – никакая не слепая, а самая обыкновенная воровка? Попросила ее перевести через дорогу, чтобы обокрасть? Бывают такие умельцы…

Надежда расстроилась – не столько из-за самого факта кражи, сколько от очередного разочарования в людях. Впрочем, ей тоже наука – впредь не быть такой доверчивой.

Она зашла в маленькую кофейню, чтобы проверить, что пропало из сумки, однако, проинспектировав содержимое, с удивлением убедилась, что даже кошелек был на месте.

Впрочем, кое-что действительно пропало – коробочка из-под сережки.

Но это вообще странно – кому понадобилась пустая коробочка?

Впрочем, тут же поправила себя Надежда, на ней ведь не написано, что она пустая.

У нее мелькнула мысль, что все это никак нельзя считать простым совпадением, что с некоторых пор с ней, Надеждой, происходят странные события, и связаны они с этой самой сломанной серьгой, и что надо бы Илью предупредить, чтобы был осторожнее… хотя что она может ему сказать? Пока что у нее были сплошные догадки и сомнения.

Надежда взглянула на часы и отбросила все посторонние мысли. Поезд уже прибыл, а значит, муж вот-вот будет дома.

Открыв дверь, Надежда поняла, что опоздала, – Сан Саныч был уже дома. Обычно она старалась вернуться раньше мужа, чтобы встречать его на пороге с радостью во взоре. Женатый мужчина хочет, чтобы его ждали из командировки, с радостью обнимали при встрече и говорили, что ужасно соскучились. Все так и было, Надежда ничуть не кривила душой. А тут получилось, что муж вернулся в пустую квартиру.

Хотя, строго говоря, квартира была не пустой, и мужа всегда кто-то встречал – а именно кот Бейсик. В Бейсике Сан Саныч души не чаял, и в глубине души Надежда подозревала, что и на ней он женился в основном из-за кота.

Короче, когда Надежда вернулась домой, муж уже сидел на кухне с котом на коленях. Обычно в такой ситуации лицо его было довольным и умиротворенным, но сейчас на нем читалась тревога.

– А я по магазинам прошлась… – проговорила Надежда фальшиво-жизнерадостным тоном.

Это была явная ложь, потому что никаких пакетов в руках у нее не было, но муж не обратил на нестыковку внимания. Мрачным, трагическим голосом он произнес:

– Надя, мы ведем себя легкомысленно. Даже не просто легкомысленно, а преступно…

– Что такое? – испуганно переспросила Надежда. – Что случилось? Ты здоров? В Москве простудился? Документы пропали, паспорт в поезде потерял?

– Да ничего такого, я здоров, но вот он, Бейсик…

Опять! Надежда отвернулась, чтобы муж не увидел ее лица. Просто даже удивительно, что такой умный, сдержанный и здравомыслящий человек, как Сан Саныч, в том, что касалось кота, совершенно терял голову и едва ли не впадал в истерику.

Примерно раз в два месяца ему казалось, что ненаглядное пушистое существо, которое басисто мурлычет у него на коленях, вдруг начинает терять шерсть и аппетит, худеет и становится малоподвижным. И хозяин закармливал его витаминами, покупал дорогущий специальный корм и требовал полного обследования в клинике. Этот кошмар Надежда всегда вспоминала с дрожью и зубовным скрежетом.

Сейчас Бейсик выглядел вполне здоровым и довольным жизнью, поэтому Надежда вздохнула и осведомилась:

– А что с ним не так?

– И ты еще спрашиваешь!

– Да в чем дело-то?

– А ты помнишь, сколько ему лет?

– Ну да, конечно… – Надежда начала мысленно загибать пальцы и наконец неуверенно проговорила: – Десять…

– Ошибаешься! – возразил муж полным трагизма голосом. – Ему уже одиннадцать с половиной!

– Ну и что?

– А то, что я прочитал – год кошачьей жизни соответствует примерно семи человеческим годам.

– Ну и что? – упрямо повторила Надежда.

– А ты умножь! – выдохнул Сан Саныч.

Надежда гордилась тем, что хорошо считает в уме, и тут же перемножила цифры:

– Восемьдесят с половиной.

– Вот видишь!

– Да ничего я не вижу! Я вижу, что кот в прекрасной форме… немного, правда, перекормлен, но это уж не моя вина… Это ты вечно даешь ему вкусненькое, когда доктор строго сказал, что коту нужна диета!

– При чем тут диета! – отмахнулся муж. – Восемьдесят лет – это по-любому преклонный возраст! Тем более восемьдесят с половиной! А в преклонном возрасте нельзя шутить со здоровьем! Люди в преклонном возрасте непременно обращаются к врачу-геронтологу…

– Так то люди! Ведь нет же ветеринарных геронтологов, – фыркнула Надежда, решив, что гроза миновала. – Давай лучше обедать, ты с дороги…

– Как это – нет? Я навел справки и выяснил, что у нас в городе есть один ветеринар, который специализируется именно на котах преклонного возраста.

– И что?

– А то, что я с ним связался. И завтра он к нам придет. Ты ведь всегда дома – так что прими его и проследи, чтобы он внимательно, повторяю, внимательно осмотрел Бейсика!

Бейсик взглянул на хозяина удивленно и неодобрительно и спрыгнул на пол. Он не одобрял всякие медицинские процедуры.

Надежда же только плечами пожала и согласилась на ветеринара-геронтолога. А что ей еще оставалось?

Незадолго до окончания рабочего дня Илья Мурашов позвонил своему учителю по ювелирному делу и после обычных вежливых расспросов сказал:

– Герман Карлович, я хотел бы показать вам одну интересную вещицу. Может быть, вы сможете мне что-нибудь о ней рассказать.

– Заходи, Илюша, – ответил старик, – ты знаешь, я тебе всегда рад. Да и взглянуть на интересную вещицу никогда не откажусь.

Илья запер в сейф все ценное, включил сигнализацию и вышел из торгового центра.

Герман Карлович жил на Среднем проспекте, в старом доме неподалеку от лютеранской кирхи, точнее, от собора святого Архангела Михаила.

До революции большая часть многочисленной петербургской немецкой общины обитала на Васильевском острове. Немецкий язык звучал на «выцветших линиях» не реже русского. Здесь было много немецких булочных, пивных, ресторанов и, разумеется, лютеранский приход со своим собором. После двух войн от немецкой общины осталась ничтожная часть. Кто был арестован, кто сослан в Сибирь или в Среднюю Азию, кто уехал по своей воле.

Герман Карлович родился в Казахстане, но в зрелом возрасте вернулся в город, где когда-то жили его деды и прадеды, и занялся традиционным для своей семьи ювелирным делом.

Илья позвонил в домофон, поднялся на четвертый этаж и вошел в квартиру.

Герман Карлович встретил его на пороге, опираясь на свою знаменитую трость черного дерева с серебряным набалдашником в виде собачьей головы.

Проводив гостя в кабинет, он принес две чашки крепкого кофе и только после того, как напиток был выпит, спросил:

– Ну, так что же ты хотел мне показать?

Илья достал из кармана замшевый мешочек и вытряхнул на стол серьгу со сломанной дужкой.

– Вот эта вещь. Мне кажется, это Германия, восемнадцатый век? Или я ошибаюсь?

Прежде чем ответить, Герман Карлович вставил в глаз лупу и внимательно оглядел серьгу со всех сторон, после чего торжественным тоном произнес:

– Ты не ошибаешься, Илюша. Несомненно, это работа середины восемнадцатого века, нюрнбергская ювелирная школа. А вот какой мастер – сразу сказать не могу…

– Я пытался найти что-нибудь в Интернете, но безуспешно…

– Само собой! Там ничего и не может быть. Настоящие, серьезные мастера пользуются не Интернетом, а классическими справочниками и каталогами.

– А какой справочник вы мне посоветуете?

– Здесь нужен так называемый «черный кварто», его еще называют каталогом Штакельбергера.

– Но этот каталог – легенда, миф… Общеизвестно, что его не существует.

– Не всегда нужно верить общеизвестному! Каталог Штакельбергера существует, до наших дней сохранились четыре экземпляра, и, к счастью, один из них находится в нашем городе.

– И где же? В Публичной библиотеке?

– Нет. Он хранится в одной очень необычной библиотеке, куда не так-то просто попасть.

– И что же мне делать?

– Тебе – ничего. В ту библиотеку тебя не пустят. Это, так сказать, закрытый клуб. Кроме того, ты не читаешь по-немецки.

– И как же быть? – Уныния в голосе Ильи прибавилось.

– Знаешь что, Илюша… твоя вещица меня очень заинтересовала. Так что я, пожалуй, наведаюсь в ту библиотеку.

– Но я не могу отдать вам эту серьгу. Она не моя, и я отвечаю за нее перед владельцем.

– А мне и не надо. Я хорошо ее запомнил.

Утром, едва Сан Саныч ушел на работу, Надежда решила убраться в квартире. Как известно, присутствие мужа во время уборки крайне нежелательно – он вечно путается под ногами и все время оказывается в самом неподходящем месте.

Надежда вытащила из кладовки пылесос, и кот Бейсик тут же куда-то спрятался, поскольку с пылесосом у него были сложные отношения. Не то чтобы кот его боялся, он просто не терпел шума. Опять-таки хозяйка во время уборки становилась просто невозможной – ужасалась количеству шерсти, с завидным постоянством засасывала в трубу игрушечную мышь и грозилась пропылесосить самого Бейсика, если он не прекратит нарочно линять. Игрушечная мышь была коту совершенно неинтересна – он же не двухмесячный котенок, в самом деле, но, как говорится в одном старом анекдоте, в армии должна быть дисциплина. Поэтому кот долго делал вид, что ужасно расстроен, поскольку мышь, побывавшую в мешке пылесоса, приходилось выбрасывать. Так что кот пылесос не любил и сбежал на кухню.

Внезапно в дверь позвонили.

– Кто это может быть… – недовольно проворчала Надежда.

Неужели муж что-то забыл и вернулся? Но он бы сначала позвонил…

Подойдя к двери, она на всякий случай спросила:

– Кто там?

За дверью раздался мягкий, вкрадчивый, словно мурлыкающий голос:

– Это Левон Тигранович.

– Какой еще Левон… – удивилась Надежда, но тут же вспомнила, что сегодня должен прийти ветеринар, чтобы осмотреть Бейсика.

Она щелкнула замком и открыла дверь.

На пороге стоял весьма пожилой, представительный мужчина с густыми темными бровями и взъерошенными кошачьими усами, в старомодном драповом пальто и шапке-пирожке. Такие шапки любили носить мелкие начальники и чиновники средней руки в советские времена. Надежда не видела таких «пирожков», должно быть, лет двадцать, если не больше.

– Заходите… – протянула Надежда и подала ветеринару гостевые тапочки.

– Ну и где у нас, так сказать, главный член семьи? – промурлыкал ветеринар, потирая мягкие руки.

– Бейсик! – крикнула Надежда Николаевна в глубину квартиры. – К тебе пришли!

Бейсик тут же появился в коридоре.

Конечно, его немного беспокоил пылесос, но любопытство оказалось сильнее, и он вышел, чтобы познакомиться с гостем.

– Какие мы красивые! – проговорил ветеринар, наклонившись, чтобы лучше разглядеть кота. – Какие мы пушистые!

Обычно Бейсик настороженно относился к новым людям, но этот гость, должно быть, умел вызывать к себе доверие. Кот подошел к ветеринару и потерся об его ноги.

– Приятно познакомиться! – произнес Левон Тигранович и добавил что-то на незнакомом языке.

Надежда подумала, что на кошачьем. Во всяком случае, Бейсик явно его понял, мурлыкнул в ответ и вспрыгнул на руки ветеринару.

– Он тяжелый, – запоздало предупредила Надежда.

Ее невольно кольнула ревность – к ней на руки кот шел очень редко, только под настроение, или если хотел выклянчить что-нибудь вкусненькое. А тут – первый раз видит этого человека, и сразу такое доверие…

Нет, все-таки кошки – создания неблагодарные.

– Ну, не такие уж мы и тяжелые… – промурлыкал ветеринар, почесывая кота за ухом.

Бейсик сладостно зажмурился.

– И вы с ним поосторожнее… он очень не любит, когда его трогают посторонние.

– Но мы же не посторонние! Мы с ним уже познакомились! И вообще, это все-таки кот, а не ирландский волкодав! – и ветеринар с котом на руках проследовал в гостиную.

– Вы его еще не знаете… – пробормотала Надежда и вспомнила, как года два назад ходила с Бейсиком в ветеринарную клинику.

Сан Саныч настоял на этом визите, а сам в последний момент устранился – у него неожиданно возникло какое-то важное совещание. В результате кот устроил в клинике такое, что Надежда до сих пор вздрагивала при этом воспоминании. Ветеринар с Надеждой и двумя помощниками еле сумел с ним справиться и велел следующий раз приходить вместе с мужем, соседом-молотобойцем или спортсменом-тяжеловесом. А лучше совсем не приходить.

Тем временем Левон Тигранович начал осмотр.

– А теперь посмотрим животик, – приговаривал он мурлыкающим голосом, – дай мне лапку… не эту, левую… теперь другую… а теперь откроем ротик… посмотрим зубки…

Время от времени он переходил на другой язык, но кот его, по-видимому, прекрасно понимал.

Надежда с изумлением наблюдала за происходящим. Кот послушно протягивал лапы, послушно открывал пасть, позволял ветеринару заглядывать в самые интимные места. Иногда он только тихонько мяукал, если ему что-то не нравилось, но нисколько не сопротивлялся.

Наконец ветеринар закончил обследование, что-то ласково сказал коту и повернулся к Надежде:

– Ну что ж, сколько, вы говорите, ему лет?

– Одиннадцать…

– Для своего возраста он находится в очень хорошей форме. Может быть, немного полноват, так что я слегка урезал бы его рацион или увеличил физическую активность…

– Скажите это моему мужу! – вздохнула Надежда. – К вам он, может быть, прислушается.

Коту, должно быть, тоже не понравилась последняя рекомендация, во всяком случае, он возмущенно фыркнул.

– Но все же, чтобы быть полностью уверенным, – продолжил ветеринар, – я советую сделать кое-какие анализы. Все же возраст солидный… у многих котов в этом возрасте начинаются проблемы с почками…

– Анализы? – испуганно переспросила Надежда, снова вспомнив злополучное посещение ветеринарной клиники. – Но он ни за что не дастся! Он там такое устроит… прошлый раз, когда мы ходили в ветеринарную клинику… это был кошмар!

– Не беспокойтесь, я вас направлю к очень опытному человеку, который все сделает в лучшем виде. Котик ничего не почувствует!

– Котик-то, может, и не почувствует, а вот вашего знакомого жалко. Он его раздерет! Во время нашего последнего посещения клиники он там всех перецарапал.

– Уверяю вас, он справится. И не с такими имел дело! Я только покажу вам, как найти его кабинет. Это непросто…

Левон Тигранович протянул Надежде небольшую листовку с координатами ветеринарного кабинета, на которой была нарисована схема проезда.

– Вот здесь вам нужно будет обойти торговый центр, пройти мимо салона красоты и подняться на второй этаж. Кстати, вы сказали, что не так давно были с котиком в клинике и делали анализы. У вас случайно не сохранились те результаты? Я хотел бы их посмотреть, чтобы проследить динамику.

– Мне их тогда выслали по электронной почте. Сейчас я посмотрю…

Надежда нашла в телефоне нужный файл и протянула ветеринару. Тот склонился над дисплеем и вдруг смущенно проговорил:

– Извините, я что-то не то нажал, и файл исчез… А это у вас откуда?

– О чем вы?

Надежда взглянула на экран и увидела странный узор. Точнее, не узор, а скорее надпись, представляющую собой ровную вязь букв незнакомого алфавита. Ах да, это та загадочная надпись, которую Илья нашел внутри алмазной сережки!

– Так откуда это у вас? – повторил ветеринар, и в его голосе звучал неподдельный интерес.

– Да так, случайно нашла… – уклончиво ответила Надежда. Ей совсем не хотелось пересказывать малознакомому человеку странную историю с серьгой. Тем более что она и сама ничего не понимала. Кстати, нужно Илье позвонить, возможно, он что-то уже выяснил…

– Случайно нашла, – повторила она. – Не знаю даже, какой это язык. Не латынь, не греческий…

– Как раз это я вам могу сказать. Буквы определенно армянские, причем написание не современное, а очень древнее. Такой алфавит называется «еркатагир», в переводе с армянского значит «железное письмо».

– Почему железное?

– Потому что в древности писали на каменной плите железным резцом. Армянский алфавит изобрел в начале пятого века великий армянский ученый и просветитель Месроп Маштоц. Так вот он использовал именно этот вариант алфавита – округлый еркатагир, который иначе называют месроповским алфавитом.

– Как много вы об этом знаете!

– Я армянин, и меня очень интересует история и культура моего древнего народа.

– А что здесь написано?

– Вот странно… я не могу это прочитать.

– Что, язык настолько старый?

– Да нет, не в этом дело. Такое впечатление, что здесь пропущена значительная часть букв, так что удается разобрать только некоторые слова. Вот, например, это слово означает, скорее всего, «свет». А вот это – «царский». И то я не вполне уверен.

Бейсик громко мяукнул. Видимо, ему не понравилось, что люди разговаривают не о нем, а о чем-то постороннем.

Левон Тигранович извинился на кошачьем языке и откланялся, присовокупив, что они еще увидятся, как только станут известны результаты анализов.

– Ни за что с тобой туда не пойду! – сказала Надежда коту. – Саша все это затеял, вот пускай он с тобой и возится!

Смуглый темноволосый человек в пыльном дорожном плаще, с черной повязкой на левом глазу, опираясь на суковатый посох, подошел к окованным медью воротам, постучал в них бронзовым дверным молотком, а когда из-за ворот откликнулись, проговорил нараспев:

– Во имя Отца и Сына, пустите одинокого паломника! Позвольте мне отдохнуть в вашем доме!

– Паломник паломнику рознь, – донеслось из-за ворот. – Кто ты, странник? Из каких земель будешь? Куда направляешься?

– Иду я из далекой благословенной земли Наири, направляюсь в священный Хайас.

– Входи, брат!

Рядом с воротами открылась небольшая калитка. Паломник вошел в нее и увидел крепкого, широкоплечего старика в богатом, расшитом серебром камзоле.

– Здравствуй, брат! – и хозяин обнял странника. – Наш дом всегда открыт для гостей с древней родины! Какие вести ты нам принес? Впрочем, прости, я веду себя как последний дикарь. Путника следует сначала накормить и напоить, дать ему отдых и только после этого задавать вопросы.

Он проводил гостя в дом.

Здесь немногословные слуги принесли ему воды умыться, усадили за стол, подали простую трапезу – хлеб, сыр, фрукты и терпкое вино. Гость утолил голод и жажду, и только тогда хозяин снова приступил к нему с расспросами.

– Прости, брат, мое нетерпение. Какие новости ты принес из древней земли Наири? Что творится в Армении?

Гость отставил бокал с недопитым вином, опустил голову.

– Армении больше нет… – В голосе его прозвучала скорбь. – Остатки нашей древней страны разрывают между собой персы и тюрки… в опустошенных городах и селениях ищут поживы волки и шакалы, на развалинах храмов пируют коршуны и стервятники. Потомки великих царей прислуживают диким кочевникам. Принцесс из древнего рода Багратиони продают на невольничьих рынках Багдада и Смирны.

– Горько слышать твои слова! Но чем я могу помочь тебе? Точнее, чем могу помочь несчастной родине?

– Сегодня наше дело безнадежно. Но Армения бессмертна! Когда придет время, она восстанет из пепла, как птица феникс. Однако, чтобы это случилось, мы должны сберечь древние святыни Наири. Святыни, которые тысячи лет берегли в храмовых подземельях.

– О чем ты говоришь, брат?

– Я говорю о древних свитках, где запечатлены мудрые мысли наших предков. Я говорю о реликвиях, сохраненных с тех давних времен, когда армяне поклонялись отцу всех отцов Арамазде и матери всех матерей, великой Анаит. Я говорю об очах Анаит…

– Очи Анаит? Я не ослышался? – переспросил хозяин, в голосе которого прозвучал трепет.

– Да, брат. Ты знаешь, что задолго до того, как апостол Андрей принес в Армению учение Христа, наши предки поклонялись Анаит и Арамазде. После наши предки одними из первых приняли христианство, но древняя вера теплилась в наших сердцах, ее реликвии бережно хранились в тайных святилищах – тачарах и мехьянах. Теперь, когда враги раздирают нашу древнюю землю, нашу несчастную Наири, только вера предков может вернуть нам надежду. Но для этого мы должны сберечь святыни, ибо в них бьется сердце нашей родины. Армения захвачена врагами, но множество армян рассеяно по всем странам мира. Торговцы и врачи, ремесленники и финансисты, они живут во Флоренции и Генуе, в Саксонии и Баварии, в Моравии и Провансе. И там, где есть хоть несколько наших соотечественников, есть и частица Армении. Древние святилища оказались в руках врагов, но реликвии наших предков, реликвии Анаит и Арамазды спасены. В последний момент хранители святынь вынесли их из тайников, и десятки надежных служителей отправились в дальние края, чтобы передать реликвии верным братьям – таким, как ты.

– Как я? – взволнованно переспросил хозяин. – Значит, и мне уготована роль в этом плане?

– Да, и тебе! И тебе уготована очень важная роль. С огромным трудом, с огромным риском я пронес через земли, охваченные грабежами и войнами, великую святыню – очи матери матерей Анаит…

– Очи матери всех матерей, очи Анаит? Я слышал о них от своего деда, а он – от своего… я только слышал о них… неужели мне суждено их узреть?

– Не только узреть – тебе суждено стать их хранителем. Отошли своих слуг…

Хозяин одним властным движением руки отослал из комнаты безмолвных слуг, оставшись наедине с паломником. Убедившись, что в помещении не осталось никого, кроме них двоих, пилигрим снял с левого глаза черную повязку и вынул из пустой глазницы маленький сверток из черного шелка. Положил его на стол, развернул – и по полутемной комнате рассыпались голубоватые и зеленоватые искры.

На столе лежали два круглых прозрачных камня, два сгустка холодного искрящегося света.

– Вот они – очи матери матерей, владычицы древних богов, великой Анаит!

– Ты хочешь сказать, брат, что доверишь мне эти священные реликвии нашего народа?

– Да, для того я и пришел к тебе. И это не все. Я принес еще одну святыню…

С этими словами паломник взял свой посох, повернул набалдашник, и внутри посоха обнаружилась пустота, словно в пастушеской свирели. Только внутри посоха была заключена не музыка…

Паломник наклонил посох и вытряхнул из него свернутый в трубку кусок пергамента, бережно расправил – и хозяин дома увидел покрывающие его аккуратные буквы древнего армянского алфавита.

– Железное письмо! – проговорил он с благоговением.

– Ты прав, брат. Это древнее священное письмо, дарованное нам нашими великими предками. На этом пергаменте записано древнее заклинание, которое, когда придет время, вернет нашей стране былое могущество.

Паломник на какое-то время замолчал, опустив плечи, словно на него давил тяжкий груз. Видно было, что следующие слова даются ему с большим трудом.

– Я должен был передать тебе только очи Анаит. Пергамент с заклинанием предназначался другому человеку, в другом городе. Но в последние дни я замечаю, что за мной следят. Чудом мне удалось сбить преследователей со следа, чтобы дойти до твоего дома. Но вряд ли мне будет долго улыбаться удача. Вряд ли я смогу дойти до следующего соотечественника. Поэтому я прошу, чтобы ты оставил этот пергамент у себя.

– Это великая честь для меня, брат!

– Это не только честь, но и опасность.

– Я ничего не побоюсь, брат, чтобы сберечь эти святыни. Я не пожалею ради них собственной жизни.

– Я знаю, что ты предан вере предков. Но прошу тебя – будь осторожен, ибо от этого зависит слишком многое.

– Можешь не сомневаться во мне, брат.

На какое-то время в комнате наступила тишина, затем хозяин проговорил:

– Ты устал с дороги, брат. Мои слуги приготовили для тебя комнату, где есть мягкая постель. Они проводят тебя туда, и ты сможешь отдохнуть. Мой дом к твоим услугам, можешь жить здесь, сколько пожелаешь…

– Благодарю тебя за гостеприимство, брат, но не могу принять его. Я должен идти дальше, сегодня же, прямо сейчас.

– Как же так? Ты устал… ты должен отдохнуть!

– Увы, уже сегодня я должен покинуть ваш город.

– Но ведь ты уже исполнил свой долг! Передал мне священные реликвии! Ты заслужил отдых…

– Увы, у меня есть еще одно дело, очень важное дело, о котором я никому не могу сказать – даже тебе, брат.

– Но день уже клонится к вечеру! Ночь застанет тебя в пути! Тебе нужен ночлег, а в моем доме спокойно и безопасно…

– Я благодарен тебе, но долг превыше всего. Я должен идти дальше. Не удерживай меня, брат, – от этого зависит слишком многое.

– Что ж, хоть я и не понимаю такой спешки, но не смею перечить тебе. Возьми хотя бы немного еды в дорогу, слуги сложат ее для тебя в котомку.

– Спасибо, брат! И да хранят тебя древние боги!

Паломник обнял гостеприимного хозяина, взял котомку с едой и вышел из дома через заднюю дверь.

Герман Карлович вышел из метро, прошел по Невскому, пересек Екатерининский сквер и подошел к импозантному зданию театра. Но направился не к центральному входу, а к неприметной двери с правой стороны.

Стоящий за дверью пожилой господин в униформе капельдинера строго взглянул на Германа Карловича и произнес хорошо поставленным голосом бывшего актера:

– Куда вы, сударь? Это служебный вход! Сюда можно только сотрудникам театра!

– Vita brevis, ars longa! – проговорил в ответ Герман Карлович, в конце фразы стукнув об пол своей тростью.

– Жизнь коротка, искусство вечно, – перевел его слова с латыни капельдинер. – Что ж, пароль вы знаете. Можете проходить! – и он открыл перед посетителем неприметную дверь с табличкой: «Служебный гардероб».

За ней и правда обнаружилось небольшое помещение гардероба, разгороженное пополам деревянным барьером. По другую сторону барьера висели десятка два пальто и плащей разного цвета, а на стуле дремала дородная женщина пенсионного возраста в вязаной кофте и белых митенках. При появлении Германа Карловича она открыла один глаз и строго осведомилась:

– К кому?

– К Марине Леонидовне.

– Пожалуйста, проходите! – гардеробщица открыла второй глаз, поднялась со стула и откинула часть барьера, открыв проход на свою территорию.

Герман Карлович шагнул вперед, а гардеробщица, сдвинув часть висящей у нее за спиной одежды, указала ему на небольшую темную дверь, ведущую в длинный полутемный коридор.

Миновав этот коридор, Герман Карлович оказался перед следующей дверью, резного темного дерева, за которой находилось просторное помещение с высоким сводчатым потолком. Все стены были заняты книжными шкафами и стеллажами, в трех метрах от пола проходила ажурная деревянная галерея, дающая доступ к верхним полкам. В центре тоже стояли книжные шкафы, между которыми расположились несколько письменных столов красного дерева. На каждом столе имелась лампа с зеленым абажуром. Еще один стол находился слева от входа, и за ним сидела миниатюрная особа неопределенного возраста с завитыми светло-пепельными волосами.

Герман Карлович подошел ближе и увидел, что дама очень стара – ее лицо покрывала сеть мелких морщинок и россыпь пигментных пятен. Впрочем, он был так давно с ней знаком, что не обращал внимания на такие мелочи.

– Гермоша, дорогой, как долго тебя не было! – воскликнула библиотекарь и тут же прихлопнула рот сухонькой ладошкой, похожей на птичью лапку, – должно быть, вспомнила, что в библиотеке полагается соблюдать тишину.

– Здравствуй, Мариночка! – вполголоса ответил Герман Карлович. – А ты все хорошеешь!

– Противный! – рассмеялась дама. – Разве можно шутить над такими вещами?

– Я не шучу!

– Да ладно тебе. Говори лучше, зачем пришел?

– Мне нужно «черное кварто».

– Каталог Штакельбергера? – уточнила Марина Леонидовна, мгновенно посерьезнев.

– Ну да. Только не говори, что он на руках. Я все равно ни за что не поверю.

– Не скажу. Ты прекрасно знаешь, что такие книги мы не выдаем на руки. Никому. Даже тебе.

– Знаю. И не прошу. Мне бы только посмотреть…

– Посмотреть можно. Но ты знаешь наши правила – ничего не выносить и ничего не фотографировать. Так что, будь добр, сдай мне телефон. Получишь при выходе.

Герман Карлович отдал Марине Леонидовне свой мобильник, который она тут же убрала в правый ящик своего стола. Затем поднялась и, чуть заметно прихрамывая, направилась в дальний угол зала, катя перед собой небольшую тележку.

Через несколько минут библиотекарь вернулась. В тележке лежал массивный старинный том в красивом кожаном переплете с золотым тиснением.

– Вот тебе твой каталог!

Герман Карлович взял книгу под мышку и, опираясь на трость, направился к одному из столов. Теперь книжные шкафы закрывали от него стол библиотекаря.

Включив лампу, он приступил к чтению и уже через несколько минут нашел страницу, на которой была гравюра с изящными бриллиантовыми серьгами.

– Они! – уверенно проговорил Герман Карлович.

Как многие одинокие люди, он завел привычку разговаривать сам с собой. Правда, очень тихо.

Действительно, серьги на гравюре были удивительно похожи на находку Ильи.

Из статьи под гравюрой Герман Карлович узнал, что эти серьги изготовил нюрнбергский мастер Конрад Зауэр по заказу богатого армянского купца Николы Карояна (они входили в приданое его дочери, которая выходила замуж за лесопромышленника Фердинанда Визенштейна), и уже хотел перелистнуть страницу, как вдруг замер, прислушиваясь. Ему показалось, что с той стороны, где находился стол библиотекаря, доносится какой-то шум. Однако все было тихо.

Герман Карлович перелистнул страницу – и тут чуткими пальцами ювелира почувствовал, что она чуть толще, чем все остальные. Он рассмотрел страницу на свет, идущий от лампы, потом осторожно помял ее пальцами и окончательно убедился, что две страницы книги аккуратно склеены.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что его никто не видит, Герман Карлович достал из-под лацкана пиджака бритвенное лезвие и осторожно, стараясь не повредить бумагу, разделил склеенные страницы.

Между ними оказался небольшой лист тонкой папиросной бумаги, густо исписанный мелким аккуратным почерком.

Ювелир прочел записку и, высоко подняв брови, едва слышно проговорил:

– Интересно! Очень интересно!

Воровато оглядевшись, он отвинтил серебряный набалдашник трости, спрятал найденный в книге листок и, привинтив набалдашник на место, направился к выходу.

Однако, приблизившись к столу библиотекаря, он вдруг увидел, что за столом вместо Марины Леонидовны сидит совсем другая женщина. У нее было какое-то лисье лицо с острым, любопытным носом и узкими, неприязненно поджатыми губами.

– А где Марина Леонидовна? – удивленно осведомился ювелир.

– А ее вызвали! – поспешно ответила женщина. – Вызвали ее по телефону, неожиданно. Она, значит, ушла, а меня попросила вместо нее подежурить.

«Странно! – подумал Герман Карлович. – Марина прежде никогда не покидала свой пост. А эта… откуда она взялась? Сколько хожу в библиотеку – ни разу ее не видел. Не могла Марина доверить ей библиотеку. Разве что… Уж не случилось ли чего плохого у нее? Мы ведь немолодые уже…»

Внезапно у него резко кольнуло сердце, как будто иголку вогнали. Герман Карлович пошатнулся, но не желая показывать слабость перед этой незнакомкой, которая была ему неприятна, оперся на трость, молча передал фолиант и попросил вернуть телефон.

– Телефон? – переспросила женщина с явным неудовольствием. – Какой телефон?

– Ну я же отдал Марине Леонидовне свой телефон! Здесь же такие правила! Вы разве не знаете?

– Ах, телефон! Конечно! – Женщина расплылась в неприятной фальшивой улыбке и выдвинула левый ящик стола.

Герман Карлович хотел сказать, что телефон лежит в другом ящике, но женщина уже протягивала ему аппарат. «Видимо, ошибся», – подумал он, убрал телефон в карман и направился к выходу.

Выйдя из театра, Герман Карлович снова пошел в сторону сквера, косясь на бронзовый памятник Екатерине Великой. Дородную императрицу окружали ее приближенные – в пышных камзолах и платьях с кринолинами, в напудренных париках. Екатерина возвышалась над ними, с легким высокомерием глядя на проспект, на проносящиеся по нему машины и вечно торопящихся куда-то прохожих. По Невскому не гуляют, по нему бегают…

Пройдя через сквер, ювелир шагнул на мостовую, но сделать второй шаг не успел.

Из-за поворота на огромной скорости вылетела черная машина с затененными стеклами. Герман Карлович метнулся назад, на тротуар, но машина задела его бампером, резко вильнула и исчезла за углом так же неожиданно, как и появилась.

Несчастный старик лежал на асфальте, раскинув руки и ноги, безжизненный и неподвижный, как сломанный манекен. В двух шагах от него валялась черная трость с серебряным набалдашником.

Вокруг пострадавшего, ахая и ужасаясь, столпились прохожие. Кто-то звонил в полицию, кто-то вызывал «скорую».

Вдруг из толпы зевак вылетела женщина средних лет с лисьей мордочкой и узкими губами.

– Я врач! – выпалила она, оглядев толпу. – Отойдите подальше, ему нужен воздух!

Зеваки послушно отступили. Женщина опустилась на колени перед неподвижным телом, проверила пульс, прижалась щекой к груди старика, потом принялась его ощупывать. При этом она определенно больше интересовалась содержимым его карманов, чем состоянием жизненно важных органов.

– Эй, а что это ты по карманам шаришь? – подозрительным голосом осведомилась какая-то старуха.

– Документы ищу, – отозвалась особа, назвавшаяся врачом. – Может, у него есть какие-то сопутствующие заболевания, так про них непременно нужно знать.

– Она же врач, – рассудительно проговорил толстый мужчина с круглой блестящей лысиной. – Она знает, что делать. А вы, если не понимаете, так хотя бы не мешайте! Есть же такие люди – помочь не могут, но до всего есть дело!

Под осуждающими взглядами зевак старуха отступила.

В эту минуту раздался звук подъехавшего автомобиля, и рядом с местом происшествия появилась машина «скорой помощи». Два человека в медицинской униформе пробрались сквозь толпу.

– Что случилось?

– Да вот, старого человека машина сбила и уехала… скрылась с места происшествия! А человек без сознания. Да вы женщину спросите, она же врач! – обстоятельно объяснил лысый прохожий.

– Какую женщину?

Действительно, около тела никого не было. Лысый недоуменно пожал плечами и отступил. Толпа зевак быстро поредела, сообразив, что сейчас приедет полиция, начнет искать свидетелей, а потом затаскает по допросам.

Медики осмотрели пострадавшего, убедились, что он жив, положили на носилки и увезли в больницу. Полиция подъехала позже, когда на месте происшествия уже никого не было.

Капельдинер, дежуривший возле служебного входа в театр, посмотрел на часы – рабочий день кончился. Однако, прежде чем уйти, он должен был убедиться, что в служебном крыле никого не осталось.

– А что, Марина Леонидовна еще на рабочем месте? – осведомился капельдинер у выходящей из театра гардеробщицы.

– Не знаю. А что, мимо вас она не проходила?

– Нет, не проходила.

– Странно… Может, задержалась.

Капельдинер решил лично проверить, все ли в порядке в библиотеке. В конце концов, Марина Леонидовна – женщина немолодая, всякое может случиться…

Он миновал гардероб, прошел по длинному коридору, толкнул дверь библиотеки.

В просторном помещении с высоким сводчатым потолком царил полумрак. Горела только зеленая лампа на столе библиотекаря. Самой Марины Леонидовны видно не было. Но если дверь не заперта, стало быть, она где-то там…

– Марина Леонидовна! – позвал капельдинер.

Его звучный, хорошо поставленный голос странно и гулко прозвучал в пустой библиотеке. Никто на него не отозвался.

– Марина Леонидовна, вы здесь? – повторил он громче, и теперь в голосе прозвучала тревога, как много лет назад, когда в одном фильме он играл мужчину, который находит в ванне мертвую соседку по коммунальной квартире. Роль была эпизодическая, но в титрах его имя значилось.

Капельдинер вообще мало снимался, в основном в эпизодах и массовках, да и в театре ему ни разу не досталась мало-мальски приличная роль. Подрабатывал на детских утренниках и сельских концертах, оттого и пришлось на старости лет стоять при дверях, будто швейцар в ресторане. Но в ресторане хоть на чай дают иногда…

Он еще раз аукнул, как в лесу, и снова ему никто не ответил. Внезапно его внимание привлекла приоткрытая дверь, ведущая в подсобное помещение в дальнем конце библиотеки. «Заснула она там, что ли? Ох, неладно что-то…» – подумал капельдинер и, подойдя к двери, на всякий случай постучал, а затем открыл пошире.

Библиотекарь уронила голову на рабочий стол и сидела неподвижно.

– Марина Леонидовна, что с вами? – тихо и испуганно проговорил капельдинер.

Женщина не ответила.

Он шагнул к столу и осторожно дотронулся до ее плеча. Голова женщины откинулась, и стало видно ее лицо.

Глаза Марины Леонидовны были широко распахнуты, рот приоткрыт, на губах выступила белесая пена, а на шее виднелась багровая полоса…

Тело начало сползать со стула, и капельдинеру пришлось подхватить его и усадить обратно. При этом он ощутил хрупкие косточки и осознал, какая же Марина Леонидовна старая. «Была», – тут же поправился он и снова вспомнил тот фильм и как красиво лежала актриса в ванне, а ее волосы колыхались в воде, как водоросли.

А ведь по сценарию ту женщину задушили. Как и Марину Леонидовну.

Тут до него наконец дошло очевидное: он стоит возле тела мертвой женщины, и смерть ее совершенно точно насильственная. Ему стало страшно в этой пустой темной библиотеке и даже показалось, что полки сдвигаются, угрожающе кренятся, и сейчас книжная лавина погребет его под собой…

В глазах потемнело, и капельдинер отошел от стола, чтобы не видеть этих выпученных глаз и белесой пены на губах. Стало полегче, и он вспомнил, что нужно вызвать полицию. Руки тряслись так, что он едва мог достать из кармана телефон, но тот оказался разряжен. Держась за стены и разевая рот, как рыба, вытащенная из воды, капельдинер побрел к выходу, и у него едва хватило сил, чтобы открыть дверь.

Увидев проходившую мимо компанию молодежи, он отчаянно замахал руками.

– Ты чего, дедушка? – спросил один из парней.

– Убийство! – внятно произнес капельдинер и сполз по стене на асфальт.

Илья выходил из торгового центра, когда зазвонил его мобильный. На дисплее высветился номер Германа Карловича, и Илья тут же поднес телефон к уху:

– Да, Герман Карлович, слушаю вас!

– Это не он… – раздался озабоченный женский голос.

– А кто говорит? – забеспокоился Илья. – Что случилось с Германом Карловичем?

– Его сбила машина. Он в Третьей городской больнице. Пришел в себя и попросил вам позвонить. Вы его родственник?

– Ну… можно сказать, родственник. Я сейчас приеду.

Через полчаса Илья уже был в больнице.

Герман Карлович лежал в четырехместной палате, у окна. На первый взгляд, на нем не было видно следов аварии – только темнели синие круги под закрытыми глазами. Медсестра ставила старику капельницу.

– Как он? Что с ним? – испуганно спросил Илья.

– Ушибы, сотрясение мозга. Но вы понимаете, в его возрасте это очень серьезно.

– А что случилось?

– Его сбила машина, которая тут же скрылась с места происшествия. Сначала Герман Карлович был без сознания, но потом пришел в себя и сказал, что хочет вас видеть.

Старик открыл глаза и, увидев Илью, слегка приподнялся. Губы его зашевелились, словно он что-то едва слышно говорил.

– Что? – Илья склонился над ним. – Что вы сказали? Гроздь? Не понял… Какая гроздь?

– Не гроздь! – внятно, с усилием произнес Герман Карлович. – Трость! Найди мою трость!

Илья удивленно взглянул на старика. Он что, бредит? Но глаза Германа Карловича блеснули, и он повторил тихо, но отчетливо:

– Найди мою трость! Это очень важно! Это касается того, о чем мы говорили последний раз…

После этого ювелир откинулся на подушку и закрыл глаза.

– Вы бы не волновали его, у него и так сил мало… – вмешалась медсестра и кивнула на капельницу. – Теперь он заснет. Вы утром приходите или после четырех, в приемные часы.

Илья отвел взгляд от старика и повернулся к медсестре:

– Где его вещи?

– На складе. Это на первом этаже, слева от приемного покоя.

С тяжелым сердцем Илья спустился на первый этаж, миновал приемный покой и прошел по длинному коридору, тускло освещенному редкими потолочными светильниками и облицованному выщербленной грязно-желтой плиткой. В конце коридора обнаружилась запертая дверь с табличкой: «Вещевой склад», к которой была прилеплена записка на обрывке желтоватой бумаги: «Буду через пять минут».

«Интересно, когда эта записка написана? – подумал Илья. – Пять минут назад или полчаса? А может, вообще позавчера?»

Он взглянул на часы и приготовился к ожиданию.

Прошло пять минут, десять, пятнадцать… Илья уже хотел сдаться и уйти, как вдруг в коридоре послышались неторопливо приближающиеся шаги и появилась приземистая особа лет шестидесяти в несвежем грязно-белом халате, с жабьим лицом и тускло-серыми, коротко остриженными волосами. Особа на ходу жевала пирожок с капустой.

Приблизившись к Илье, она недовольно зыркнула на него и проговорила склочным голосом:

– Что, уже на минуту отойти нельзя? А если человеку нужно, допустим, в туалет?

– Я вам, кажется, еще ничего не сказал, – удивленно отозвался Илья.

– Еще бы ты что-нибудь сказал! – фыркнула особа и неторопливо отперла дверь.

Илья привычно вздохнул, зная, что всему причиной его внешность. Такой весь округлый, мягкий, голос тихий, вежливый… вот люди и думают, что он тюфяк слабосильный и можно ему безнаказанно хамить.

За дверью оказался просторный склад, на полках которого были сложены мешки, сумки и пакеты с вещами пациентов.

Кладовщица зашла за деревянный барьер, дожевала пирожок и посмотрела на Илью:

– Ну?

– Я пришел за вещами.

– Фамилия, палата? – она потянулась к толстой амбарной книге в черном переплете.

– Кригер. Герман Карлович Кригер. Второе хирургическое отделение, седьмая палата.

– Родственник? – строго осведомилась кладовщица.

– Что?

– Этот Кригер тебе родственник?

– Ну да, дядя… – проговорил Илья, решив, что так будет проще, чем объяснять этой тетке реальное положение вещей.

– Паспорт! – отчеканила кладовщица.

– Его?

– Зачем мне его? Твой паспорт!

– Но я не взял паспорт… я не думал, что он понадобится…

– Не думал он! То-то и оно, что не думал! А надо думать! Без паспорта вообще из дома выходить нельзя! Мало ли что случится? Паспорт всегда нужно при себе иметь!

Илья собирался уже подсунуть тетке водительские права, но неожиданно кладовщица смягчилась:

– Ладно, если нет паспорта, просто распишись вот здесь. Только инициалы полностью.

Она придвинула Илье раскрытую книгу, показав толстым пальцем на нужную строчку. Илья вписал туда свою фамилию и инициалы, и кладовщица снова нахмурилась:

– Я сказала: инициалы полностью, а ты только буквы написал!

– Так это же и есть инициалы…

– Не умничай тут! Я сказала: полностью, значит, имя и отчество целиком написать нужно! Ну ладно, как написал, так и написал, но в следующий раз чтобы полностью…

– Надеюсь, я больше никогда сюда не попаду, – вполголоса пробормотал Илья.

Кладовщица, видимо, не расслышала его реплику и, взяв с одной из полок пакет с вещами, бросила его на прилавок. Илья на всякий случай заглянул в пакет – там была одежда Германа Карловича.

– А еще трость должна быть, – заметил он, вспомнив слова старого ювелира.

– Чего?

– Трость. У дяди была трость.

– Палка, что ли?

– Ну да, если хотите, палка. Черная такая. С серебряным набалдашником.

– Если хотите… – передразнила его кладовщица. – Я лично ничего не хочу! Это вы все время чего-то от меня хотите! Вас, между прочим, много, а я тут одна! Сижу здесь круглые сутки, света белого не вижу… так что – палка?

– Ну да, палка…

Кладовщица вернулась к полкам, порылась на них и принесла Илье три трости. Вернее, тростью можно было назвать только одну – черного дерева, с серебряным набалдашником в виде собачьей морды. Две другие и правда были скорее палки: одна суковатая, с кривой ручкой, вторая больше походила на лыжную палку, по всей видимости, это была палка для скандинавской ходьбы.

– Которая твоя? – лаконично осведомилась кладовщица.

Илья без колебаний выбрал трость из черного дерева, поскольку остальные никак не подходили Герману Карловичу, и покинул негостеприимный склад.

В коридоре он столкнулся со странной женщиной неопределенного возраста. Та шла, ссутулившись и высоко подняв воротник черного пальто, черный берет был сдвинут на лоб и почти закрывал глаза. Илья успел разглядеть только заостренное лисье личико. Впрочем, он не приглядывался, у него были другие заботы.

«Жалко Германа Карловича. Надо же, под машину попал. Не увидел, не успел отскочить… Старость не радость, это уж точно».

Илья вышел из больницы и направился к автостоянке. Пока он был в больнице, выпал снег, который почти сразу растаял и превратился в скользкую ледяную кашу. Илья уже подходил к своей машине и даже отключил сигнализацию, когда услышал за спиной чьи-то торопливые шаги и шумное, хриплое дыхание.

– Молодой человек! – раздался озабоченный женский голос. – Молодой человек, постойте! Постойте, я вам говорю!

Илья обернулся.

К нему торопливо приближалась та самая женщина, с которой он столкнулся в больничном коридоре. Только теперь воротник пальто был опущен, и берет она поправила, так что ему было хорошо видно хитрое лицо и неприязненно блестящие глаза.

– Молодой человек! – повторила женщина, тяжело дыша. – Вам по ошибке выдали мои вещи. Верните их мне!

– Ничего не знаю! – ответил Илья раздраженно. – Это мои вещи… то есть вещи моего родственника.

– Никакой он тебе не родственник! – прошипела женщина, приближаясь. – Отдай вещи по-хорошему! Отдай, а не то пожалеешь! Тебе же хуже будет!

– Что?! – Илья удивленно взглянул на женщину. Он решил, что ослышался. Угроза, звучавшая в ее словах, не вязалась с безобидной внешностью.

Впрочем, эта женщина казалась безобидной только на первый взгляд.

– Отдай! Отдай вещи! – тихо, настойчиво повторяла она, приближаясь к Илье.

Илья попятился и тут перехватил быстрый взгляд, который женщина бросила ему за спину. Он осторожно оглянулся и увидел, что сзади к нему крадучись приближается невысокий, сухопарый мужчина с прилизанными набок бесцветными волосами. С виду вроде бы пожилой, но сильный.

Илья огляделся по сторонам. Как назло, на больничной стоянке не было ни души.

– Не уйдешь! – прошипела женщина.

Илья закусил губу. Что делать?

Женщина приближалась, следя за ним, как кошка за мышью. Нет, скорее, как лиса за зазевавшимся цыпленком. И мужчина подходил сзади, Илья уже слышал его шумное дыхание.

Под влиянием какого-то неосознанного импульса он швырнул в женщину пакет с вещами Германа Карловича. Та, должно быть, не ожидала этого, инстинктивно потянулась, чтобы схватить пакет, и при этом потеряла равновесие, поскользнувшись на подтаявшем снегу. Упав навзничь, она нелепо раскинула ноги и руки и забарахталась, как упавший на спину жук.

Быстро обернувшись, Илья взмахнул тростью и попал нападавшему мужчине по руке.

В эту минуту произошло нечто странное.

Илье показалось, что серебряная собачья голова на набалдашнике трости открыла пасть и укусила нападавшего за руку. Так это было или Илье только показалось, но незнакомец вскрикнул, отскочил и затряс рукой.

Илья не стал ждать, юркнул в машину и резко выжал газ.

Уже выезжая со стоянки, в зеркале заднего вида он видел странную парочку, которая бежала за машиной, бессильно грозя кулаками и посылая вслед Илье проклятия.

Пакет с одеждой старого ювелира остался валяться на снегу, но не возвращаться же за ним! Главное, что трость, о которой так настойчиво говорил Герман Карлович, лежала на соседнем сиденье.

– Ну и ну! – Илья потряс головой и сосредоточился на дороге. Не хватало еще в аварию попасть, а обо всем остальном он подумает дома.

Илья вспомнил, что жена сегодня дежурит в больнице и придет такая усталая, что не заметит, как он расстроен, а утром он уйдет пораньше. Иначе придется все рассказать, Ленка все чувствует и не оставит его в покое.

Оказавшись дома, Илья первым делом обследовал трость. Перед глазами до сих пор стояла картина, как серебряная собачья голова укусила грабителя на больничной стоянке. Впрочем, ему наверняка только показалось – это был обычный серебряный набалдашник.

Последние магазины и офисы закрылись, в торговом центре наступила тишина.

– Можешь вылезать! Все ушли! – произнес дежурный охранник Леонид.

Тут же из стенного шкафа выбралась его собака, немецкая овчарка по кличке Астра.

Леонид давно и безуспешно убеждал владельца торгового центра принять Астру на работу, но тот был категорически против. Он считал, что охранные собаки – это каменный век, предмет для насмешек, что в наше время рассчитывать можно только на современные электронные системы и камеры наблюдения. К тому же собаки пачкают помещения, оставляют повсюду шерсть и прочие следы, а значит, разводят антисанитарию.

Однако истинная причина такого отношения была в другом: Лариса, жена владельца торгового центра, просто не любила собак. Точнее, не любила крупных, серьезных собак, в то время как у нее самой был померанский шпиц по кличке Артемий – нервное, истеричное создание, очень похожее на хозяйку.

Муж Ларисы, Виталий Андреевич, собачонку терпеть не мог, но тщательно это скрывал, так что апеллировать к нему по поводу Астры Леонид даже не пытался, однако он был так привязан к собаке и так рассчитывал на ее помощь в своей ответственной работе, что приводил на рабочее место и прятал в дежурке, пока все сотрудники центра не расходились.

Казалось бы, как можно незаметно провести здоровенную собаку весом больше тридцати килограммов? Однако, как говорится, голь на выдумки хитра. Леонид разработал целую схему, а помогал ему повар сетевого ресторана Леша, который был патологически добр и очень любил собак. Вечером Леша отправлялся в подвал и сажал Астру в грузовой подъемник, с помощью которого поднимали продукты в кухню ресторана, затем пересаживал ее в тележку и, прикрыв брезентом, отвозил в дежурку охранников, положив еще в качестве бонуса пару-тройку непроданных сэндвичей.

Выпустив Астру, Леонид обошел подведомственную территорию, убедился, что все закрыто, сигнализация включена, и вернулся в дежурку. На мониторах, где поочередно отображались картинки со всех камер видеонаблюдения в центре, все было спокойно. Леонид вскипятил чайник, развернул Лешины сэндвичи для себя и Астры и достал журнал с кроссвордами.

Собака отчего-то нервничала, поводила ушами, шерсть на загривке встала дыбом.

– Что ты, Астрочка? – осведомился охранник. – Тебе на прогулку надо? Но мы ведь погуляли!

Астра зарычала, подошла к двери и, оглянувшись на хозяина, снова рыкнула.

Было не похоже, что она просится на прогулку. Здесь что-то другое… Леонид на всякий случай снова взглянул на мониторы, но не заметил ничего подозрительного, однако Астра нервничала все сильнее, а своей собаке Леонид доверял больше, чем электронике.

Он все же еще раз посмотрел на мониторы и заметил одну странность. На двух экранах, куда выводилось изображение коридора второго этажа, по стене пробежал бледный отсвет – видимо, по улице проехала машина и свет ее фар упал на окна торгового центра. Однако по всем законам физики этот отсвет должен был затем появиться на третьем мониторе, на который выводилось отражение следующего участка коридора, перед входом в сетевой ресторан. Но там никакого отсвета не было, как будто машина, проехав мимо двух окон, неожиданно исчезла.

Астра нервничала все сильнее…

Леонид открыл дверь, выпустил собаку – и Астра огромными прыжками понеслась вперед, в сторону коридора на втором этаже.

Леонид припустил вслед за собакой, и через несколько минут его взору открылась драматичная картина.

Стеклянный киоск ювелира был открыт, возле него, прижавшись к стене, стояли два человека в черных трикотажных масках с прорезями для глаз, а перед ними, прижав уши и грозно рыча, металась Астра.

Один из грабителей достал из кармана баллончик и направил в морду собаки.

– Стой, стрелять буду! – закричал Леонид и потянулся к висящей на поясе кобуре.

Кобура была пустая, Леонид не имел разрешения на ношение табельного оружия и кобуру носил просто для вида, однако злоумышленники этого наверняка не знали.

Или знали? Во всяком случае, сдаваться они не собирались.

Баллончик пыхнул, Астра жалобно взвизгнула и отскочила. Грабители бросились к окну.

Только теперь Леонид заметил, что оно открыто, и понял, что именно через него грабители проникли в центр.

Злодеи друг за другом вылезли на улицу и исчезли в сгустившейся темноте…

Леонид метнулся было к окну, но передумал и подбежал к жалобно скулящей собаке.

– Что с тобой, Астрочка? – проговорил он сочувственно. – Где у тебя болит?

Собака скулила и жмурила красные глаза. Наверняка в баллончике была перцовая смесь.

Леонид отвел собаку в туалет, промыл ей глаза и только потом вернулся на место преступления.

Злоумышленники успели взломать дверь ювелирного киоска и попытались открыть сейф – на нем отчетливо виднелись следы взлома, но довести свое черное дело до конца не успели, им помешал охранник, а точнее, его бдительная собака.

Что касается системы видеонаблюдения, то ее они как-то сумели перехитрить, сделав так, что на монитор выводилось одно и то же изображение. И датчики на окне тоже как-то отключили. А это значит, что работали профессионалы, хорошо разбирающиеся в охранных системах. Такие не станут возиться из-за мелочи. Значит, они рассчитывали взять большой куш… Но что такого ценного могло быть в сейфе мелкого ювелира?

Впрочем, все эти мысли Леонид отбросил, они его не касались. Единственный вывод, который он для себя сделал, – что он, как всегда, оказался прав: его дорогая Астрочка гораздо надежнее любой электронной сигнализации.

Дальше он должен был действовать по инструкции, а именно в любой нештатной ситуации сразу же звонить владельцу торгового центра и до его команды ни в коем случае не вызывать полицию. От полиции можно ждать только хлопот, неприятностей и внеочередных проверок… Тут Леонид был полностью согласен с хозяином, поэтому вернулся в дежурку, нашел бумажку с номером телефона, по которому полагалось звонить в экстренных случаях, но в последний момент передумал и набрал другой номер.

Этот номер ему под большим секретом дала некая Лизавета, у которой в этом же торговом центре был небольшой магазинчик женского белья. Лизавета приходилась Виталию Андреевичу старинной приятельницей. Ничего такого, просто они жили в одном доме, сидели с первого класса за одной партой и росли вместе.

Стерву Лариску Лизавета терпеть не могла и считала полной дурой, а за Виталия болела душой, вот и дала охраннику номер его личного мобильного – на всякий, как она говорила, пожарный случай.

Леонид посмотрел на часы – четверть второго ночи – и позвонил. Ответили не сразу.

– Виталий Андреевич? – заговорил он, услышав в трубке хрипловатый спросонья мужской голос. – Это Леонид, охранник. Тут вот какое дело…

– Подожди! – мгновенно проснувшись, велел хозяин.

Леонид услышал шаги, потом упал стул, хлопнула дверь.

– Ну?

Леонид скороговоркой изложил ситуацию, из осторожности не упоминая о собаке.

– Жди! – буркнули в трубке.

Леонид запихнул Астру в стенной шкаф и принялся ожидать неприятностей.

И они начались тотчас после приезда начальства. Потому что хоть он и позвонил лично Виталию Андреевичу, но приехали хозяева вдвоем, а точнее, втроем, потому что у дико злой Ларисы из-под мышки торчал шпиц. Она вечно таскала его с собой, утверждая, что без нее пес не может жить.

– Спишь на работе! – с ходу накинулась она на охранника. – За что тебе деньги платят?

Леонид попытался объяснить, что сигнализацию злоумышленники отключили, а перед камерой поставили запись, но Лариса заорала и вовсе уж что-то несусветное, потому что сигнализацию в торговом центре ставила фирма ее двоюродного брата, которого она превозносила до небес.

Леонид когда-то был инженером и знал, что сигнализация самая дешевая, а отключить ее может любой человек, мало-мальски знакомый с техникой, но его, естественно, никто не спрашивал, а лезть с советами – это себя не уважать, потому что в лучшем случае в ответ только плечами пожмут и ухмыльнутся: если ты такой умный, так почему такой бедный…

Поэтому Леонид ничего не ответил, только отвернулся и выразительно пожал плечами. Визг Ларисы повысился до ультразвука, и охранник, едва заметно поморщившись, встретился взглядом с Виталием Андреевичем. Тот одобрительно кивнул: молодец, мол, что позвонил, все правильно сделал.

«Не мог, что ли, ее дома оставить?» – мысленно спросил Леонид.

Виталий Андреевич в ответ только вздохнул.

– Уволен! – продолжала орать Лариса. – Чтобы сию минуту выметался отсюда! И денег не получишь, в ущерб за сломанную дверь пойдут!

Дверь ювелирного киоска стоила копейки, но Леонид понял, что спорить со вздорной бабой себе дороже.

«Уволюсь на фиг»! – решил он, плюнул стерве под ноги, развернулся, как на марше, и пошел к себе, печатая шаг. И только возле дежурки он осознал, что хозяева идут за ним.

Виталий Андреевич придержал дверь и протиснулся в маленькую комнатку, чтобы посмотреть на мониторы. Лариса притащилась за ним, потому что стоять в коридоре ей было скучно. Шпиц, почуяв большую собаку, залился истерическим лаем.

– Уйми его! – бросил Виталий Андреевич, глядя на мониторы.

Лариса от неожиданности выпустила песика из рук, и он тотчас же ринулся к стенному шкафу, задыхаясь от лая. Тогда Виталий Андреевич схватил его за шкирку и одним хорошим пасом отправил в коридор. А затем, недолго думая, выставил туда же и жену, придав ей некоторое ускорение шлепком пониже спины.

– Ну? – спросил он, закрыв дверь. – Излагай!

В это время дверь стенного шкафа открылась и оттуда выпала Астра.

Леонид рассказал все как было: и про то, как собака почуяла неладное и едва не задержала злоумышленников, и про фиговую сигнализацию, которую для профессионала обмануть – раз плюнуть, а денег небось за нее содрали немерено…

В результате этого разговора Астру взяли на работу. За отдельную зарплату, между прочим. Мечта Леонида осуществилась.

Надежда гладила рубашки мужа, которых по неписаному правилу каждой хорошей жены должно быть в наличии не менее семи штук (шесть на дни недели и одна запасная).

Почему столько? Да потому, что привычка эта осталась у Надежды Николаевны еще с тех времен, когда она была занятой работающей женщиной и занималась хозяйствам только по выходным. А чистую рубашку муж вынимал из шкафа каждый день. Да еще его многочисленные командировки…

Теперь, конечно, времени было больше, но говорят же, что привычка – вторая натура. И Надежда, как и прежде, гладила семь рубашек: три голубые, две кремовые, одна парадная белая и одна в мелкую серую клеточку.

Гладить она не любила, поэтому, чтобы совсем не унывать, включила телевизор. Шел какой-то бесконечный сериал про отдел расследований. Надежда приглушила звук и рассеянно следила за бегущей строкой с новостями. Глаз зацепился за слово «убийство».

«В театре была найдена мертвая женщина, сотрудница библиотеки. Немолодая женщина жестоко задушена…»

Прочитав эти строчки, Надежда почувствовала зуд в корнях волос, как всегда бывало, если она встревала в какое-то расследование. Но какое отношение убийство неизвестной женщины в театре имеет к Надежде? У нее-то сейчас один интерес: та самая серьга, которую она отдала Илье. Кстати, как там у него дела? Выяснил он что-нибудь или нет? Но звонить было неудобно – подумает еще, что Надежда его подгоняет.

В бегущей строке уже сообщали другие новости, так что Надежда выключила утюг и задумалась. Зуд в корнях волос не проходил, и она решила не звонить Илье, а съездить в тот самый торговый центр – как будто случайно там оказалась, вот и зашла по пути.

А что? Никогда не вредно лишний раз пробежаться по магазинам, прикупить какую-нибудь мелочь… Но тут Надежда откровенно кривила душой, поскольку болтаться по магазинам она не любила, считая это пустой тратой времени. Но для дела можно.

В утреннее время народу в торговом центре было маловато. Надежда поднялась на второй этаж и заранее придала лицу отстраненное выражение, чтобы фальшиво удивиться: «Ой, Илюша, а я и забыла, что ты тут работаешь! Вот зашла спицы купить…»

Она предпочла не думать, что Илья в такую забывчивость никак не поверит; к тому же вязать Надежда терпеть не могла, и это было известно всем ее многочисленным знакомым.

Однако как только она увидела ювелирный киоск, глаза ее округлились от удивления так, что не нужно было и притворяться.

Киоск имел весьма плачевный вид. Сорванная дверь валялась рядом, превращенная в обломки, вокруг было пыльно и шумно, и за этой пылью Надежда с трудом разглядела фигуру в рабочем комбинезоне.

– Ой, а что это тут случилось? – Надежда подошла ближе и очень натурально всплеснула руками.

Рабочий неторопливо отложил инструменты и расположился поговорить.

– Ох, дамочка, что тут было! – начал он. – Вы не поверите, но чистое ограбление, как в кино. Сигнализацию отключили, охранника усыпили, дверь взломали, сейф автогеном вскрыли. Драгоценностей унесли – страшное дело! А там золота было немереное количество! На огромные миллионы!

Надежда, которая поначалу заволновалась из-за серьги, наконец заметила его хитрый взгляд и протянула:

– Шутите… Эту дверь плечом выбить можно, а в сейфе небось, кроме серебряной ложки да пары старых колец, и не было ничего.

– Ну вот, – искренне расстроился работяга, – так у нас разговора не получится.

– Отчего же, получится, если врать не будете.

– Кто врет? – возмутился работяга, но Надежда уже заметила, что сейф не поврежден, и немного успокоилась.

Работяга надулся и взялся за дрель, Надежда же решила, что теперь есть повод позвонить Илье.

Они условились встретиться в кафе неподалеку от торгового центра.

Илья расположился за угловым столиком. Перед ним стояла полупустая чашка кофе, рядом лежала яркая книжечка меню, которую он разглядывал со смешанным выражением желания и печали.

– Здравствуй, Илюша! – проговорила Надежда Николаевна, присаживаясь. – Что такой задумчивый? Что так внимательно рассматриваешь?

– У них такие соблазнительные десерты… Я и думаю: брать или не брать? Вот в чем вопрос… С одной стороны, очень хочется похудеть, а с другой – они так выглядят, что трудно удержаться. Но жена ведь все равно узнает, так что лучше не буду.

– Как я тебя понимаю! – вздохнула Надежда. – Вообще-то ты сегодня какой-то бледный… Может, уже переборщил с диетами? Или причина в другом?

– Ох, Надежда Николаевна, не спрашивайте! – Илья оторвал взгляд от меню. – Тут такое творится, такое…

– Да в чем дело-то?

Надежда решила не признаваться, что знает об ограблении, а то Илья еще подумает, что она за ним следит.

– Подождите… прежде всего, возьмите вот это!

С этими словами он опасливо огляделся по сторонам, положил на стол спичечный коробок с рекламой сетевого ресторана и, еще раз оглядевшись, придвинул к Надежде.

– Что это? – Надежда взяла коробок и собралась открыть.

– Не делайте этого! – зашипел Илья. – Спрячьте скорее, пока никто не видит!

– Да что за конспирация? – рассердилась Надежда.

– Спрячьте! – повторил Илья и, перегнувшись через стол, прошептал трагическим шепотом: – Это ваша серьга! Та, которую вы мне оставили! Я должен вам немедленно ее отдать! Она буквально жжет мне руки! Спрячьте ее скорее! Да спрячьте же!

Надежда послушно убрала коробок в карман, после чего удивленно проговорила:

– Все-таки, может быть, ты мне объяснишь, что тебя напугало? Почему такая паника?

Илья проследил за коробком и облегченно вздохнул.

– Ну, это не паника, а обычная осторожность. Просто с тех пор, как вы передали мне эту сережку, произошло слишком много странных и подозрительных событий.

И Илья рассказал Надежде Николаевне о том, как его киоск в торговом центре пытались ограбить; о том, как он попросил о консультации старого ювелира Германа Карловича, а его в тот же день сбила машина…

– И ведь он такой аккуратный, такой внимательный… А ведь сбили его в безопасном, тихом месте, возле театра. И машина исчезла с места происшествия.

– Возле театра, говоришь? – переспросила Надежда.

– Ну да, рядом с Катькиным садиком. В смысле Екатерининским сквером.

– Вот как! – Надежда вспомнила бегущую строку об убийстве в театральной библиотеке, расположенной совсем рядом с этим сквером, и подумала, не связаны ли эти события. Точнее, это раньше она задавала себе такой вопрос, а теперь была уверена: эти события связаны.

– Знаешь про убийство в библиотеке театра? – спросила она, понизив голос.

– Какого театра?

– Того самого, что возле Катькиного садика…

– Герман Карлович сказал, что пойдет в библиотеку, что только там можно найти специальный каталог, в котором есть сведения о серьгах…

Илья побледнел на глазах, потом залпом выпил остывший кофе и продолжил рассказывать о событиях последних дней: как навестил старика-ювелира в больнице и как на выходе из больницы на него напали какие-то странные мужчина и женщина, от которых он едва сумел отбиться.

– Женщина? – переспросила Надежда. – А как она выглядела?

– Средних лет… В лице было что-то лисье… острая такая мордочка…

– Вот как? – Надежда помрачнела, вспомнив, как сама столкнулась с похожей особой. Один раз возле помойки, когда та требовала отдать ей некий предмет, а второй – на пешеходном переходе, когда к ней привязалась слепая.

Да какая она слепая! Та самая баба с лисьей мордой, просто темные очки надела да лицо шарфом замотала, вот Надежда ее и не узнала.

– А что им было от тебя нужно? – спросила Надежда Николаевна, уже зная ответ.

– Они хотели отобрать у меня вещи Германа Карловича. И забрали все, кроме трости… Но похоже, что именно она им и была особенно нужна.

– Трость? При чем тут трость? – недоверчиво переспросила Надежда и задумалась: «Они ведь искали серьгу…»

– Дело в том, что Герман Карлович на какое-то время пришел в себя и сказал, чтобы я непременно забрал эту трость. Что это очень важно. И я действительно кое-что в ней нашел… Под набалдашником оказался тайник, и вот что в нем было…

С этими словами он положил перед Надеждой лист тонкой, пожелтевшей от времени бумаги, покрытый витиеватыми, красиво выписанными буквами.

В первый момент Надежда подумала, что перед ней снова древний армянский алфавит, но, приглядевшись, поняла, что текст написан на немецком, но не обычным латинским шрифтом, а готическим.

– Да, это все усложняет… – протянула она. – Если бы это был обычный немецкий шрифт, мы перевели бы текст с помощью компьютерной программы, но эти буквы компьютер не разберет…

– Тут, правда, на обратной стороне еще кое-что написано по-немецки, да и почерк далеко не такой красивый, так что я уже перевел. – Илья достал из кармана листок с переводом и прочитал: – «Милостивый государь, герр Зауэр! С прискорбием сообщаю, что известная Вам особа скончалась от скоротечной чахотки менее чем через месяц после свадьбы, так что передать ей Ваше письмо не представилось возможным. Также я не посчитал возможным отдать это письмо ее батюшке, господину К. Посему возвращаю его Вам с искренними извинениями за то, что не смог выполнить Ваше поручение. Преданный Вам и всегда готовый к услу-гам М. Б.». Вот так! – добавил Илья, прикладывая перевод к немецкому письму. – Надо понимать, что текст на лицевой стороне – это и есть то самое письмо господина Зауэра, которое по уважительной и печальной причине не дошло до некоей особы. Но прочесть само письмо мне, к сожалению, не удалось…

Надежда хотела что-то ответить, но тут к их столу, радостно улыбаясь, подошла удивительно высокая девица в широких брюках и длинном кашемировом свитере.

– Здрасте, Надежда Николаевна! Давненько не виделись!

– Какими судьбами! – проговорила Надежда, не слишком обрадовавшись. – Надо же, какая неожиданная встреча! Илья, познакомься – это моя знакомая, журналистка Лиля Путова. Лиля, это Илья, мой друг и… ювелир.

Лиля работала в нескольких городских изданиях. Коллеги переделали ее имя и фамилию и называли не иначе как Лилипутовой, что звучало забавно, учитывая почти двухметровый рост журналистки. Надежда познакомилась с Лилей во время одного из своих самодеятельных расследований. Тогда они неплохо поработали вместе, во всяком случае, обе остались довольны[2].

– Очень приятно! – Лиля улыбнулась Илье. – Вы позволите?

– Садись! – вздохнула Надежда.

К Лиле она относилась неплохо, но ее профессия настораживала. Надежда Николаевна ужасно боялась, что про ее расследования узнает муж. И тогда… ой, лучше не думать, что тогда будет. Сан Саныч неоднократно брал со своей авантюристки-жены честное-пречестное слово, что она не станет ввязываться ни в какие криминальные истории.

Надежда слово давала, но по прошествии некоторого времени тихонько брала обратно и тщательно следила, чтобы до мужа ничего не дошло. Однако, как известно, Петербург – город маленький, так что кое-какие слухи все-таки поползли по знакомым, и Надежда была вынуждена утроить бдительность. Поэтому встрече с Лилей она не обрадовалась.

– А я тут сижу, пью кофе – и вдруг вижу вас, Надежда Николаевна! Ну, думаю, это судьба… – затараторила Лиля. – Что у вас новенького?

Надежда подняла глаза и все поняла: Лилька подошла к ней не просто так, она что-то учуяла. Ну да, эти журналисты вечно рыщут по городу в поисках интересного материала, и Лилька прекрасно знала, что сможет кое-чем поживиться у Надежды.

Впрочем, и Путова могла быть Надежде полезна. «Ладно, придется сотрудничать», – подумала Надежда Николаевна и подхватила разговор:

– Как кстати я тебя встретила. На ловца, как говорится, и зверь бежит! Ты ведь, Лилечка, оканчивала немецкую школу, следовательно, по-немецки читаешь?

– Ну да, – Лиля насторожилась. – А в чем дело?

– Тебе, наверное, не составит труда прочесть эту записку? – в голосе Надежды зазвучали льстивые нотки, и она придвинула девушке пожелтевший листок с готическим текстом.

Лиля бросила взгляд на старую бумагу, выцветшие чернила, и глаза ее зажглись стальным блеском.

– Допустим. Но всякий труд должен быть оплачен, не правда ли? – подмигнула она Надежде.

– Лилечка, ты меня удивляешь! – изумленно воскликнула Надежда Николаевна. – Неужели ты возьмешь плату со старой знакомой за такой необременительный труд?

– Не деньгами, конечно, не деньгами! – Лиля плотоядно усмехнулась. – Вы ведь знаете, что я – журналист, а значит, для меня дороже всего информация! Я переведу этот текст, если вы расскажете, почему вас заинтересовало убийство в театральной библиотеке.

– Лилька, ты подслушивала? – возмутилась Надежда.

– Ага, – безмятежно призналась Путова. – Вы же знаете, у меня уши как локаторы. Это профессиональное. Так что, Илья, имейте в виду на будущее.

Однако тот вдруг засобирался, сказав, что у него куча дел.

– Куда же вы? Посидите еще, поговорим… – протянула Лиля.

– На работе проблемы, там… – начал было Илья, но Надежда ткнула его кулаком в бок: молчи, мол, и так эта Лилька вон уже сколько знает. Он заткнулся на полуслове и ушел, оставив записку.

– Жаль, – притворно огорчилась Лиля, – такой симпатичный…

– Отстань от парня, он недавно женился, – предупредила Надежда, когда Илья скрылся из виду.

– Ну и почему вас так интересует убийство в библиотеке театра? – алчно спросила Лиля, внимательно разглядывая старый лист, и вдруг воскликнула: – Постойте! Что-то мне подсказывает, что эта бумажка оттуда и взялась, так?

– Так… – вздохнула Надежда. – Только я там не была. И Илья тоже.

– А кто был?

– Один человек, только имя не скажу. Он в больнице, не хватало еще, чтобы ваша братия к нему заявилась.

– Ну, Надежда Николаевна, вы очень плохо обо мне думаете… – притворно обиделась Лиля.

– Да ладно, лучше скажи, что там в библиотеке…

– Ну что? Задушили старушку библиотекаршу, полиция только руками разводит – кому она понадобилась? Там книг ценных полно, так ничего не взяли. И никто ничего не видел.

– Неужели туда так просто пройти?

– Да нет, но охрана – только один пожилой дядечка, артист бывший, да тетка в гардеробе, вот и все. Их отвлечь – плевое дело.

Надежда вспомнила рассказ Ильи про то, как возле больницы на него напали двое. Судя по всему, профессионалы, такие куда угодно незаметно пройти могут. Надо же, а та женщина с противным лисьим личиком показалась ей в первую встречу просто ненормальной…

– Так я жду объяснений! – напомнила Лиля.

– Слушай, нет у меня пока никаких объяснений! – взмолилась Надежда. – Но обещаю, как только разберусь в этом деле, ты будешь первым человеком, которому я обо всем расскажу.

– Ладно, так и быть, ловлю вас на слове… Будете записывать?

– Обязательно! – Надежда достала ручку, взяла из коробки бумажную салфетку и приготовилась.

Лиля склонилась над листком.

– Красивый почерк, но довольно трудный. Видно, что текст написан очень давно. Возможно, в восемнадцатом веке…

Она искоса взглянула на собеседницу – вдруг та что-нибудь расскажет, но Надежда промолчала.

Лиля начала медленно переводить:

– «Дорогая Нарине, единственная радость моей жизни, свет моих очей! Представь, каким сокрушительным ударом было для меня, когда твой жестокий отец сообщил, что выдает тебя замуж за того старого виноторговца! – Лиля перевела дыхание, несколько раз моргнула, чтобы дать отдых глазам, и продолжила: – Словно этого было недостаточно, твой отец поручил мне изготовить для тебя серьги в качестве свадебного подарка. Я хотел было отказаться, но потом подумал, что таким образом смогу сделать и от себя подарок, с которым передам тебе малую толику любви, таящейся в моем сердце…»

– Какие страсти! – вздохнула Надежда. – Прямо латиноамериканский сериал!

– Пишите дальше! – усмехнулась Лиля. – Комментировать будете потом! – И она продолжила переводить: – «Когда же твой батюшка передал мне камни, из которых я должен был сделать серьги, я пришел в восхищение от их красоты и понял, что камни эти далеко не простые. На первый взгляд казалось, что в них имеется дефект, однако я, изучив их при ярком свете и сильном увеличении, понял: то, что я принял за дефект, на самом деле надпись, сделанная внутри камней каким-то чудодеем. Надпись сию можно прочитать, только если соединить оба камня. Сделана она на неизвестном мне языке, может быть, на языке эльфов или других неведомых созданий, и смысл ее загадочен. Я взял на себя смелость показать эти камни старшине нашего ювелирного цеха, господину советнику Гольденвассеру, и господин советник заверил меня, что сии камни имеют долгую и удивительную историю. Они называются «Очи наяды», и в разное время принадлежали весьма знатным особам, в том числе и королевской крови. Что же до надписи, начертанной внутри камней, – никто не сумел ее прочитать, ибо никто не знал того языка, на котором она сделана…»

– Вот это не совсем так, – протянула Надежда.

Лиля быстро взглянула на нее, улыбнулась и продолжила:

– «Самое же главное, о чем поведал мне господин советник, – камни эти приносят своему владельцу страшное несчастье, коли не будет соблюдено некое условие. Что это за условие, господин советник не знает, а я тем более. Именно из-за этого свойства «Очи наяды» так часто меняли своих владельцев. Поэтому, дорогая Нарине, будь с ними осторожна… Надеюсь все же, что жизнь твоя сложится счастливо, а я буду помнить о нашей любви до самой смерти. Остаюсь навеки твой Мартин Зауэр». Это все, – Лиля подняла глаза на Надежду. – А теперь расскажите, что это за письмо, как оно попало к вам в руки и о каких камнях в нем идет речь.

Надежда строго посмотрела на нее и твердо произнесла:

– Мы ведь уже договорились. Ты будешь первой, кому я об этом расскажу, но сейчас не могу. Это тайна, причем очень опасная.

– Ну-ну… – усмехнулась Лиля.

По дороге домой Надежда ломала голову над загадкой, которую подбросила ей судьба.

Если сломанная сережка и впрямь из того старинного комплекта, о котором говорил в своем письме немецкий ювелир, то, во‑первых, как она оказалась у странного бомжа, во‑вторых, где вторая серьга, а в‑третьих, где были «Очи наяды» на протяжении двухсот пятидесяти лет, отделяющих ту немецкую историю от наших дней?

В общем, чем глубже погружалась Надежда в это расследование, тем больше перед ней возникало вопросов. Первый и самый главный вопрос – что вообще происходит? – она решила оставить без ответа. Может быть, ей все это кажется? Не придумала ли она историю на пустом месте? Ну бомж, ну сережка, ну непонятная надпись внутри – это все лирика, как говорил когда-то в институте их преподаватель по матанализу. Даже наезд на ювелира можно объяснить опасным вождением скотины-водителя. Но убийство престарелой библиотекарши выбивалось из этого ряда. Тут уж на случайность не спишешь. Опять-таки, ограбление в торговом центре.

Надежда почувствовала, что серьга жжет ей карман. Не хватало еще, чтобы в квартиру залезли. Хоть замки у них и хорошие, и дом приличный, кто попало не ходит, но все же…

На этой мысли она открыла дверь и переступила порог.

К ней тут же подошел Бейсик и принялся тереться об ноги, умильно заглядывая в глаза. Надежда машинально, на автопилоте проследовала на кухню, машинально насыпала в кошачью миску приличную порцию сухого корма и отправилась в свою комнату.

Кот проводил ее разочарованным мяуканьем, в котором читался известный, точнее, извечный вопрос: «А поговорить?» И вообще, что это за мода – откупаться от кота сухим кормом? Если бы еще хоть паштета положила… В общем, все будет доложено Сан Санычу!

Но Надежда не обратила никакого внимания на предупреждение кота. Все ее мысли были заняты другим – исторической головоломкой, загадкой бриллиантов «Очи наяды».

Надежда включила компьютер и, как только экран ожил, набрала в поисковой строке запрос: «Очи наяды».

Ей тут же выдали информацию о картинах с похожими названиями Густава Доре, Густава Климта и Клода Моне, о стихотворениях Пушкина, Жуковского и Есенина, в которых упомянуты наяды, а также об элитной линии декоративной и лечебной косметики с соответствующим названием.

Надежда расширила запрос: «Бриллианты “Очи наяды”», но ничего нового не появилось.

Она задумалась.

В восемнадцатом веке камни находились в Германии. Весьма вероятно, что большая часть их истории прошла там же, в Германии, и вообще в Европе. Значит, о них могли писать в иностранных источниках. Может быть, все дело в неточности перевода? Может быть, нужно искать не «Очи наяды»?

А что?

Надежда снова задумалась и даже наморщила лоб, хотя когда-то дала себе страшную клятву этого не делать.

Кто такие наяды? Низшие божества Древней Греции, разновидность нимф. Вроде русалок, кажется, во всяком случае, обитают в воде. Есть еще дриады – ну, те точно на деревьях сидят.

Надежда видоизменила запрос, набрав в поисковой строке: «Глаза нимфы».

Ей тут же выдали ссылку на французского бульварного писателя второй половины девятнадцатого века Гастона Мишле, автора популярного романа «Взгляд нимфы».

– Эврика! – сказала Надежда появившемуся коту, которому стало скучно обижаться в одиночестве над миской с сухим кормом и он притащился в гостиную похулиганить. Бейсик сел посредине комнаты и начал обдумывать свою месть, пока хозяйка была занята компьютером.

Для начала Надежда узнала много нового и интересного о французской бульварной литературе позапрошлого века. Во-первых, во Франции популярные книжки в дешевых обложках назывались не бульварными, как у нас, а вокзальными. Ну, действительно, люди часто покупают их на вокзале, чтобы не скучать в поезде. Во-вторых, среди авторов «вокзальной» литературы попадались и классики – например, с таких дешевых изданий начинал свою литературную карьеру Александр Дюма. Но не всем «вокзальным» авторам повезло так, как автору «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо».

Тот же Гастон Мишле, кроме «Взгляда нимфы», написал еще с десяток романов, но все они не пользовались успехом. Незадачливый литератор прозябал в нищете, пока в 1878 году не отправился в Россию, где устроился гувернером в богатый купеческий дом, через несколько лет женился на молоденькой гувернантке, перешел в православие и сменил имя и фамилию, сделавшись Гаврилой Ивановичем Мишиным.

Дальнейшая его судьба была скрыта туманом времени, зато на сайте крупного московского издательства Надежда нашла аннотацию к его роману, а точнее, краткое содержание. Видимо, издательство планировало издать роман и заказало перевод с французского.

События в романе Гастона Мишле начинались в Древней Греции. Некий жрец бога морей Посейдона похитил из храма два священных камня, которые были вставлены в глаза статуи нимфы, одной из дочерей Посейдона. Оскорбленный бог проклял вора, а заодно и похищенные им камни. Он постановил, что всякий, кто будет владеть этими камнями, вскоре погибнет страшной смертью, а для верности сделал так, чтобы текст проклятия был навеки запечатлен внутри камней. Причем первая половина текста была записана в одном камне, а вторая в другом.

Однако похититель камней обратился за помощью к другому богу – покровителю торговли, воровства и удачи Гермесу. Хитрый Гермес не мог отменить проклятие Посейдона, но смягчил его, как всякий мошенник, обставив дополнительными условиями. Владелец камней мог избежать наложенного на них заклятия в единственном случае: если он купит их у прежнего хозяина, причем по цене, меньшей, чем та, которую заплатил прежний владелец. Если же камни будут украдены, подарены или проданы по более высокой цене – проклятие Посейдона неизбежно настигнет несчастного.

Прочтя об уловке Гермеса, Надежда задумалась. Конечно, это всего лишь выдумка, художественный вымысел. Причем подобная идея не нова – она уже была описана в новелле Стивенсона «Волшебная бутылка». Но если взять ее за основу, если представить, что таинственный бомж, от которого Надежде досталась удивительная сережка, верил в проклятие – становилось понятным его поведение. Вот почему он просил у Надежды денег: хотел отделаться от серьги, при этом зная, что ее нельзя отдать или подарить, а можно только продать, причем дешевле, чем купил. У Надежды в кармане нашлись только тринадцать рублей с копейками. Куда уж дешевле…

Тут Надежда Николаевна заметила, что кот восседает на подоконнике и подбирается к цветущей орхидее, подаренной ближайшей подругой Алкой. Она работала завучем в школе, и каждое первое сентября ученики приносили ей столько цветов, что девать было некуда. Алка раздаривала горшки с азалиями и орхидеями знакомым, потому что ухаживать за цветами ей было некогда и они быстро вяли.

– Бейсик, не тронь фаленопсис, он ядовитый! – закричала Надежда.

«Гонишь…» – недоверчиво мигнул кот.

Надежда согнала его с подоконника и продолжила чтение.

События в романе перенеслись в средневековую Европу. Где находились бриллианты в течение нескольких сотен лет, было неизвестно, но в начале второй главы они лежали в седельной сумке ломбардского купца, дона Лодовико, который ехал из Северной Италии во Фландрию с грузом пряностей. По дороге на его караван напали разбойники. Дон Лодовико был убит, а его товары, деньги и прочие ценности достались разбойникам. В частности, бриллиантами завладел главарь шайки по имени Роберто.

Наивный разбойник не знал, что камни прокляты, однако пророчество свершилось. На следующую ночь один из членов шайки, решив, что добыча была поделена несправедливо, подобрался к спящему главарю, зарезал его и сбежал с бриллиантами.

Как и положено, разбойник недолго владел камнями. Вскоре после побега он попался в руки некоего графа. Тот нашел краденое и тут же повесил беглеца на ближайшей осине. Бриллианты снова сменили хозяина, но проклятие продолжало действовать. Несчастного графа казнили, поскольку он был членом рыцарского ордена тамплиеров, объявленного вне закона, а все его имущество перешло церкви. Бриллианты достались некоему влиятельному аббату, настоятелю крупного монастыря в Провансе.

Тут на сцену вышел новый герой, а точнее героиня – Черная Смерть, чума, пришедшая в Европу с Востока. Аббат вскоре умер, и злополучные бриллианты несколько лет лежали в монастырской сокровищнице. За это время почти все монахи и послушники умерли от чумы. Наконец новый настоятель нашел камни и продал их очередному ломбардскому купцу.

Камни совершили полный цикл и на какое-то время «успокоились» – должно быть, настоятель монастыря по чистой случайности продал их дешевле, чем они были куплены.

Надежда пропустила часть текста, поскольку ей надоело следить за бесконечной сменой владельцев камней, и перешла к концу книги.

Темное Средневековье прошло, в Европе наступила эпоха Просвещения. К этому времени бриллианты, получившие название «Очи наяды», оказались в руках богатого греческого купца. Тот как раз собирался выдавать свою дочь замуж за богатого виноторговца, а бриллианты решил преподнести в качестве приданого. Но прежде он поручил молодому ювелиру сделать из них серьги.

– Ага, что-то знакомое! – оживилась Надежда, но в эту минуту услышала звуки, которые повергли ее в ужас. А именно скрежет кошачьих когтей из-за дивана.

Кожаный диван цвета молочного шоколада, а также два кресла остались в квартире от сына Сан Саныча. Сын с семьей уехал на работу в Канаду, и невестка, с подозрением поглядывая на кота, завещала Надежде беречь мебель как зеницу ока. Надежда Николаевна, прижимая руки к сердцу, клялась, что будет надзирать за котом и даже в гостиную его не пустит.

Ага, попробуй его не пусти… Как пролезет в комнату, так прямо к дивану и бежит, выпустив когти. Не кот, а сплошное наказание! И хоть с невесткой у Надежды были очень хорошие отношения, разодранный диван она ни за что бы ей не простила.

– Бейсик! – заорала Надежда, вскочив так резко, что стул опрокинулся. – Ты что там делаешь, скотина?

Бейсик тонко разбирался в оттенках голоса хозяйки и тут же сообразил, что сложенной газетой или домашней тапочкой не отделается. Надежда отлупит его мокрым полотенцем и запрет на лоджии до вечера. А что там делать-то? Холодно, и цветы она уже в комнаты внесла.

Кот с сожалением убрал когти и вылез из-за дивана с самой невинной мордой.

– Ты опять драл диван? – грозно спросила Надежда.

«Кто – я?» – Бейсик уставился на потолок, только что лапы на груди не сложил. Прямо не кот, а ангел небесный.

– Смотри у меня!

Кот вспомнил, что хозяин невестку отчего-то тоже побаивается, и решил не рисковать. Усевшись на ковре, он принялся умываться, а Надежда снова углубилась в авантюрный роман.

Как выяснилось, ювелир, которому поручили изготовить серьги, был влюблен в молодую прекрасную гречанку, более того – их чувство было взаимным. Но девушка не могла противиться воле тирана-отца и была вынуждена выйти за старого и жестокого виноторговца.

Ювелир изготовил для нее серьги, вложив в них всю свою любовь, но уже после того, как отдал серьги заказчику, от некой старой цыганки (которая в действительности была гречанкой, жрицей бога Посейдона) узнал о тяготеющем над камнями проклятии. Тогда ювелир послал возлюбленной письмо с предупреждением о роковой силе камней, но оно запоздало, девушка умерла от чахотки, и ювелиру оставалось только рыдать на ее могиле…

Дочитав до конца, Надежда задумалась. Эта история показалась бы ей надуманной и годной лишь для бульварного романа или оперного либретто, если бы она своими глазами не видела драгоценный камень, если бы не читала письмо нюрнбергского ювелира.

Наверняка Гастон Мишле каким-то образом узнал об истории, случившейся в Нюрнберге в восемнадцатом веке, и описал ее, превратив армянина-отца в грека, в остальном же аккуратно следуя за реальными событиями. Точно так же, чтобы придать своему повествованию законченную литературную форму, писатель начал историю камней в Древней Греции.

Надежда Николаевна вспомнила таинственные буквы, написанные внутри камня. Левон Тигранович не сомневался, что это буквы древнего армянского алфавита, но прочесть надпись не смог, поскольку в камне были начертаны только отдельные буквы.

Если верить Гастону Мишле, проклятие Посейдона было записано в обоих камнях, и чтобы прочесть его, нужно совместить обе части надписи. Но тут снова возникал вопрос: где второй роковой камень?

В восемнадцатом веке бриллианты были еще вместе, оба попали в руки ювелира, и из них он изготовил серьги для своей возлюбленной. Куда же девалась вторая серьга?

Если бы она пропала в темные времена Средневековья, это было бы еще понятно, но в восемнадцатом, девятнадцатом и тем более двадцатом столетии судьбы знаменитых драгоценностей, имеющих собственные имена, хорошо прослеживались и часто всплывали в коллекциях крупных музеев, на страницах каталогов, на торгах известных аукционов.

Вопросы у Надежды множились, ответов же ни на один из них не было, как она ни старалась.

Кто бы мог ей помочь?

Перед ее внутренним взором неожиданно всплыл странный бомж, который продал ей таинственную сережку. Если кто-то и знает об этих серьгах, если у кого-то и есть ответы на ее вопросы, так у него. Но как найти этого бомжа? Обходить весь город? Да никакой он и не бомж на самом деле.

Надежда с первого взгляда заметила в нем что-то ненатуральное, театральное, как будто он только прикидывался бомжом, играл роль. Кроме того, он почти сразу выбросил то пальто, в котором она его видела. Значит, вырядился специально, чтобы остаться неузнанным. Пальто-то было женское, это Надежда точно помнила…

Бейсик снова дал знать о себе. Теперь он в упоении катал по ковру какой-то небольшой круглый предмет.

– Ну что еще ты отыскал? – Надежда наклонилась и отобрала у кота предмет, который оказался… пуговицей.

И тут ее осенило.

Пальто! Ведь в тот день, когда его нашли возле мусорных контейнеров, Надежде под ноги попалась какая-то пуговица. Тогда она и не сообразила, что эта пуговица от того самого пальто. Если честно, Надежда совершенно не помнила, что вообще ее подобрала. Как споткнулась – помнила, как на дорожку упала – помнила, а вот как и зачем подобрала пуговицу…

Да, на нее редко находит забывчивость. Раньше, во всяком случае, такого не было. Возраст дает о себе знать? «Да не может быть!» – тут же отмахнулась Надежда.

И где только кот эту пуговицу взял?

– Бейсик, ты ведь не скажешь?

«Ни за что не скажу!» – утвердительно мигнул кот.

Надежда положила загадочную пуговицу на стол и внимательно оглядела. Большая, коричневатая, она явно была сделана из кости. Что за кость, Надежда не поняла, но точно не слоновая. Может быть, моржовый бивень? Хотя он вроде белый…

Костяную поверхность покрывала красивая, тонкая резьба – листья и ветки. В центре же был изображен круг, из которого выглядывало лицо в маске. Арлекин – один из персонажей итальянской комедии дель арте.

Уникальная пуговица! Ручная работа, наверняка большая редкость! И если узнать, кто эту пуговицу сделал и для чьего пальто, то вдруг повезет разузнать кое-что и о его хозяйке? Маловероятно, что это приведет к таинственному бомжу, но попробовать стоит, тем более это единственная ниточка. Точнее, пуговица.

Надежда тут же перебрала в уме своих многочисленных знакомых и поняла, кто может ей помочь. Ее старинный друг, хороший и весьма востребованный художник Игорь. Когда-то они близко дружили, но потом Игорь прославился, его работы стали хорошо продаваться, и жена Галина, внезапно возгордившись, стала отшивать прежних знакомых.

Надежда вспомнила, какую свинью подложила ей Галка два года назад, и даже сейчас скрипнула зубами. Ну, это отдельная тема… Так вот, Игорь водил знакомство с неким Василием Жуковым, у которого было весьма необычное хобби.

Василий коллекционировал пуговицы. Металлические и деревянные, костяные и перламутровые, пластмассовые и фарфоровые – каких только пуговиц не было в его коллекции!

Как все коллекционеры, Василий был немножко сумасшедшим. Едва речь заходила о пуговицах, он приходил в возбуждение и мог говорить о них часами: как по пуговицам можно изучать историю, проследить передвижение народов и даже узнать об исходе давно забытых войн. В общем, Василий наверняка смог бы поведать Надежде много интересного об этой костяной пуговице.

Правда, Надежда Николаевна давно не видела Жукова и ничего не слышала о нем, а его телефона не было в ее мобильнике. Но когда она проверила свою старую, растрепанную записную книжку в черном коленкоровом переплете, то нашла номер Василия, он сам когда-то его дал.

Надежда позвонила и тут же услышала знакомый голос:

– Жуков слушает!

– Василий, вы меня, может быть, помните… – смущенно начала она. – Я Надя, мы встречались когда-то давно у Игоря…

– Ну, помню, – ответил Жуков без энтузиазма. – Но вообще, извините, я сейчас занят. У вас какой-то конкретный вопрос? Если нет, то, может быть…

Надежде показалось, что на нее выплеснули ведро холодной воды. Ей захотелось немедленно повесить трубку, да еще и послать этого типа далеко и надолго. Да что с ним такое! Нормальный же был мужик, веселый, анекдоты рассказывал, комплименты говорил, а теперь открыто хамит. Неужели Галка и тут постаралась, наговорила ему про Надежду всяких гадостей?..

Да быть не может. Галина всегда недолюбливала Жукова, не в таких они отношениях, чтобы сплетничать за чашкой чая.

Однако дело есть дело. Надежда преодолела свой порыв и продолжила вежливым голосом:

– Что ж, если вы так заняты… в общем, это не важно. Просто я нашла одну интересную пуговицу и хотела вам предложить, но если вам некогда… если вы заняты…

– Пуговицу?! – голос Василия зазвенел от волнения. – Ну, вообще-то, я не то чтобы очень занят… у меня как раз есть немного свободного времени, я могу подъехать…

– Вот как? – Надежда про себя усмехнулась. – Что ж, если так, давайте встретимся через час в кофейне «Синяя чашка» на Петроградской стороне.

Через час она уже сидела за столиком кофейни. Перед ней дымилась большая чашка американо. Чашка, как и положено, была синяя, с красивым золотистым узором. От чудесной выпечки в витрине прилавка пахло корицей и марципаном, но Надежда успешно боролась с искушением. Она знала, к чему приводит такая слабость.

Через несколько минут вошел Василий. За то время, что они не виделись, он заметно потолстел и облысел, но узнать его было можно. Скользнув взглядом по залу, он не узнал Надежду и, отвернувшись, завертел головой, а потом нахмурился и направился к выходу.

– Василий, вот же я! – Надежда привстала.

– Вы? – у Василия в буквальном смысле отвисла челюсть. – Это вы, Надя?

– Я, – честно ответила Надежда. – А вы кого думали увидеть? Неужели я так изменилась?

– Нет! – Василий оживился и тяжело плюхнулся на стул, махнув официантке. – Нет, Надя, вы нисколько не изменились, все такая же молодая и красивая!

Надежда насторожилась. Если ее, мать взрослой дочери и бабушку двенадцатилетней внучки, малознакомый мужчина называет молодой и красивой, о чем это говорит? Либо он пьян, либо разговор происходит в очереди к окулисту и он ничего не видит, кроме яркого шарфика.

«Да у меня и шарфика-то никакого нет», – подумала Надежда, на всякий случай приветливо улыбаясь. Кто его знает, этого Василия, может, у него с головой проблемы? Давно ведь не виделись.

Подошедшая официантка приняла у Василия заказ – кофе с молоком и три булочки.

– Надя, я так рад вас видеть, – заговорил он. – Вспоминаю то время часто – как мы встречались у Игорехи. Теперь уж все не то… все так изменилось…

Надежда поняла, что Галка и тут руку приложила, развела их с Игорем. Противная баба, ох, бросит ее Игорь когда-нибудь!

Держалась она настороженно, так и не определив перемену в настроении Василия. То чуть подальше ее не послал, а то прямо сияет весь от радости, что ее встретил.

Принесли заказ, и Василий набросился на булочки так, как будто месяц не ел. Ну, понятно, с чего он так растолстел.

Надежда вздохнула и отвела глаза от его тарелки.

– Ну, где же ваша пуговица?! – воскликнул Василий, умяв три булочки в мгновение ока. – Вы ведь меня для этого вызвали?

Надежда взглянула на него с нескрываемым изумлением – а для чего же еще?

– Ох, извините, Надя, снова меня заносит! – расстроился Василий. – Не то я говорю, но не обращайте внимания.

Надежда мысленно пожала плечами и достала из пакетика злополучную пуговицу.

– Интересно, очень интересно! – Василий бережно взял пуговицу двумя пальцами, повертел. – Очень интересный образец, и в превосходном состоянии!

– Она костяная?

– Костяная, конечно… но кость бывает самая разная – слоновая кость, моржовый бивень, олений рог, турий рог, даже мамонтовая кость. Этот образец сделан из рога горного барана. Замечательная работа! Очень тонкая, профессиональная! Вы… вы просто так ее принесли или хотите продать?

– Я вам ее подарю, если вы скажете, где такую пуговицу могли сделать. Конечно, если это слишком сложно…

– Что же тут сложного? – оживился Василий. – Я вам сразу скажу где. В мастерской «Реноме». Только там работали с горным бараном. Конечно, была еще одна маленькая артель в Дагестане, но у них совсем другой стиль. Они никогда не изображали людей и животных. А этот узор… Арлекин… никаких сомнений, что это «Реноме». Понимаете, они выпускали пуговицы сериями. То есть было и массовое производство, но вот эта явно из комплекта. Были и другие персонажи комедии дель арте – Пьеро, Коломбина, Пульчинелла…

Надежда вспомнила пальто: до того старое, что и меха-то на воротнике почти не осталось, а оказалось – раритет, пуговицы эксклюзивные, ручная работа…

– А где эта мастерская? В нашем городе?

– В нашем, в нашем! Я вам и адрес скажу – набережная Екатерининского канала, дом сорок пять. Только адрес у меня старый, он мог измениться.

– Все равно спасибо!

– Так что, вы мне отдадите эту пуговицу? – Василий глядел умильно, совсем как кот Бейсик, выпрашивающий вкусненького.

– Да, конечно, вы ее честно заслужили. – Надежда собралась уже откланяться, но Василий задержал ее за руку.

– Слушайте, Надя, посидите еще, а я вас потом подвезу, куда нужно. Раз уж у меня сегодня такой день хороший… Я не про пуговицу даже, – заторопился он, – хотя пуговица отличная, коллекционная, тем более у меня Коломбина уже есть… Понимаете, я извиниться хочу, что вам по телефону нахамил.

– Да ничего… – отмахнулась Надежда, но Василий снова взял ее за руку.

– Дело в том… – он вздохнул, – что у меня проблемы. Точнее, не у меня, а у нее… Точнее, она и есть проблема…

Надежде тут же захотелось уйти. В самом деле, Василий сейчас начнет плакаться в жилетку и жаловаться на жизнь, а она-то при чем? Она только хотела получить от него информацию, и получила, взамен отдав пуговицу, то есть никто не внакладе, каждый имеет то, что хотел. Вот и расстались бы довольные друг другом – так нет! Вечно этим мужикам нужно все испортить.

– Ваша бывшая жена? – спросила Надежда, решив ускорить события, а то Жуков так и будет мяться, жаться, ныть и горестно вздыхать. А у нее времени совсем нет!

– Да боже упаси! – Василий так замахал руками, что едва не уронил на пол синюю чашку. – Я не женат. И никогда не был.

Точно, сто лет назад Галка сплетничала про этого Васю, что была у него девушка, три года они встречались, вроде бы даже жениться собирались, как вдруг поехала его невеста в командировку, познакомилась там с каким-то местным мужиком, да и решила с ним остаться. Вернулась ненадолго, чтобы с работы уволиться, и Василию сказала мимоходом, что зануда он первостатейный и что пуговицы его у нее уже поперек горла, так что жалеет она только о том, что три года на него потратила, могла бы с большей пользой это время провести. И уехала, а через девять месяцев двойню родила. Больше Галка про нее ничего не знала. А Василий с тех пор женщин сторонился, бежал от них как черт от ладана и решил холостяком жизнь прожить.

– Так в чем дело? – Надежда хотела спросить строго, с намеком, чтобы Василий не грузил ее своими проблемами, но тот смотрел так жалостно, что ее голос против воли стал мягким.

– Понимаете… я бы не стал, конечно, но некому про это сказать, потому что Игорь… мы дружили раньше, хорошо дружили, но теперь он меня избегает.

– Это неправда, – решительно прервала его Надежда. – Игорь просто много работает и не любит, когда ему мешают, так что в мастерской от него ответа не добьешься. А по домашнему телефону вам, конечно, отвечают, что его нет. Ведь так?

– Так вы думаете, что Галя…

– Точно знаю, – улыбнулась Надежда. – Но нам-то что до нее? Мы с Игорем дружим. Так что у вас за проблема?

– Ой, даже неловко как-то… – Василий порозовел и вообще приободрился. – Я ведь отчего на вас по телефону рявкнул? Думал, что это она… Понимаете, познакомился я с женщиной… в общем, случайно, точнее… ну, из-за пуговиц. Один коллекционер умер, и я хотел кое-что приобрести у наследников… Она и оказалась наследницей… и я…

– И вы, чтобы купить коллекцию, решили за ней немножко поухаживать! – Надежде стало смешно.

– Ну да, в ресторан ее пригласил, в театр пару раз сходили, пока она документы оформляла. Время прошло, я хотел было к делу перейти, а она все тянет, отговаривается, сама меня куда-то приглашает. Неудобно отказаться, ходим всюду, знакомых встречаем. А потом как-то перехватил меня бывший коллега и спрашивает: «Ты что, женился?» Батюшки, думаю, без меня меня женили! Стал думать, что же это получается? А получается, что я – полный дурак, потому что окольным путем узнал, что коллекцию ту она потихоньку распродает. Ну, мы свои люди, информация обязательно всплывет рано или поздно. Да мне-то уже и не до коллекции. Думаю, как бы ноги унести от этой бабы! Встретились как-то в японском ресторане, я заговорил с ней обиняком, намеками. Не понимает намеков!

– Или вид делает, – вставила Надежда.

– Ну да… кто вас, женщин, разберет. Ох, простите, Надя! В общем, стал я примечать: приоделась она, мне подарки делает – идиотские, но дорогие. Спросил прямо про коллекцию, она и призналась, что продала. Деньги, мол, понадобятся нам на свадьбу. Я закричал: «Какая свадьба? Ты что? И речи у нас с тобой о ней не было!» А она: «Не хочешь свадьбу – просто так распишемся и уедем куда-нибудь к морю. Жить будем у меня, я как раз дядину комнату продала, свою жилплощадь улучшила, так что твою квартиру сдать можно. Или продать, а на эти деньги хороший дом за городом купить». Я как услышал про это – так дара речи лишился. Потом отошел малость, да и спрашиваю: с чего ей в голову втемяшилось, что я на ней жениться собираюсь? А она отвечает: «Как с чего? Ты за мной ухаживал, в театры-рестораны водил, цветы покупал. А что в койку сразу не укладывал, так это только о том говорит, что у тебя намерения самые серьезные, значит, жениться хочешь».

– Господи, да она ненормальная, что ли? – не выдержала Надежда. – Как же вы сразу не заметили?

– Да я на нее и не смотрел особо, – признался Василий. – Коллекция пуговиц у ее дяди была потрясающая…

«Точно, все коллекционеры малость чокнутые!» – в сердцах подумала Надежда.

– И что дальше было? – Она, не скрываясь, посмотрела на часы.

– Дальше… дальше я из себя вышел и все ей выложил. А потом ушел. А она тут же в ресторане отравилась.

– Да что вы? Что, суши несвежие попались? Говорили же, что сырую рыбу только в Японии есть можно.

– Да какие суши! Таблетки она из дома приволокла, всегда их с собой носит!

– И что, насмерть отравилась?

– Если бы… ой, что я говорю… к счастью, откачали ее в больнице. Ну, шум был, конечно, из ресторана мне счет пришел огромный – там посуду побили, посетители разбежались, потому как полицию вызвать пришлось. Короче, пока она без сознания была, думали, что это я ее отравил. Ну, потом, как в себя пришла, она призналась, конечно. Так что я кругом влетел, еще и на адвоката потратился. А он мне и говорит: «Вы не успокаивайтесь раньше времени, потому как статья такая есть – доведение до самоубийства. Так что если она еще раз отравится и записку напишет, что в моей смерти прошу винить…»

– Васю Ж., – вставила Надежда, вспомнив аналогичную фразу из фильма про Клаву К.

– Вот именно. То мне, прямо говоря, мало не покажется. У нее же справки с диагнозом нет, не стоит она на учете. А люди нас вместе видели, то есть все думают, что у нас роман.

– И что дальше было?

– Да что дальше… – Василий в который раз вздохнул. – Выписали ее из больницы, не нашлось там умного человека, чтобы не только желудок, но и мозги ей промыть. Однако ж тактику она сменила. Подкараулила меня как-то возле работы и попросила прощения за все. Я было обрадовался, а она продолжает: «Начнем все сначала? С чистого листа». Представляете?

– А вы что? – Надежде уже надоело подгонять Василия, и она смирилась с неизбежным.

– Да что я? Растерялся, начал что-то там мямлить. В общем, она это за согласие приняла и обрадовалась. Я, говорит, пока в больнице лежала, все продумала. Ты, говорит, потому так испугался, что я сразу на тебя нажимать начала, о свадьбе заговорила, то есть все свои планы выложила, а мужчины любят, чтобы в женщине была тайна.

– Все понятно! Дамских журналов начиталась! В больнице делать-то нечего…

– Наверное… В общем, говорит, теперь все будет по-другому. Я, говорит, схему своего поведения тщательно продумала, и будут теперь у нас ролевые игры.

– Чего еще? – фыркнула Надежда.

– Вот-вот. Я тоже очень удивился. И чего она мне только не устраивала! То на работу звонит и чужим голосом говорит, что соседка, которую я заливаю. Приезжаю, а она меня на лестнице ждет в халате и бигуди.

– Ужас какой!

– То утром в воскресенье в дверь звонит в кепке и комбинезоне: «Пиццу заказывали?»

– Жесть!

– То накупила пуговиц дешевых на рынке целый мешок и рассыпала их на лестничной площадке!

– Да по ней психушка плачет!

– И звонит все время, приглашает на свидания, а я не прийти боюсь, потому как вдруг она опять отравится. Вот и про ваш звонок подумал, что это она…

– Понятно, – Надежда сочла свою миссию утешительницы выполненной и собралась уходить. – Знаете что, Вася? Вам нужно бить ее же оружием. Она вас пытается удивить – и вы ее удивите.

– Но как?

– Это уж вы сами придумайте. Со своей стороны скажу, что травиться она не собирается, это все от скуки. Все-таки, когда желудок в больнице промывают, это очень неприятно, второй раз не захочешь. Опять же, кормежка больничная… Так что…

Василий внезапно побледнел, и Надежда, заметив это, поинтересовалась:

– Что с вами?

– Это она, – одними губами произнес Василий. – Все же выследила, зараза…

Надежда Николаевна была женщиной волевой, однако сейчас едва сдержалась, чтобы не бежать из этого кафе сломя голову. А вдруг у этой идиотки пистолет? Или баллончик с кислотой…

Сжав зубы, она медленно повернулась и увидела форменное чучело в длинном пальто и широкополой шляпе, которая чучелу абсолютно не шла. Впрочем, если поля пониже надвинуть, то не будет видно лица – сильно простоватого, с веснушками на курносом носике. И глазки маленькие, и ресницы светленькие, телячьи, макияжа никакого, хоть бы губы, что ли, подкрасила. Ага, еще и шарф длинный, по полу волочится, стало быть, нынче она изображает романтическую девушку из классических романов. Да… А девушке-то небось уже сорок стукнуло…

– Здравствуй, Вася, – произнесла личность тусклым, невыразительным голосом.

Но прежде чем Василий ответил, Надежда всплеснула руками и затараторила:

– Здравствуйте! Как я рада вас видеть! Вы, наверное, Лена? – ляпнула она первое пришедшее на ум имя.

– Лика… – выдавила из себя личность, – меня зовут Лика.

– Ох, ну конечно! – расхохоталась Надежда. – Вечно я имена путаю. Конечно Лика! Вы знаете, Вася так много про вас рассказывал! Какая вы выдумщица! Я так рада с вами познакомиться!

– Кто это, Вася? – процедила Лика, не пытаясь улыбнуться.

– Моя старинная приятельница! – Василий блеснул глазами. – Мы с ней… сколько лет мы знакомы, Надя?

– Уж и не помню, – честно ответила Надежда. – Вот решили возобновить знакомство, старая дружба ведь крепче новой… Ладно, мне пора. Увидимся еще!

– Обязательно! – Василий приосанился. – Я позвоню!

– Пока, дорогой! – Надежда обежала стол и чмокнула Василия в щеку. – За кофе заплати!

И она заторопилась к выходу, спрашивая себя, какой бес в нее вселился? Но уж больно противная была бабенка, и Васю стало жалко, хоть он и дурак. Ну, пускай теперь сами разбираются.

Надежда благополучно выбросила парочку из головы, но, как оказалось, поспешила, потому что дело этим не закончилось.

Поскольку обещания Василия подвезти накрылись медным тазом, Надежда отправилась на Екатерининский канал на метро. Всего-то две остановки до Невского, а там пешком дойти.

Дом номер сорок пять оказался большим, красивым зданием девятнадцатого века, попасть в которое можно было только через резные деревянные ворота. Наверняка когда-то здесь располагалась богатая городская усадьба и в эти ворота въезжали кареты гостей и хозяев.

Сейчас ворота, конечно, оказались закрыты, и войти можно было через калитку рядом, на которой висела красивая табличка с гравировкой: «Демидов Лофт».

За калиткой обнаружился вымощенный булыжником двор, в который выходило множество дверей с названиями заведений. Здесь были кафе и рестораны, мастерские художников и маленькие галереи, сувенирные лавочки и даже один маленький театр с колоритным названием «Театр в подворотне».

Около некоторых дверей толпилась ярко и стильно одетая молодежь – кто курил, кто просто болтал. По центру двора двигался дворник с метлой. Мел он не слишком старательно, но выглядел очень импозантно – белый фартук, черный картуз, окладистая борода.

У Надежды возникло подозрение, что его держат не столько ради чистоты, сколько из эстетических соображений. Кроме того, у нее возникло ощущение, что где-то она его видела. Несмотря на картуз и бороду, лицо было ей знакомо.

– Уважаемый, не подскажете, где здесь находится мастерская «Реноме»? – спросила Надежда у дворника.

Тот остановился, выпрямился, оперся на метлу и проговорил хриплым, словно простуженным голосом:

– Вот вспомнили! Этой мастерской уже лет пять как нет! Теперь на ее месте вот этот ресторанчик! – и он показал на вход в заведение, над которым яркими разноцветными буквами было написано: «Балаганчик».

В эту минуту Надежда вспомнила, почему лицо дворника показалось ей знакомым. Если бы не борода, он удивительно походил на известного в прошлом оперного певца-баса из Мариинского театра, блиставшего в ролях дона Базилио, Мефистофеля и Кончака.

– Вам говорили, что вы похожи на Льва Зайончковского? Знаете, был такой оперный певец… – не удержалась она.

– Еще бы мне не знать… – Дворник приосанился и повторил: – Еще бы мне не знать! Ведь я и есть он!

– Он? – недоверчиво переспросила Надежда.

– Я и есть Лев Зайончковский!

– Не может быть!.. – Надежда оглядела дворника с ног до головы. Похож, конечно, но все же как-то не верилось. Может быть, мужик просто пользовался своим сходством со знаменитостью.

Но в эту минуту дворник принял театральную позу и пропел густым, сочным басом:

– На земле весь род людской чтит один кумир священный, он царит над всей вселе-енной…

У Надежды отпали всякие сомнения. Да, точно – это Лев Зайончковский! Но почему его судьба так переменилась? Почему знаменитый оперный бас стал дворником?

– Тот кумир – телец зла… златой… – тем временем продолжал петь дворник, однако на последнем слове хрипло закашлялся и угрюмо замолчал, а отдышавшись, с горечью проговорил: – Понимаете теперь, почему я ушел из театра? Ни одну арию допеть не могу, начинаются хрипы и кашель. Медицина бессильна – к каким только врачам я не обращался, все без толку!

– Но почему вы здесь? Почему не остались в театре? Многие бывшие певцы работают там хотя бы капельдинерами. Ведь театр – это храм искусства! Его так трудно покинуть!

Надежда не знала, для чего говорит все это. Казалось бы, какое ей дело? И мало ли какие обстоятельства могут быть у человека? Хотя… глаза чуть заплыли, прожилки на носу, белки глаз желтоватые… Зашибает бывший бас, ох зашибает.

– Вы не понимаете почему? Сначала я так и поступил – пошел работать капельдинером, но вы только представьте – каждый вечер какая-нибудь пожилая любительница оперы непременно подходила и начинала ахать: «Неужели это вы! Что с вами случилось? Может ли такое быть! Лев Зайончковский – и работает капельдинером?! Какое падение!» Жалость унижает, знаете ли.

– Да, пожалуй… – вздохнула Надежда, опуская в карман дворницкого фартука денежную купюру, которую бывший бас принял весьма благосклонно. – Что ж, не буду унижать вас жалостью. Значит, вы говорите, что на месте мастерской «Реноме» теперь этот балаганчик… то есть ресторанчик?

– Совершенно верно! – и дворник продолжил подметать двор, негромко напевая себе под нос: – Погибает в общем мненье, пораженный клеветой…

Надежда вошла в ресторан и огляделась: помещение оказалось небольшим, простые кирпичные стены были сплошь увешаны старыми черно-белыми фотографиями советских артистов и эстрадных певцов. Она узнала Любовь Орлову, Лидию Русланову и Клавдию Шульженко.

Девушка-метрдотель проводила Надежду Николаевну к свободному столику (кстати, все столики были переделаны из старых швейных машинок «Зингер»), оставила меню и ушла.

Надежда присела, рассматривая фотографии на стене: Янина Жеймо в фильме «Золушка», Людмила Гурченко в «Карнавальной ночи», еще какие-то малознакомые актрисы советского кино. Внезапно ее внимание привлекла одна фотография. Лицо актрисы на ней показалось смутно знакомым – наверняка Надежда видела ее в каком-то фильме, но явно не в главной роли.

Что несомненно узнала Надежда Николаевна, так это пальто, в котором актриса была на снимке. Пышный шалевый воротник из черно-бурой лисы, стильный покрой, выгодно облегающий фигуру женщины… То самое пальто, которое Надежда видела на таинственном бомже и которое позднее на ее глазах выкинули в мусорный контейнер, только новое и красивое. И пуговицы – те самые, из резной кости…

Тем временем к ее столику подошла официантка.

– Вы уже готовы сделать заказ?

– Ох нет, мне нужно еще несколько минут! Загляделась, понимаете, на фотографии.

– Да, фотографии у нас стильные.

– Кстати, – протянула Надежда, – никак не могу вспомнить вот эту актрису, в пальто… ну, вы-то ее, конечно, не помните…

– Это Ариадна Лазоревская, – не задумываясь, ответила девушка.

– Надо же! Не думала, что вы знаете советских актрис.

– Все очень просто…

Официантка сняла фотографию со стены и показала Надежде обратную сторону, на которой ровным почерком первой ученицы было написано: «От Ариадны Лазоревской – с любовью».

– Меня о ней часто спрашивают, вот я и запомнила, – заметила официантка. – А вот уж где она играла, не знаю.

– Все равно спасибо, вы мне очень помогли.

– Так что насчет заказа?

– Да, насчет заказа… Принесите мне кофе.

– Какой?

Надежда хотела заказать капучино с пышной шапкой сливок, украшенной шоколадным сердечком, но вспомнила утренний поединок с весами и грустно проговорила:

– Нет, лучше чай, обычный черный, без сахара…

– А что насчет десерта? Чай без сахара пить невкусно.

– Ваша правда, – вздохнула Надежда. – Есть у вас что-нибудь низкокалорийное?

– Ну да, испанский пирог из чернослива.

– Ладно, вот его и принесите.

Девушка ушла, а Надежда достала телефон и набрала номер Лили Путовой.

– Лилечка, ты ведь все знаешь, а чего не знаешь – можешь найти.

– Ну, допустим, – настороженно ответила Лиля.

– Узнай все, что можно, об актрисе Ариадне Лазоревской!

– А почему она вас заинтересовала?

– Да так просто… – заюлила Надежда. – Чистое любопытство.

– Ох, Надежда Николаевна, снова обманываете!

– Когда это я тебя обманывала? – обиделась Надежда.

«Да всегда, – подумала Лиля. – Скрытная тетка, по своей воле никогда ничего не расскажет. Шифруется, как Штирлиц на задании, говорит, что мужа боится… Хоть бы получше причину придумала…»

Сама Лиля замужем никогда не была и не торопилась, так что сложные отношения Надежды с мужем были ей непонятны. Вслух же Лиля спросила другое:

– Это то самое дело? Вы до чего-то докопались?

– Ну, не то чтобы… Слушай, я же обещала – ты первая все узнаешь!

– Так это когда будет-то…

– Короче, можешь разузнать о Лазоревской или мне искать другой источник? – Надежда притворно рассердилась.

– Ладно уж, исключительно по моей доброте.

И не успела Надежда доесть испанский пирог (который, кстати, оказался сухим и безвкусным, как квартальный бухгалтерский отчет), как Лиля ей перезвонила:

– Ну, вас еще интересует Лазоревская?

– Конечно!

– Работала много лет в Театре драмы и комедии, в основном на вторых и даже третьих ролях, мелькнула в паре фильмов, тоже в основном в эпизодах, в одном ее даже заметили – «Сердце на ладони», про хирургов. Она там играла медсестру. После этого успеха загордилась, ушла из театра, но больше ролей ей не предлагали, и вообще карьера пошла под откос. Какое-то время еще перебивалась озвучкой, но потом и это прекратилось.

– Она еще жива?

– Нет, умерла примерно год назад, ей было восемьдесят девять лет. Кстати, последние годы жила очень бедно, даже квартиры своей не было, обитала в коммуналке возле Сенной площади.

– Жаль… протянула Надежда. – Значит, эта ниточка тоже оборвалась. Кстати, точный адрес той коммуналки у тебя есть?

– А то, – фыркнула Лиля, – фирма веников не вяжет! Если сказала, что все узнаю, так оно и есть.

– Лилька, ты гений!

Надежда записала адрес на салфетке с логотипом ресторана.

– И не думайте, что вам удастся от меня избавиться, – строго сказала Лиля, прежде чем проститься. – Жду еще пару дней, а потом, если не поделитесь информацией, буду принимать решительные меры.

– И что ты мне сделаешь? – легкомысленно брякнула Надежда.

– Вы меня еще не знаете!

Надежда убрала телефон в сумку и, с отвращением отодвинув от себя остатки пирога, задумалась. Одно хорошо: такая гадость ни за что впрок не пойдет и не прибавит ни грамма веса. И что теперь делать? Совесть велела ехать домой, прикупив по дороге продуктов, и приготовить мужу вкусный и калорийный ужин, а поиски второй серьги отложить хотя бы на время. Однако любопытство буквально гнало ее на Сенную площадь. Надежда решила: только взгляну, что там такое, – и сразу назад. А если Сан Саныч вернется пораньше, а у нее ничего не готово? Надежда позвонила мужу.

– Как ты, дорогой? – спросила она.

– Я – ничего. А ты что звонишь? – он явно удивился.

– Соскучилась, – традиционно ответила Надежда. – Ты скоро домой придешь?

Выяснилось, что нескоро, потому что с проектом опять запарка и без мужа никак не обойдутся. Надежда сделала вид, что расстроилась.

– А ты сейчас где? – вдруг спросил Сан Саныч.

Надежда хотела ответить, что дома – а где же еще ей быть? – но передумала и, сказав, что вышла купить кое-что по мелочи, поскорее попрощалась.

У Надежды Николаевны не было уверенности, что из поездки на Сенную площадь выйдет какой-то прок. Вполне возможно, что коммуналку, в которой жила Ариадна Лазоревская, уже давно расселили, как сделали с большей частью коммуналок в Петербурге.

Правда, район Сенной площади считался далеко не престижным. Шумный, многолюдный, криминальный, он не шел ни в какое сравнение с тихой и зеленой Петроградской стороной или интеллигентным Васильевским островом. Не говоря уже о так называемом «Золотом треугольнике» – районе элитной недвижимости, ограниченном Невским проспектом, набережной Фонтанки и Невой.

Но даже если коммуналка и сохранилась, в ней могло не остаться никого из прежних жильцов, которые застали Лазоревскую и могли хоть что-то о ней рассказать. Жильцы в таких квартирах менялись часто – кто-то переезжал в собственную квартиру или в более приличный район, кто-то умирал по причине нездорового образа жизни или просто от старости.

Так или иначе, Надежда Николаевна доехала до Сенной площади и нашла нужный дом – мрачное семиэтажное здание из красного кирпича, потемневшего от времени и грязного городского воздуха. Дом наверняка был построен задолго до революции, в те времена, когда на Сенной площади и вокруг нее обитали герои романов Достоевского и очерков Гиляровского.

Чтобы попасть в нужный подъезд, Надежде пришлось войти во двор – темный и мрачный, как большинство дворов в этом районе, где ей навстречу попался какой-то прохожий.

Мужчина как мужчина, каких, как говорят, двенадцать на дюжину – ни худой, ни толстый, лет пятидесяти, в черной стеганой куртке и надвинутой на глаза кепке. Надежда скользнула по нему равнодушным взглядом – и вдруг что-то в его внешности показалось ей знакомым.

Где-то она его видела, но вот где и когда?

Прохожий, очевидно, почувствовал ее заинтересованный взгляд и тоже быстро, настороженно посмотрел на Надежду.

В эту минуту она вспомнила, где уже видела эти глаза – маленькие, колючие. Только прошлый раз над ними нависали густые кустистые брови, а снизу лицо мужчины «украшала» неопрятная клочковатая борода…

Точно, это был тот самый подозрительный бомж. Надежда вспомнила свой страх, когда он остановил ее на тропинке, и порадовалась, что сейчас он ее не узнал. И то верно: тогда она была в старой куртке, в руках пакет с мусором, а теперь на ней приличное пальто, сумка дорогая, макияж… Нет, не узнает ее этот тип.

Пока Надежда вспоминала их первую встречу, мужчина прошел мимо. Надежда Николаевна замедлила шаги, обернулась – и с удивлением убедилась, что его и след простыл. Во дворе теперь не было ни души, если не считать элегантного черного кота, который неспешно шествовал по своим делам.

«Да куда же он подевался? Вроде бы здесь и спрятаться некуда…» – подумала Надежда и подошла к подъезду. Дверь была оснащена устаревшим кодовым замком, но кнопки от многолетней эксплуатации вытерлись настолько, что разглядеть нужную комбинацию было проще простого.

На двери квартиры номер семнадцать было с десяток звонков, и против каждого имелась табличка с фамилией жильца.

Надежда испытала сложное чувство. С одной стороны, это была ностальгия по прошлому, когда такие двери были на каждом шагу, в каждом подъезде. Не то чтобы прошлое нравилось Надежде больше, чем настоящее, – вовсе нет, просто любое прошлое, даже самое печальное или трагическое, со временем приобретает некий романтический флер, хотя бы потому, что любой человек в прошлом был моложе и питал большие надежды на будущее.

С другой – она немного испугалась того, что могло ее ждать за этой дверью. Этот страх особенно усилился, когда среди табличек с фамилиями она нашла одну, на которой изящным старомодным почерком с нажимом и завитушками было написано: «Ариадна Лазоревская».

Надо же, она уже год как умерла, а табличку никто не потрудился поменять! Может быть, и другие жильцы, чьи имена украшают дверь, тоже давно умерли и в квартире теперь обитают их призраки?

Тем не менее Надежда взяла себя в руки и нажала на первый попавшийся звонок, против которого стояла надпись, выведенная четким чертежным шрифтом: «А.Я. Гринбаум».

Где-то в глубине квартиры прозвучал звонок, в ответ на который раздался громкий раздраженный лай, а затем женский голос, полный неизбывной муки, выкрикнул:

– Да утопи ты свою псину! Дай поспать!

Тут же прозвучал другой голос – раздраженный и нервный:

– Саму тебя утопить! Спать ночью надо! А если ты ночью другими делами занимаешься, так при чем тут моя Диана?

Что характерно, открыть дверь никто и не подумал.

Надежда позвонила снова – на этот раз в звонок, рядом с которым висела кокетливая табличка в цветах и бабочках: «Эвелина Барсукова, креативный дизайнер».

Надежда Николаевна подумала, что ни один уважающий себя дизайнер, пусть даже креативный, не поселился бы в такой коммуналке.

На этот раз за дверью прозвучала звучная птичья трель, а спустя минуту раздались приближающиеся шаги, звонко брякнула дверная цепочка, щелкнул замок и на пороге появилось заспанное создание с помятым и потасканным лицом, в коротком, неплотно запахнутом халате, из которого призывно выглядывали несвежие прелести креативного дизайнера.

При виде Надежды на лице Эвелины Барсуковой проступило откровенное разочарование. Она явно ждала кого-то другого, причем что-то подсказывало Надежде Николаевне, что этот другой – мужчина.

Оглядев Надежду с ног до головы, Эвелина хриплым, невыспавшимся голосом проговорила:

– Тетя, ты кто? Чего тебе надо?

В ответ Надежда выдала домашнюю заготовку:

– Я корреспондент еженедельной городской газеты «Утреннее какао» и готовлю материал об актрисе Ариадне Лазоревской, которая много лет жила в этой квартире…

– Об этой чокнутой бабке? – губы Эвелины презрительно скривились. – Так она же померла!

– Да, я в курсе. Поэтому мы и готовим посвященный ей материал. Информационный повод…

– Чего?! Об той старухе? Кому она нужна?

– Она была актрисой, когда-то известной.

– Что, правда? А я думала, она в маразме и все про себя врет. Правда, что ли, актрисой была? И в кино снималась?

– Снималась.

– Значит, ты про эту старуху писать будешь? А тогда какого черта ты мне позвонила? Я, может, спала, а ты меня разбудила!

– Спала? – Надежда выразительно взглянула на часы.

– У меня, может, ночная работа! – выпалила Эвелина, правильно расценив этот взгляд. – Мне, может, высыпаться нужно для цвета лица и всего прочего!

– Ну да, как же, понимаю. Креативный дизайн особенно востребован по ночам.

Эвелина фыркнула и попыталась закрыть дверь, но Надежда, успев вставить в щель ногу, проговорила:

– Кстати, о креативном дизайне… Из этого подъезда только что вышел мужчина лет пятидесяти, в кепке и темной стеганой куртке. Ты его знаешь?

– Мужчина? – Эвелина явно заинтересовалась и даже отпустила дверь. – И что – интересный?

– Так знаешь или не знаешь? – Надежда усилила напор и наконец умудрилась проскользнуть в квартиру, оказавшись в длинном полутемном коридоре.

– Понятия не имею!

– А с Лазоревской ты была знакома?

– С кем?

– С Ариадной Лазоревской.

– С этой старухой? Вот еще! Ты про нее у Людки спрашивай. Она втерлась к бабке в доверие и комнату ее хапнула, вот пускай теперь за нее и отдувается, а у меня своих дел полно. Может, она силой заставила эту комнату отписать? Поди проверь. И вообще, неизвестно, своей смертью бабка померла или ей кто посодействовал. Много ли такой старухе надо!

– А где эту Людку найти?

– Да вот, как раз в бабкиной комнате. Порядок там наводит, – Эвелина махнула рукой вдоль коридора. – Заполучила ее комнату, документы оформила, теперь ремонт собралась делать.

– А конкретнее? В какой она комнате?

– Конкретнее – возле туалета.

С этими словами Эвелина захлопнула дверь и удалилась, выразительно покачивая бедрами.

Надежда пошла по коридору, узкому и извилистому, как ущелье в горах. И словно для того, чтобы усилить сходство с ущельем, навстречу ей с визгом и разбойничьим гиканьем пронесся ребенок лет пяти на трехколесном велосипеде. Надежда едва успела прижаться к стене, чтобы избежать столкновения.

Наконец она увидела обшарпанную, неплотно прикрытую дверь, постучала костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, вошла в комнату.

Узкая, длинная и темная комната казалась еще уже и длиннее благодаря чрезвычайно высокому потолку. На первый взгляд казалось, что здесь только что учинили погром. Скудная мебель валялась в беспорядке, тут и там стояли картонные коробки с книгами и пожелтевшими от времени бумагами, на полу, рядом с опрокинутым стулом, лежала подушка в выцветшей кружевной наволочке. Стены комнаты были оклеены обоями в жутких сиреневых цветах, при взгляде на которые в глаза бросались более темные пятна, как оспины на лице, – должно быть, следы от висевших прежде картин и фотографий.

В первый момент Надежде показалось, что в комнате никого нет, однако, присмотревшись, она увидела склонившуюся над одной из коробок женщину средних лет.

Услышав скрип двери и шаги, хозяйка комнаты выпрямилась, и Надежда разглядела приземистую тетку с узкими, неприязненно поджатыми губами и лицом, по цвету и консистенции напоминающим плохо пропеченное тесто, в котором темные, близко посаженные глазки терялись, как две изюминки.

– А это вы кто? – проговорила женщина раздраженно. – А это вы почему? А это вас кто уполномочил сюда заходить?

– Я – корреспондент еженедельной газеты «Утреннее какао»! – бодро выдала Надежда уже опробованную версию. – Наша газета готовит материал, посвященный Ариадне Лазоревской…

Тетка внезапно побагровела и выпалила высоким истеричным голосом:

– Вы этой Эльке ни за что не верьте! Она все врет! Я к Ариадне Викентьевне исключительно всей душой! В магазин для нее чуть не каждый день ходила, все продукты ей покупала, исключительно полезные для здоровья, прибиралась у нее… исключительно… А что она мне комнату свою отписала, так это ее личное исключительное право! Я ее ни к чему такому не принуждала! Это она исключительно по сердечной склонности и в благодарность за мою доброту! Так что если вы про что-то такое будете писать, так это клевета!

– Нет, я ни про что такое не собираюсь писать, – поспешно заверила Надежда собеседницу. – Наших читателей интересует, как говорится, жизнь и судьба известной в прошлом актрисы. Наверняка ведь остались какие-то материалы? Может быть, дневники, письма?

– Насчет материалов – так это тоже только разговоры. Один отрез шелковый был, так выцвел совсем, да и кому он сейчас нужен? Сейчас такое никто не носит. Я-то думала, у нее и правда ценности какие-то есть, бриллианты или хоть золотишко. Все же я на нее исключительно много своего личного времени потратила – в магазин ходила, в аптеку, еще куда надо было. Так как вы считаете – положено мне за это какое-то вознаграждение?

– Ну, возможно… – протянула Надежда.

– Вот и я думала, хоть что-то найду. Все-таки актриса бывшая. Так ничего не нашла, представляете? То ли продала она все, то ли ничего и не было. А я-то губу раскатала…

– Нет, вы меня неправильно поняли. Я не о таких ценностях… не о материальных…

– А о каких? – подозрительно осведомилась тетка. – Какие еще бывают ценности?

– Я о письмах, дневниках, фотографиях… У Ариадны Викентьевны ведь были фотографии? Вон, я вижу, пятна на стенах…

– Ах, об этом! – Людка скривилась. – Этого добра у нее сколько угодно. Фотографии всякие, афиши, программки театральные… вон еще сколько осталось! Полные коробки! А сколько я уже на помойку вынесла… Это вообще уму непостижимо, сколько хлама скопилось у человека! Главное, все в рамочках было, я думала, хоть рамочки пригодятся – так нет, все оказались жучками проеденные!

– Вы позволите мне посмотреть? – Надежда шагнула к коробке, из которой выглядывали краешки фотографий. – Наши читатели очень интересуются жизнью старой актрисы, и эти фотографии могут их заинтересовать…

– Да у меня времени нет! Завтра мастера придут, ремонт делать, а мне еще столько вынести надо!

– Что вы говорите? – Надежда выпрямилась и строго взглянула. – А знаете, наших читателей могут заинтересовать и другие аспекты этой истории!

– Какие еще конспекты?

– Их может заинтересовать, как старого человека в самом конце его жизни обманули, как к нему втерлись в доверие, как заставили подписать сомнительные бумаги…

– Никто ее не заставлял!

– А среди наших читателей попадаются очень влиятельные люди! Одна женщина – прокурор…

– Ну ладно, черт с вами, смотрите, какие тут у нее фотографии! Только поскорее, ко мне завтра мастера придут…

– Я быстро, не беспокойтесь!

Надежда подняла стул, поставила его рядом с коробкой и принялась просматривать фотографии.

По большей части здесь были снимки покойной актрисы в разных сценических костюмах. Вот она в белом кисейном платье – наверное, какой-нибудь чеховский спектакль, «Дядя Ваня» или «Вишневый сад». Вот – в кожаной куртке, видимо, что-то про революцию или Гражданскую войну. А вот в ночной сорочке, волосы распущены – не иначе Дездемона как раз перед тем, как ее Отелло задушил!

Надежда порылась в коробке и вытащила следующую фотографию, на которой Ариадна Лазоревская была в том самом пальто…

– А вот это пальто… вы его не видели?

– Пальто? Какое пальто? – Людка заглянула через плечо Надежды и тут же пренебрежительно поморщилась: – Да оно совсем поношенное было! Мех весь вытертый, ткань ни к черту…

– И куда же вы его дели?

– Известно куда – на помойку выкинула! Да там моли туча была!

– Сами отнесли? – уточнила Надежда, у которой мелькнула неясная еще мысль.

– Ну, хотела сама, а тут Виктора в коридоре встретила, он и говорит: «Людмила Борисовна, что ж вы будете утруждаться, обувь опять же пачкать, я все равно на помойку иду, давайте уж и ваше пальтецо заодно прихвачу».

– Виктор? – настороженно переспросила Надежда. – А он кто?

– Жилец, который у Никанорыча комнату снимает. Вежливый такой мужчина, обходительный.

– У Никанорыча?

– Ну да. Только сегодня он съехал. То есть Никанорыч его согнал, потому что опять со своей Нинкой поругался…

– Подождите, я не поспеваю за вашим рассказом. Кто такой Никанорыч? И при чем тут какая-то Нинка?

– Никанорыч – сосед наш, в этой квартире у него комната. Хорошая комната, восемнадцать метров. Точнее, по документам восемнадцать, а так, конечно, все двадцать будет, потому что раньше там печка стояла, а ее разобрали. Но только Никанорыч в этой комнате обычно не живет, он у Нинки живет, в соседнем доме. Нинка – сожительница его, уборщица из круглосуточного. А эту комнату, которая по документам восемнадцать метров, он сдает. Деньги-то никому не лишние… Но только вчера Никанорыч с Нинкой поговорил, крупно так поговорил и пришел весь в синяках. У Нинки рука тяжелая… Ну, короче, она его выставила вместе с вещами, и куда ему деваться? Известно куда – в свою комнату. Восемнадцать метров, не кот начихал! Поэтому он Виктора выпроводил и сам в эту комнату заселился… – Людка перевела дыхание и продолжила: – Так что Виктор съехал. А жаль! Вежливый такой мужчина, обходительный, а самое главное – одинокий. То есть жена-то у него была, да только они разошлись очень давно, и с тех пор…

– Постойте! – У Надежды уже звенело в голове от непрерывной болтовни собеседницы. – Постойте, Людмила. Мне про жену неинтересно. Вы мне скажите, где найти этого Никанорыча.

– Никано-орыча? – удивленно переспросила Людка. – Да на что вам этот Никанорыч? Вот уж пустой мужик! Опять же, с Нинкой лучше не связываться, у нее рука тяжелая…

– И все-таки где его найти?

– Да дома он сейчас, где же еще? Он же с Нинкой поссорился и теперь в своей комнате, которая восемнадцать метров. А на самом деле все двадцать будет…

– А которая его комната?

– А та, возле которой санки на стене повешены. Дальше по коридору, мимо не пройдете…

Надежда круто развернулась и покинула комнату, прежде чем Людка успела спросить, за каким бесом ей нужен Никанорыч.

Надежда Николаевна двигалась по извилистому темному коридору, едва различая направление, как вдруг ударилась головой обо что-то твердое. Она чертыхнулась, попятилась и, достав телефон, посветила перед собой.

На стене, на высоте человеческого роста, висели детские санки. Что ж, Людка не обманула – мимо них действительно не пройдешь.

Из-за двери доносилось хриплое, заунывное пение:

– Сам я вятский уроженец, много горького видал… всю Россию я объехал, с Алехой, даже в Турции бывал…

Надежда постучалась, и пение затихло.

– Кого еще принесло? – раздался все тот же хриплый голос. – Ты, что ли, Нинель? Опомнилась после вчерашнего?

Надежда толкнула дверь и, войдя, оказалась в довольно большой, неожиданно светлой комнате, посреди которой стоял круглый стол, накрытый клетчатой скатертью. Возле стола сидел тощий плешивый мужичонка неопределенного возраста, в растянутых тренировочных штанах и выцветшей тельняшке.

Наверняка это и был Никанорыч, во всяком случае, ему очень подходило это имя. Точнее, отчество. Стол был богато накрыт: ополовиненная бутылка водки, граненый стакан и тарелка с выщербленным краем, на которой скучала половина селедки в голубоватых кольцах лука. При виде этого изобилия Надежде вспомнились натюрморты Петрова-Водкина.

Мужичонка удивленно взглянул на Надежду и проговорил с непонятной обидой в голосе:

– Ты не Нинка!..

– Удивительно верное замечание! – согласилась Надежда и сразу же перешла в наступление: – Празднуем?

– А хоть бы и так! – ответил Никанорыч с непонятной гордостью. – Повод у меня имеется!

– И какой же повод, если не секрет?

– Мне от общественности скрывать нечего! А повод такой, что со вчерашнего дня я свободный человек!

При этих словах мужичок горделиво приосанился и выпятил узкую грудь, но на всякий случай пояснил:

– С Нинкой я разошелся. Так что если вы, женщина, ищете спутника жизни, то он перед вами. Ежели, конечно, не пожизненно, а на какой-то срок. К примеру, от двух до пяти.

– Нет, спасибо.

– Зря отказываетесь! Обдумайте мое предложение! Жилая площадь у меня имеется, вот эта самая комната, восемнадцать метров, между прочим. И если надумаете, можем прямо сейчас отпраздновать. Выпивка и закуска имеются… я, правда, уже погулял, но еще немного осталось. А если не хватит – можно в магазин…

– Нет, гражданин, – Надежда поджала губы и добавила в голос металла. – Я к вам совсем по другому делу. По официальному.

– По официальному? – Никанорыч немного ссутулился и выцвел. – Если насчет нанесения побоев гражданину Гринбауму, так мы с ним уже достигли мирного соглашения. А вообще вы на полицейского не похожи…

– Конечно, не похожа! Я вовсе не из полиции!

– А откуда же?

– Из налоговой.

– Из нало-оговой? – Никанорыч часто заморгал. – И по какому, извиняюсь, делу? Я с налоговой никаких дел не имею… я скромный пенсионер…

– То-то и плохо, что не имеете! А должны, между прочим, иметь! Мы располагаем достоверными сведениями, что вы сдаете вот эту конкретно жилплощадь…

– Сейчас не сдаю! Сейчас я сам на ней проживаю, поскольку с Нинкой разошелся…

– Меня ваши отношения не интересуют. И если в данный момент вы здесь проживаете, то это ничего не значит. Раньше вы ее сдавали, и сдавали без заключения договора найма…

– Как это – без заключения?! Как это – без Наймана? – возмущенно забормотал Никанорыч, как рассерженный индюк. – Никогда такого не было, чтобы без заключения! Договор у меня имеется, все честь по чести, и как раз гражданином Найманом оформлен, Аркадием Михайловичем, который нотариус…

– Имеется? – сурово произнесла Надежда. – А если имеется, тогда предъявите!

– Сейчас, сейчас… непременно предъявлю… у меня все имеется, что нужно, и я все предъявляю… как только что требуется, так я тут же и предъявляю…

Никанорыч вскочил из-за стола, при этом опрокинув недопитый стакан, из-за чего очень расстроился и бросился к полированному комоду, свидетелю первого полета человека в космос, выдвинул верхний ящик и принялся в нем рыться, что-то недовольно бормоча себе под нос.

Судя по всему, поиски не увенчались успехами. Никанорыч удивленно оглядел комнату, развел руками и тоскливо проговорил:

– Как же так? Непременно этот договор тут был… куда же он мог подеваться?

Надежда Николаевна, скрестив руки на груди, грозно смотрела на Никанорыча. Он тяжело вздохнул, обежал комнату, остановился возле платяного шкафа, посмотрел на него в задумчивости и протянул:

– Может быть, здесь…

Надежда промолчала. Никанорыч придвинул к шкафу колченогий стул, влез на него и пошарил на шкафу. От его действий над шкафом поднялось внушительное облако пыли, Никанорыч громко чихнул, но все же достал со шкафа полиэтиленовый пакет с изображением румяного, явно подвыпившего Деда Мороза.

– Вот здесь, может быть…

Он слез со стула и вытряхнул содержимое пакета на стол, а именно большой рентгеновский снимок неизвестного органа, инструкцию к пылесосу «Ракета» и настенный календарь на тысяча девятьсот восьмидесятый год.

– И здесь нет! – грустно констатировал Никанорыч, взмахнув руками, как курица крыльями, и опять огляделся. Внезапно в его глазах вспыхнул радостный свет. – Вот же куда я его положил!

Он снова подскочил к комоду, но на этот раз не стал выдвигать ящики, а опустился на колени и, пыхтя от натуги, приподнял одну ножку и вытащил из-под нее сложенную вчетверо бумагу. Комод при этом немного накренился.

– Вот он где! Нашелся, родимый! – воскликнул Никанорыч с победным видом и положил на стол свою находку. – Вот он, тот договор! Комодик-то покосился, я под него и подложил эту бумагу. А так, вот она, в целости и сохранности! Все честь по чести, как положено!

Он развернул сложенный лист, разгладил ребром ладони и отступил в сторону, чтобы Надежда смогла его разглядеть. Перед ней действительно лежал тщательно оформленный договор найма жилого помещения.

Надежда пробежала глазами шапку договора, пока не дошла до раздела «договаривающиеся стороны». Так, Арсений Никанорович Гадюкин, с одной стороны, и ООО «Кордегардия», с другой…

Надежда думала, что найдет в этом договоре имя и фамилию таинственного человека, от которого ей досталась средневековая серьга, а вместо этого нашла название какой-то фирмы.

– Что еще за «Кордегардия»? – спросила она Никанорыча.

– А я почем знаю? – тот недоуменно пожал плечами. – Договор есть, а остальное до меня не касается!

– А что это у вас за окном? – проговорила Надежда озабоченно.

– Где? Что? – удивленно переспросил Никанорыч, отвернувшись к окну.

Воспользовавшись этим, Надежда сфотографировала договор на телефон так, чтобы на снимке четко получились реквизиты фирмы «Кордегардия», и заторопилась.

– Ну, раз у вас договор имеется, то я к вам не в претензии. Можете и дальше сдавать свою комнату, это ваше право!

– Как же мне ее сдавать, когда меня Нинка выгнала! – пригорюнился Никанорыч. – Ежели я ее буду сдавать, где мне самому-то жить? А ежели я сам тут буду жить, что я буду сдавать? А если сдавать нечего, на какие шиши я буду жить?

– Ну, это вопрос уже философский, меня он не касается, – отмахнулась от него Надежда. – Мне сегодня еще по трем адресам успеть надо, – и она вышла из комнаты.

После светлой комнаты Никанорыча в коридоре показалось еще темнее. Надежда помнила про то, как налетела на санки, и на этот раз сумела благополучно избежать столкновения. Включив телефон и подсвечивая дорогу его голубоватым светом, она двинулась в обратный путь.

Некоторое время Надежда Николаевна продвигалась благополучно, пока внезапно из темноты прямо ей под ноги не метнулось что-то большое и черное. Она испуганно вскрикнула, попятилась и выронила телефон, на какое-то время оказавшись в полной темноте.

Надежде стало страшно. Она представила, что навеки останется в этом темном коридоре и будет целую вечность блуждать во тьме в поисках выхода… И натыкаться на призраки прежних жильцов, которые умерли в этой квартире. Ей даже показалось, что впереди мелькнуло что-то белое… Чем не сорочка Дездемоны-Лазоревской?

Надежда потрясла головой: с каких пор она стала верить в сверхъестественное? Ведь всегда стояла на сугубо материальных позициях! Почувствовав, что теряет ориентацию в пространстве, она схватилась рукой за стену. Было такое чувство, что она сейчас поплывет в черном безвоздушном пространстве. Наверное, так ощущают себя космонавты…

Внезапно в темноте вспыхнули два ярко-зеленых огня. Что это?

К счастью, в эту секунду снизу, возле самых ног, донесся знакомый писк – на ее телефон пришло сообщение. Надежда наклонилась, нашарила на полу телефон и посветила вокруг. В нескольких шагах она увидела огромного черного кота, который пристально следил за ней изумрудными глазами…

Ну да, это он напугал ее, выскочив из темноты.

– Как тебе не стыдно пугать людей! – проговорила Надежда, переведя дыхание.

Кот только презрительно фыркнул – ему было совсем не стыдно, вот ни капельки. И вообще, этот коридор он считал своими законными владениями и тщательно следил, чтобы Дианка, собака Гринбаума, в коридор и лапой не ступала. Поучил ее немножко – и стала как шелковая, только лает из комнаты, а до двери хозяин ее на руках носит.

Кот пропал в темноте, и Надежда пошла дальше, но вскоре поняла, что заблудилась. Должно быть, испугавшись кота, она сбилась и пошла не в ту сторону, откуда пришла. Во всяком случае, коридор стал извилистым и труднопроходимым, а потом вывел ее к незнакомой двери, покрытой облезлой масляной краской и запертой на огромный чугунный крюк.

«Наверняка это черный ход, – решила Надежда, – которым до революции пользовалась прислуга, чтобы вносить в квартиру дрова и выносить мусор». В наше время дрова стали неактуальны, но мусор – понятие вечное, как жизнь и смерть, и его выносят через черный ход, если таковой имеется.

В доказательство этого предположения перед дверью стояли картонная коробка с бумагами и фотографиями из комнаты покойной Ариадны Лазоревской и черный пластиковый мешок.

Надежда хотела осторожно обойти мусор и выйти из злополучной квартиры, но тут ее взгляд случайно упал на фотографию актрисы в старой деревянной рамке, и она застыла на месте. На снимке Ариадна Лазоревская кокетливо смотрела в объектив фотоаппарата, но была снята не в анфас, а в три четверти, так что бросались в глаза ее длинная красивая шея и забранные наверх волосы, а также левое ушко, в которое была вдета крупная серьга.

Собственно, молодая женщина нарочно так повернулась, она явно гордилась этими серьгами и охотно демонстрировала их всем желающим.

Это была та самая серьга, которую всучил Надежде Николаевне фальшивый бомж, оказавшийся впоследствии Виктором и снимавший комнату в этой квартире…

Надежда взяла фотографию и внимательно ее осмотрела. Трухлявая, изъеденная древоточцами рамка тут же треснула и сломалась, однако Надежда Николаевна ничуть не расстроилась, вынула фотографию, а саму рамку бросила обратно в коробку с мусором.

При этом она заметила, что в коробке поверх старых поздравительных открыток и оплаченных счетов лежала толстая тетрадка в розовой обложке, на которой красивым полудетским почерком было написано: «Дневник для записей умных мыслей Ары Лазоревской».

Ага, это дневник покойной актрисы!

Воровато оглядевшись, Надежда вытащила дневник из мусора, сунула в сумку, чтобы изучить его дома, и еще раз вгляделась в фотографию.

Да, никаких сомнений – в ушах у Лазоревской были те самые серьги. «Очи Наяды».

На обратной стороне снимка стояла подпись: «Ариадна Лазоревская, 1958 год».

«Какая молодец, – подумала Надежда Николаевна. – Все записывала, все даты отмечала. Может, думала, что станет великой актрисой и это существенно облегчит работу ее биографам? Не получилось. Мечты не сбылись, и дневник теперь никому не нужен.

В коридоре послышались быстро приближающиеся шаги. Надежда вздрогнула, как будто ее застали за чем-то предосудительным, спрятала фотографию в сумку и выскользнула из квартиры.

Лестница, на которой она оказалась, была темная, крутая и грязная. На ступеньках тут и там валялся мусор, явственно пахло вчерашними щами и кошками, да и сами кошки были тут как тут – чуть ниже на площадке выясняли отношения два матерых уличных кота, а чуть в сторонке небольшая серая кошечка с интересом дожидалась результата их поединка, в котором она наверняка была главным призом.

Надежда стала спускаться, и коты на мгновение прекратили свою дуэль, взглянув на нее с откровенной неприязнью – мол, ходят тут всякие, мешают выяснять отношения! И она поймала себя на мысли, что едва удержалась, чтобы не извиниться перед ними.

Через несколько минут Надежда Николаевна вышла на Сенную площадь, а еще через полчаса была уже дома.

Бейсик встретил ее возмущенным мяуканьем – должно быть, почувствовал запах дворовых котов или того зеленоглазого, с которым Надежда Николаевна встретилась в коридоре коммунальной квартиры.

Надежда покормила питомца, думая таким образом загладить вину, и уселась за стол, поскольку ей не терпелось прочесть дневник Ариадны Лазоревской. Однако тетрадка пахла пылью и слежавшейся старой бумагой, так что Надежда не решилась положить ее на кухонный стол, а присела в прихожей на пуфик.

Открыв дневник, она увидела уже знакомый округлый, аккуратный почерк первой ученицы.

«1.11.1957

Как приятно, как здорово открыть дневник и начать писать с чистой страницы, с чистого, белоснежного листа! Хорошо, что бабушка с детства приучила меня записывать свои мысли, утверждая, что это поможет мне в жизни.

Не знаю, права ли она была, но я полюбила вести дневник. И эта тетрадка уже седьмая по счету. Сколько всего у меня впереди! Сколько интересных, волнующих событий меня ждет, сколько радостных новостей узнает этот дневник! Что бы там ни говорила Л., я наверняка сыграю много главных ролей, стану звездой, примой, а Л. может заткнуться.

Старая корова! Кому она нужна! Время покажет, кто чего стоит! Впрочем, и ждать долго не придется. А.Б. наверняка даст мне в новом спектакле главную роль! Не зря он так благосклонно посматривал на меня на читке пьесы!

10.11.1957

Черт, черт, черт! Мне опять досталось «кушать подано». То есть придется в новом спектакле играть роль второго члена месткома. Даже почти без слов. А главная роль опять досталась Л. Да она по лестнице подняться не может, потом полчаса дышит, как паровоз! И голос хриплый…

А еще говорят, что молодым везде у нас дорога!

Но зато в театр снова пришел тот полковник. Он опять сидел во втором ряду, и особенно смотрел на меня, и хлопал стоя… а после спектакля прислал мне цветы. Конечно, Л. тоже принесли цветы, но все в театре знают, что она сама их покупает.

Старая безрогая корова! Или наоборот – рогатая. Ну уж в следующем спектакле А.Б. точно даст мне главную роль! И это будет не пьеса из жизни колхозников и не про заседание парткома, а что-нибудь из классики! Чехов или Островский.

«Три сестры»… как бы я была хороша в роли Ирины! Белая блузка с воротником-стойкой и длинная черная юбка… Или лучше строгое серое платьице с глухим воротом и узел волос на затылке… нет, пожалуй, лучше распустить…

Или Катерина в «Грозе».

«Отчего люди не летают так, как птицы?» И руки раскинуть так широко-широко… У меня длинные пальцы и тонкие запястья, это будет красиво.

P.S. Какой милый этот полковник! И какой скромный! Прислал чудесные цветы, но даже не подошел ко мне. И в букете не было записки.

15.11.1957

На этот раз он подошел. И так красиво говорил о том, как восхищается мной! Как это приятно – он гораздо старше меня, боевой офицер, а робеет, как мальчишка! Если он куда-нибудь меня пригласит, я соглашусь. Может быть, не с первого раза, но со второго – точно. В крайнем случае, с третьего.

Интересно, женат ли он? Кольца на руке нет, но ведь в наше время это ничего не значит».

Надежда перевернула страницу и вдруг осознала, что Бейсик сидит у нее на коленях, заглядывает на страницы дневника и тихо, музыкально мурлычет.

– Бейсик, ты что, тоже читаешь? Но вообще-то читать чужие письма и дневники неприлично!

Кот удивленно взглянул на нее, словно хотел сказать:

– А сама-то? И вообще я не читаю, а нюхаю. От этой тетрадки пахнет мышами. Причем очень сильно…

– Я – это совсем другое дело! – возразила Надежда. – И читаю не из любопытства, а для того, чтобы выяснить истину.

– Мр-рм! – недоверчиво мурлыкнул кот.

– Ну, в основном да, – отступила Надежда. – Ладно, не отвлекай меня, пожалуйста, давай читать дальше. И вообще, лучше слезь, тут и без тебя неудобно…

Кот вдруг протянул лапу с намерением разорвать открытую страницу, и только отменная реакция Надежды помогла предотвратить преступление.

– Ты с ума сошел? – она хлопнула кота тетрадкой по носу. – Этому дневнику лет шестьдесят уже, лежал себе спокойно, а ты его когтями. Хулиган!

Кот прижал уши и рванул было в сторону гостиной, но вдруг остановился, выразительно повел усами и неспешно направился к входной двери.

Это могло означать только одно: пришел муж. Только его Бейсик встречал в прихожей, заранее усаживаясь у двери. Надежду в этом плане он никогда не жаловал.

Надежда заметалась по прихожей, запихнула тетрадь в пуфик, где лежали щетки и крем для обуви, а на пуфик поставила сумку. После чего рванулась на кухню, с ужасом осознав, что ужина нет. Но Сан Саныч же обещал, что придет сегодня позже!

– Ты сказал, что задержишься! – ляпнула она вместо приветствия и тут же об этом пожалела, потому что муж нахмурился.

– А в чем дело? Ты не рада мне?

– О, господи, да конечно рада! – опомнилась Надежда. – Просто не ждала тебя так рано!

– А чем ты была занята? – Сан Саныч тревожно принюхался. – Ужин готов? Я есть хочу!

Что-то в его голосе насторожило Надежду, но анализировать такой тон и такой взгляд было некогда, потому что любая замужняя женщина твердо знает: с голодным мужчиной разговаривать бесполезно и даже чревато крупными неприятностями, особенно если нет наготове приличного, питательного ужина. Тогда нужно срочно пихать ему в рот все, что есть, а потом уж молча принимать порцию нотаций, повесив повинную голову. Впрочем, вполне возможно, что сытый мужчина и не станет ворчать.

Пока муж мыл руки и гладил кота, Надежда развила бешеную деятельность: запихнула в микроволновку куриные отбивные, а на сковородку бросила полпакета мороженой картошки, открыла банку маминых консервированных огурцов, а к картошке приготовила соус из сметаны, тертой брынзы, чеснока и пучка укропа, который чудом оказался в холодильнике. При этом дала себе страшную клятву завтра же набить холодильник под завязку и готовить мужу вкусные калорийные блюда, причем каждый день разные.

К тому моменту, когда муж явился на кухню с котом на руках, она успела еще причесаться и нацепить на лицо безмятежную улыбку.

За ужином Надежда Николаевна непрерывно стрекотала о коте, о просмотренных кинофильмах, о подруге Алке, которая совершенно замучилась в своей школе, вставила между прочим пару слов и о своей квартире, которую сдала на полгода сыну бывшей коллеги. Сан Саныч Ирку не знал, она уволилась раньше, чем он пришел в институт, но слышал о ней от общих знакомых, так что даже рассеянно кивал, пока Надежда живописала всю историю женитьбы Ильи. В общем, до того заморочила мужу голову своей трескотней, что он так и не успел спросить, чем же она занималась весь день, что даже ужина толком не приготовила.

К чаю открыли коробку шоколадных конфет, после чего муж удалился в кабинет. Бейсик последовал за ним и при этом в прихожей очень выразительно посмотрел на пуфик. Надежда не менее выразительно показала ему мухобойку, которой пользовалась для наказания кота, когда не видел муж, и кот, брезгливо дрыгнув лапой, скрылся в кабинете хозяина.

Утром Надежда встала рано, накормила мужа завтраком, проводила на работу, после чего наскоро прибралась в квартире и запустила стиральную машину.

Держа в голове мысли о пустом холодильнике, она решила все же дождаться окончания стирки, а потом уж идти по магазинам, чтобы не волноваться о белье. Ну, известно же: себя, если захочешь, можно убедить в чем угодно…

Поэтому она снова пристроилась на пуфике с дневником Ариадны Лазоревской.

«25.11.1957

Его снова нет! Я места себе не нахожу! Вторую неделю! Каждый раз, выходя на сцену, я смотрю на его место, а там кто-нибудь другой. То какая-то старая грымза в очках, то бородатый колхозник.

Л. уже что-то почувствовала и постоянно меня подкалывает. И даже А.Б. все время ко мне придирается, наверняка она ему про меня что-то наговорила…

5.12. 1957

Ура, ура, ура!

Он снова появился и подошел ко мне сразу после спектакля. Оказывается, он уезжал в командировку. Но теперь он долго никуда не уедет и непременно будет приходить на каждый спектакль. Он такой милый!

10.12. 1957

В. пригласил меня в ресторан. В жизни не видела так много красивых, хорошо одетых людей! Как прекрасна жизнь! Сколько света, сколько музыки! Я не ударила в грязь лицом. Взяла у Кати платье – сине-зеленого тисненого шелка, этот цвет называется «голубой жандарм», и бусы. Катя сказала, что это слоновая кость, ее дядя, известный ученый, привез из Индии.

Фигурами мы с Катей похожи, и платье сидело на мне отлично. В. сказал, что я самая красивая дама в этом зале. И во всем городе. Было очень приятно слушать его комплименты. С какой страстью он смотрел мне в глаза, как нежно сжимал мою руку!

Правда, у меня немного кружилась голова, должно быть от шампанского. Наверное, я слишком много выпила. После ресторана В. пригласил меня в гости, и я… я согласилась.

2.01.1958

Прости, прости, дорогой дневничок, что долго в тебя не заглядывала! Некогда было писать, потому что… потому что дни мои заполнены любовью.

Да-да, я влюблена в В.! Мы встречаемся теперь так часто, как только возможно. Оба мы заняты, у него – служба, у меня – спектакли, но все же стараемся урвать каждую минутку для встреч.

Встречаемся мы в квартире его друга, который уехал в командировку на долгий срок, потому что В. женат. Он говорит, что в браке несчастлив, жена его не понимает, и не разводился он только потому, что до сих пор не встретил ту, на которой хотел бы жениться. А теперь встретил меня. Но пока у него такая ответственная работа, он не сможет начать процедуру развода, так что нужно подождать. Да какая разница? Я закрыла ему рот поцелуем, ведь я люблю его, люблю! И больше меня ничто не волнует.

В театре уже перестали судачить и злословить на мой счет, даже Л. молчит и смотрит грустно, наверное завидует. И А.Б. остановил меня в коридоре и сказал, что я дивно похорошела за последнее время и что если и впредь буду смотреть такими сияющими глазами, то он, пожалуй, попробует меня в новой постановке «Чайки», то есть даст мне роль Нины Заречной.

Я не сумела сдержать радости. «Вот-вот, такой взгляд», – сказал А.Б. и ушел.

В. снова пригласил меня в ресторан – на встречу Нового года. Сколько же до этого я истратила сил и нервов, чтобы к празднику иметь новое платье! С Катей мы поссорились из-за того шелкового, цвета «голубой жандарм», потому что на нем оказалось пятно от шампанского. Катя очень рассердилась и наговорила мне гадостей. Ясно, от зависти. Я не сдержалась и ответила в том же духе, так что теперь мы не разговариваем.

Еще летом я купила в комиссионке отрез импортного креп-жоржета и потом целый месяц обхаживала портниху Розочку из театрального цеха.

Господи, сколько я переносила ей шоколада, что покупал мне В.! И даже подарила духи «Красная Москва», я не люблю этот аромат, к тому же А.Б. запрещает пользоваться духами на сцене.

Мои усилия не пропали даром, Розочка не подвела, платье получилось отличное. Треугольный вырез, чуть спущенные плечи, обтягивающий лиф и сложного кроя юбка. Талия у меня тонкая. «Рюмочка!» – сказала Розочка на последней примерке.

Кстати, там я столкнулась с Л. Ей шьют платье из бархата. Небось столько материала пошло, взвод солдат обернуться сможет! Все знают, что на сцене она носит корсет.

Новогодний вечер был сказочный, волшебный! Музыка, шампанское, красивые, интересные люди… вот такой должна быть вся жизнь, таким должен быть каждый мой день. Наверное, так и будет при коммунизме. Говорят, что коммунизм – это советская власть плюс электрификация, а я бы добавила еще – плюс много-много ресторанов.

Мы с В. танцевали. Кстати, он прекрасно танцует. Я подчинилась ему, он вел меня уверенно и легко. Это было чудесное чувство – подчиниться сильному, надежному человеку, от которого ждешь только хорошего.

Я порхала по залу и думала о том, что принесет мне наступающий год. Наверняка что-то замечательное, радостное… да нет, вру – я ни о чем не думала. Я просто радовалась жизни.

А когда часы пробили двенадцать, В. сказал, что у него для меня есть подарок, и велел закрыть глаза. А когда разрешил открыть, передо мной на столе стояла бархатная коробочка, а в ней – серьги. Удивительные! Я таких никогда не видела. Крупные бриллианты в оправе из золотых веточек. Даже те серьги, которые иногда носит Л., не идут с ними ни в какое сравнение. Какие там у нее бриллиантики – с булавочную головку, днем с фонарем не разглядеть, а эти, мои… Как прекрасно звучит – мои бриллианты!

В. сказал, что эти серьги принадлежали его бабушке. Значит, его бабушка была из бывших… у него не рабоче-крестьянское происхождение, раньше он мне об этом не говорил, но это ничего, ведь он боевой офицер, он искупил свое происхождение.

А сами серьги – прелесть!

И раз В. подарил их мне, значит, у него самые серьезные намерения… значит, этот год принесет мне счастье!»

– Да уж, – сказала Надежда материализовавшемуся рядом коту, – нельзя о покойнице говорить плохо, но, судя по дневнику, Лазоревская была небольшого ума. Надо же, верить отговоркам любовника, что он разведется, когда работа позволит. Да все они так говорят!

Бейсик ничего не ответил, усиленно пытаясь дотянуться до тетрадки.

– Опять ты за свое? – возмутилась Надежда. – Имей в виду: не было в той квартире никаких мышей. Там такой котяра живет – ни одна мышь не сунется!

Бейсик недоверчиво фыркнул.

– Голова – во! – показала Надежда. – Пасть как у бегемота, когти как турецкие ятаганы!

Кот обиделся и ушел спать в гостиную. Надежда тут же устыдилась, но решила, что помирится с ним позже, и продолжала чтение.

«4.01.1958

Сегодня я надела в театр те серьги, которые подарил мне В.

Л., конечно, сразу заметила их, и ее буквально перекосило. Как будто съела целый лимон или выпила бутылку уксуса.

Честно говоря, это было приятно. Потом, правда, случилась маленькая неприятность. В антракте Л. отвела в сторону А.Б. и что-то долго ему вполголоса говорила. А он потом подозвал меня и таким недовольным, даже обиженным голосом, как он умеет, сказал, чтобы я больше не носила такие дорогие серьги на сцене. Якобы они совсем не подходят к моей скромной роли, к моему сценическому образу. Я, конечно, согласилась, как будто не понимаю, откуда ветер дует. Л. он никогда не запрещает носить украшения, хотя они тоже не всегда подходят к ее сценическому образу. Например, когда она играет комиссаршу или Любовь Яровую.

В. сегодня не пришел на спектакль, его обычное место пустовало. Где же он? Снова уехал в командировку? Но он обещал не уезжать надолго…

5.01.1958

Сегодня В. снова не было в зале. Я уже начинаю волноваться. Возможно, он решил со мной порвать? А те сережки были его прощальным подарком?

Возможно, я что-то сделала не так. Слишком быстро, слишком легко сдалась перед его напором? Разочаровала его? Нет, не может быть! Наверное, его опять куда-то послали по службе, а предупредить меня он не смог.

Ведь говорил же, что у него очень важная, ответственная работа, что он весь на виду и я должна всегда об этом помнить и вести себя соответственно. Я обещала…

10.01.1958

В. больше не появлялся.

Мне так больно!

Неужели он бросил меня?

Ведь если бы его действительно послали в командировку, он непременно нашел бы способ, как сообщить об этом. Он знает, как это для меня важно.

17.01.1958

Наша театральная компания пошла в ресторан – отметить премьеру. Я сначала не хотела идти – совсем нет настроения. Все думаю, почему пропал В.

А потом решила все же пойти, немного развеяться. Новое платье решила не надевать, ведь я сшила его с надеждой на счастье. А счастье было так возможно…

Но не стоит унывать, я молода, красива, у меня впереди множество ролей и поклонников!

Катя говорит, что если каждое утро говорить себе это перед зеркалом, то все непременно сбудется. Только нужно говорить с чувством, с выражением, как на сцене, перед зрителями.

Кстати, мы с Катей помирились. Она сама подошла ко мне и сказала, что я выгляжу несчастной.

Я даже заплакала, так что Катя, чтобы меня утешить, снова дала поносить то шелковое платье цвета «голубой жандарм». А пятно мы вывели солью.

Ресторан оказался гораздо скромнее того, куда мы ходили с В., но все же там была музыка, веселые люди, другая, красивая жизнь. Катя взяла с меня слово, чтобы больше никаких пятен, да я и сама решила много не пить.

Настроение было так себе, однако я тщательно следила за собой и приветливо всем улыбалась. Было трудно, но я старалась. Потом, когда все выпили и оживились, А.Б. перегнулся через стол и сказал, что если я буду и дальше так скалиться, то он передумает насчет роли Нины Заречной.

Я так растерялась, что чуть не заплакала, а он склонил голову и посмотрел так, как будто мы на сцене. Но тут Л. дернула его за рукав и отвлекла каким-то вопросом. А ко мне подошел мужчина и пригласил на танец. Я согласилась, не глядя на него, мне хотелось уйти из-за стола, чтобы не видеть усмешки А.Б. и злорадства на лице Л. Хотя она, кажется, не злорадствовала…

Медленный фокстрот «Маленький цветок». Мы столько раз танцевали под него с В.! Я совсем пала духом и не сразу заметила, что партнер слишком сильно прижал меня к себе.

– Как вы хороши… – шептал он, – как вы прелестны… как очаровательны… милая девочка…

Все ясно, это завсегдатай ресторанов, который ищет легкой добычи. Думает, что если скажет пару-тройку дежурных комплиментов, то женщина тотчас упадет в его объятия. Может быть, кто-то так и сделает, да только я не из их числа.

Я отстранилась от него как можно дальше и посмотрела холодно, как в том спектакле, который у нас ставили в прошлом году. Я видела, как Л. репетирует такой взгляд перед зеркалом, и тоже попробовала, когда она ушла. По-моему, у меня получилось лучше…

– То, что я согласилась с вами танцевать, не дает вам права так себя вести…

– Понял! – он тотчас сделался серьезным, и я увидела, что он вовсе не пьян. Глаза трезвые и какие-то холодные. Одет хорошо, тщательно выбрит, но…

Зазвучала другая мелодия, но он меня не отпустил и затеял разговор о том, что лично в театр не ходит, но если я приглашу, то обязательно придет, поскольку знает, что моя игра ему очень понравится. Словом, пустая, ни к чему не обязывающая болтовня, легкий флирт. О том, что я актриса, он узнал, конечно, от кого-то из нашей компании.

В другое время я поболтала бы с ним если не с удовольствием, то просто так, чтобы только не сидеть за столом, но этот человек мне не нравился. Какой-то он был… в общем, что-то в нем было странное, непонятное и пугающее. Но, возможно, я просто нервничала из-за исчезновения В.

– Какие удивительные у вас серьги! – произнес между тем мой партнер. – Не могу не заметить, что они уникальны. Откуда они у вас, если не секрет?

– Секрет! – я лукаво улыбнулась. Не хватало еще рассказывать ему про В.

– Вот как, не хотите говорить? Ну что ж, я и сам догадаюсь. Ведь это подарок, верно? Подарок любимого человека!

– Откуда вы узнали? – я невольно остановилась.

– Я знаю все! – он улыбнулся, стараясь смягчить свои слова. – Я знаю, что он подарил их вам… на день рождения?

– На Нов… – я прикусила язык, но было уже поздно.

– Ах, на Новый год? Что ж, это многое объясняет.

– Что? – я схватила его за руку. – Что объясняет? Вы что-то знаете? Где он? Куда пропал?

Я не заметила, что музыканты перестали играть и танцующие разошлись, а мы стоим уже не в центре зала, а в стороне, и мой партнер осторожно теснит меня в небольшой коридор, где располагались туалеты.

– Вы… что вы от меня хотите? – я отступила, но уперлась в стену.

– Я хочу, чтобы вы сейчас поехали со мной, – сказал он твердо и взял меня за руку.

– Но я… – Я хотела сказать, что в зале у меня осталась сумочка, а в ней номерок, но тут открылась дверь женского туалета и показалась Л. собственной персоной.

– Арочка! – она подскочила к нам. – Где же ты ходишь? Мы тебя потеряли! Мы только тебя и ждем! Пойдем скорей, нам пора уходить, такси ждет!

Она буквально вырвала мою руку у мужчины и потащила за собой, как собачонку.

– Куда вы… – слабо сопротивлялась я.

– Туда! – злым, резким шепотом ответила она. – Ты что, вообще ничего не соображаешь? Зачем ты связалась с этим типом, он же из органов!

– Откуда вы знаете? – пролепетала я.

– От верблюда! – огрызнулась Л. – Уж не сомневайся, повидала их на своем веку!

Я вспомнила, что Розочка из театрального цеха рассказывала, что Л. до войны сидела в лагере. За мужа-генерала. Его выпустили, когда началась война, а она играла в театре где-то на Колыме. Муж погиб на фронте, а ее после войны отпустили, говорили, что тот же А.Б. похлопотал за нее. А может, и нет, просто повезло.

– Говорили тебе, не носи эти серьги куда ни попадя! – ворчала Л. – Нехорошие они, подозрительные…

Я снова подумала, что она завидует, и оглянулась, но того мужчины и след простыл.

18.01.1958

Ночевать я отправилась к Кате, нужно было отдать платье. А утром позвонили из театра и вызвали меня на замену. Спектакль был детский, у них заболела актриса, и мне досталась роль третьего зайчика. Л. в спектакле не участвовала. Не царское это дело – детишек развлекать, так что никто на меня не шипел, никто не воспитывал и не учил жить. Хотя, если честно, то Л. здорово помогла мне в ресторане. От встречи с этим типом из органов в душе остался неприятный осадок. Чего он от меня хотел? И что значит его интерес к В.? И куда все-таки пропал сам В.?

19.01.1958

Вчера я оборвала свою запись, потому что меня отвлекли. Хотя, честно говоря, не только поэтому. Мне просто не хотелось писать о том, как тяжело и неприятно закончился такой в общем-то обычный день. Даже начать трудно, но придется.

Спектакль прошел отлично, дети много хлопали. Мы возвращались втроем – Шурик Залесский, Валя Кучерова и я. Шурик уговорил еще зайти в буфет, и мы с Валей выпили там чаю, а он – пива.

Когда мы были уже недалеко от Сенной, Валя с Шуриком пошептались и свернули к ее дому. Все ясно. У них завязался роман. Муж у Вали врач на «скорой помощи», работает сутками, и они решили воспользоваться случаем. Завтра в театре непременно расскажу это Кате. Под большим секретом, разумеется.

Я осталась одна.

До дома мне было недалеко, я прибавила шагу и уже подходила к площади, как вдруг из подворотни выскочили двое громил. Страшные! И как назло, рядом не оказалось никого из прохожих!

Они налетели на меня, прижали к стене. Один обшарил меня, вытащил портмоне и снова принялся лапать. При этом он страшно скалился и дышал прямо в лицо луком и перегаром. Это было ужас как противно. Второй стоял чуть в сторонке, лицо у него было завязано платком. Потом он отпихнул первого и стал вырывать у меня из ушей сережки. Ну да, хоть и говорила мне Л., чтобы я их не носила, но куда их было деть? Оставить в гримуборной? Да там проходной двор, шестеро гримируются, так что ходят все, кому не лень! Это Л. полагается отдельная комната, а мы уж как-нибудь обойдемся…

Этот второй стал рвать у меня из ушей сережки, и тут платок на лице сбился, и я его узнала.

Это был тот самый мужчина, который вчера танцевал со мной в ресторане и расспрашивал о серьгах.

Значит, он вовсе не из органов, как я сначала подумала, и В. ничего не грозит. Он просто налетчик.

В это время с улицы донесся звук милицейского свистка, а вскоре показались и сами милиционеры. Бандит крикнул: «Уходим, Чалый!» – и сильно дернул за серьгу. Я вскрикнула от боли и потеряла сознание.

Очнулась я в приемном покое больницы. Вокруг все было как в тумане, только проступали белые стены.

Рядом со мной стояла пожилая нянечка и, когда увидела, что я пришла в себя, сказала:

– Ну, слава богу! Очухалась!

Я спросила, где я и что со мной случилось. Разговаривать у меня получалось плохо – вроде бы шевелю губами, а слов не слышно, однако нянечка меня поняла.

– В больницу тебя милицейский наряд привез. Бандиты на тебя напали. Слава богу, легко отделалась – только мочку уха порвали, когда сережку выдирали.

Тут я и правда почувствовала, как болит ухо, и расстроилась. Мне стало страшно жаль серьги – ведь их подарил В. Да и вообще, они мне ужас как нравились. И Л. завидовала. Нехорошее чувство, но приятное, что уж говорить.

В общем, мне стало так жалко мои сережки, что я чуть не расплакалась.

– Не расстраивайся, девонька! Слава богу, легко отделалась! – повторила нянечка. – Знаешь, сколько таких каждую ночь привозят? Побитые, покалеченные, изнасилованные, а которые и вовсе мертвые. Так что тебе, девонька, считай, повезло. Бог тебя уберег! Сейчас доктор, Степан Степанович, тебя осмотрит и отпустит домой. Что тебе тут делать? Молодая, красивая, ухо быстро заживет… Чего на койке-то зря валяться…

Я еще подумала, до чего некоторые пожилые люди несознательные. Что ни слово, то непременно бога своего поминают. Да еще с таким чувством, что надо его с большой буквы писать. Как будто на дворе царская эпоха, а не вторая половина двадцатого века.

Но говорить это я, конечно, не стала – зачем обижать человека? Она же не виновата, что родилась до эпохи диалектического материализма.

– Вот, девонька, – вдруг сказала нянечка, – возьми, одну сережку я нашла, она за твой платок зацепилась. Вторую, видно, бандиты забрали, а эту не успели, патруль их спугнул. Я прибрала на всякий случай, мало ли, потеряется или кто из санитаров позарится. Люди всякие попадаются. Тут один вокруг тебя уже крутился, когда ты без чувств была. В вещичках твоих рылся. Вроде санитар, да что-то личность его я не признала. Незнакомый, но какой-то страшный. Шуганула я его на всякий случай…

От этих слов у меня вдруг всплыло смутное воспоминание. Как я уже писала, в голове у меня был туман, как над рекой осенним утром, а тут словно в этом тумане появилось маленькое окошко. Или словно на минутку подняли занавес в театре. И за этим занавесом, сквозь клубящийся туман, я увидела склонившегося надо мной человека… Лицо его было красивое, чисто выбритое, но страшное. Безжалостное. Этот человек смотрел на меня, как на насекомое. И было видно, что ему ничего не стоит убить меня.

Он протянул руку и ощупал мою голову – волосы, уши. Я попыталась отстраниться, отодвинуться, но сил не было, а этот страшный человек что-то злобно прошипел и снова растворился в тумане…

– Что ты, девонька, опять сомлела? – проговорила нянька и дотронулась мягкой рукой до моего лба.

– Да нет, все в порядке.

– Ну, смотри… а то я доктора позову. Степан Степанович поможет, он в своем деле понимает, раньше фронтовым хирургом был. Ладно, если тебе лучше, я к другим больным пойду. Только возьми вот это…

С этими словами она вложила мне в руку серьгу.

Сперва я только еще больше расстроилась – зачем мне одна серьга? Ее все равно не наденешь! А потом подумала – все же это подарок, на память от В.

В этот момент я вдруг поняла, что больше его не увижу, и заплакала.

Нянечка тоже расстроилась и защебетала:

– Что ты, девонька, что ты? Все у тебя будет хорошо! Или ты из-за сережки огорчаешься? Да бог с ней, главное, сама жива!

А я ей ответила:

– Спасибо вам, спасибо за все, никогда вашу доброту не забуду.

Когда она ушла, я дала себе слово: как только поправлюсь, сделаю ей какой-нибудь подарок, платок пуховый или шарф, денег-то она не возьмет…»

После этого записи обрывались. «Надо же, – подумала Надежда, а собиралась целую тетрадь исписать и следующую начать. Считала, что это полезная привычка – выражать свои мысли на бумаге. Ага, только мысли не больно умные. Может, до нее это дошло?»

Надежда машинально пролистала тетрадь и почти в самом конце нашла несколько строчек, написанных не округлым почерком первой ученицы, а летящим, неразборчивым, с помарками и кляксами.

«Больше никогда не буду ничего писать! Боюсь, боюсь, боюсь! Это ужасно, ужасно, ужасно! Я хочу забыть про все, забыть навсегда и сжечь этот дневник!»

И все: ни даты, ни подписи.

Надежда перечитала сумбурную запись и поняла одно: писавшая была очень напугана. Что же все-таки случилось с тем самым В., которого так любила Ариадна Лазоревская? Откуда у него появились те серьги? Очевидно, что он был случайным владельцем и не знал об их ценности, в противном случае не подарил бы их любовнице, которых, судя по всему, у него было немало.

Одну серьгу забрал неизвестный, а вторая так и осталась у Лазоревской до самой смерти и не принесла ей ничего, кроме неприятностей. Ничего хорошего у нее не было: главных ролей не давали, приличного мужчину не встретила, закончила свою жизнь одинокой, в нищете и безвестности.

Ну, про Лазоревскую Надежда все выяснила, а что делать дальше? В каком направлении двигаться, чтобы разгадать тайну серег?

Посмотрев на часы, Надежда Николаевна спохватилась, что время к обеду, а у нее еще и конь не валялся. И если она снова встретит мужа котлетами из морозилки, как вчера, то он если не рассердится, то удивится и начнет спрашивать себя, где же Надежда пропадает целыми днями. А это крайне нежелательно.

Поэтому Надежда Николаевна убрала тетрадку подальше и побежала по магазинам. Когда же вернулась, пыхтя, как паровоз, потому что лифт не работал и пришлось тащить на седьмой этаж две неподъемные сумки, Бейсик сидел в коридоре и внимательно смотрел на ее мобильник, валявшийся на полу. Телефон сердито вибрировал, на экране высветилось «Любимый муж», и кот осторожно тронул аппарат лапой, будто чувствуя, что звонит хозяин.

– Отойди! – Надежда отпихнула кота ногой и прижала телефон к уху. – Да! Что такое? Что случилось?

– Ничего не случилось. А ты где?

– Как – где? – удивилась Надежда. – Дома конечно!

– А почему трубку не берешь? Чем так занята?

– В магазине была, телефон дома забыла… – затараторила Надежда и вдруг удивилась: с чего это она оправдывается? Точнее, с чего это муж ее расспрашивает? Раньше он никогда не звонил посреди рабочего дня.

– Я пораньше приду, – сообщил Сан Саныч. – Ты никуда не собираешься?

– Никуда. Буду запекать рыбу с пряностями… – подтвердила Надежда и тут увидела, что кот уже продрал пакет с рыбой и вцепился в хвост радужной форели. – Бейсик, немедленно прекрати! – заорала она страшным голосом, и телефон выпал из ее рук.

Сражение Надежда Николаевна выиграла, но стоило ей это нескольких царапин и вконец испорченных нервов. К вечеру рыба запекалась в духовке, а на столе ждал своего часа песочный пирог с курагой. До этого пришлось еще мыть пол в прихожей, потому что кот успел-таки извозить его рыбой, и стирать полотенце, которым Надежда его отлупила от полного отчаяния. Потому что этот негодяй отъел кусок рыбы, да еще и сам вымазался с головы до ног и не придумал ничего лучше, чем умываться на новом покрывале в спальне.

Словом, когда пришел муж, Надежда была вымотана, как верблюд после перехода через пустыню, и зла, как сам черт.

Сан Саныч принес коробку пирожных.

– Ты нарочно? – не удержалась Надежда, вспомнив, какую цифру весы показали ей утром.

– Я как лучше хотел, а ты всегда недовольна… – обиделся муж.

Она поняла, что перегнула палку, тем более что пирожные были из известной кондитерской, а стало быть, вкусные.

– Ну ладно, придется пожертвовать собой.

Супруги провели тихий семейный вечер. Сан Саныч обещал, что теперь в командировки станет ездить гораздо реже и не будет засиживаться на работе допоздна. Надежда насторожилась было – с чего это вдруг? – но, объевшись удивительно вкусными пирожными, расслабилась.

Оказавшись на улице, паломник настороженно огляделся, убедился, что проулок, в который он вышел, безлюден, и быстро пошел по нему куда глаза глядят – лишь бы как можно дальше от дома своего соотечественника.

Паломник обманул гостеприимного хозяина: у него не было больше важных дел, он исполнил свое предназначение.

Точнее, еще одно дело у него было. Он знал, что преследователи рано или поздно догонят его, и хотел увести их как можно дальше от того дома, где он оставил священные реликвии своей далекой родины. Так птица уводит хищника от своего гнезда, от своих птенцов – пусть даже ценой собственной жизни.

Паломник быстро миновал тихий район, где селились богатые торговцы, прошел через шумный городской рынок, через улицу жестянщиков и кузнецов, через другую – где жили часовщики и ювелиры, ростовщики и менялы, через ту, где селились зеленщики и виноторговцы. Ему показалось, что он заметил одного из своих преследователей, и ускорил шаг.

Вскоре он пришел к реке, в район складов и лодочных сараев. Здесь пахло сырой пенькой и смолой. Он снова огляделся и подошел к одному из сараев – покосившемуся, с прохудившейся крышей и кое-как притворенной дверью.

Паломник вошел внутрь и прилег на охапку соломы, накрывшись дорожным плащом.

Он сделал свое дело и теперь мог немного отдохнуть. Отдохнуть, пока не пришел последний час.

Тем временем в другой части города спешили два человека в длинных черных плащах с капюшонами. Высокие, чуть сутулые, они были чем-то похожи. Из-под капюшонов выглядывали одинаковые темные, глубоко посаженные глаза. Один из них вел на поводке огромную угольно-черную собаку. Собака обнюхивала каждый камень на дороге, каждую пядь мощенной булыжником улицы.

– Ищи, Люцифер, ищи! – проговорил хозяин собаки и переглянулся со своим спутником: – Он где-то здесь… он не мог далеко уйти.

Вдруг собака зарычала, напряглась и бросилась вперед, натянув поводок.

– Ну вот, Люцифер взял след!

Теперь мужчины в черных плащах едва поспевали за собакой. Они прошли через многолюдный рынок – здесь Люцифер заволновался, едва не потерял след, но все же нашел его и снова побежал вперед – через улицу кузнецов и жестянщиков, через улицу часовщиков и ювелиров, зеленщиков и виноторговцев.

Черный пес бежал не останавливаясь и наконец привел к реке, в район лодочных сараев и складов.

Здесь Люцифер замешкался – сильные, резкие запахи сбили его с толку. Он потерял среди них тот единственный, неповторимый запах, который вел его через весь город.

Пес смущенно зарычал, виновато взглянул на хозяина, но тот, судя по всему, не сердился.

Оглядев сараи и склады, он уверенно показал на приземистое строение с прохудившейся крышей:

– Наверняка он там! Больше ему некуда деваться!

Мужчины с собакой подошли к сараю, толкнули дверь и вошли внутрь.

В дальнем углу они сразу увидели свернувшегося на соломе человека.

– Ну вот, мы его нашли!

Собака бросилась вперед, подскочила к лежащему и зарычала, оскалив страшные зубы.

Паломник проснулся и увидел перед собой горящие злобой глаза и оскаленную пасть.

– Игра закончена! – проговорил один из мужчин в черном плаще. – Люцифер, не трогай его. Мы сами разберемся.

– Игра закончена! – повторил второй охотник. – Отдай нам все, и твоя смерть будет легкой.

– Не знаю, о чем вы говорите, господа! – проговорил паломник, садясь.

– Прекрасно знаешь! – охотник достал из-под плаща длинный кривой нож, попробовал остроту его лезвия на пальце и рассек им воздух, а затем полоснул по уху пилигрима, из разреза тонкой струйкой потекла кровь. – Отдай нам то, что ты прячешь. Я не буду повторять. Если не подчинишься, я разделаю тебя, как куропатку! Для начала отрежу уши, потом пальцы, ты будешь долго мучиться… так что лучше отдай то, что прячешь!

– Ах, вы, должно быть, вот о чем! – паломник осторожно снял черную шелковую повязку, закрывающую левый глаз, достал из пустой глазницы крошечный сверток из черного шелка, с сожалением взглянул на него. – Это вы ищете?

– Это, это!

Человек в черном плаще хищно ухмыльнулся и потянулся к шелковому свертку, но паломник в последнее мгновение словно бы случайно разжал пальцы. Сверток развернулся, и из него высыпалась унция серебристого порошка. Серебристые крупицы закружились в воздухе, как первые снежинки, искрясь холодным голубоватым сиянием.

Черный пес при виде этих танцующих пылинок испуганно заскулил, прижал уши и бросился к выходу из сарая.

– Что это? – удивленно проговорил охотник и вдруг закашлялся, схватившись за горло. Из последних сил он ударил паломника ножом, а в следующее мгновение его ноги подкосились, он упал на земляной пол и забился в предсмертных судорогах.

Его спутник попятился, широко открыв рот, как выброшенная на берег рыба, и тоже свалился на землю.

Убедившись, что охотники мертвы, паломник облегченно выдохнул: он выполнил свою задачу.

Оглядевшись по сторонам, он издал странный воркующий звук, и тут же из-под крыши сарая донесся негромкий ответ, а секундой позже оттуда слетел белый голубь. Опустившись на пол рядом с паломником, он клюнул с пола случайное зернышко и взглянул на умирающего мужчину выпуклым любопытным глазом.

Паломник коснулся слабой, дрожащей рукой своей раны, смочил пальцы в крови и, протянув руку к голубю, начертал у него на груди несколько затейливых букв – не латынь, не кириллица, не греческий язык. Древний армянский алфавит, железное письмо.

Голубь возмущенно заклекотал, попятился, взлетел и вылетел прочь из сарая.

Тогда паломник удовлетворенно улыбнулся, лег на бок и закрыл единственный глаз. Он умер удовлетворенным: священный долг выполнен, реликвии оставлены в безопасном месте, а охотники, которые шли по его следу, убиты…

После разговора с госпожой Лебедевой у Лили Путовой осталось чувство неудовлетворенности. Она не сомневалась, что Надежда Николаевна начала новое расследование, но также понимала, что та по привычке темнит и ни за что ничего не расскажет, пока его не закончит.

Обещанное «потом» Лилю совершенно не устраивало. Не зря говорится, что обещанного три года ждут, так вот по отношению к Надежде Николаевне это была чистая правда.

Каждый журналист знает, что, в отличие от мести, которую нужно подавать холодной, информация – такое блюдо, которое нужно подавать горячим, свежим, с пылу с жару. Так что, когда Надежда Николаевна соизволит рассказать Лиле о своем расследовании, этот рассказ будет уже никому не интересен.

А это значит, что нужно попытаться самой разузнать все, что можно.

Лиля знала о расследовании Надежды только одно: оно каким-то образом связано с недавно скончавшейся старой актрисой Ариадной Лазоревской. Что там было раньше, каким образом Лазоревская попала в поле зрения настырной Надежды, та ни за что не расскажет, хоть пытай ее раскаленным утюгом.

Да, Надежда Николаевна в этом смысле была тверда, как скала. Ее главный принцип: не трепаться попусту. А Лиля – журналист, ей как раз и надо, чтобы люди все рассказывали. Так что в этом вопросе у них с Надеждой Николаевной были непримиримые противоречия. К тому же Лиля не верила ни в какие честные соглашения, она уже ловила Надежду на мошенничестве: наобещает, а потом все тянет.

Нет, с ней нужно действовать по-другому. Лиля сама кое-что раскопает, а затем поставит перед Надеждой Николаевной вопрос ребром: баш на баш, ваши сведения меняем на мои без всяких отговорок и проволочек.

Итак, Ариадна Лазоревская. Актриса не из самых известных, у нее не было главных ролей в популярных фильмах, не было громких романов, которые обсуждала бы вся страна. Так чем же она так заинтересовала Надежду Николаевну?

Задумавшись над этим, Лиля очень кстати вспомнила про Владилена Зеленого.

Владилен Макарович Зеленый в свое время был очень популярен как автор детективных романов о работе советского уголовного розыска, издававшихся большими тиражами, и Лиля по заданию редакции пару раз брала у него интервью. Он был большим знатоком ленинградской жизни пятидесятых-шестидесятых годов прошлого века. Так, может быть, вспомнит какие-нибудь интересные факты, связанные с Ариадной Лазоревской?

Лиля нашла в записной книжке телефон Зеленого и позвонила. Довольно долго никто не отвечал, и она уже подумала, что Зеленый умер – все-таки ему было прилично за восемьдесят, как вдруг в трубке раздался щелчок и прозвучал неожиданно бодрый, энергичный голос:

– Зеленый слушает!

– Владилен Макарович, – промурлыкала Лиля самым завлекательным голосом, – это Лиля Путова, журналистка. Вы меня, может быть, помните. Я брала у вас интервью несколько лет назад.

– Лиля? – переспросил писатель. – Путова? Как же, как же! Хорошо помню!

– Не могли бы мы с вами снова встретиться? У меня к вам есть несколько вопросов.

– Почему бы и нет? Сегодня я, к сожалению, не могу, а вот завтра, часов в одиннадцать, приезжайте. Буду вас ждать. Записывайте адрес…

Лиля обрадовалась: судя по всему, старик в хорошей форме и у него можно будет узнать что-нибудь интересное.

На следующий день, ровно в одиннадцать часов, она уже звонила в квартиру писателя.

За дверью послышались шаркающие шаги и хрипловатый голос, который напевал:

– Ты сегодня мне принес не букет из пышных роз, не тюльпаны и не лилии…

Замок щелкнул, дверь открылась.

За прошедшие годы Зеленый не очень изменился. Редкие седые волосы были аккуратно расчесаны, подбородок гладко выбрит. Одет писатель был в домашнюю куртку из бордового шелка, на шее – цветной платок.

– Здравствуйте, Владилен Макарович! – пропела Лиля самым обворожительным голосом, на какой была способна. – Прекрасно выглядите!

– Спасибо, – ответил Зеленый, но в его голосе прозвучало удивление. – А что, Леночка выходная?

– Леночка? – переспросила Лиля. – Какая Леночка?

– Медсестра… Вы ведь из поликлиники?

– Нет, я Лиля Путова, журналистка! Я вам вчера звонила, мы договорились о встрече…

– Вчера? – повторил Зеленый с каким-то странным выражением, достал из кармана небольшой блокнот и, пролистав его, поднял на Лилю смущенный взгляд: – И правда, мы с вами договорились… Здравствуйте, Лилечка! Очень рад вас видеть! Пойдемте в кабинет.

Лиля, несколько растерянная, проследовала за писателем.

В кабинете стояли несколько застекленных книжных шкафов темного дерева, массивный письменный стол с лампой под зеленым абажуром, пара кресел и картотечный шкаф вроде тех, какие бывают в библиотеках или архивах.

Зеленый сел в одно кресло и, предложив Лиле другое, смущенно проговорил:

– Простите, Лилечка, у меня в последнее время проблемы с памятью. Все забываю… вот с вами договорился о встрече – и забыл! К счастью, я стал все записывать, а иначе просто не знаю, что бы я делал!

«Да, зря я к нему пришла, – подумала Путова. – Если он забыл, что только вчера назначил мне встречу, о Лазоревской наверняка ничего не вспомнит!»

– Не хотите ли кофе? – предложил писатель. – У меня очень хороший кофе, кенийский…

– Пожалуй, можно чашечку! – согласилась Лиля. Она любила хороший кофе, кроме того, знала, что за чашкой кофе разговор всегда идет живее.

Писатель вышел из кабинета, и пока он отсутствовал, Лиля осмотрела его книжные полки: в основном собрания сочинений и отдельные тома советских писателей – Шолохова и Паустовского, Константина Федина и Серафимовича, Юрия Германа и Веры Пановой.

Дверь скрипнула, и Зеленый снова появился в кабинете, вполголоса напевая:

– Ландыши, ландыши, светлого мая привет…

Перед собой он толкал столик на колесиках, на котором стояли две чашки кофе, сахарница и вазочка с печеньем.

– А вот и кофе прибыл! – проговорил он жизнерадостно и взглянул на Лилю. На лице его отразилось удивление: – А вы вместо Леночки? Она что, в отпуске?

– Владилен Макарович, я не из поликлиники, – в голосе Лили прозвучала безнадежность.

– Не из поликлиники? А откуда же? Из собеса?

– Нет, не из собеса и не из пенсионного фонда. Я Лиля Путова, журналистка. Мы с вами вчера договорились о встрече, но я чувствую, что…

Журналистская выучка – никогда не говорить того, что может обидеть собеседника и отбить охоту к интервью, – взяла верх. Существовал, конечно, и другой метод – непременно собеседника разозлить, и тогда в запале он может наговорить лишнего. Потом-то об этом пожалеет, да слово – не воробей, попадет в диктофон – не поймаешь…

Но Лиля решила не рисковать, хотя и чувствовала, что дело дохлое: дедушка потерял память и теперь фиг что вспомнит. А жаль… хороший был старикан, знающий. Лиля тогда по его рассказам цикл статей написала, главный очень хвалил…

– Вчера? – переспросил Зеленый, достал блокнот и торопливо перелистал его: – Вчера… значит, предпоследняя страница… да, действительно, вчера мы договорились. Ах, вы Лиля! – он засиял. – Как удачно! Я как раз сварил кофе. Давайте выпьем, пока не остыл.

Лиля сделала глоток. Напиток и правда был очень хорош.

«Ну ладно, – подумала она, – проку от сегодняшней встречи не будет, так хоть кофе хорошего выпью…»

Зеленый тоже сделал несколько глотков, лицо его порозовело.

– Вот доктор мне говорит, что кофе в моем возрасте вреден, а я не могу от него отказаться. Привык, знаете ли! Кофе – это последнее оставшееся удовольствие. Кроме того, он хоть немного бодрит. Так о чем, Лилечка, вы хотели поговорить? О моих книгах? Так я их уже совсем не помню. А новых давно не пишу. – Он вздохнул и развел руками: – Представляете, еще в прошлом году пытался, начал новую книгу, с вечера написал несколько страниц, утром встал – совершенно ничего не помню! Были ведь накануне какие-то мысли – и все пропало! Смотрю на текст – как будто не я писал!

– А вы записывайте с вечера мысли на завтра.

– Пытался… – снова вздохнул Зеленый. – Но наутро перечитываю – и не могу вспомнить, что имел в виду! Такое впечатление, что голова за ночь обнуляется! Но вы же не для того пришли, чтобы обсуждать мои проблемы с памятью?

– Да, вы правы, не для того. Я хотела расспросить вас об одной советской актрисе. Вы ведь когда-то были большим знатоком пятидесятых годов…

– Об актрисе? – Зеленый оживился. – Где она играла? В театре, в кино?

– Так вы, наверное, уже и не помните…

– Вы зря так говорите! Я, когда еще работал, организовал у себя картотеку… вот она, видите? – он показал на шкаф. – Тогда ведь компьютеров не было, так я всю полезную информацию записал на карточки, пронумеровал их и сделал сквозной каталог по именам известных людей и ключевым словам. Так что, когда мне что-то было нужно, я быстро все находил. Вот, например, если мне нужна информация об артисте Ильинском, я беру карточку на «И»… А какая актриса вас интересует?

– Ариадна Лазоревская, – проговорила Лиля без надежды на успех. – Впрочем, вряд ли она есть в вашем каталоге, она не такая уж заметная личность.

– Лазоревская, Лазоревская… – бормотал старик, выдвигая ящики картотеки. – Лазоревская у нас будет на «Л»… Ландыши, ландыши, белый букет… Да вот же она, ваша Лазоревская!

Он вынул из ящика несколько карточек и разложил их веером, как игральные карты.

– Ничем не примечательная личность, играла в основном вторые и третьи роли… пробовалась в кино, но не подошла… чего-то в ней не хватало, какого-то огонька, темперамента…

Лиля вспомнила, что Надежда Николаевна интересовалась не театром и не кинематографом, а исключительно криминалом, и задала наводящий вопрос:

– А не было ли с Лазоревской связано каких-то скандалов, каких-то криминальных историй?

– Интересно, что вы об этом спросили… – пробормотал Зеленый. – Вот тут у меня фамилия Лазоревской случайно всплыла на карточке, связанной с делом «призраков»…

– Призраки? – удивленно переспросила Лиля. – Какие еще призраки? Пятидесятые годы были временем торжествующего материализма…

– Совершенно верно, но как раз в те годы на жителей Ленинграда наводила страх банда так называемых призраков. В основном они действовали поблизости от Сенной площади, а также возле Витебского вокзала. Иногда, впрочем, совершали вылазки и в другие районы. Ну, вокруг Сенной площади всегда были довольно криминальные места… тогда по ночам в те районы не стоило соваться! «Призраки» грабили припозднившихся прохожих, а случалось, и убивали.

– И каким же образом молодая актриса Лазоревская оказалась связана с этой бандой?

– Конечно, она не была с ними связана. Просто ее допросили как свидетеля по одному делу…

– По какому делу? – не отступала Лиля.

– По делу полковника Пастухова.

– А что за дело такое? – Лиля почувствовала, что напала на что-то интересное.

Хотя какое отношение может иметь дело шестидесятилетней давности к нашим дням? Однако Лиля вспомнила железную хватку Надежды Николаевны, этого бульдога в юбке, и решила не пренебрегать никакими сведениями.

– Сейчас посмотрим… Я, конечно, ничего об этом не помню, но в моей картотеке все можно найти.

Зеленый снова подошел к шкафу и принялся перебирать карточки, бормоча:

– Пастухов, полковник Пастухов… Что-то у меня по этому поводу было… А-а, вот эта запись! Полковник Владимир Иванович Пастухов вместе с женой был убит грабителями в собственной квартире… У меня по этому делу есть подробные записи.

– Надо же, как удачно! Вернее, для полковника Пастухова как раз неудачно. А как у вас оказались эти записи?

– Очень просто – это дело вел мой отец.

– Ваш отец? – переспросила Лиля. – А он что, работал в полиции?

– Не в полиции, милая девушка, полиции тогда вообще не существовало, и даже не в милиции, берите выше – он служил в ленинградском угрозыске! А угрозыск в те времена был элитой, там служили самые способные люди.

– Да? А я и не знала…

– Я потому и стал писать книги на эту тему, что отец много рассказывал о своей работе и оставил очень интересные записи. Видимо, сам хотел об этом писать, да времени не было, слишком много работал, а потом умер. Вот и по делу Пастухова он тоже многое записал. Кофе еще хотите?

– Спасибо, достаточно. Кстати, кофе у вас и правда очень хороший. Так где ваши записи по этому делу?

– По какому делу, милая девушка? – писатель посмотрел на Лилю безмятежным взором.

– Вы только что сказали, что у вас есть записи по делу полковника Пастухова.

– Что вы говорите?

– Да вот же у вас в руках карточка с его фамилией.

– Ох, правда… – Зеленый смущенно развел руками. – Извините, последнее время память меня подводит… да, действительно, Владимир Иванович Пастухов… убит с крайней жестокостью в своей квартире во время ограбления…

Зеленый снова сверился с карточкой и подошел к одному из книжных шкафов.

– Это должно быть здесь…

Он достал из шкафа толстую, потертую картонную папку с матерчатыми завязками. На ней крупным аккуратным почерком было написано: «Дело Пастухова».

Чуть ниже тем же почерком, с кокетливой завитушкой на конце было приписано имя: «Макар Зеленый».

– Вот, милая девушка. Выносить материалы из дома я не разрешаю, а здесь – пожалуйста. Можете смотреть, делать выписки…

В глазах Зеленого появилось смущенно-вопросительное выражение, и он неуверенно добавил:

– Кстати, милая девушка, я хотел спросить…

– Лиля. Меня зовут Лиля Путова.

– Ох, спасибо! А я мучаюсь… Знаю, что вы представились, но забыл имя. Все, не буду вас больше отвлекать!

С этими словами Зеленый вручил Лиле папку.

Лиля осторожно развязала тесемки и открыла папку. Она была наполнена листами зеленоватой бумаги, на каждом из которых сверху типографским способом было напечатано: «Протокол допроса». Видимо, отец Владилена Макаровича использовал чистые бланки протоколов для своих записей.

Лиля начала читать первый лист.

«Полковник Пастухов убит в собственной квартире. Вместе с ним в квартире находились жена и домработница. Жена тоже убита, домработница ранена, но выжила и дала показания.

По ее словам, Пастухов сам впустил грабителей в квартиру, один из них был в военной форме и, видимо, предъявил какие-то документы. Всего их было трое. Они связали полковника и его жену и обыскали всю квартиру.

Судя по показаниям домработницы, в квартире Пастухова находилось очень много ценностей – в конце войны и после нее он был в Германии и привез оттуда ценные трофеи. Кое-что осталось и после ограбления, но многое похищено.

Однако, судя по всему, грабители искали что-то определенное. Они перерыли всю квартиру, видимо, не нашли то, что хотели, и стали пытать полковника и его жену. При этом переборщили и убили обоих. Потом ушли, забрав, что смогли.

Домработницу спасло то, что от удара по голове она сразу же потеряла сознание, и грабители сочли ее мертвой. Она пришла в себя в больнице только через две недели, после травмы мало что помнит о нападении, но все же смогла составить приблизительный список похищенного. Список прилагаю…»

Действительно, на втором листе был приведен список пропавших ценностей: столовое серебро, золотой портсигар с монограммой, три черепаховые табакерки, украшенные золотом и эмалью, жемчужное ожерелье, старинный кортик в позолоченных ножнах и много других редких и дорогих вещей.

«Неплохо прибарахлился полковник в Германии», – подумала Лиля.

На следующем листе продолжались записи Макара Зеленого.

«Список вещей, украденных из квартиры Пастухова, мы размножили и раздали работникам скупок и комиссионных магазинов с тем, чтобы они дали знать, если что-то к ним принесут. Я также показал этот список своим информаторам из мелкой шпаны. И это дало результат, хотя и не такой, на какой я рассчитывал.

Через три дня после ограбления мой информатор, мелкий карманник Костя Заяц сообщил, что на «малине» возле Сенной площади играли по-крупному, и один ферт поставил на кон портсигар с монограммой, по описанию – тот самый, который был похищен из дома Пастухова. Мы провели облаву и взяли того ферта. Он сперва упирался, но под давлением обстоятельств дал показания…»

Ниже приводилась подробная запись допроса «ферта», оказавшегося Кузьмой Осадчим, по прозвищу Хряк, ранее неоднократно судимым. Вначале эта запись была оформлена по всем правилам, позднее – более торопливо, без соблюдения формальностей.

«Следователь:

– Гражданин Осадчий, откуда у вас этот портсигар?

Осадчий:

– На улице нашел.

Макар Зеленый:

– Хряк, ты что несешь? С каких пор золотые портсигары на улице валяются?

– Ничего не знаю, а вот нашел, и все!

Зеленый:

– Врешь, вредитель!

Следователь:

– Товарищ Зеленый, вам разрешили присутствовать, но не вмешивайтесь в допрос! Осадчий, если не будете сотрудничать со следствием, мы будем вынуждены…

Макар Зеленый:

– Хряк, ты зря в несознанку играешь! У нас достаточно улик…

Следователь:

– Товарищ Зеленый, не мешайте вести допрос, или я вас удалю!

Зеленый:

– Я не мешаю, я помогаю. А ну, Хряк, говори! Или хочешь один за все отвечать?

Осадчий:

– Врешь, ничего у вас нет!

– Как это нет? Этот портсигар – раз, свидетель – два…

– Какой еще свидетель?

– Домработница выжила, она тебя опознает! И этого хватит, чтобы высшую меру тебе обеспечить!

Осадчий:

– Ты чего, дядя? На пушку берешь? С какого это перепугу мне вышкой грозишь?

– С такого, что два человека убиты, один из них – боевой офицер. Так что не миновать тебе высшей меры!

Осадчий:

– Да я здесь вообще ни при чем! Я сам этот портсигар два дня назад в очко выиграл!

– Врешь!

– Вот те крест! Там выиграл, здесь проиграл. Как пришло, так и ушло, так что нечего жалеть…

– Где играли?

– У Прохора Степаныча, на Обводном…

– Это который Прохор Степаныч – барыга с барахолки?

– Он самый! Спросите его! Он врать не будет!

– И спросим! А у кого выиграл?

– А вот у кого выиграл – не помню…

– Врешь, Хряк! Ты глаза-то не отводи, ты мне в глаза гляди, когда со мной разговариваешь! Если не скажешь, у кого портсигар выиграл – пойдешь под высшую меру!

– У тебя высшая еще под вопросом, а у него, если узнает, что я его сдал, – стопудово…

– У кого это – у него? Говори, Хряк, если начал! До конца говори!

– У Лехи Бритвы. Который из «призраков», Чалого правая рука…

– Опять врешь, Хряк! «Призраки» на улицах безобразят, по квартирам не ходят, не их это манера!

– То-то и оно, что не их! Бритва и сам говорил, что не хотел в квартиру идти, да Чалый уперся, что-то ему в той квартире нужно было, что-то особенное. А если Чалый что-то решил, с ним не поспоришь, он у них главный».

Снизу, под протоколом допроса, почерком Макара Зеленого было приписано:

«Вот оно как! Если Хряк не врет, ограбление и убийство полковника Пастухова – дело рук знаменитой шайки «призраков». С одной стороны, непохоже – не их почерк, «призраки» работают на улице, грабят и убивают одиноких прохожих. Квартирный налет – совсем другая специализация. С другой стороны, из Хряка с таким трудом выбили эти показания! Не стал бы он врать, особенно не стал бы называть «призраков», если они тут ни при чем. Назвал бы кого помельче.

И еще одно интересно: по словам Хряка, «призраки» искали в квартире Пастухова что-то определенное, что нужно было их вожаку, Чалому. Интересно, что же это такое?»

На этом запись заканчивалась.

Лиля отложила лист и начала читать следующий, заполненный тем же почерком.

«По делу полковника Пастухова всплыло еще одно имя. Покойный полковник, по словам всех, кто его знал, был тот еще ходок – сильно увлекался женским полом. И в последнее время у него был роман с артисткой Лазоревской».

– Ага, – тихонько сказала Лиля, – вот наконец и к делу подошли… А то прямо сериал «Место встречи изменить нельзя» получается. Жизнь подражает искусству.

«Я решил, что нужно с ней поговорить, – может, она знает что-то важное, что может пролить свет на ограбление и убийство Пастуховых. А также прояснить, что «призраки» искали у них в квартире.

Я пошел в театр, где работает Лазоревская, но там узнал, что она находится в больнице. По какой причине? Вроде бы напали на нее минувшей ночью на улице, в районе Сенной площади. Правда, отделалась легко, небольшими травмами, так что из больницы должны ее скоро выписать.

Очень я заинтересовался.

Район Сенной площади – то самое место, где хозяйничают «призраки». И напали на актрисульку вскоре после убийства Пастухова.

Не связаны ли два этих события?

Прежде чем идти в больницу, поговорил с опером, который вел дело по нападению на Лазоревскую. Хотя, собственно, и дела-то можно было не заводить – жива осталась, по ее словам, ничего у нее не отняли, так что выходит – причинение небольшого вреда. Патруль вовремя подоспел, нападавшие и сбежали.

Однако опер мне объяснил, что по многим признакам на Лазоревскую напали те самые «призраки». Поэтому и дело завели.

Короче, пошел я в больницу на улицу Двадцать Пятого Октября, хорошо, что застал Лазоревскую, она уже к выписке готовилась.

Меня увидела – испугалась, я сразу заметил.

Я тут же на нее надавил. Спрашиваю:

– В каких отношениях вы были с полковником Пастуховым?

Она покраснела, потом побледнела, потом снова покраснела и говорит мне:

– Это вас совершенно не касается!

– Очень даже касается, – отвечаю, – потому как я расследую убийство! Так что отвечайте сейчас же на мой вопрос!

Она мне:

– Я его люблю! И он меня любит!

А я ей:

– Больше не любит!

– Как не любит? Неправда! Очень любит! И всячески мне это доказал!

– Может, прежде и любил, но теперь это в прошлом, потому как полковник Пастухов убит.

Она снова побледнела и даже сомлела, смотрю – вот сейчас упадет. Я ее на стул усадил, воды поднес и говорю вежливо:

– Я, конечно, извиняюсь, что так вас огорошил, но только мне не до чувств и всяких эмоций, поскольку я двойное убийство расследую. И вы по этому убийству являетесь важным свидетелем. Так что давайте уже поговорим.

Она опять покраснела.

– Как свидетелем? Почему свидетелем? Я ничего про это не знаю! От вас только сейчас услышала! Какой ужас!

– А что у вас грабители на улице отобрали?

– Ничего… – А сама глаза прячет.

А я на нее смотрю – у нее ухо пластырем заклеено. Все ясно, знакомая картина. Сережки у нее вырвали.

Ну, и решил я на нее маленько надавить. С одной стороны, жалко девчонку, лица на ней нет, оно и понятно – только что узнала, что любимого человека убили, а с другой – надо же этих сволочей остановить! Сколько уже на них крови!

Посмотрел я на нее грозно, как я умею, и говорю:

– Как это ничего не отобрали? А серьги?

Она молчит, губы дрожат, чувствую, сейчас расплачется. Но не отступаю, не поддаюсь на эти женские штучки. Хоть и очень не люблю, когда плачут.

– Рассказывай, – говорю. – Все равно ведь узнаю! Выясню, откуда ты в тот день шла, поговорю с подружками твоими в театре – наверняка вспомнят, были ли у тебя в ушах сережки! Женщины такие вещи очень хорошо запоминают! Нужно тебе, чтобы пошли разговоры? Чтобы косточки твои перемывали?

Тут она расплакалась.

– Да, – говорит, – сережки были, и те бандюги их отобрали… прямо с мясом вырвали… его подарок, память о Володечке…

И описала мне те сережки.

Судя по всему, немалой цены, бриллиантовые, старинной работы. Я с ее слов составил описание и тоже раздал по скупкам – может, где всплывут. Вещь редкая, приметная, ни с чем не спутаешь. Только так они нигде и не всплыли».

Лиля перевернула листок и взглянула на хозяина кабинета.

Зеленый смотрел перед собой, как будто увидел привидение. Или мысленно вернулся в прошлое.

– Что с вами, Владилен Макарович?

– Да так… просто вспомнил вдруг то время… это я то, что вчера было или даже сегодня, не помню, а давние дела часто вспоминаются. Ярко, подробно, как будто прямо перед глазами. Вот и сейчас вспомнил тот год. Пятьдесят восьмой. Я тогда еще мальчишкой был, подростком, так что многого не понимал, но кое-что замечал. И видел, что у родителей моих что-то не так. Все время они ссорились. Отец мой из-за «призраков» и особенно из-за дела полковника Пастухова сам не свой стал, на работе пропадал сутками, да и когда домой возвращался – все равно что нет его. Мыслями где-то в другом месте. Мать за это очень на него сердилась, а он ничего с собой поделать не мог. Очень уж его то дело зацепило. Гонялся за этими «призраками», ночей не спал – и все впустую. Словно и правда призраки – никак их найти не удавалось, а нападения продолжались. А потом, месяца через три-четыре после убийства Пастуховых, одного из «призраков», Леху по прозвищу Бритва, нашли на улице мертвым. Судя по всему, свои же зарезали. То ли добычу не поделили, то ли еще что. Вряд ли мы узнаем. И после этого «призраки» немного затихли, нападения реже стали. А еще через год была на Сенной облава, и во время нее тяжело ранили одного ферта. То есть блатного. Отвезли в больницу – в ту же, на улице Двадцать Пятого Октября, и там опознали. Это был Чалый, главарь «призраков». Ну, отец мой, как узнал об этом, тут же в больницу поехал. Чалый уже при смерти был, но отец как-то все же сумел его разговорить. В этой папке должна быть запись того предсмертного разговора.

Лиля просмотрела содержимое папки и действительно нашла лист, на котором было написано: «Предсмертные показания главаря шайки «призраков» Василия Чалышева, по прозвищу Чалый, записанные с его слов сотрудником угрозыска Макаром Зеленым».

Дальше шли мелкие, торопливые, словно наползающие друг на друга строчки:

«Чалышев тяжело ранен, врач сказал, что медицина бессильна и жить ему осталось всего несколько часов. Однако находится в сознании. Сначала ни в какую не хотел со мной разговаривать, сказал, чтобы дали спокойно умереть.

Но потом вдруг переменил решение. Сказал, что у него есть сын лет десяти, жил у тетки на Охте, но недавно пропал, сбежал из дома.

– Найди его, начальник! Проследи, чтобы не пропал мальчишка, не попал в банду, не погиб ни за понюх табаку! Особенно чтобы не попал он к Пауку!

Паук этот – старый матерый уголовник, который подбирал на улицах безнадзорных детей и использовал их при грабежах: в форточки запускал, чтобы квартиру открыть, или еще как, а потом убивал, чтобы следов не оставлять.

Я обещал, что все сделаю, найду его сына и прослежу за ним. Слово ему дал. Но за это он должен был все мне рассказать про убийство полковника Пастухова.

– Ладно, – говорит, – расскажу. Но только запомни: если подведешь меня, если не найдешь сына – с того света тебя достану! Можешь не сомневаться!

И начал рассказывать.

На квартиру полковника их навел один приезжий ферт, бандит-одиночка. Кличка его – Чистый Фраер, и приехал откуда-то с запада – то ли из Прибалтики, то ли из Калининграда. А больше про него никто ничего не знает. Кличке своей он и правда соответствует – всегда хорошо одет, чисто выбрит. Часто носил офицерскую форму. Но жестокий, безжалостный – просто зверь.

Я усмехнулся:

– Не тебе, Чалый, это говорить!

– Твоя правда, я тоже, конечно, не ангел, но с Чистым Фраером не сравнивай… ему человека зарезать – все равно что папиросу раскурить! В общем, навел он нас на ту квартиру. Сказал, что там барахла дорогого немерено. И что весь хабар, какой мы там возьмем, – наш, а ему только одна вещь нужна. Сережки старинные. Вот их он себе возьмет, а остальное – нам… Короче, пришли мы к той квартире. Чистый Фраер – в офицерской форме, встал перед дверью, в руках у него какой-то конверт, мы с Лехой, кто в чем, у него за спиной прячемся. Фраер позвонил. За дверью голос: «Кто?» – «Откройте, товарищ полковник, вам пакет из штаба округа! Получите и распишитесь!» Полковник и открыл. Чистый Фраер ворвался, наган ему в живот ткнул, мы следом вбежали, дверь за собой закрыли. Полковник крикнул: «Нина, звони…» – договорить не успел, фраер ему рот кляпом заткнул, руки связал, а мы по квартире пробежали, жену схватили, тоже связали. Она еще и испугаться толком не успела. А домработница, тетка немолодая, сдуру рванула на Леху с чугунной сковородкой, так он ее наганом по голове стукнул, она и сомлела тут же на кухне на полу. В общем, не обманул Фраер – барахла ценного в той квартире и правда много было. И серебро, и золото, и брюлики, и прочие дорогие вещички. Мы собрали все самое дорогое, хотели уже смываться, но Чистый Фраер ни в какую. Хочет найти те сережки – и все тут! Квартиру перерыл – нет. Хозяева, связанные, в комнате сидели – Фраер их пытать начал. Не знаю, где такому научился, но только говорю тебе – я не ангел, но у меня и то в глазах потемнело, когда я увидел, что он с ними делал. Никогда такого не видал. Леха Бритва тоже тот еще головорез, каких поискать, не зря у него такая кликуха, но тут смотрю – и его проняло похуже, чем меня, аж глаза побелели. Говорит Фраеру: «Не могу больше на это смотреть, кончай уже их скорее!» А Фраер на него только рявкнул: «Не мешай! Не можешь смотреть – не смотри, своими делами занимайся!» И продолжил хозяев мучить, будто ему это в удовольствие. Только и сам, видно, утомился, отошел на минутку воды попить – тут Леха не выдержал и прикончил хозяина с хозяйкой, чтобы прекратить их мучения. Чистый Фраер вернулся, увидел – прямо озверел, хотел Леху застрелить, я его еле остановил. Все равно уже уходить пора было. В общем, ушли мы тогда с большим хабаром, а все равно без радости. Но Фраер, видно, что-то у полковника выпытал, потому что план в голове держал. Дело, говорит, не закончено, есть еще ниточка… А через пару дней на улице возле Сенной прихватили мы с ним девчонку и увидели у нее в ушах те самые сережки, которые Чистый Фраер искал. Вырвали из ушей, а тут менты подоспели, мы и дали деру, да, видно, в суматохе одну серьгу потеряли. Ух, он ругался, зубы собственные чуть в пыль не искрошил! А потом, смотрю, с Лехой Бритвой что-то не то творится. Заговариваться стал, смотреть как-то странно, будто привидение увидел. Я его спрашиваю: «Ты чего?» А он: «Все тех двоих вспоминаю, полковника с женой. Они мне каждую ночь видятся, и даже днем от них покоя нет…» Я и подумал: подведет меня Бритва! Сдастся ментам и заложит нас с потрохами! А мне под вышку идти не очень хотелось, так что стал я думать, как бы Лехе рот заткнуть. Прирезать его? Так не среди бела же дня, а так он осторожный, опытный, никого к себе не подпустит. А как-то раз встретил Леху на Васильевском острове. Смотрю, идет сам не свой. Меня даже не заметил, мимо прошел. Я его окликнул: «Леха, ты что здесь делаешь?» Он вздрогнул, узнал меня, в подворотню отвел, по сторонам оглядывается, вижу – явно не в себе. Я его спрашиваю: «Ты чего, наширялся или выпил чего?» А он мне: «Нам, Чалый, нет спасения! Мы с самим Сатаной связались!» Я ему: «Ты чего, Леха, несешь? С каким еще Сатаной? Я в эти старушечьи дела не верю! Ты чего, в церковь, что ли, ходишь?» А он мне: «Чистый Фраер – он и есть Сатана!» Я смотрю – точно, крыша у Лехи поехала! Говорю ему: «С чего ты взял?» А он: «С того и взял, что своими глазами видел, как Фраер сквозь стенку прошел! Я шел за ним от Андреевского рынка, хоронился, чтобы он меня не заметил. Ты знаешь, я умею незаметным делаться. Прошли мы по Большому проспекту, до самой Тринадцатой линии, где пожарная часть. Там Фраер в дом вошел – большой, кирпичный, как раз напротив той пожарной части. Я немножко выждал – и тоже туда вошел. Там справа в подворотне лестница вниз, в подвал. И смотрю – Фраер по этой лестнице спускается. Я тихонько за ним…» Леха снова по сторонам огляделся, видно, что страшно ему. Я хотел было его тут же, в подворотне прирезать, а только любопытно мне стало, в чем там дело с Чистым Фраером. Дальше Леха на шепот перешел: «Спустился, значит, он по лестнице, вошел в подвал. Там печка большая, голландская, он к ней подошел, руки протянул – я думал, погреться хочет, на улице холодно. А только он как до печки дотронулся, так и пропал!» – «Как это пропал?» – спрашиваю. «А вот так – только был, и уже нету! Я к той печке подошел – ничего там нет, ни двери, ничего такого. Ровная стенка и печка. И Фраера нет, как не было. И подвал весь я обошел – ни души. Так что точно тебе говорю – Сатана он!» Само собой, я в эти бредни не поверил. Точно, думаю, Леха наширялся или накурился чего. А только после того случая я его больше не видел. Живого то есть не видел. А видел уже мертвого. Зарезали Леху через два дня после того разговора. Зарезали на Васильевском, как раз на Тринадцатой линии, во дворе его и нашли, лежал в углу, рогожкой прикрытый…»

Лиля перевернула лист, но дальше ничего не было, и следующие листы были пустые.

Она посмотрела на Владилена Макаровича:

– Это все?

– Да, все… по крайней мере, я больше ничего не нашел. Однако отец до самой смерти думал о том деле, перечитывал свои записи. Видимо, очень оно его задело.

Он хотел уже забрать у Лили папку, но та придержала ее и проговорила:

– Нельзя ли попросить у вас еще чашечку кофе?

– Нет проблем! – старик вышел из комнаты.

А Лиля тут же положила папку с записями на столик и сфотографировала каждый лист на телефон. Она как раз успела закончить до возвращения хозяина.

Простилась с ним Лиля сердечно, но старик не ответил, а вновь удивленно посмотрел – видно, память его снова подвела.

Лиля села в машину, но прежде чем тронуться с места, просмотрела свои записи. И что она выяснила? История, конечно, интересная, но каким образом тут замешана Надежда Николаевна? У Лазоревской были сережки старинные, очень дорогие… И тут Лиля вспомнила, что в последний раз видела Надежду Николаевну в компании молодого мужчины, который был ювелиром. А госпожа Лебедева никогда ничего не делала зря. Стало быть, и ювелир появился не просто так.

«Что ж, нужно идти на контакт с Надеждой Николаевной», – вздохнула Лиля, но перед этим решила съездить на Васильевский остров и сфотографировать дом на Тринадцатой линии, напротив пожарной части. Так, на всякий случай.

Она удачно избежала пробок, потратив на дорогу всего каких-то сорок минут, и, припарковав машину чуть в стороне, огляделась. Вот и пожарная часть, судя по всему, еще дореволюционная, а напротив красный кирпичный дом. Лиля сфотографировала дом и подошла к нему поближе. В это время с другой стороны к ней стремительно приближалась очень знакомая фигура.

– Опаньки! – обрадовалась Лиля, подбежала к женщине и тронула ее за плечо: – Здрасте вам, Надежда Николаевна! Давно не виделись! Какими судьбами?

В эту пятницу Надежда Николаевна решила, что ей надобно наведаться в то самое ООО «Кордегардия», которое по договору снимало квартиру у тихого алкоголика Никанорыча. Больше не было у нее в запасе никаких ниточек для поиска таинственного человека, который несколько дней назад вырядился бомжом и продал ей бриллиантовую серьгу за тринадцать рублей с копейками. Как-то он с этой «Кордегардией» был связан, и Надежда вознамерилась эту связь отыскать.

Откладывать визит было нельзя, потому что накануне Сан Саныч сказал, что в субботу они обязательно куда-нибудь сходят или просто погуляют, а то Надежде дома скучно, и это его вина, он слишком занят работой. Надежда была занята своими мыслями и только кивнула: хорошо, дорогой, как скажешь.

Если честно, она предпочла бы, чтобы все оставалось как было, чтобы муж ездил в командировки и задерживался на работе, а у нее было больше свободы для проведения своих частных детективных расследований. Но она тут же пресекла эти нехорошие мысли и сделала вид, что очень обрадовалась.

Надежда Николаевна вышла из маршрутки на Тринадцатой линии Васильевского острова, свернула с Большого проспекта и, немного пройдя по улице, обнаружила нужный ей дом – большой, кирпичный. Напротив стояла старая пожарная часть, и Надежда полюбовалась скульптурой пожарного, который боролся со шлангами. Чем-то он ей напоминал знаменитую статую Лаокоона в Эрмитаже.

Дом был самый обычный, хоть и старый, но хорошо отремонтированный, стены чистые, окна новые. Никаких дверей она не увидела, очевидно, все подъезды выходили во двор.

И где же эта «Кордегардия»? Надежда прошла дальше и увидела арку, вход в которую был закрыт коваными воротами. Сбоку висела красивая металлическая доска с лаконичной надписью: «ООО “Кордегардия”», рядом имелся звонок, а чуть выше была установлена видеокамера. И только Надежда подняла руку, чтобы позвонить, как кто-то тронул ее за плечо.

– Здрасте вам, Надежда Николаевна! Давно не виделись! Какими судьбами? – жизнерадостно завопил знакомый голос.

– Ты следишь за мной, что ли? – Надежда повернулась и задрала голову – с этой пожарной каланчой иначе нельзя.

– Надо больно! – притворно обиделась Лиля. – Как будто мне больше делать нечего.

– А как ты здесь оказалась?

– Вообще-то по делу!

– И по какому же? – прищурилась Надежда.

– Ну… по поводу одного случая, произошедшего много лет назад. Здесь жил некий тип, который в пятьдесят восьмом году ограбил одного полковника…

При слове «полковник» уши у Надежды встали торчком, хорошо, что под шапкой было не видно. Ну да, в этом сезоне снова стали модны вязаные шапочки, и хотя Надежда их терпеть не могла с юности, пришлось связать и носить. И год пятьдесят восьмой. Записи в дневнике Лазоревской тоже были датированы этим годом.

– А потом он же вырвал у вашей Лазоревской из ушей бриллиантовые серьги… – продолжала Лиля, хитро глядя на Надежду.

– Раскопала! – ахнула та. – Выяснила!

– Ну, я же журналист.

– И хороший… – Надежда поняла, что к Лильке нужно подольститься, она многое знает.

– Вот что, Надежда Николаевна, – твердо сказала Путова, – настало время нам открыть карты и поделиться информацией.

Надежда закивала: прежде чем соваться в эту «Кордегардию», неплохо бы разжиться Лилькиной информацией. Авось еще какой-нибудь след появится…

Журналистка нажала кнопку звонка и, когда в динамике что-то квакнуло, заявила:

– Мы в кафе!

И действительно, с другой стороны ворот была от руки нарисована стрелка с надписью: «Кафе».

Ворота открылись, и женщины вошли под арку.

Кафе располагалось тут же, в подворотне, очевидно в бывшей дворницкой. За самой обычной железной дверью, правда расписанной узорами со сказочными растениями и птицами, находилось несколько ступенек, ведущих вниз. Спустившись, женщины оказались в довольно просторном помещении без окон. Зато здесь висело много светильников самых разных форм и размеров. Из-за барной стойки в углу им приветливо помахал парень с дредами. Пахло кофе и булочками с корицей.

Надежда привычно расстроилась – не удержаться ведь. Человек слаб, ох слаб!

– Пойдем туда! – Она потянула Лилю к самому дальнему столику, предчувствуя, что разговор будет долгий, но журналистка смотрела совсем в другую сторону.

В противоположном от стойки углу находилась печь: старинная высокая голландка прямоугольной формы, покрытая сине-зелеными переливчатыми изразцами.

«Голубой жандарм»! – вспомнилось Надежде.

– Красота какая! – сказала она парню за стойкой.

– Да уж, – согласился тот, принимая от Надежды заказ – капучино и две булочки с корицей (один раз живем!). – Печка – это наша фишка, можно сказать, лицо заведения, ни у кого такой нет. То есть в доме-то такие стояли, но как ремонты стали делать, все печки разобрали. А тут раньше дворницкая была, никому дела до этой печки не было, вот она и осталась. Не топим, конечно, дымоход давно засорился, а так, для красоты держим. Хозяйка, когда нам это помещение сдавала, условие поставила: печку не трогать.

– С пониманием женщина, – одобрила Надежда.

– Ага, она художница, помогла нам с интерьером, – парень обвел рукой кафе. – Тут вот как вышло. Она это помещение приобрела, чтобы деньги вложить, а до этого здесь художник с женой жили, тоже снимали. Жена – музыкант, так не поверите – даже рояль сюда поместился! Ну хозяйка-то документы оформила да и уехала в Москву, заказ там получила. Поначалу деньги за квартиру ей на карточку приходили, а потом как отрезало! Месяц проходит, второй… Она звонит – ни один телефон не отвечает. А уехать не может, работа важная. Ну, короче, когда выполнила заказ, приехала в Питер и пришла в квартиру, а там…

– Догадываюсь, – вставила Надежда.

– Ага, квартира пустая, даже железной двери нет, а вместо нее стоит деревянная, не иначе как от сарая, и замок ржавый болтается. Мало того что вещи и всю мебель увезли, так еще и унитаз с душем прихватили. И плиту газовую, и линолеум весь сняли!

– Ничего себе размах! – согласилась Надежда, краем глаза поглядывая на Лилю, которая застыла возле печки.

– Ну, она, конечно, тех людей отыскала, все же Питер – город маленький, при желании кого угодно найти можно, тем более муж, как и она, художник. Спрашивает их: что за свинство? А они нахально отвечают, что нашли другую квартиру и переехали, а это, мол, все наше, мы тут пять лет жили и все на свои деньги покупали, так с чего же это вам оставлять?

– Вот оно как…

– Ага, а она и спрашивает, что же печку не взяли? Ну, шутит вроде. А музыкантша обиделась даже, нам, говорит, чужого не надо, печка до нас стояла, мы ее и не трогали даже.

За разговором парень ловко управился с Надеждиным заказом.

– Лиля! – крикнула она. – Тебе тоже кофе?

– Да нет, я уж напилась.

– А из еды у вас что есть? – Надежда вспомнила, что эта верста коломенская вечно голодная.

– Ну, для своих, из «Кордегардии», готовим… – парень удалился на кухню, отгороженную простой фанерной стенкой, и крикнул оттуда, что есть свиная котлета с картошкой.

– Давайте!

Пока грели еду, Лиля успела съесть полторы Надеждины булочки, потом умяла большую тарелку мяса с картошкой и заказала чайник чая и еще две булочки.

– Может, хватит уже есть? – возмутилась Надежда. – Мы сюда вроде по делу пришли.

– Излагайте! – милостиво разрешила сытая и спокойная Лиля.

И Надежда ей все рассказала: про бомжа и про серьгу, про подозрительную женщину с лисьей физиономией, которая пыталась отобрать серьгу, затем про Илью и про то, что он показал серьгу своему учителю, а тот, видно, хотел что-то отыскать в библиотеке, и вот там…

– Точно, в тот же день, когда придушили библиотекаршу, одного старичка машина сбила! – вспомнила Лиля. – Ну надо же… А сережку можно посмотреть?

– Нельзя! – отрезала Надежда. – Я так ее спрятала – сама с трудом найду!

Дальше она, посмеиваясь, рассказала про коммунальную квартиру, в которой жила Ариадна Лазоревская, и про то, с каким трудом ей удалось выяснить, что тот самый бомж снимал там же комнату как сотрудник фирмы «Кордегардия».

– Вот я сюда и пришла. Теперь твоя очередь!

Лиля протянул Надежде Николаевне телефон, на который были сняты записи Макара Зеленого о деле пятьдесят восьмого года.

Пока Надежда просматривала материалы, Лилька выпила чайник чая и без зазрения совести съела всю выпечку.

Впрочем, Надежда Николаевна ничуть на нее не обиделась: у Лили организм молодой, растущий, а сама утешалась тем, что ей достанется меньше калорий.

– Ну, – сказала она, отодвинув телефон, – и что же нам теперь делать? У тебя есть план?

В эту минуту в дверях кафе появилась удивительно знакомая фигура.

Надежда юркнула под стол, сделав вид, что уронила ложку. Впрочем, вылезать обратно она не спешила.

– Надежда Николаевна, что с вами? – удивленно спросила Лиля, заглянув под стол. – Что это вы там делаете? Вам плохо?

– Тсс! – зашипела Надежда. – Мне тут очень хорошо! Передвинься так, чтобы загородить меня от двери! И скорее дай мне свой шарфик!

Лиля соображала быстро, два раза повторять не пришлось. Она передвинулась вместе со стулом, чтобы загородить Надежду от двери и протянула ей яркий шелковый шарф. Надежда повязала им голову, выбралась из-под стола и, сгорбившись, села, закрыв лицо книжечкой меню.

– От кого вы прячетесь? – вполголоса осведомилась Лиля.

– У двери стоит тот самый человек… тот бомж, который продал мне серьгу!

Лиля достала из сумки пудреницу с зеркальцем и, сделав вид, что поправляет волосы, взглянула на вход в кафе. Возле дверей стоял мужчина лет пятидесяти, с близко посаженными колючими глазами и внимательно осматривал зал.

– На бомжа он ничуть не похож, – с сомнением протянула Лиля. – Вполне аккуратный мужчина.

– Ну конечно! – прошипела Надежда. – Никакой он не бомж, это он тогда загримировался! Прятался от кого-то. Но это точно он, я его без грима тоже видела! Во дворе, где Лазоревская раньше жила!

Бывший бомж подошел к одному из столиков, за которым сидел представительный мужчина в сером твидовом пиджаке, поздоровался с ним и присел. Они негромко о чем-то заговорили, на столе появились какие-то документы.

– Он здесь работает! – зашипела Надежда. – Хорошо бы разузнать о нем побольше…

– Фирма «Кордегардия», – Лиля смотрела на экран, – занимается перепланировкой старых зданий, квартир, оформлением документов… Можно попробовать к ним заявиться в качестве клиента.

Тут дверь кафе снова распахнулась, и на пороге появились двое – немолодой мужчина с темными прилизанными волосами и невыразительным лицом мелкого чиновника и верткая рыжеволосая женщина с остреньким лисьим личиком и быстрыми внимательными глазами. При виде ее Надежда неслышно ахнула и сползла со стула как можно ниже.

– Что еще такое? – прошипела Лиля.

– Попрошу всех посетителей покинуть кафе! – проговорил прилизанный начальственным тоном.

Глазастая Лиля разглядела на его щеке кривой шрам, почти незаметный. Видно, поработали умелые руки косметологов.

– А в чем, собственно, дело? – удивленно спросил бармен. – Кто вы такие?

– Санэпидемнадзор! – со вкусом отчеканил прилизанный. – Проверка соблюдения санитарных норм!

– У нас все соблюдается…

– А вот мы сейчас это и проверим!

Посетители кафе удивленно переговаривались.

Надежда через Лилино плечо взглянула на бывшего бомжа, но тот исчез. Его собеседник сидел на прежнем месте, и документы были так же разложены на столе.

Надежда быстро оглядела помещение и заметила знакомую фигуру. Виктор – Надежда вспомнила его имя – никуда, конечно, не исчез, а спрятался за пальмой в деревянной кадке, а потом ужом проскользнул за печку.

Он интересовал не только Надежду: женщина с лисьей мордочкой тоже вертела головой, осматривая кафе, но, видимо, не заметила, куда он скрылся.

– Повторяю – прошу всех посетителей выйти! – проговорил прилизанный с хорошо знакомым Надежде выражением, которое писатель Достоевский устами одного из своих персонажей очень удачно назвал административным восторгом.

Надежда Николаевна встала, но двинулась не к выходу, а к печке. Она решила, что настало время взглянуть в глаза тому загадочному мужчине, который втянул ее в историю с серьгами, и поговорить с ним начистоту. Он явно прятался от особы с лисьей мордочкой. Надежда тоже ее узнала – это она напустилась на нее возле мусорного контейнера с требованием отдать серьгу. Да, эта баба может быть опасна, не зря Виктор пытался отсидеться за печкой.

Они с Лилей помогут ему выйти отсюда, а взамен потребуют поделиться с ними информацией.

Воровато оглядевшись, Надежда подкралась к печке и проговорила приглушенным голосом:

– Я знаю, что вы здесь! Я вам помогу, но нам нужно поговорить…

Ей никто не ответил.

Ну да, этот человек не знал, можно ли ей доверять, но он находился в безвыходном положении и, в конце концов, сам же втянул ее в эту историю, тем самым устроив ей неприятности.

– Это я, не бойтесь! – проговорила Надежда, осторожно заглянула за печь и удивленно заморгала.

Там никого не было.

– Как же так… – протянула Надежда, оглянувшись на Лилю. – Ведь я своими глазами видела, как он туда юркнул!

– Да, и я видела, – подтвердила Лиля. – А что, его там нет?

– Сама посмотри!

Лиля недоверчиво заглянула за печку, убедилась, что там нет ни души, и протянула:

– Вот это номер!

– Женщины, вам что, отдельное приглашение нужно? – строго проговорил прилизанный.

Оказывается, все остальные посетители уже давно вышли и в кафе остались только бармен, проверяющие и Надежда с Лилей. К счастью, рыжая Лиса Патрикеевна разбиралась с барменом и не смотрела в их сторону.

Надежда быстро прошла к выходу, стараясь не попасться ей на глаза. Как бы не узнала ее эта зараза…

Через минуту они с Лилей оказались на улице.

– Что за чудеса? – озадаченно проговорила Путова. – Куда же исчез тот человек? Не растворился же в воздухе! Просто мистика какая-то!

Надежда Николаевна взглянула на нее неодобрительно:

– Ты умная девушка и должна понимать, что никаких чудес не существует, а мистика – это только прикрытие для мошенничества одних и глупости других.

– Согласна, но ведь этот человек бесследно исчез! Мы обе видели, как он скрылся за печкой, а когда туда заглянули, его уже не было. И у Макара Зеленого в деле есть запись про печку, за которой исчезал злодей! Причем здесь же, на Тринадцатой линии. Выходит, печка та самая, а думала, что тот бандит, Чалый, все придумал и просто морочил голову.

– Перед смертью не врут, – вздохнула Надежда. – В общем, я не верю ни в какую мистику. И в темные силы тоже. Всему есть логичное объяснение.

– Допустим, вы правы…

– Значит, нам непременно нужно снова сюда попасть. Только вечером, когда здесь никого не будет. И разобраться, в чем там фокус. Одна только загвоздка – как нам сюда войти? Кафе наверняка будет закрыто…

Лиля хитро взглянула на свою спутницу и достала из кармана связку ключей.

– Что это? – удивилась Надежда Николаевна. – Неужели то, что я думаю?

– Ну да! Это ключи от кафе. Они висели на стене за стойкой, и я прихватила их, пока бармен разговаривал с той рыжей заразой. Они были увлечены разговором и в мою сторону не смотрели. А у парня небось запасные есть.

– Ну ты даешь! Значит, ты тоже поняла, что нам придется сюда вернуться?

– Естественно.

– Да, но есть еще одна загвоздка, – вздохнула Надежда. – Еще одно препятствие…

– Какое?

– Муж. Он грозился сегодня закончить пораньше, и у него были обширные планы на вечер.

– Ну, что же делать… семья есть семья. Поезжайте домой, а я постараюсь здесь разобраться.

– Ага! Чтобы я пропустила все самое интересное… нет уж, лучше я придумаю для мужа какую-нибудь историю. По возможности, правдоподобную… – но в голосе Надежды Николаевны не было уверенности.

– Надо же, какие сложности, – фыркнула Лиля. – Так что я правильно делаю, что не выхожу замуж.

Надежда хотела ответить, что семейная жизнь – это замечательно, а маленькие сложности только делают ее интереснее, но в это время у нее в сумочке зазвонил телефон.

Звонил Сан Саныч.

– Ну вот, только его помянешь… – пробормотала она и поднесла телефон к уху: – Слушаю!

– Надя… – раздался в трубке смущенный голос. – Понимаешь… тут такое дело… приехал очень важный заказчик из Москвы… совершенно неожиданно…

– Так что, ты придешь сегодня поздно? – Надежде понадобилась вся ее сила воли, чтобы скрыть радость в голосе.

– Да, извини… я понимаю, что обещал тебе…

– Да, обещал! – отчеканила Надежда холодно. – Я так этого ждала… так готовилась… я даже в парикмахерскую сходила, волосы уложила, маникюр опять же…

Слыша такие слова, Лиля закатила глаза – ну надо же, с виду такая приличная женщина, а мужу врет и не краснеет. Как обманчива внешность!

– Надюша, я обещаю, завтра мы непременно… обязательно… я клянусь…

– И так уже который раз! – проговорила Надежда голосом провинциальной трагической актрисы. – У тебя всегда оказываются какие-нибудь важные причины.

– Прости меня. Ты же понимаешь – это работа…

– И работа у тебя всегда на первом месте! А я? На каком месте я? Даже не на втором…

Она сама поморщилась, до того фальшивым был ее голос, но муж в смятении ничего не заметил.

– Надюша, ты несправедлива ко мне. Ты ведь понимаешь, как это важно…

– Да, я понимаю… я все понимаю, – теперь в голосе Надежды звучала мировая скорбь. – Хорошо бы, чтобы и меня кто-нибудь понимал. Ладно, не расстраивайся, делай, что должен. Я как-нибудь переживу. Чай, не в первый раз…

Муж так тяжело вздохнул, что Надежде стало его жаль, и она решила, что в выходные окружит его любовью и заботой. Убрав телефон, она улыбнулась:

– Ну вот, эта проблема тоже благополучно разрешилась. Обстоятельства нам благоприятствуют!

На их счастье, поскольку кафе в основном обслуживало сотрудников ООО «Кордегардия», оно закрывалось почти сразу после закрытия фирмы, а сегодня был велик шанс, что из-за проверки закроется еще раньше. Так или иначе, оставшееся время нужно было где-то провести, причем поблизости, чтобы увидеть, когда из кафе все уйдут.

Рядом с пожарной частью Лиля заметила одноэтажное здание с большими окнами, на котором сияла вывеска: «Лаокоон. Художественная галерея».

– Ну что, можем пока приобщиться к искусству! – предложила она Надежде.

Женщины вошли внутрь.

В просторном, ярко освещенном помещении были выставлены несколько десятков скульптур: статуи из гипса и бронзы, из дерева и камня, из бетона и ржавой железной арматуры, встречались даже недолговечные поделки из картона и оберточной бумаги, но во всех просматривалось нечто общее, а именно: это были вариации на тему знаменитой греческой скульптуры. И во вполне реалистичных и в авангардных копиях без труда можно было разглядеть Лаокоона, его сыновей и обвивающих их змей.

– Мне это кое-что напоминает, – проговорила Надежда, выглянув в окно. Отсюда хорошо просматривалась выставленная перед пожарной частью статуя пожарного, обвитого шлангами.

Лиля с ней согласилась.

Кроме них, других посетителей не было, и явно скучающая сотрудница галереи обрадовалась возможности блеснуть эрудицией.

– Представленные в нашей галерее работы, – обратилась она к женщинам, – при всем внешнем сходстве выражают самые разные концепции, важные для современного многополярного мира. Так, вот эта скульптура посвящена угрозе загрязнения окружающей среды, – она показала на композицию из ржавой арматуры. – Эта – проблеме глобального потепления… – на этот раз речь шла о скульптуре, сделанной из нескольких отопительных батарей и труб. – А вот эта композиция посвящена проблеме гендерного неравенства… – Сотрудница галереи показала на скульптуру из дерева, где один из сыновей Лаокоона превратился в дочку благодаря короткой юбочке.

Женщины делали вид, что слушают, а сами то и дело посматривали в большое окно.

Рыжая зараза вместе со своим спутником ушли первыми. Причем ушли пешком. Значит, машину поставили в стороне, чтобы никто не заметил номера. Чиновники так не делают, поэтому они точно не из государственной конторы. Последним вышел бармен. Вид у него был неважный, дреды и то повисли. Видно, здорово ему потрепали нервы.

– Пора! – обрадовалась Надежда.

Они перешли Большой проспект и, подойдя к подворотне, опасливо огляделись.

Убедившись, что поблизости никого не видно, Лиля достала из сумки связку ключей. Один подошел к замку на воротах, другой – к замку на расписной двери.

– И даже сигнализации нет, – констатировала Надежда, когда они вошли в кафе.

В помещении было тихо и пусто, и даже запах кофе и свежей выпечки еще не выветрился.

Надежда зашла за печку и внимательно рассмотрела боковую стенку. На первый взгляд все изразцы были одинаковыми, на каждой плитке – одинаковый выпуклый узор, напоминающий листья какого-то экзотического растения. Что-то вроде монстеры, которую Надежда выращивала несколько лет назад. Сходство особенно усиливалось из-за цвета изразцов – прозрачно-зеленоватого, водянистого, с неявным синим отливом.

Монстера жила в доме года три, Надежде нравились ее большие прорезные листья, отсвечивавшие по вечерам то синеватым, то фиолетовым оттенком, похожие на огромные ладони с растопыренными пальцами. Глядя на них, Надежда вспоминала стихи Валерия Брюсова: «Фиолетовые руки на эмалевой стене…»

Потом по просьбе Галины, жены художника Игоря, она уехала в пансионат и поручила растение заботам Сан Саныча. А тот, конечно, переборщил с поливом, да еще кот все время подрывал корни… в результате монстера погибла.

Надежда вздохнула, вспомнив несчастное погубленное растение, но тут же отбросила несвоевременное воспоминание и снова пригляделась к изразцам.

Действительно, узор на них напоминал листья монстеры, которые, в свою очередь, похожи на человеческую руку с растопыренными пальцами. Тем более что на изразцах у всех листьев было ровно по пять лепестков – столько же, сколько пальцев на человеческой руке. И размера они были подходящего – примерно с человеческую ладонь.

Надежда приложила руку к одному из изразцов – ее ладонь как раз совпала с пятипалым листом на плитке. И один лепесток чуть отступал от остальных – как раз для большого пальца…

У Надежды мелькнула какая-то смутная мысль, и она постаралась сконцентрироваться и ее сформулировать.

Узор на всех изразцах был одинаковый – оно и неудивительно, наверняка их отливали в одной и той же форме. И расположены изразцы тоже были одинаково – зеленые листья на них были наклонены влево. Так что приложить к ним две ладони не получится – большой палец на правой руке окажется не с той стороны.

Надежда еще раз внимательно осмотрела печку – и вдруг заметила наверху, чуть выше человеческого роста, один изразец, который выделялся из общего ряда.

Зеленые листья на нем были наклонены не влево, как на остальных, а вправо. И «большой палец» был с другой стороны. То есть в этом месте к печке можно было приложить обе руки, и ладони как раз легли бы в узор плитки.

– Ну что, все впустую? – подала голос Лиля, которая с разочарованным видом стояла у Надежды за спиной.

– А вот мы сейчас проверим…

Надежда привстала на цыпочки, подняла руки над головой и прижала к изразцам. Обе ладони аккуратно легли в пятипалый узор, а именно в выемки на поверхности плиток, каждый палец – в свое углубление. Изразцы показались Надежде удивительно теплыми, как будто это была не керамика, а живая человеческая рука. В эту минуту часть печки беззвучно отъехала в сторону и за ней открылся темный проход, из которого потянуло холодом и каким-то странным, смутно знакомым запахом.

– Ничего себе! – ахнула Лиля.

– Быстро проходим внутрь, – проговорила Надежда, – а то сейчас закроется!

С этими словами она шагнула вперед, Лиля последовала за ней. И действительно, как и предположила Надежда, потайная дверь за ними закрылась, и они оказались в полной темноте.

– Как вы догадались? – прозвучал Лилин шепот.

– Сама не знаю. Интуиция, наверное. Ты мне лучше скажи, что нам теперь делать? Куда идти? Ничего же не видно!

Лиля завозилась, и через несколько секунд у нее в руке голубоватым холодным светом засиял мобильный телефон.

Надежда смутилась: ведь у нее тоже есть телефон, как же она не сообразила его включить? А еще говорит про интуицию!

Голубой свет телефона высветил в окружающей темноте четыре тусклые стены. В одной из них была дверь – старая, обитая помятой жестью. Надежда потянула на себя ручку, но дверь не поддалась.

– Дайте я попробую, – предложила Лиля и толкнула дверь.

Та с мучительным скрипом открылась.

«Ну да, как же я не сообразила толкнуть?..» – подумала Надежда. Видимо, израсходовала все свои запасы интуиции, когда открыла потайной вход в печи.

Из-за открытой двери просочился бледный свет, а странный запах усилился. И теперь Надежда его узнала: это был запах петербургской подворотни – сложный букет из ароматов подгорелой манной каши, тушеной капусты, вчерашних щей и кошек.

За дверью обнаружилась лестница – грязная, крутая, полутемная. Что странно, она вела только наверх, а внизу упиралась в глухую кирпичную стену.

Наверх так наверх. Ведь тот человек, который недавно ушел этим путем, наверняка попал на эту же лестницу. Так что, поднявшись по ней, они смогут узнать, куда он подевался. А может быть, выяснят и другие его секреты.

– Пойдем! – решительно сказала Надежда и зашагала по крутым грязным ступенькам.

Лиля послушно последовала за ней.

Женщины преодолели два лестничных марша и поднялись на второй этаж, но никаких дверей здесь не было. Они поднялись на третий этаж – и снова ничего.

– Зачем нужна лестница, которая никуда не ведет? – проговорила Лиля, запрокинув голову.

– Идем дальше. Куда-нибудь она нас приведет.

Они поднялись на четвертый этаж. Дверей здесь тоже не было, зато имелась железная лесенка, которая вела еще выше – к небольшой дверце, должно быть ведущей на чердак.

Лиля с Надеждой переглянулись и с опаской полезли наверх.

Лестница скрипела и раскачивалась под их ногами, но они все же поднялись на железную площадку. Дверца была закрыта на обычный навесной замок.

Надежда вспомнила детективный роман, в котором героиня открывала замки шпилькой, вздохнула и решила попробовать. Надо же ей было восстановить в глазах Лили свою репутацию частного детектива!

Шпильку она нашла в сумке, вставила в замочную скважину и принялась поворачивать. Лиля наблюдала за ней с явным скептицизмом.

Нет, Надежда не могла снова опозориться!

Она удвоила старания…

Много лет назад, когда Надежда Николаевна еще работала в оборонном НИИ и не была замужем за Сан Санычем, ее послали в командировку на очередной объект, находящийся где-то в степи, вдали от цивилизации. Со своим давним приятелем Валей Голубевым Надежда чинила какое-то сложное оборудование, как тогда выражались, «железо», расположенное внутри большого металлического короба, и вдруг внутри огромного устройства что-то затрещало и зашипело.

Валя в этот момент находился наверху, на крыше короба, Надежда – внизу.

– Надька, выключай питание, а то сейчас рванет! – заорал Валька диким голосом.

Тумблер, которым можно было обесточить «железо», находился совсем рядом – на столбе, но столб был огорожен решеткой, чтобы к нему никто случайно не подобрался и не выключил сдуру важное устройство. Решетка закрывалась на обычный навесной замок.

Конечно, от замка имелся ключ, но он остался в конторе, до которой было несколько минут ходу. А счет шел на секунды.

– Надька, выключай! – снова заорал Голубев.

Увидев его белое от страха лицо, Надежда инстинктивно выдернула из волос шпильку (а волосы у нее тогда были длинные), вставила в замочную скважину, и – о чудо! – замок открылся. Она влетела за ограду и повернула тумблер…

Они были спасены, и Валя Голубев с тех пор страшно зауважал Надежду.

Замок на чердачной двери был примерно такой же, как на той защитной решетке.

Надежда постаралась вспомнить, как действовала тогда, на степном объекте. Конечно, сейчас на кону стояла не жизнь, а лишь профессиональная гордость Надежды, но это являлось сильным стимулом.

Что удивительно, руки помнили. Через несколько секунд замок щелкнул и открылся.

Надежда покосилась на Лилю и перехватила ее восхищенный взгляд. Мелочь, а приятно.

За дверью действительно оказался обычный городской чердак. Толстые, потемневшие от времени стропила, пол из грубых неструганых досок, груды мусора, на которые падал свет от уличных фонарей, проникающий через слуховые окна… и какой-то странный звук, напоминающий отдаленный рокот мотоциклетных моторов.

Надежда шагнула вперед, но воздух вокруг нее вдруг наполнился грохотом и воркующими звуками, и она попятилась, закрывая лицо.

На чердаке обитали сотни голубей. А может, даже тысячи. Испуганные вторжением человека, они взлетели и заметались в ограниченном пространстве чердака.

Через минуту птицы угомонились – одни вылетели наружу, другие успокоились и опустились на прежнее место. Женщины смогли оглядеться.

Чердак был большой и длинный. Наверное, он тянулся не на один дом, а как минимум на два. Значит, через него Виктор мог уйти в другое здание и раствориться в бесчисленных проходных дворах Васильевского острова.

Надежда с Лилей пошли вперед и вскоре увидели еще одну дверцу. Она была не заперта, и через нее они выбрались на площадку, откуда вниз вела очередная крутая лестница, на этот раз все же скупо освещенная лампочкой в железном наморднике.

– Ходим и ходим, – ворчала Лиля. – Достало уже – по этим лестницам ползать. Да еще воняет тут…

Пахло и правда не розами.

– Обычная черная лестница, какая в старых домах бывает, – бодрилась Надежда, хотя сильно подозревала, что никуда они по этой лестнице не придут, что Виктор исчез и вряд ли они его теперь найдут. Во всяком случае, она, Надежда, на его месте в эту «Кордегардию» больше не сунулась бы.

Однако спустившись ниже, они увидели очередную дверь – сильно обшарпанную, потертую, с кое-как прибитыми деревянными плашками. Надежда разлетелась было к ней со своей шпилькой, однако на полпути поняла, что ничего не выйдет. Дверь оказалась не простая, а с секретом. Да, плашки были прибиты кое-как, но под ними могла оказаться железная дверь или вообще бронированная. Сбоку торчала крошечная кнопка.

Лиля оттерла Надежду плечом и вознамерилась позвонить.

– Скажем, что Саблезубовых ищем и адресом ошиблись.

– Почему Саблезубовых? – удивилась Надежда.

– Потому что такой фамилии не бывает!

В эту минуту к Лиле метнулось что-то большое и оттащило ее в сторону.

– Назад! – жарким шепотом приказал давешний бомж Надежде. – Быстро назад!

Надежда Николаевна подчинилась, а Лиля, поначалу вознамерившись было царапаться и лягаться, отчего-то передумала и дала себя увести обратно на лестницу.

– Вот хорошо, что мы вас встретили! – обратилась Надежда к Виктору, или кем он там был на самом деле, но мужчина шикнул на нее и прислушался. Потом сделал несколько осторожных шагов вниз по лестнице и только тогда посмотрел на Надежду.

– Ну до чего беспокойная женщина! Вот что тебе здесь надо?

– А тебе? – Воспитание не позволяло Надежде разговаривать с незнакомыми людьми на ты, но в этот раз она решила не церемониться.

– Как ты меня нашла? Как оказалась в том дворе, где бабка жила, артистка бывшая?

– Через пуговицу, – усмехнулась Надежда. – Пальтецо ты взял классное, очень тебе шло…

– Какое было, такое и взял! – огрызнулся Виктор. – Особого выбора не было, не магазин!

– Ага, а пуговицы на нем авторские! Только в одном месте их делают. Ну разве мужики на такие мелочи обращают внимание? Вот на пуговице ты и спалился!

– Слушайте, я вам не мешаю? – поинтересовалась Лиля. – А то, может, пойду, пока вы тут отношения выясняете…

– Куда? – рыкнул Виктор, увидев, что Лиля снова идет наверх.

– Куда-куда… Узнать, что там за дверью! Пока-то ничего путного мы не выяснили!

– Не суйся туда! К тому же там не звонок, а камера, и моли Бога, чтобы тебя не засекли!

– Может, пойдем куда-нибудь, поговорим? – вмешалась Надежда. – Имей в виду, мы тебя так просто не отпустим.

Виктор пробормотал что-то про настырных привязчивых баб, которые вечно путаются под ногами, и стал спускаться. Надежда припустила за ним, решив быть начеку, поскольку уже знала, что у него талант внезапно бесследно исчезать.

Через подъезд черного хода они вышли в довольно замусоренный двор-колодец, и Виктор нырнул в проход между домами – такой узкий, что Надежда всерьез обеспокоилась, что она туда не пролезет. А если и пролезет, то застрянет, что еще хуже.

Она пропустила Лилю вперед и с необъяснимым злорадством наблюдала, как та протискивается в проход, скорчившись и чертыхаясь. Виктор просочился мгновенно, видимо, часто тут бывал.

Надежда выдохнула и осторожно ввинтилась боком, даже пальто не запачкала. Стало быть, с фигурой все не так плохо. Но все же решила не расслабляться и сократить употребление сладкого.

Они оказались в другом дворе, из которого вышли в незнакомый переулок и прошли по нему пару кварталов. Надежда забеспокоилась: «Как там дома? Вдруг муж уже вернулся, а меня нет?» – и хотела посмотреть на часы, но Виктор взял такой темп, что она боялась отвлечься и выпустить его из вида хоть на секунду.

Кто его знает – может, он нарочно уводит их в сторону, а сам потом даст деру. Тем более что Надежда совершенно не узнавала местность. Переулок был безлюдным и темным, ни светящихся витрин магазинов, ни мигающих вывесок.

Когда Виктор свернул в очередной двор, Лиля недовольно шепнула:

– Он нарочно нас водит, как Иван Сусанин.

– Уже скоро, – бросил мужчина, не оглядываясь.

Надежда сжала Лилину руку – не так он прост, с ним надо держать ухо востро. Все слышит, а может, и мысли читать умеет.

Этот двор был еще мрачнее и дремучее того, первого. Они с трудом пробрались мимо кучи старых досок и ржавой арматуры, по хлипким мосточкам перешли канаву и наконец оказались перед очередной дверью.

Виктор подождал отставшую Надежду и открыл дверь, за которой оказалась очередная лестница, крутая и темная. Он пошел наверх, Надежде и Лиле ничего не оставалось, как последовать за ним.

Они поднялись на два или три этажа и остановились на площадке, где была только одна дверь – уж точно старая, когда-то резная и лакированная, но вся проеденная жучками-древоточцами. Виктор достал из кармана большой старинный ключ, отпер дверь и оглянулся на женщин:

– Идите за мной, не останавливайтесь и ни с кем не вступайте в разговоры!

Надежда с Лилей переглянулись и пожали плечами.

Они прошли длинным темным коридором, освещенным слабым, каким-то мертвенным светом, и в который раз уперлись в закрытую дверь. Надежде это уже надоело, тем более что Виктор вдруг куда-то делся. Вот только что был рядом – и нет его.

Внезапно дверь открылась, из нее выплыло облако пара. Надежда нырнула в него и оказалась на огромной кухне, наполненной паром, жаром и грохотом.

В центре стояла огромная плита, на которой кипело, громко булькая, множество кастрюль, а вокруг копошились несколько женщин разного возраста, в затрапезной одежде, с красными от жара лицами. Одна – худущая, как скелет, высоченная девица, в клетчатых засаленных штанах и майке с надписью: «Иди ты в болото!» Волосы девицы напоминали копну прошлогодней соломы. Она курила длинную самодельную папиросу, изредка стряхивая пепел в ближайшую кастрюлю.

Другая – женщина постарше, одетая в вылинявший джинсовый комбинезон с разрезами во всех возможных местах, из которых торчали куски меха, нитки и перья. Седые волосы топорщились коротким ежиком. Она кидала в кастрюлю куски мяса подозрительно красного цвета.

Над плитой была натянута сетка, на которой в прошлые времена сушили грибы, а сейчас висели какие-то не то тряпки, не то пучки травы. Женщины толкались у плиты, непрерывно болтали, что-то жевали или пели.

Одна из хозяек, приземистая, похожая на стареющую жабу тетка лет шестидесяти, повернулась к Надежде и недовольным голосом проговорила:

– Дверь-то закрой, холода напустишь!

Надежде казалось, что на этой кухне царила тропическая жара, но она не стала спорить и захлопнула дверь. «Жаба» удовлетворенно усмехнулась, сняла с кастрюли крышку и, помешивая в ней огромным половником, продолжила:

– А теперь скажи, кто ты такая и откуда взялась на нашу голову?

Надежда собралась ответить, но поперхнулась: ей показалось, что из кипящей кастрюли высунулся чешуйчатый хвост. В это время из пара вынырнул Виктор и сердито проговорил:

– Я же сказал – не вступайте в разговоры!

Надежда прикусила язык и прибавила шагу. «Жаба» осклабилась:

– Ишь, какая гордая! Поговорить со мной не хочет! Тоже мне, цаца выискалась!

Надежда опасливо оглянулась и увидела, как «жаба» схватила тряпку с сушилки. Тряпка дернулась в ее руках, как будто была живая и старалась укусить. Да это же крыса! Вот острая морда, вот лапы…

Надежда потрясла головой: да нет, в руках у тетки был обычный пучок сухих кореньев. Чего только не привидится от этого чада…

Женщины вслед за Виктором прошли через кухню и снова оказались в длинном коридоре. Надежда только вздохнула.

Пройдя по нему некоторое расстояние, Виктор открыл дверь, на этот раз самую обычную, железную, выкрашенную серой краской, и оглянулся на своих спутниц:

– Не отставайте!

Надежда и Лиля проскользнули за ним в дверь, но оказались не в жилой комнате, как ожидали, а в небольшом почтовом отделении. За стойкой, под синей табличкой «Прием и выдача заказной корреспонденции» сидела крупная, внушительная женщина средних лет с пышными темными волосами, с большими выпуклыми глазами орехового цвета и с заметными усиками.

– У меня обеденный перерыв! – проговорила она строго. – Корреспонденция не выдается! Приходите завтра, а еще лучше – в понедельник!

– Гаянэ Ованесовна, они со мной! – произнес Виктор с почтением в голосе.

– Ну, если с тобой, тогда ладно! – Гаянэ Ованесовна внимательно взглянула на Надежду, достала из ящика стола колоду потертых карт и протянула Надежде: – Сними!

– Что, простите? – удивленно переспросила Надежда.

– Сними часть колоды, – повторила женщина. – Не знаешь разве – перед гаданием полагается снять.

– Перед гаданием? – растерялась Надежда. – Но разве я просила вас погадать?

– Просила, не просила! – отмахнулась от нее собеседница. – Ну, сними же! Время дорого!

– Снимите, – присоединился к ней Виктор. – Не спорьте. Так положено…

Надежда перестала что-либо понимать и послушно сняла часть колоды. Гадалка перетасовала ее и принялась бойко раскладывать карты на столе.

Лиля все это время стояла тихая и молчаливая. Тому, кто не знал ее близко, такое поведение не показалось бы странным. Как известно, молчание – золото, а скромность женщину только украшает, но Надежда могла бы заподозрить неладное, однако ее внимание было отвлечено гаданием.

Приглядевшись к картам, Надежда Николаевна убедилась, что они какие-то необычные. Вместо валетов, королей и дам на них были изображены удивительно яркие и четкие фотографии людей, с которыми Надежда встречалась в жизни.

Вот женщина с остренькой лисьей мордочкой – дама пик, вот ее спутник с прилизанными волосами – пиковый король, вот Виктор – король червей, вот Лиля… а вот и сама Надежда.

Надежда Николаевна не поверила своим глазам, потерла их платком, но ничего не изменилось.

– Дама бубен варила бульон и кексы пекла на обед… – тихонько сказала Лиля, тоже заметив странные карты.

А Гаянэ Ованесовна продолжала раскладывать карты и при этом бойко тараторила:

– Что было, что будет, чем дело кончится, чем сердце успокоится…

Надежда вспомнила, как в детстве, в пионерском лагере, ей гадала вожатая Ольга и говорила такие же слова. От взрослой гадалки можно бы ожидать чего-то более обстоятельного…

Она успела порадоваться, что не потеряла способности критически мыслить, а Гаянэ Ованесовна между тем продолжала:

– Что было… Давным-давно в далекой горной стране люди поклонялись древней богине, у которой были чудесные глаза… чудесные глаза из двух алмазов. Говорили даже, что это не алмазы, а две упавшие с неба звезды.

«Очи Наяды!» – мысленно усмехнулась Надежда, которая и так это знала из старого романа.

– Потом в горную страну пришел новый бог, но древняя богиня осталась в тайном храме высоко в горах. А потом в горную страну пришли захватчики, они убили многих людей и разрушили храмы. И храм древней богини они тоже разрушили. Но преданные жрецы успели унести глаза богини в другую страну, а еще они унесли пергамент, на котором было записано древнее пророчество. В другой стране, в другое время ученый человек, чтобы сохранить древнее пророчество, записал его внутри глаз богини, а сами глаза превратил в две серьги. С этих пор на серьги легло проклятие. На всех, кто ими владел, сыпались всевозможные несчастья, а в итоге преждевременная смерть. Проклятие не действовало только в том случае, если новый владелец серег их покупал, причем дешевле, чем они были проданы в прошлый раз. Если же серьги отнимали, крали или даже дарили – дело заканчивалось смертью.

«Да знаю уж, – снова усмехнулась про себя Надежда. – Видно, тот писатель, что роман сочинил, ничего не придумал. Не понаслышке он про сережки знал, а из первых рук…»

Виктор тихонько ткнул ее в бок: поняла, мол, теперь, отчего я с тебя деньги взял? Скажи спасибо, что так, а то бы…

«Да пошел ты, – подумала Надежда, – тоже мне, благодетель нашелся, втравил в опасную историю…»

Тут она малость покривила душой, ибо расследовать всевозможные истории с криминальным душком было любимым времяпрепровождением Надежды Николаевны.

– Время шло, – гадалка продолжала тасовать карты, – не только годы, но и века пробежали, и серьги попали в руки к одному богатому человеку именно в тот момент, когда его страна начала страшную войну. Свои его не тронули, потому что богатый человек жил тихо, был лоялен и даже жертвовал деньги на нужды армии. Но когда война была проиграна и пришли победители, один из них забрал у богатого человека много ценностей, в том числе и серьги…

Надежда увидела, как поверх десятки лег король треф – полковник, не так чтобы молодой, но из себя видный, представительный, женщинам такие нравятся. Внезапно по карте пробежали трещины, будто по лицу полковника заструилась кровь… Да, проклятие сделало свое дело.

Надежда перевела взгляд на другую карту – дама треф, красавица Лазоревская, и серьги при ней.

– Дальше ты и сама знаешь… – сказала гадалка и смешала карты. – Теперь что будет…

И снова замелькали ее руки. Вот дама пик и король, тоже пиковый, везде они вылезают, идут за дамой бубен… и король червей тоже здесь замешался.

– Это же вы! – прошептала Лиля. – И Виктор…

– Куда от него денешься? Ох, чувствую, не будет мне покоя… А чем дело кончится? – поинтересовалась Надежда, вспомнив, что время идет и скоро вернется муж, а ее дома нет.

– Имей терпение! – бросила гадалка и, разложив карты веером, посмотрела внимательно, пошептала что-то, потом собрала и снова тщательно перемешала. Наугад вытащила из колоды карту – ею оказалась дама пик, а затем еще одну – туза пик и с размаху бросила его на даму.

«Дама ваша убита!» – вспомнила Надежда классику.

И кто же у нас туз пик?

На карте был изображен древний старик. Лицо его бороздили морщины, а кожа напоминала высохший пергамент. Однако, приглядевшись, Надежда заметила, что в глазах старика горит мрачный огонь и силы у него еще много.

Она наклонилась ближе, и на миг изображение на карте изменилось. Теперь на ней был изображен ладный молодой офицер в послевоенной форме с погонами и дырочкой от ордена на френче. И правда похож на артиста, который играл в культовом сериале как его… Фокса!

Надежда моргнула и потрясла головой, перед ней лежала карта с лицом старика. Значит, показалось.

– Кто это? – невольно спросила она, хотя уже и так догадалась.

– Чистый Фраер, – подсказала Лиля, которая тоже кое-что видела. – Неужели он жив?

– Не может быть! Прошло столько лет…

– А к кому вы, интересно, только что поперлись прямо в пасть? – буркнул Виктор. – Он живет там же, где и раньше. И по-прежнему очень опасен. У него спрятана одна серьга, а вторую я тебе продал. А кто эти двое, – он указал на рыжую и ее спутника, – я понятия не имею.

– Значит, нужно натравить старика на эту рыжую, пускай они друг друга нейтрализуют, а потом добыть вторую серьгу, чтобы прочитать пророчество! – решительно сказала Лиля. – И я напишу статью.

«Как у них, молодых, все просто», – подумала Надежда, хотя была согласна с таким планом.

– Да подожди ты! – рассердилась гадалка. – Дай закончить! Не говори под руку! Вот чем сердце успокоится! – и она шлепнула на стол еще одну карту – короля бубен.

– Да это же мой муж! – ахнула Надежда. – Он-то здесь каким боком?

– Уж не знаю, – засмеялась гадалка, – а только карты врать не станут.

– Вот что, мне срочно домой нужно! – Надежда истолковала карту по-своему. – Спасибо вам на добром слове, а только сейчас я пойду.

– Идите уж, – гадалка отвернулась, – денег за работу не беру, потом сочтемся.

Надежда повернулась, чтобы уйти тем же путем, каким они пришли, но Виктор настойчиво потянул ее за рукав к другой двери, которая выходила прямо на улицу. На двери висела табличка: «Почтовое отделение № 42. Часы работы с 9.00 до 20.00, без обеда и выходных».

– А говорила, что обед у нее… – хмыкнула Лиля.

Они вышли на Большой проспект, немного прошли и оказались на Тринадцатой линии, где Лиля оставила машину.

– Увидимся, – бросил Виктор и шагнул в сторону.

– Куда? – заорала Путова, но мужчина уже исчез.

Лиля подбросила Надежду до дома, тем более что дождь пошел, и та побежала к подъезду, едва поблагодарив.

Надежда Николаевна успела вовремя, но взъерошенный Бейсик уже сидел у двери, а значит, муж скоро явится. Вихрем пролетев по квартире, она переоделась в домашнее, прибралась на кухне и поставила в духовку остатки вчерашней рыбы.

В эту минуту в замке заскрипел ключ, и Бейсик приветственно муркнул.

– Заждались уже! – Надежда, улыбаясь, выглянула из кухни.

– Сейчас, сейчас… – Муж наклонился, снимая ботинки. – Ну, что делала?

– Да так, прибралась немного, почитала, шкаф разобрала…

– На улицу не выходила?

– Да нет, дождь ведь идет.

– Ну ладно…

Муж скрылся в ванной, и Надежда перевела дух: пронесло. Опоздала бы на пять минут – и столкнулись бы у лифта. Ой, что было бы!..

Она не знала, что, снимая ботинки, муж заметил ее мокрые сапоги. Надо же, всего-то дошла от машины до подъезда, а сапоги замочила.

Ему снова снился все тот же сон.

Большой холодный дом. Повсюду книги и дорогие старинные вещи. Он идет крадучись, стараясь, чтобы под ногами не скрипнула ни одна половица, чтобы его не услышал хозяин.

Уже год он живет в этом доме – мальчик на побегушках, жалкий прислужник, которому повезло: в этот дом его взяли за то, что он говорил по-немецки. В Германию его привезли в простом вагоне, как скот, но в дороге кормили, давали воды и следили за тем, чтобы старшие ничего у него не отнимали; с дисциплиной у немцев было строго.

В первое время он был даже рад, что попал сюда, потому что в детском доме жилось совсем худо. Его ненавидели за немецкую фамилию, за то, что знает язык, за то, что родителей осудили как врагов народа. Детский дом не успели эвакуировать, воспитатели разбежались, и когда от немцев пришел приказ о вывозе на работу в Германию, староста включил его в список, хотя по возрасту он и не подходил – увозили с четырнадцати, а ему только-только исполнилось двенадцать.

Война подходит к концу, но в этом богатом, но опустевшем доме пока ничего не изменилось. Только стало холоднее да еды меньше, но к этому он давно привык. Он научился выживать в любых условиях.

Он подходит к кабинету хозяина, тихонько открывает дверь и, увидев, что в комнате никого нет, входит внутрь.

Книжные шкафы, давно остывший камин, огромный глобус, письменный стол черного дерева, а на этом столе, в обитой черным бархатом коробке…

В обитой черным бархатом коробке – два камня, словно два сгустка холодного синевато-зеленого пламени, которые смотрят на него, как глаза бога, зовут, манят…

«Иди сюда, мы подарим тебе богатство и могущество! Иди сюда! В нас скрыт смысл твоей жизни! Иди сюда – и ты больше не будешь жалким, ничтожным, никому не нужным».

Он делает шаг вперед, потом еще один…

Вдруг за спиной раздается скрип двери. Он вздрагивает и оборачивается.

Это хозяин.

– Что ты здесь делаешь? Как ты посмел сюда войти?

Хозяин подходит к нему, грозно хмурит брови и протягивает руку, чтобы схватить его за ухо…

В этот момент он просыпается.

Сколько лет ему снится этот сон? Сколько лет прошло с того дня? Больше семидесяти.

Но сияющие глаза древней богини манили его по-прежнему, не оставляя ни на секунду…

В тот далекий день он поверил, что они предназначены ему. Поверил, что если завладеет ими, если сможет прочесть скрытое в них древнее заклинание, жизнь его волшебным образом изменится, расцветет, засверкает всеми красками радуги. Он обретет богатство, могущество, вечную молодость…

Вечная молодость… ха-ха!

Он встал с кровати, прихрамывая, прошел в ванную, включил свет и посмотрел на себя в зеркало.

Господи, какое жалкое зрелище!

Он старик, жалкий, уродливый, беспомощный.

Желтоватая, покрытая пигментными пятнами кожа, такая дряблая и морщинистая, как будто ее надели на него, сняв с другого человека, гораздо более крупного, чем он. Кожа с чужого плеча… ха-ха!

У него еще осталось чувство юмора. Хорошо, что хоть что-то осталось.

Он побрился все той же старой немецкой золингеновской бритвой – привык. Принял душ. Прислушался к своему телу.

К счастью, сегодня у него почти ничего не болело. Только отвратительная старческая слабость давала о себе знать. В его возрасте это удивительное везение, но он и сам всю жизнь заботился о своем здоровье, о своем теле, потому что верил – оно ему еще понадобится.

Он слегка побрызгался одеколоном, надел чистую рубашку, повязал галстук и только тогда позволил себе ежедневную радость – встречу со смыслом своей жизни.

Вернувшись в комнату, он подошел к книжной полке и взял толстый том в кожаном переплете. «Молот ведьм». Книга, написанная сотни лет назад двумя инквизиторами, книга, в которой они записали свой успешный опыт по разоблачению и осуждению ведьм.

Он раскрыл книгу и достал маленькую бархатную коробочку, лежащую в круглом отверстии, вырезанном в середине страниц. Открыл ее и на мгновение зажмурился от хлынувшего голубовато-зеленого света.

Она здесь, здесь… никуда не делась.

Одна из двух серег с большим удивительным бриллиантом.

Безграмотные идиоты называли их «Очи наяды», но он-то знал их настоящее имя – «Очи Анаит».

Одно око уже давно хранится у него, но не принесло ни богатства, ни могущества. А все почему? Потому что ему нужно заполучить второе. Только вместе эти камни обретают истинную силу.

Старик еще немного полюбовался серьгой, ощутил, как из камня в него переливается чудесная сила, которая поддерживала его все эти годы, и взял с полки другую книгу – «Средневековые заговоры и заклятия».

В ней тоже была вырезана середина, где хранился мешочек с особой травой, купленной за большие деньги у одного сибирского шамана. По весу старик почувствовал, что травы осталось совсем немного, может быть, еще на один ритуал. Значит, расходовать ее нужно бережно.

Чтобы хоть немного взбодриться, он заварил кофе и выпил большую чашку, а затем опустил плотные шторы, зажег свечу в подсвечнике и насыпал на нее щепотку травы.

Запахло хвоей, лесом, тайной, по стенам поползли багровые отсветы огня. Старик достал из коробочки серьгу и поднес ее к свече, чтобы пламя согрело и оживило бриллиант. Отсветы на стене изменились, ожили, приобрели смысл.

Сначала на стене проступили буквы – изящные, совершенные буквы древнего армянского алфавита, так называемого железного письма. Он много раз видел эти буквы и давно убедился, что, даже зная язык, прочесть их без второй серьги невозможно.

А потом буквы расплылись, утратили свои очертания, и вместо них на стене появились живые туманные картины – действие той таинственной травы, которую он купил у шамана. Шаман поклялся ему, что такой ритуал позволяет раскрыть неведомое, узнать, что замышляют твои враги, и даже заглянуть в будущее.

Именно с помощью этого ритуала несколько месяцев назад он узнал о смерти той женщины и о том, что второе «Око Анаит» все эти годы было у нее.

Надо же… Значит тогда, шестьдесят лет назад, он был почти у цели, когда отыскал жадного полковника, ограбившего его хозяина в Нюрнберге.

Город заняли русские войска, и его задержали на улице, когда он шел на рынок по поручению хозяина. Документов у него не было, так что его два дня продержали в комендатуре. Когда выпустили, он пошел в тот дом, потому что серьги неудержимо звали его к себе, но опоздал: хозяин был при смерти. Не то чтобы его ранили – просто старый человек не выдержал потери всего. Заплетающимся языком он поведал про полковника, который забрал все драгоценности, а главное – удивительные серьги.

Это был удар. Он тряс хозяина, пытаясь выяснить имя полковника, из какой он части, хоть какие-то подробности, но все было тщетно: старик умер. И тогда он решил, что настала пора действовать, что теперь вся его жизнь будет подчинена одной цели.

Он достал хорошие документы, потом еще одни. Легче всего было представляться боевым офицером, к фронтовику все относились с уважением. Он добывал деньги грабежами и обманом, связавшись с такими бандитами, которые не стеснялись отнимать последнее у матерей с детьми и инвалидов. Они уважали его и боялись за то, что человеческая жизнь не имела для него ни малейшей ценности.

Через двенадцать лет он нашел наконец того полковника, но, когда они совершили налет на его квартиру, оказалось, что этот идиот подарил серьги своей любовнице! Он тогда потерял над собой контроль, впрочем, полковник получил по заслугам. Однако громкое убийство всколыхнуло весь город, оперы забегали, как тараканы. Он был очень осторожен и не сомневался, что бандиты не смогут навести на него уголовку, но кое-какая информация о нем все же просочилась. Ему срочно нужно был обрубать все концы, но прежде забрать серьги у этой актрисульки.

Она казалась ему недалекой, глуповатой простушкой. Носила этот раритет словно какую-нибудь побрякушку! Он почти добился своего в ресторане, нужно было просто увезти дамочку на машине, а потом выбросить где-нибудь в пригороде ее труп… Но тут вмешалась старая грымза, которая буквально выдернула дурочку из его рук.

Пришлось снова обращаться к бандитам. И снова милицейский патруль подоспел некстати, в руках у него оказалась только одна серьга. Он навестил актрисульку в больнице и, не найдя камня при ней, подумал, что второе «Око Анаит» потерялось где-то на улице. Но, выходит, она каким-то образом все же сохранила его… Теперь, через столько лет, когда он уже потерял всякую надежду, серьга всплыла!

Настал его час. Пусть он старик, пусть жить ему осталось совсем недолго, но его мечта может осуществиться…

Туманные узоры на стене меняли свою форму, становились все четче. Теперь в них можно было узнать человеческие фигуры. Он увидел женщину средних лет, с виду ничем не примечательную, но от нее исходило слабое голубоватое свечение.

Значит, второе «Око Анаит» каким-то образом попало к ней. Но кто она такая?

За спиной этой женщины появилась еще одна – с острым лисьим личиком, в ней было что-то знакомое. Она подкрадывалась к первой, с угрозой нависала над ней… Ага, это явно конкурент.

Рядом появилась еще одна фигура – на этот раз мужчина. Приземистый, чуть сутуловатый, косая челка прилипла ко лбу, застарелый шрам на щеке… Он точно кого-то напоминал старику.

Старик бросил в пламя еще небольшую щепотку шаманской травы, и картина на стене стала ярче, отчетливее…

В эту минуту он понял, кого напоминает ему человек рядом с женщиной-лисой. Но этого не может быть! Тот его старый подельник давно умер, уже и кости его наверняка истлели. Однако такое сходство не могло быть случайным… Так, может, это его сын?

Пламя свечи затрепетало, изменило цвет. Туманные картины на стене начали бледнеть, терять очертания.

Нужно поспешить, он не сможет повторить этот ритуал. Он сейчас вообще уже мало что может. Пока не поздно, он прошептал заклятие, которое узнал у шамана. Шаман не хотел им делиться, долго сопротивлялся, но все же не выдержал. Конечно, это его не спасло, зато сейчас заклятие очень пригодится.

Старик произнес несколько бессмысленных, таинственных слов. Тени на стене замерли, словно ожидая приказа, – и этот приказ последовал:

– Приказываю вам именем богов Нижнего и Верхнего мира – придите сюда! Придите сюда – и принесите мне «Око Анаит»!

Белый голубь летел над городом, над его красными черепичными крышами, над шпилями его церквей. Вдруг в воздухе просвистел камень, выпущенный из чьей-то пращи. Голубь дернулся, заклекотал и упал на землю – возле порога богатого купеческого дома.

Дочь купца, которая в это время шла в сад, бросилась к нему и подняла жалкое окровавленное тельце со сломанным крылом.

– Отец, отец! – воскликнула она, взбегая на крыльцо. – Посмотри, кто-то убил голубку!

Навстречу ей вышел крепкий широкоплечий старик в расшитом серебром камзоле.

– Что так расстроило тебя, свет моих очей? – проговорил он, ласково глядя на девушку.

– Голубка! Эта голубка! Может быть, она еще жива? Может быть, ее еще можно спасти?

– Нет, радость моя, она уже мертва. Не огорчайся – на свете происходит много печального… – Тут он присмотрелся к мертвой голубке и посерьезнел: – Дай-ка ее мне…

Он внимательно оглядел маленький трупик: кровь на крыле, и на голове, и на грудке. Но на грудке было не простое пятно. В нем различались несколько букв железного письма – древнего армянского алфавита.

На лицо старого купца упала тень. Того человека, который совсем недавно побывал в его доме, больше нет в живых. И над ним самим и над его семьей тоже нависла опасность. Но самое главное – он должен сберечь доверенную ему тайну: два священных камня и пергамент, на котором записано древнее заклинание. Камни спрятать не так уж сложно: нужно всего лишь сделать так, чтобы они всегда были на виду. Тогда никому и в голову не придет, что они те самые.

С заклинанием сложнее. Для пергамента трудно найти надежное хранилище. Нужно придумать, как его сберечь.

И купец придумал.

В тот же день он отправился на улицу ювелиров, к знакомому мастеру, и попросил того отпустить слуг.

Когда они с ювелиром остались одни, купец сказал мастеру, что хочет поручить ему трудную работу и доверить важную тайну.

– Вот два эти камня. Сделай для них оправу. Я хочу подарить их моей дочери.

– Это не сложно.

– Другое куда сложнее. Запиши на этих камнях слова, что начертаны на пергаменте. Причем так, чтобы прочесть их можно было, только совместив оба камня.

– Да, это и правда трудная работа. Бриллиант тверд, и чтобы написать на нем слова, придется потрудиться. Но я сделаю это ради вас, господин, и ради вашей дочери.

В субботу Надежда спала долго, а муж не стал ее будить и даже выгнал кота, который топтался по подушке и орал, чтобы его срочно накормили. Сквозь сон Надежда слышала, как Сан Саныч вполголоса уговаривал Бейсика вести себя прилично, а потом оба вышли из комнаты.

Когда она окончательно проснулась, за окном было светло и даже осеннее солнце несмело пробивалось сквозь занавески.

Надежда села на кровати, протирая глаза и очумело качая головой – с чего это она так разоспалась? Ах да, вчера такие приключения были… Она вспомнила бесконечные лестницы и коридоры, гадалку в почтовом отделении и огромную кухню, до того заполненную чадом, что хоть топор вешай. Интересно все же, что там висело над плитой…

Тут Надежда отогнала от себя видение жуткой кухни и поежилась. Немудрено, что она проспала! Неудобно перед мужем, хотя сегодня суббота…

Из кухни доносился аромат свежезаваренного кофе. Ну вот, Сан Саныч уже и завтрак сам готовит… Потом послышались шаги, мявкнул кот, сунувшись, видно, под ноги хозяину, Сан Саныч вполголоса чертыхнулся, потом сдвинули стул и что-то мелкое посыпалось на пол. Но не стекло, поскольку Надежда не услышала звона.

– Бейсик, ну что ты устроил? – закричал Сан Саныч.

Ого! Если муж кричит, стало быть, кот и правда здорово нахулиганил. Обычно он все прощает своему рыжему сокровищу.

Надежда вздохнула и нашарила на полу тапочки.

– Ну что там у вас? – Она на ходу застегнула халат и пригладила волосы.

– Надя, ты встала… А что это такое? – спросил муж, помахивая какой-то карточкой.

Надежда взглянула и похолодела – Сан Саныч держал в руках фотографию Ариадны Лазоревской. Да откуда же она взялась? Ведь Надежда спрятала дневник актрисы в такое место, куда муж ни за что бы не заглянул!

Ну да, дневник она спрятала, а про снимок забыла, и он так и остался лежать в пуфике, где сапожные щетки и крем для обуви. А Сан Саныч очень аккуратный и по выходным всегда приводит обувь в порядок, причем не только свои ботинки, но и Надеждины сапоги тоже. Мне, говорит, нетрудно. Значит, пока она, соня этакая, валялась в кровати, он решил почистить ботинки… И что теперь делать?

Надо сказать, что все эти мысли промелькнули в голове Надежды за считаные доли секунды, пока она наклонилась, чтобы завязать пояс халата, а когда подняла голову и посмотрела мужу в глаза, взгляд ее был ясен и тверд.

– Понятия не имею, – отчеканила она честным голосом. – В первый раз это вижу.

– Но как это здесь оказалось? – Муж недоуменно вертел в руке фотографию.

– Слушай, это у тебя спросить надо, это же твоя квартира! – Надежда решила применить тактику сплошного отрицания – ничего не знаю, ничего не видела, понятия не имею, как эта фотка здесь оказалась. И стоять насмерть, как спартанцы у Фермопил.

– Ты в этой квартире всю жизнь прожил, а я-то при чем? У тебя на антресолях разных бумаг полным-полно, сколько раз обещал разобрать! – Надежда решила перейти в наступление.

– Да-да, конечно… – муж сразу же пошел на попятный. – Ну надо же, Ариадна Лазоревская!

– Ты ее знаешь? – Надежда непритворно изумилась, но тут же поправилась: – Ну вот, я же говорила, что это твое!

– Да не то чтобы знаю… это актриса, старая, давно про нее ничего не слышал, а вот в детстве…

– Знаешь что, пойдем завтракать, и ты мне расскажешь!

Надежде нужно было его увести из прихожей.

– Ах да, я же омлет пожарил! С ветчиной! – муж оживился и проследовал на кухню.

Надежда прибрала разбросанные по полу щетки и тюбики крема, показала кулак коту, чтобы не смел ябедничать, и тоже поспешила на кухню.

Омлет чуть подгорел, но его съели. За чашкой кофе муж неспешно начал рассказывать:

– Надя, я ведь уже говорил, что в детстве жил в большой коммунальной квартире на Охте. Не буду утомлять тебя рассказами обо всех соседях, это займет слишком много времени, но вот одна соседка, тетя Шура, как называла ее вся квартира, а если полностью – Александра Васильевна, была личностью колоритной…

Сан Саныч замолчал, словно всматриваясь или вслушиваясь в свое прошлое, затем продолжил:

– У нее был патефон. Это такой старый проигрыватель для грампластинок…

– Да что я, по-твоему, не знаю, что такое патефон?

– Ну, знаешь, знаешь! Она бесконечно проигрывала на нем одни и те же пластинки – Клавдию Шульженко, Петра Лещенко, еще каких-то допотопных певцов, которых я не запомнил. Но мне она иногда ставила детские пластинки – «Старик Хоттабыч», «Чиполлино», «Ухти-Тухти»… А еще она шила.

– Портниха, что ли?

– Ну да. У нее была дореволюционная швейная машинка фирмы «Зингер».

– У моей бабушки тоже.

– Иногда к тете Шуре приходили заказчицы – модные такие тетеньки с завитыми волосами, мама говорила: с перманентом… тогда многие шили у частных портних. Одна из них, высокая брюнетка, каждый раз угощала меня конфетами «Белочка» в зеленых фантиках… Вкуснее этих конфет ничего не помню! Но тетя Шура шила не только новые платья, иногда она перешивала и старые вещи. Как-то она сшила мне штаны из старой маминой юбки. И даже денег не взяла, по-соседски. Из ее комнаты постоянно доносился стрекот швейной машинки и голос Петра Лещенко или Изабеллы Юрьевой. Иногда пластинку заедало, и я помню, как бесконечно повторялось: «Ты помнишь наши встречи…» Были и другие песни, более современные. Мне нравилась про рыжика «Руды-руды-руды-рык, а по-русски рыжик…» и еще про два берега…

– Мы с тобой два берега у одной реки! – пропела Надежда. – Мама недавно эту песню вспомнила. – Она улыбнулась и погладила мужа по щеке. – Я понимаю, что тебе приятно вспоминать свое детство, но к чему ты все это рассказываешь?

– А вот к чему. Кроме патефона и швейной машинки, у тети Шуры была большая коллекция фотографий.

– Фотографий? Каких фотографий?

– Тогда многие собирали фотографии артистов, выпускалась даже целая серия – «Артисты советского кино». Эти фотографии продавались в газетных киосках, за ними гонялись, ими обменивались, некоторые фотографии очень ценились. На каждой было как бы от руки написано имя. Как будто это автограф артиста. Конечно, этим больше увлекались девочки, школьницы – восьмой, девятый классы, а тетя Шура была вполне взрослой, но тоже их собирала. Так вот, когда она шила мне штаны, я сидел у нее в комнате и от нечего делать перебирал эти фотографии. Среди них был снимок вот этой самой актрисы, и снизу написано аккуратным почерком: Ариадна Лазоревская. Только фотография другая была – она на ней постарше и в другом, нарядном платье. Но это точно была она – Ариадна Лазоревская.

– Ты так хорошо запомнил ее имя? Ведь столько лет уже прошло!

– Ну, в детстве все удивительно хорошо запоминается! А лет и правда с той поры прошло очень много. Это ведь было еще до того, как вернулся Котик.

– Котик? Какой котик? – Надежда взглянула на Бейсика, который материализовался рядом.

– Нет, не такой котик… – Сан Саныч усмехнулся и почесал кота за ухом. – Так звали племянника Александры Васильевны. Вообще-то его звали Константином, но тетя Шура, а за ней и вся квартира называли его Котиком.

– И откуда же этот Котик вернулся?

– Как тогда говорили, из мест, не столь отдаленных. То есть с зоны. Он попал туда еще по малолетке, за какую-то кражу, отсидел то ли два, то ли три года и вернулся уже законченным уголовником, хоть и было ему всего семнадцать лет. Весь в татуировках, с приблатненными манерами, говорил, растягивая слова, и смотрел на всех пацанов во дворе сверху вниз. Но меня не обижал, я ведь был его соседом. Наоборот, всячески покровительствовал как маленькому. Однажды, не успел я выйти со двора, меня прихватили двое каких-то незнакомых хулиганов и стали требовать деньги. Им и лет-то было небось десять-одиннадцать, но мне, пятилетке, они казались большими. Один держит, второй карманы выворачивает, я реву. И тут сверху кто-то как гаркнет! Смотрю, а это Котик. Одному мальчишке по шее дал, второму – оплеуху. Деньги мои отобрал да пинками их со двора погнал. Кричит: «Чтобы больше я вас не видел!» Вот так вот.

«На Охте, значит, – всплыло у Надежды в голове. – Знакомое место…»

– Тогда же в нашей квартире стал появляться человек из угрозыска, кажется майор, с какой-то смешной фамилией. То ли Красный, то ли Синий… а нет, вспомнил – Зеленый!

– Зеленый? – переспросила Надежда.

В рассказе Лили Путовой тоже фигурировал человек по фамилии Зеленый, старый писатель. И отец этого Зеленого служил в угрозыске. Значит, правильно она сообразила насчет Охты, этот самый Котик и есть сын погибшего бандита Чалого. По возрасту вполне подходит. Надо же, какое совпадение…

Теперь она слушала рассказ мужа очень внимательно, стараясь ничего не пропустить. Выходит, не случайно его лицо появилось на карте той армянской гадалки, муж тоже действующее лицо этой истории.

– Да, точно! Макар Зеленый! – уверенно проговорил Сан Саныч. – Он часто приходил к нам в квартиру, разговаривал с Котиком. Я как-то случайно услышал их разговор. Зеленый говорил, что обещал отцу Котика присмотреть за ним, проследить, чтобы тот стал человеком. Котик слушал его молча, но даже я, совсем малолетка, понимал, что ему все эти разговоры осточертели и проку от них никакого. Он слушал Зеленого только потому, что тот – начальник, мент, с ним спорить – себе дороже. При этом Зеленом Котик помалкивал, держался тише воды, ниже травы, а стоило тому уйти – орал на тетку, а позднее даже поколачивал ее. Как-то раз я подслушал их разговор…

– Что-то ты много всего подслушал! Это у тебя хобби такое было?

– Нет, что ты… – Сан Саныч смутился, – никакое не хобби. Просто все в одной квартире, слышимость хорошая, и не хочешь, да услышишь. Опять же, взрослые ведь всегда считают, что маленькие ничего не понимают, и при них разговаривают свободно.

– Это точно… – Надежда вспомнила свое детство.

Какие интересные вещи она слышала, тихонько играя с куклами в уголке, когда мать болтала с подругами за чашкой чая! Или отец вполголоса разговаривал по телефону, а маленькая Надя рассматривала книжку с картинками. Вот только слышать-то она слышала, но толком ничего не понимала. Подтекст стал ясен ей через много-много лет. Да что уж теперь, отец давно умер…

– Вот и в тот раз я катался по коридору на велосипеде и застрял под дверью тети-Шуриной комнаты, – продолжал муж. – Из-за двери доносились громкие голоса, волей-неволей я услышал. То есть в основном слышался голос Котика, тетя Шура только слабо отбивалась и оправдывалась, а Котик наседал на нее. Видно, началось все за ужином. «Что ты мне даешь? – орал Котик. – Я пустую картошку жрать не буду! Что я, свинья, одной картошкой питаться?» – «Почему пустую? Не пустую, с постным маслом!» – «Сама жри это масло! Меня от одного его запаха воротит! Хоть бы сливочного дала!» – «Котик, – уговаривала его тетя Шура, – так ничего больше нет… деньги кончились… завтра мне заказчица обещала заплатить, тогда я куплю тебе и масла, и колбаски, и еще чего-нибудь…» – «А пива?» – «И пива завтра куплю!» – «Завтра-завтра! Надоели мне твои завтраки! Хочется уже и пообедать! Где все деньги, что от отца остались?» – «Тише, Котик, тише! Не кричи! Какие деньги? Ты же знаешь, милиция все конфисковала…» – «Я знаю, что ты сама ментам все на блюдечке принесла! Все отцовские захоронки им показала! Я ведь знаю, что там всего было немерено! Золото, серебро, цацки всякие! Мы могли бы жить, как короли иноземные! Как сыр в масле могли кататься! А ты мне вместо этого картошку пустую пихаешь!» – «Котик, Котик, не кричи! Соседи услышат! От тех денег все равно были бы одни несчастья! Ведь то кровавые были деньги! Отцом твоим награбленные! Кровь на них человеческая! Нельзя их было оставлять, я бы тогда соучастником стала!» – «Много ты понимаешь! У одного только полковника столько всего было – не на одну жизнь хватило бы! Думаешь, у него это честные драгоценности были? Нахапал там, в Германии, да и вывез! Только справедливо, что отец их забрал!»

– Он сказал – у полковника? – переспросила Надежда. – А фамилию полковника не назвал?

– Вот чего не помню, того не помню!

– А самого Котика фамилию помнишь?

– Котика? Конечно! Чалышев он был. И тетя Шура тоже Чалышева, она замужем никогда не была.

– Чалышев, значит, – протянула Надежда. – Интересно, очень интересно…

– Что тебе интересно? – насторожился муж. – Надя, а зачем тебе эти фамилии?

– Для достоверности! А может, ты все выдумываешь? – не растерялась Надежда, но, увидев, что муж надулся, добавила: – Ну ладно, не сердись, продолжай уж…

– Да продолжать-то почти нечего. Кажется, Котик еще сказал, что всю жизнь на это положит, но непременно вернет отцовские ценности, что кое-что от отца должно было остаться, что не такой он был человек, чтобы все тебе, дуре, доверить. Это он так тетку свою называл, единственную родню на свете. А потом он вроде услышал, что под дверью кто-то скребется, замолчал и подошел к ней. Хорошо, я успел отскочить и спрятаться за соседские пальто, которые висели в коридоре на вешалке, маленький ведь был, как раз поместился. Котик из комнаты выглянул, огляделся, выругался и обратно ушел…

– И что дальше было?

– А дальше… дальше такая страшная история случилась… Котик с двумя приятелями ограбил шофера такси. Взяли у него всю выручку, а самого шофера ударили молотком по голове. Поймали их быстро, попались по глупости, кто-то стал деньги тратить, кто-то проболтался по пьянке… Шофер этот, которого они ограбили, лежал в больнице, в тяжелом состоянии, и я слышал, как взрослые между собой разговаривали, что если он выживет – это одно дело, и статья одна, а если умрет – то совсем другое. Тогда наш Котик на много лет сядет. Потому что к тому времени ему уже восемнадцать лет исполнилось и за убийство он на долгие годы загремит. Другие-то двое еще несовершеннолетние были, им меньше грозило. Один, между прочим, из очень хорошей семьи. Отец у него – капитан дальнего плавания. Помню, мама все приговаривала: «Господи, да чего этому-то не хватало? Дом – полная чаша, одет всегда с иголочки, мать ему деньги давала – так нет же, пошел на преступление!» В общем, не только вся квартира, весь двор ждал, чем дело обернется. А потом возвращаемся с мамой как-то из садика, а навстречу нам тетя Шура идет и плачет. Оказывается, умер шофер. А она Котика все же с пеленок вырастила, потому что мать его умерла родами, и тетя Шура его любила, хоть и обращался он с ней, конечно, по-свински…

– И что – на этом все?

– Ну да. Котика посадили, а нам скоро собственную отдельную квартиру дали от отцовской работы. Так что я больше никого из тех людей не видел. Переехали мы, я в школу пошел, там все другое уже было.

– А ведь этот Котик уже давно должен был на свободу выйти… столько уже лет прошло.

– Да, конечно. Это ведь очень давно было. Наверняка вышел, если, конечно, еще жив. Да вот, кстати, я еще вспомнил. Мне уж лет двенадцать было или даже больше. И вдруг мама говорит: звонила бывшая соседка с той квартиры на Охте, сказала: тетя Шура умерла. Ну, мама расстроилась, конечно, и собралась на похороны, хотя отец ей и не советовал. И правильно делал. Но она его не послушалась и пошла. А потом рассказывает: жуткое дело, тетя Шура так и жила в той коммуналке, там нищета страшная, все жильцы, кто поприличнее, давно оттуда съехали, остались одни алкаши да уголовники бывшие. Грязища – не описать просто, в голове не укладывается, как люди в таких условиях жить могут. И Котика там видела, он как раз только по условно-досрочному вышел. Вид, сказала, тоже жуткий, зубов совсем нет, сам худой, трясется весь, и шрам во всю щеку. Плакал там, на похоронах, слезы размазывал – на кого же ты, тетенька, меня покинула. Противно смотреть было. Отец тогда на маму очень ругался: мол, вечно тебе неймется, нашла куда ходить… тете Шуре уж все равно, а там и заразу любую подцепить можно.

– Так, значит, Чалышев этот отсидел свой срок и вышел? – оживилась Надежда.

– Ну, может, потом снова сел. Или умер. Уголовники долго не живут… А почему ты о нем спрашиваешь?

– Да так, просто любопытно стало. Ты так интересно рассказал – все люди как живые.

Надежда знала, как безотказно действует на мужчин самая грубая и примитивная лесть – даже на таких умных, как ее муж. И на этот раз лесть сработала – Сан Саныч приосанился, подхватил кота на руки и не стал расспрашивать Надежду об истинной причине ее интереса к делам давно минувших дней. А про то, как фотография актрисы Лазоревской оказалась в пуфике со щетками и сапожным кремом, он и вовсе забыл.

Супруги позавтракали и долго обсуждали, как провести сегодняшний выходной день – сговориться с друзьями и встретиться вечером в каком-нибудь ресторанчике или поехать сразу за город, но уже с другими друзьями. И пока они предвкушали приятное времяпрепровождение, у Сан Саныча зазвонил телефон. Он поговорил и явился на кухню очень расстроенный.

– Что опять случилось? На работе пожар, потоп или шаровая молния? – осведомилась Надежда.

– Да нет… понимаешь… звонили от заказчика из Москвы, там давно уже должны были документы привезти, а все никак им было не собраться, а тут как раз человек едет, так что нужно его на вокзале встретить.

– А что, кроме тебя больше некому?

– Ну, сегодня же выходной день, кого я могу послать, все по домам сидят… Да я быстро обернусь!

– Ну, ничего, иди уж…

Оставшись одна, Надежда прикинула, что муж вполне может задержаться, а стало быть, и проголодаться. Так что нужно озаботиться приготовлением обеда. Или ужина, как получится. Она выложила из морозилки куриное филе и обнаружила, что не хватает ингредиентов для сырного соуса, а заодно и хлеба свежего надо прикупить. Да и печенье с корицей там, в пекарне, просто изумительное… муж его так любит…

Надежда вошла в подъезд, осторожно держа коробку с пирогом. Печенья с корицей не оказалось, пришлось купить песочный пирог с грушей. Она вызвала лифт, вошла в кабину и уже хотела нажать на кнопку своего этажа, как вдруг рядом с лифтом появилась смуглая женщина в синем сатиновом халате и черном платке. В руках она держала ведро и швабру.

– Подождите, женщина! – крикнула она. – Я с вами!

– Конечно…

Наверное, новая уборщица, подумала Надежда и нажала кнопку. Двери сомкнулись, кабина поползла вверх.

Надежда скользнула взглядом по своей попутчице и заметила рыжую прядь, выбившуюся из-под черного платка. В смуглом лице было что-то лисье… Неужели?..

Додумать эту мысль она не успела. Перед глазами что-то вспыхнуло – и Надежда потеряла сознание.

Надежда пришла в себя от боли в руках и оттого, что ей было трудно дышать. Она попыталась пошевелить ими, но руки ее не слушались. Она попыталась вскрикнуть, но издала только невнятное мычание. Тогда Надежда открыла глаза и узнала кабинет мужа, который он переделал из бывшей детской своего внука Вовки. Она сидела посреди кабинета в рабочем кресле, руки ее были привязаны к подлокотникам, а во рту торчал кляп. Плотные шторы на окнах были задернуты, люстра включена.

Перед Надеждой стояла женщина с острой лисьей физиономией. Лицо ее по-прежнему было смуглым, но теперь Надежда разглядела, что это всего лишь грим.

– Очухалась? – раздался мужской голос, и в поле зрения Надежды появился человек с прилизанными волосами и бледным шрамом на щеке.

– Очухалась! – подтвердила Лиса.

– Ну так пускай быстро нам все выкладывает!

– Фо фам оф мефа муфно? – промычала Надежда.

– Вытащи кляп! – проговорил мужчина.

– А ты орать не будешь? – осведомилась Лиса.

Надежда помотала головой.

Лиса выдернула кляп изо рта, и Надежда успела заметить, что это мужнин носок. Она порадовалась, что успела все перестирать и носок чистый, но тут же разозлилась, что эти сволочи рылись у нее в шкафу. Теперь прощай, порядок, все небось перелопатили!

– Что вам от меня нужно? – повторила она свой вопрос.

– А ты как думаешь? – прошипела Лиса Патрикеевна.

– Что за манера – отвечать вопросом на вопрос? – огрызнулась Надежда, чувствуя, как на нее накатывает злость. Впрочем, если честно, то злиться можно было только на себя – попалась как последняя дура. Нужно было этой рыжей заразе еще в лифте ведро на голову надеть!

– Где она? – процедил мужчина, перегнувшись через плечо подельницы.

– Кто – она? – осведомилась Надежда, изобразив на лице искреннее непонимание.

– Ты меня не зли! – рявкнул мужчина. – Мы к тебе пришли за серьгой – и без нее не уйдем. Мы всю твою квартиру перевернем вверх дном, но ее найдем!

Ага, значит, эти тоже ищут серьги. Как сыночек Чалого прознал про них? Папаша, наверное, проболтался по пьянке. А вот кто эта баба с ним, у нее-то какой интерес?

И тут Надежда выложила свою козырную карту. То, на что очень рассчитывала.

– Если вы все знаете про эти серьги, то должны знать, что их нельзя ни отнять, ни украсть, ни принять в подарок. Иначе вам гарантированы большие неприятности.

Подельники переглянулись.

– Все-то ты знаешь… – неприязненно проговорил мужчина, но напор несколько сбавил.

– Хобби у меня такое! – ответила Надежда невинным тоном. – Так что вы меня не запугаете. Силой серьгу не возьмете. И выметайтесь отсюда, а то скоро муж вернется!

– А вот это вряд ли! – усмехнулась Лиса Патрикеевна. – Думаешь, кто ему звонил?

– Заказчик, – ответила Надежда, но в голосе ее не было уверенности – слишком насмешливо прозвучал вопрос.

– Это я ему звонил, под видом заказчика, – ухмыльнулся мужчина. – И заманил его в такое место, откуда ему долго не выбраться. Так что лучше тебе с нами договориться.

– Да, лучше договориться! – подхватила его спутница. – Ты права. Мы, конечно, не можем отнять серьгу силой, но если ты нам ее не продашь, можем тебя так изуродовать – ни один пластический хирург не поможет!

Надежда мрачно молчала. Угроза Лисы Патрикеевны прозвучала вполне правдоподобно.

– За какую сумму Виктор продал тебе серьгу? – спросила женщина.

– Не помню! – отрезала Надежда.

– А ты постарайся вспомнить. Тебе же самой лучше будет.

– Ну… рублей за сто.

– Что-то мне подсказывает, что ты врешь!

Надежда действительно соврала – она отдала за серьгу одну десятку и еще несколько рублей мелочью.

– Точно, врешь! – повторила Лиса Патрикеевна. – Ты на помойку вышла, кошелька с собой не было. Какую-то мелочь по карманам наскребла… думаю, рублей десять, верно? Вряд ли больше. По глазам вижу, что угадала! – Она повернулась к своему спутнику: – У тебя мелочь есть?

Тот порылся в карманах и достал несколько монет:

– Вот, все что есть.

– Отлично! Пять… семь… девять рублей. Вот, отдаю тебе! – и женщина положила монеты на стол. – Теперь отдавай серьгу!

– Ни за что!

– Вот как? – женщина переглянулась со своим напарником и проговорила: – Ну что, позвонить тому человеку?

– Какому еще человеку? – насторожилась Надежда.

– Тому, который, в случае чего, испортит тормоза на машине твоего мужа. Так что на обратном пути с ним может случиться большая неприятность…

– Не нужно! – испуганно вскрикнула Надежда. – Не нужно, я отдам вам серьгу!

– Ну, я и не сомневалась! – Лиса хищно усмехнулась. – Подумаешь – сережка, еще и без пары! Муж гораздо важнее, правда?

– Правда… – с трудом выдавила Надежда. – Хотя тебе-то откуда знать?

Уж что-что, а отличить незамужнюю от замужней сможет любая женщина, имеющая в голове хоть полторы извилины. У Надежды же их было гораздо больше.

– Ну, и где же она? – Лиса метнула на нее сердитый взгляд – значит, намек поняла.

– Развяжите меня, я ее достану.

– Э нет, не надо пытаться нас перехитрить! Говори, где она. Я сама возьму.

– Ты не сможешь…

– А давай попробуем. Может быть, все получится.

– Ладно… она наверху, в люстре.

Лиса Патрикеевна переглянулась со своим спутником. В ее глазах мелькнуло торжество.

– В этой люстре?

– В этой самой, – кивнула Надежда на висящую в центре комнаты тарелку из матового стекла с четырьмя плафонами, повернутыми к потолку.

Мужчина огляделся, выдвинул один из стульев и хотел влезть на него, но женщина его остановила:

– Я сама. Под тобой, того и гляди, стул подломится.

– Ну, доча, это ты зря, я еще ничего… – обиделся мужчина.

Ах, вот в чем дело! Оказывается эта рыжая зараза – дочка Чалышева! Ну, яблоко от яблони недалеко падает.

– Значит, семейный подряд? – прищурилась Надежда.

– Не твое дело! – окрысилась Лиса и, взобравшись на стул, покосилась на Надежду: – Где?

– Вон в том плафоне, левее…

Женщина сунула руку в плафон, но тут же ее отдернула – горячо.

– Выключи свет! – велела она отцу.

Тот щелкнул выключателем, свет в комнате погас. Лиса Патрикеевна немного выждала, снова запустила руку в стеклянный плафон и разочарованно протянула:

– Там ничего нет!

– Ты с нами что, играть вздумала? – с угрозой в голосе проговорил Чалышев. – Сейчас я позвоню нашему человеку, и можешь проститься с мужем!

«Врет ведь! – уверилась Надежда. – Никого у них нет, вдвоем работают, делиться ни с кем не хотят. Но только не надо им показывать, что я знаю…»

– Эй, нет! – испуганно вскрикнула Надежда. – Не впутывайте мужа! Он ни при чем! Это должно быть там… наверное, я ошиблась – она в соседнем плафоне!

Женщина пошарила в другом плафоне – и на этот раз достала из него маленькую бархатную коробочку.

– Нашла! – проговорила она торжествующе и, спрыгнув со стула, открыла коробочку: – Это она, она! Одна у нас уже есть!

– Пошли отсюда быстрее! Нечего тут больше делать! – заметил ее отец.

– Погоди, а с этой что? – Лиса взглянула на Надежду, и от этого взгляда той стало очень неуютно.

Она вспомнила, что бешеные лисы нападают не только на кошек, но и на собак в три раза больше размером. В общем, ничего не боятся, когда становятся очень агрессивными. Может, и эта лиса бешеная?

– Она много знает, а свидетели нам не нужны.

– Да оставь ты ее! Время дорого! Сколько ты с ней провозишься? Баба здоровая, это тебе не старуха в библиотеке.

«Значит, это она библиотекаршу придушила!» – сообразила Надежда и тут же опустила глаза, чтобы эта стерва не поняла, что она знает. В противном случае ей и правда не жить.

– Ладно, идем!

Злодеи направились к двери.

– Ну теперь вы меня можете наконец развязать? – окликнула их Надежда, немного успокоившись.

– Обойдешься! – мстительно прошипела женщина. – Посиди так до прихода мужа!

С этими словами незваные гости покинули квартиру.

Они спустились по лестнице, вышли из дома и сели в машину, припаркованную за углом, в тихом безлюдном проулке. Мужчина – за руль, женщина – рядом с ним на пассажирское сиденье. Захлопнув дверцу, она достала из кармана черную бархатную коробочку.

Спутник покосился на нее:

– Убери пока.

– Очень хочется на нее посмотреть!

– Дома посмотришь!

– Это вряд ли! – раздался вдруг с заднего сиденья низкий, надтреснутый голос.

Женщина вскинула глаза к зеркалу заднего вида и увидела в нем желтоватое морщинистое лицо, покрытое россыпью пигментных пятен. Лицо старой черепахи, но с живыми, внимательными, насмешливыми глазами. Ее спутник потянулся к внутреннему карману, но старик опередил его: вытянул вперед кулак, раскрыл ладонь – и выбросил в воздух щепотку зеленоватого, пряно пахнущего порошка. В то же время он задержал дыхание и закрыл лицо белым носовым платком.

Прилизанный схватился за грудь, закашлялся и завалился лицом на руль. Женщина тихо сомлела, откинув голову на спинку сиденья. Старик, по-прежнему задерживая дыхание, осторожно забрал у нее бархатную коробочку и вышел из машины. Прежде чем уйти, он еще раз взглянул на мужчину с прилизанными волосами и покачал головой:

– Надо же, как ты похож на отца… и такой же идиот.

Больше не оборачиваясь, он пошел прочь, в паре сотен метров от дома сел в неприметную машину и уехал.

Едва дверь за незваными гостями захлопнулась, Надежда попыталась освободиться. Она не могла и мысли допустить, чтобы муж застал ее связанной. Тогда ей придется рассказать ему все… Нет, только не это!

Сперва она попыталась дотянуться до веревки на правой руке и развязать узел зубами, но из этого ничего не вышло, ей не хватило гибкости. Потом попробовала просто растянуть веревку, но тоже безуспешно. И тут Надежда вспомнила, что кресло, в котором она сидит, примерно год назад сломалось – у него отломился правый подлокотник. Тогда она сама починила его, посадив подлокотник на клей, и все вроде было хорошо, но вряд ли подлокотник держался прочно…

Надежда напряглась, навалилась на подлокотник всем весом… и он, хрустнув, отломился. Дальше дело пошло быстрее, и через пять минут Надежда полностью освободилась.

Она поспешно принялась за уборку, и уже через час в квартире не осталось никаких следов постороннего вторжения. Только отломанный подлокотник.

Так что, когда Сан Саныч вернулся домой, он застал жену за попытками приклеить его на место.

Вид у мужа был растерянный и удивленный.

– Представляешь, Надюша, этот человек от заказчика так и не появился! – заявил он с порога. – Ждал-ждал его на вокзале, два поезда пропустил. Звоню ему – никто не отвечает, потом говорят, что телефон вообще не обслуживается…

– А я тебе говорила – нечего было и ехать! Только выходной день испортил!

На самом деле Надежда ничего не говорила, строжила мужа для порядка.

– Да, ты была права… – покладисто согласился Сан Саныч. – А что это ты делаешь?

– Как – что? Я же давно просила тебя починить это кресло, не дождалась и решила сделать это сама.

И опять-таки ничего она не просила, но муж мигом принялся за дело. Потом они сели пить чай с пирогом, который чудом не пострадал, и коробка почти не помялась.

Старик вошел в свою квартиру, запер дверь на все замки и тяжело опустился на обитый искусственной кожей пуфик, чтобы перевести дыхание и унять сердцебиение.

Он еще может собраться, вернуть прежнюю силу, но надолго его уже не хватает. Ну, ничего, если то, что рассказывают об этих камнях, – правда, он вернет себе прежнюю силу и выносливость. Ему будет дана вторая попытка, гораздо более удачная, чем первая.

«Очи Анаит»…

Полжизни он обладал одним из камней и только теперь, в глубокой старости, нашел второй …

Нужно провести ритуал и сделать это как можно скорее – ведь в его возрасте каждый день может оказаться последним.

Он вошел в комнату, взял с книжной полки толстый том «Молот ведьм» и достал из тайника черную бархатную коробочку. Из кармана вынул вторую и на мгновение прикрыл глаза. Наконец осуществляется мечта всей его жизни…

Как долго он этого ждал! Казалось бы, его сердце должна переполнять радость, но этого не происходило.

В чем дело? В том, что он уже не способен на сильные чувства?

Или в чем-то другом?

Что-то не так…

Нет, нужно провести ритуал!

Старик положил обе коробочки на стол, задернул плотные шторы, вставил в старинный серебряный подсвечник свечу и зажег ее. По стенам заплясали отсветы живого пламени.

Затем одну за другой открыл обе коробочки.

Сначала – свою, ту, что хранилась в «Молоте ведьм». Комната наполнилась таинственным голубовато-зеленым подводным свечением.

Он открыл другую коробочку… Второй камень тоже сверкал, но оттенок этого света показался ему каким-то фальшивым, искусственным.

Нет, не может быть. Камень – тот самый, который он искал все эти годы. Не нужно сомнений, не нужно колебаний. Скорее провести ритуал – и начать новую, яркую жизнь, обрести достойное его величие.

Старик поднес камни к пламени свечи.

Сначала – свой, хорошо знакомый…

Отсветы на стене ожили, задвигались, заколыхались, приобрели смысл, превратились в четкие, изящные буквы древнего армянского алфавита.

Старик невольно вспомнил, как во время Валтасарова пира на стене вспыхнула роковая надпись: «Мене, текел, упарсин», но отбросил это неуместное воспоминание.

Он поднес второй камень к пламени свечи – и на стене справа от первой надписи проступила вторая. Старик не поверил своим глазам.

Изящные, аккуратно выписанные буквы не имели никакого отношения к древнему железному письму. Это была кириллица, обычный русский алфавит, и старик легко прочел надпись:

Наша Таня громко плачет,

Уронила в речку мячик…

– Что? – прохрипел он, не веря своим глазам.

Его обманули, обвели вокруг пальца… А две надписи на стене медленно и неотвратимо сближались, буквы кириллицы наползали на железное письмо, поглощали древние армянские буквы, как маленькие хищные насекомые.

Вот они совместились – и по стене, где только что светились две надписи, замелькали вспышки, искры, крошечные молнии. В воздухе запахло свежестью и холодом, как во время грозы.

– Что… что это?.. – Старик привстал, схватился за сердце – и упал лицом на стол.

Едва заказчик ушел, ювелир надел свой лучший камзол и отправился в дальний конец улицы ювелиров, где стоял скромный двухэтажный дом. Окна его были закрыты ставнями, которые много лет не открывались, крыльцо рассохлось, черепичная крыша заросла мхом и давно нуждалась в ремонте.

Ювелир осторожно поднялся на скрипучее крыльцо, постучал дверным молотком.

– Кто здесь? – раздался за дверью такой же скрипучий старческий голос.

– Иоганн Мельцер, член цеха ювелиров. К твоему хозяину господину Кирхнеру.

– Мой хозяин давно уже никого не принимает. Особенно членов ювелирного цеха.

– Передай ему, что пришел его былой подмастерье Ганс. Мне нужен совет. Может быть, он не откажет мне в память о прошлых временах.

Прошло несколько минут, и дверь со скрипом отворилась.

На пороге стояла сгорбленная старая служанка:

– Заходите, сударь. Хозяин согласился вас принять.

Ювелир прошел в полутемную комнату, в глубине которой возле камина стояли два старых кресла с потертой обивкой. В одном из них сидел старик с белесыми незрячими глазами.

– Это правда ты, Ганс? – проговорил старик слабым, дребезжащим голосом.

– Я, сударь. Если вы сомневаетесь – вспомните, как высекли меня, когда я расколол камень госпожи советницы.

– Да, это точно ты! Сколько же лет прошло с тех пор? Двадцать? Тридцать?

– Тридцать пять, сударь.

– Что же понадобилось тебе от меня через столько лет? Ты ведь говорил, что научился всему, что нужно, и больше во мне не нуждаешься!

– Я был глупым самонадеянным юнцом.

– Что правда, то правда! Думаю, что и сейчас ты не очень поумнел.

– Может быть, и так. Но я пришел не препираться с вами, а попросить совета.

– Ага, значит, все же и старик зачем-то нужен! Ну ладно, что тебе понадобилось?

– Научите меня, как можно написать что-то на алмазе.

– Написать на алмазе? – старик широко открыл свои невидящие глаза, как будто рассматривал что-то своим внутренним взором.

– Да, я помню, вы как-то сказали, что записали на алмазе целый стих из книги псалмов.

– Да, было такое дело…

– Как же вам это удалось? Вы писали алмазным резцом?

– Нет, это слишком грубый инструмент. Для тонкой работы он не подходит. Писать по алмазу можно только светом.

– Светом? – ювелир подумал, что ослышался.

– Да, солнечным лучом, усиленным специальным устройством.

Старик хлопнул в ладоши, и тут же на пороге появилась его служанка.

– Принеси мне книгу вон с той полки! Ту, толстую, в коричневом переплете.

Служанка принесла ему тяжелый фолиант, положила на низкий стол. Старик открыл том, на ощупь перевернул несколько страниц и ткнул пальцем в лист:

– Вот оно, устройство для солнечного письма!

– Сударь, вы позволите мне взять ненадолго эту книгу?

Дома ювелир долго разглядывал рисунок из фолианта. Потом отправился на улицу стекольщиков и заказал знакомому мастеру несколько увеличительных стекол и круглых выпуклых зеркал – тех, что называют зеркалом пилигрима. Такие зеркала носят с собой паломники, отправляясь к святым местам, – считается, что, если в таком зеркале отразится священная реликвия, оно на месяц, а то и больше сохранит частицу святости.

У себя в мастерской ювелир долго мастерил устройство, а когда оно было готово, запер двери, задернул плотными шторами все окна, кроме одного, и дождался полудня, когда солнце заглянуло в комнату.

Ювелир подставил его лучам первое зеркало. Отразившись от него, луч прошел через несколько увеличительных стекол и зеркал и упал на пластину, где лежал бриллиант. К этому времени луч стал гораздо ярче и сильнее, словно вобрал в себя всю силу полуденного светила.

Ювелир осторожно повернул зеркало – и внутри бриллианта появилась едва заметная черта. Еще немного повернул – и еще одна линия…

Так, поворачивая зеркала и передвигая камень, ювелир вывел несколько первых букв – пока солнце не покинуло его мастерскую.

На следующий день он продолжил работу.

Так, день за днем, слово за словом, он трудился несколько месяцев и постепенно перевел в камень половину надписи с пергамента.

Со вторым камнем работа пошла быстрее.

Правда, дни стали короче, солнце ненадолго заглядывало в мастерскую, но он набил руку и увереннее пользовался солнечным письмом.

Наконец в один прекрасный день работа была закончена.

Мастер убрал свои инструменты, задернул шторы на последнем окне, зажег свечи в подсвечнике и закрепил алмазы так, чтобы свет от свечи прошел через них и отразился на белой стене мастерской…

На стене проступили древние буквы. Две надписи. Ювелир начал поворачивать подсвечник, надписи на стене стали медленно сближаться и наконец совпали…

Мастерская ювелира наполнилась весенним благоуханием, журчанием горного ручья, пением птиц.

В понедельник днем, подходя к дому, Надежда увидела свою соседку Антонину Васильевну. Возвышаясь на своем обычном посту перед подъездом, та отдаленно напоминала статую Свободы.

Надежда мысленно отметила, что давно не видела Недреманное Око, как между собой называли Антонину соседи, хотя она была непременной деталью здешнего пейзажа и ничто в окрестностях не могло произойти без ее ведома. Даже в местном отделении полиции ее хорошо знали и относились с осторожным уважением, а участковый уполномоченный и вовсе откровенно побаивался.

– Здрасте, Антонина Васильевна! Что-то давно вас не было видно. Уезжали куда-то?

– Уезжала, Надя, к сестре, под Саратов. У внучатой племянницы свадьба была, так меня и пригласили. Думала, дня за три обернусь, а прошел почти месяц.

– Как же так получилось? – из вежливости осведомилась Надежда.

– Понимаешь, на свадьбе неприятность вышла – жених с соседом подрался, невесту к нему приревновал. Она рассердилась, ты, говорит, мне не доверяешь, тогда я за тебя не пойду. В общем, забрала заявление.

– А дальше что было? На этом ведь все не кончилось?

– Правильно соображаешь – не кончилось! Тот сосед, с которым жених подрался, зафиксировал побои в медпункте и пошел в полицию. Жениха арестовали и хотели посадить. Тут племяшка моя к нему вернулась. Я, говорит, поеду за тобой на каторгу, как жена декабриста…

– Какая же сейчас каторга? – усмехнулась Надежда.

– Вот именно! Дали ему десять суток плюс штраф, конечно, а как десять суток он отсидел – снова свадьбу сыграли, дубль два. Тем более с той, первой свадьбы кое-что осталось. Не продукты, конечно, но спиртное кое-какое сберегли. В общем, так я месяц там и проторчала, билеты пришлось менять. – Антонина Васильевна вздохнула и добавила: – А у вас тут, как я погляжу, тоже жизнь беспокойная…

– Беспокойная? – насторожилась Надежда.

Вдруг Антонина что-то пронюхала об ее расследовании? Впрочем, откуда? Хотя у Недреманного Ока свои источники информации. Про Надежду она кое-что знала, и пару дел они даже вместе распутали, но про это соседка обещала не болтать и слово свое держала.

– Ну да, беспокойная! – повторила Антонина Васильевна. – Вот машину нашли с двумя…

– С двумя – кем? – переспросила Надежда, у которой возникло нехорошее предчувствие.

– Да даже не знаю, как сказать… Одна – женщина – без сознания была, но в больнице вроде пришла в себя, а второй – мужчина – и вовсе мертвый…

– А женщина рыжеватая такая? – машинально осведомилась Надежда и тут же прикусила язык, но было уже поздно.

– Рыжеватая, – кивнула Антонина Васильевна. – А ты почем знаешь? Знакомая твоя, что ли?

– Да нет, какая знакомая! – заюлила Надежда. – Так, видела пару дней назад возле дома.

– Пару дней назад? – не сдавалась соседка.

– Да. Но вы-то, вы-то… только вернулись, а уже в курсе всех наших местных событий!

Надежда рассудила, что грубая лесть действует не только на мужчин, и оказалась права – Антонина Васильевна расцвела и прекратила расспросы на опасную тему, поскольку Надежда поинтересовалась, какое платье было на внучатой племяннице.

Выслушав подробный отчет, Надежда сердечно распрощалась с соседкой и поспешила домой. Не успела она переодеться в домашнее, как зазвонил телефон.

Это была Лиля Путова.

– Надежда Николаевна, – проговорила она с обидой в голосе, – вы вроде приличная женщина, а слово не держите!

– Ты это о чем? – насторожилась Надежда.

– Вы же обещали мне все рассказать! Я жду-жду…

– Ладно, так и быть, приезжай! Это не телефонный разговор.

– Само собой. Пирожных прихвачу, чаю попьем по такому поводу.

– Ты что?! Никаких пирожных!

– Ладно, как скажете.

Вскоре в дверь квартиры позвонили.

– Быстро же ты добралась! Рядом, что ли, была? – проговорила Надежда, открывая дверь.

Но тут слова застряли у нее в горле: на пороге стояла вовсе не Лиля, а Виктор.

– Явился не запылился!

Надежда попыталась закрыть дверь, но Виктор вставил в щель ногу и проговорил:

– Да ладно, что вы… я вам ничего плохого не сделал и не сделаю. Просто поговорить нужно.

Тут Надежда осознала, что ничуть не боялась Виктора. Не нравился он ей – это точно. За то, что втянул в опасную историю, за то, что ничего не объясняет и смотрит с пренебрежением, за то, что все время исчезает бесследно. Просто не человек, а Неуловимый Джо, как в анекдоте!

Но все же ей до судорог хотелось задать ему кое-какие вопросы и получить на них исчерпывающие ответы.

– Ладно, заходите! – проговорила она, отступив в сторону.

Виктор вошел, дисциплинированно вытер ноги о коврик и тут же выпалил:

– Старик умер.

– Вот как? – Надежда сразу поняла, о ком идет речь.

– Да, попытался провести ритуал, но из этого ничего не вышло, и он не перенес такого разочарования. Это ведь вы ему подсунули поддельную сережку?

– Ну, не то чтобы подсунула… – Надежда пожала плечами. – Во всяком случае, не напрямую. Но, конечно, я к этому приложила руку. В определенном смысле.

А дело было так. Когда Надежда убедилась, что с серьгами связано много опасностей, то попросила Илью на всякий случай сделать копию сережки. Он, конечно, отказывался, но она уговорила, пригрозив даже, что выселит из квартиры. Именно эту подделку Надежда и спрятала в рожок люстры. И, как оказалось, правильно сделала.

– Ага, я так и подумал! – кивнул Виктор. – Кстати, я рассмотрел эту серьгу. Отличная работа. Немудрено, что старик не сразу заметил подделку. Кто автор?

– Ну, один знакомый ювелир. Очень способный молодой человек, но вы его в это дело не вмешивайте. Он только что женился, жена вроде бы ждет ребенка…

– Ни в коем случае! – Виктор для убедительности помотал головой. – Просто передайте ему мой респект и скажите, что его ждет большое будущее.

– Непременно передам!

– А где настоящая серьга? Та, которую…

Договорить Виктор не успел – в дверь квартиры снова позвонили.

– Вы кого-то ждете? – насторожился он.

– Да, вообще-то жду! – Надежда шагнула к двери.

– Все же не открывайте просто так, спросите…

– Непременно! Лиля, это ты?

– Я, я! – донесся из-за двери знакомый голос.

Надежда открыла, Лиля ввалилась в прихожую – и попятилась, увидев Виктора.

– И он тут!

– Как видишь.

– Я думала, мы с вами поговорим с глазу на глаз и вы мне все подробно расскажете…

– Непременно поговорим. А для начала могу тебе сообщить кое-что важное. В припаркованной возле нашего дома машине были найдены два человека – мертвый мужчина и женщина без сознания, рыжая такая.

– Те самые? – сообразила Лиля.

– Именно. Они тут ко мне в субботу заходили, серьгу забрали, – и тут Надежда очень выразительно подмигнула. – Так вот, именно эта женщина несколько дней назад задушила сотрудницу театральной библиотеки… ее папаша случайно проболтался. У тебя ведь есть знакомые в полиции?

– А как же! Я ведь журналист, и этим все сказано.

– Ну вот, передай им эту информацию, они тебе будут признательны и Лису эту в оборот возьмут. Не может быть, чтобы она никаких следов там не оставила и никто ее не видел… И для статьи материал будет.

– Вы мне так и не ответили, – напомнил о себе Виктор. – Где настоящая серьга?

– Ах да! Действительно! Пойдемте, я ее сразу и отдам, а то как-то беспокойно.

– А что – она не здесь? Не в квартире?

– Само собой! За ней охотились такие люди, что держать ее в квартире я побоялась.

Все трое вышли на улицу, и Надежда прямиком направилась в сторону помойки.

Виктор и Лиля удивленно переглянулись.

– Вы что, спрятали ее на помойке? – растерянно проговорил Виктор.

– Ну да! Здесь ее точно никто не стал бы искать! – Надежда взглянула на него безмятежным взором и подошла к контейнеру, к которому был привинчен железный ящичек с надписью: «Для использованных батареек». – Здесь точно самое безопасное место!

Виктор побледнел и испуганно проговорил:

– Но сережку могли увезти на свалку! На переработку!

Вместо ответа Надежда запустила руку в ящик, достала оттуда маленький пластиковый пакетик и вытряхнула из него черную бархатную коробочку.

– За все время, что живу в этом доме, ни разу не видела, чтобы кто-нибудь забирал содержимое этого ящика! – проговорила она уверенно и протянула коробочку Виктору.

Но прежде чем ее взять, он полез в карман и выгреб оттуда горсть мелочи.

– Так… сколько же вы мне тогда заплатили?

– Тринадцать рублей с копейками! – вспомнила Надежда.

– Ага, точно. Вот вам одиннадцать… двенадцать…

Он отдал мелочь Надежде, и только после этого забрал коробочку с сережкой.

– Ну, спасибо вам! – проговорил Виктор и хотел уже отправиться восвояси, но Надежда ловко ухватила его за рукав.

– Куда это вы намылились? А рассказать? А объяснить? А показать? Мы с Лилей, кажется, это заслужили. Правда, Лилечка?

– Ох, правда! – Лиля с самым решительным видом встала у Виктора на дороге.

– Ладно… – вздохнул тот. – Тогда нам снова нужно на Васильевский остров.

– У меня как раз машина рядом стоит! – жизнерадостно заявила Лиля.

Через полчаса они остановились возле краснокирпичного дома на Тринадцатой линии, над одним из входов которого висела табличка: «Почта России. Отделение № 42».

Виктор потянул на себя дверную ручку.

– Хорошо, что войдем прямо отсюда, – проговорила Надежда. – Не придется, как прошлый раз, пробираться по черным лестницам и коммунальным кухням! Как вспомню ту кухню – жар, чад, пар, и эти ведьмы… Прямо как в «Макбете» Шекспира… Кстати, вы не подскажете, что у них там над плитой висело: коренья, тряпки или все же сушеные крысы?

– Как посмотреть! – подмигнул Виктор теперь уже без всякого недовольства.

– Ну и шутки у вас! – передернулась Лиля.

Как и в прошлый раз, за стойкой, под табличкой «Прием и выдача заказной корреспонденции», сидела крупная женщина средних лет с пышными темными волосами, выпуклыми ореховыми глазами и с усиками.

– У меня обед! – проговорила она строго.

– А на двери написано, что вы работаете без обеда! – возразила Надежда.

– Гаянэ Ованесовна, они со мной! – сказал Виктор. – И они принесли… вы сами знаете что!

– Правда? – Женщина оживилась, с интересом взглянула на посетительниц и добавила: – Ну, тогда совсем другое дело. Где же она? Я хочу скорее ее увидеть!

Виктор положил на прилавок коробочку.

Гаянэ Ованесовна склонилась над ней, осторожно открыла – и по комнате рассыпались голубовато-зеленые искры.

– Какая красота! – восхищенно проговорила Лиля.

– А нельзя ли нам посмотреть… – неуверенно начала Надежда.

Гаянэ Ованесовна вопросительно взглянула на Виктора, и тот кивнул:

– Они нам очень помогли. Они заслужили!

– Да, однако время еще не настало…

– Они не знают языка, а мы с вами не будем читать…

Надежда догадывалась, о чем идет речь, но помалкивала.

– Ладно, пойдемте! – согласилась Гаянэ Ованесовна и, закрыв входную дверь, повела всех присутствующих в заднее помещение.

Надежда ожидала увидеть здесь почтовую подсобку с полками, заваленными посылками и бандеролями, но они оказались в просторном зале с высоким сводчатым потолком, в центре которого размещался длинный стол человек на пятьдесят. На столе стояло несколько серебряных канделябров в виде маленьких серебряных деревьев с ветвями и листьями удивительно тонкой работы. В дальнем конце зала имелся даже отделанный мрамором камин, по обе стороны которого красовались рыцарские доспехи.

– Ничего себе у вас кладовочка! – восхищенно проговорила Надежда. – Здесь можно фильмы исторические снимать.

Гаянэ Ованесовна быстро взглянула на нее, словно хотела возразить, но тут же отвела взгляд, подошла к столу и щелкнула пальцами. Весь свет в зале погас. Впрочем, темнота была недолгой – Гаянэ Ованесовна чиркнула спичкой и зажгла свечи в одном из канделябров, трепетный, колеблющийся свет от которых придал залу еще более загадочный, таинственный вид. Рыцарские доспехи возле камина казались теперь живыми рыцарями, несущими стражу в мрачном замке.

Гаянэ Ованесовна достала обе серьги и повесила их на верхние ветки серебряного деревца.

Свет свечей отразился в гранях бриллиантов, пронизал их, рассыпав по темной комнате два снопа зеленовато-голубых искр.

Внезапно из темноты проступила белая стена над камином, на которой начали появляться две надписи, сделанные на незнакомом Надежде языке.

Гаянэ Ованесовна стала поворачивать канделябр – и две надписи начали медленно сближаться.

Надежда следила за ними как зачарованная.

Вот буквы сошлись совсем близко, вот наложились друг на друга… Раздался нежный, хрустальный, мелодичный звон, как будто соприкоснулись два тончайших бокала… нет, два дивных хрустальных колокольчика. В то же мгновение комната наполнилась чудесным, восхитительным ароматом. Это был запах весны, свежести, юности…

Надежда глубоко вдохнула этот аромат, стараясь сохранить его в душе и понимая, что это невозможно. Лицо Лили было тоже озарено восторгом, а на глазах даже выступили слезы.

И тут Надежда Николаевна осознала одну удивительно важную вещь: соединившиеся надписи вызвали у них с Лилей полный восторг, притом что они не понимали смысла. Что же будет, если прочесть слова?

Она повернулась к Гаянэ Ованесовне и Виктору и с удивлением обнаружила, что те отвернулись от стены и закрыли глаза.

– Вы не видите этого? – проговорила она дрожащим от волнения голосом. – А я хотела, чтобы вы прочли эту надпись…

– Пока этого нельзя делать, – печально ответила ей Гаянэ Ованесовна. – Время еще не пришло…

– А как же мы?

– Вы не можете прочесть эти буквы – поэтому вам позволено взглянуть на них, а нам – нет… Впрочем, и вам уже довольно! – Гаянэ Ованесовна снова щелкнула пальцами – и в комнате снова вспыхнул свет, а надпись на стене побледнела и исчезла.

Надежда возвращалась домой в самом радужном настроении. Все закончилось благополучно. Главный злодей умер, а злодейка, эта Лиса, будет наказана по всей строгости закона – тут уж Лиля посодействует, поскольку имя Надежды нигде не должно всплыть.

Теперь можно передохнуть, заняться домашними делами. И окружить мужа заботой.

Надежда вставила ключ в замок двери и попыталась повернуть, но ключ не поворачивался. Надежда испугалась. Неужели снова кто-то залез в квартиру? Но те двое уже нейтрализованы, один вообще умер… И тут до нее дошло, что она не может открыть дверь потому, что с другой стороны в замок вставлен ключ. А это значит, что муж дома.

– Саша! – она позвонила в дверь. – Открой!

Муж стоял на пороге, и вид у него был какой-то странный.

– Что случилось? Почему ты так рано? – всполошилась Надежда. – Ты не заболел? Или в командировку уезжаешь?

– Я-то не уезжаю, – каким-то чужим, скрипучим голосом ответил Сан Саныч, – а вот ты…

– Что – я? – Интуитивно Надежда поняла, что дело плохо. Неужели муж узнал про ее расследование?

– Где ты была? – вопросил Сан Саныч самым прокурорским тоном.

– По магазинам ходила, – привычно отговорилась Надежда. – Приятельницу встретила, заболтались…

– Приятельницу? – нахмурился муж. – А скажи, Надя, кто такой Вася?

– Какой Вася? – изумилась Надежда. – Не знаю я никакого Васи!

– Не знаешь? А это что? – И он швырнул ей телефон, который она забыла дома. – Кто такой Вася и почему он пишет тебе такие сообщения?

– Ты читаешь чужие сообщения? – машинально парировала Надежда. – Это же неприлично, не ожидала от тебя такого.

– Читай! – муж даже не услышал ее замечания.

– «Дорогая Надя! Безумно признателен тебе за все. Благодаря тебе я стал свободным человеком, мои проблемы разрешились. Ты была права во всем, теперь я понял, что нужно быть более решительным и в дружбе и в любви. Еще раз благодарю тебя за участие. Хотел бы сделать это лично, но не смог дозвониться. Остаюсь навеки твой благодарный Василий. P.S. Ты принесла мне удачу: по случаю достал еще Пьеро. Теперь у меня полный комплект».

– Ну? – рыкнул Сан Саныч. – И что ты на это скажешь?

– А что такого? С чего ты так взбеленился?

Надежда машинально говорила какие-то слова, сама же напряженно думала. Что-то явно случилось, не такой человек ее муж, чтобы читать чужие эсэмэски.

– Что ты молчишь? – продолжал допрос Сан Саныч. – Отвечай немедленно, кто такой Вася и почему он тебе пишет?

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне! – Надежда решила обороняться.

– Не уходи от ответа! – Муж приблизился и навис над ней. – Я знаю, что ты врешь! Ты все время мне врешь!

– Я? – удивилась Надежда. – Я вру? Да никогда в жизни!

Муж скрипнул зубами и даже выругался неприлично, что было делом неслыханным.

«Ревнует! – дошло наконец до Надежды. – Он ревнует меня к этому толстому глуповатому Василию!»

Ей стало смешно – как можно такое подумать?

– Саша, да что такое с тобой? – она склонила голову низко и принялась кусать губы, чтобы не рассмеяться. – Что ты себе выдумал?

– Я выдумал? Да это факты! – он потряс телефоном. – Когда ты… среди бела дня целуешься с посторонним мужчиной… – и отвел глаза.

– Ага… – Надежда начинала понимать. – Кто-то видел меня и быстренько тебе донес. Кто? Твоя любимая сотрудница?

– Нет у меня любимых сотрудниц! – открестился Сан Саныч. – И вообще, не переводи стрелки, отвечай, кто такой Вася и отчего ты с ним…

– Да ничего такого я с ним не делала! Ну, встретились, поговорили, кофе выпили… это старый приятель Игоря, мы с ним давно знакомы, еще до тебя…

Надежда решила, что политика абсолютного отрицания здесь не подходит и надо кое-что рассказать.

– Вот значит как? – нахмурился муж. – Случайно встретились? А что ты делала в том районе возле «Синей чашки?»

– Что твоя шпионка там делала в рабочее время? – парировала Надежда.

– Встречалась с одним из заказчиков, – тут же проболтался Сан Саныч. – А ты снова будешь врать, что по магазинам бегала? Будто я не знаю, что ты терпеть этого не можешь! И ведь все время врешь! Говоришь, что дома была, а сапоги мокрые!

– Вот именно! – мгновенно перестроилась Надежда. – В сапогах дырка, ноги все время промокают! Искала новые, да то неудобные, то страшные, то такие дорогие, что жуть берет. Я такие не могу себе позволить!

– Как это – не можешь позволить? – растерялся муж. – Я что, денег тебе не даю, что ли?

– А ты думаешь, мне приятно все время у тебя что-то выпрашивать? – трагическим голосом воскликнула Надежда. – Ведь я во всем завишу от тебя!

Это была заведомая ложь, Сан Саныч никогда не ограничивал ее в тратах (в пределах разумного, конечно), но вариант был беспроигрышный. Через двадцать минут муж все забыл, да еще оправдывался, что много работает и оставляет Надежду надолго одну. А еще велел завтра же купить новые сапоги, самые дорогие, какие она найдет.

«Так-то лучше, – подумала Надежда Николаевна, стирая злосчастное сообщение в телефоне. – Пускай уж ревнует, только бы про расследования не узнал. Тогда бы я так легко не отделалась…»

Примечания

1

Читайте романы Н. Александровой «Восемь обезьян» и «Кресло на чердаке».

2

Читайте роман Н. Александровой «Кресло на чердаке».

Content

Наталья Александрова
Очи наяды

Примечания